Уже долгое время интерес вызывают совершенные с невероятной жестокостью и крайней беспощадностью преступления (убийства и поджоги), которые осуществлялись нежными созданиями, юными и добросердечными, находящимися еще в детском возрасте девочками. Противоречие между преступлением и преступницей, отсутствие мотивов или недостаточная мотивированность и поэтому загадочность и необъяснимость событий вызывали сочувствие или отвращение.

С давних пор часть этих индивидов единодушно признавали слабоумными и/или нравственными идиотами. Вызванные незначительными поводами аффекты или слепые импульсы приводили их к преступлению. Более ста лет назад наряду с этим в качестве собственно причины уже рассматривали ностальгию. Благодаря труду Вильманнса «Ностальгия и импульсивный психоз» снова был поднят на долгое время забытый вопрос о значении этого состояния для совершения преступления и его психиатрической оценки. Так как одни утверждения противоречат другим, хотя суть этих случаев вообще в целом не была ясна, представляется уместным провести обобщающую обработку имеющегося в наличии скудного фактического материала в этой области, который мог бы внести некоторую ясность в эти вопросы, хотя, конечно, не в состоянии решить их.

С этой целью сначала было проведено историческое исследование тех взглядов на ностальгию и ее значение, которые господствовали доныне. Эта часть приобрела определенный самостоятельный интерес. Нам показалось, что не будет излишним провести в этой совсем небольшой области предварительную работу для будущих историков психиатрии, тем более, что стало ясно, что ностальгия раньше имела в представлении врачей намного большее значение, чем сегодня.

Далее была сделана попытка свести все описанные до сих пор случаи преступлений, вызванных ностальгией, часть которых разбросана по труднодоступным сочинениям. И хотя описания большей частью, конечно же, не соответствуют требованиям современной психиатрии — вряд ли есть хоть один случай, по поводу которого не возникли бы вопросы, касающиеся фактически происшедшего, — тем не менее они представляют единственный фактический материал по нашей проблеме. Кроме того, они настолько интересны благодаря своей специфичности и редкости, что не заслуживают совершенного забвения. В связи со скудностью наблюдений, а также историческим интересом, приведены также и давние случаи, о которых сообщалось только очень кратко.

Происшествия такого рода встречаются, конечно же, и сегодня, о чем свидетельствуют два случая, наблюдавшиеся несколько лет назад в Гейдельбергской клинике. Первый был уже описан Вильманнсом, второй найдет свое место в этом сочинении, наряду с другими, которые могут быть воспроизведены только по судебным делам. Дать в руки по возможности полно материал для сравнения с подобными случаями в будущем и осветить точки зрения, которые принимаются в соображение при их осмыслении, — главная цель этой работы.

Выражаю мою благодарность господину доктору Вильманнсу за импульс и поддержку в работе. Он обратил мое внимание на большую часть литературы и предоставил мне свое заключение об Аполлонии С. В особенности же мнение, что имеются расстройства на почве тоски по дому, ведущие к преступлениям, хотя виновницы и не являются интеллектуально или нравственно слабоумными, исходит от него.

Благодарю господина профессора Ниссла за то, что он дал мне разрешение работать в своей клинике и использовать ее вспомогательные средства, и господина Лонгарда за любезное предоставление двух заключений, которые воспроизведены в следующей работе.

Слово «Heimweh»[1] (тоска по родине, по дому — прим. пер.) возникло в швейцарском диалекте 17-го века, когда оно впервые было введено специальной медицинской литературой в письменный язык, но, несмотря на это, оставалось швейцарским диалектным словом и лишь во времена романтизма перешло в общенемецкий языковой обиход. Не только благодаря возникновению этого слова история учения о тоске по родине в истоках тесно связана с общей историей литературы. Наряду с медицинскими работами в 18-м веке, идя навстречу сентиментальным наклонностям времени, возникло также множество популярных описаний болезни тоски по родине, которые, со своей стороны, оказали обратное действие на первых, так что в дальнейшем поэтическое творчество смешалось с медицинскими наблюдениями и критикой, что представляется интересным с исторической точки зрения, но для нашей специальной научной цели оказывается довольно неблагоприятным.

В 17-м веке была открыта болезнь тоски по родине как ностальгия. Вскоре она стала излюбленной темой, которая вызвала к жизни бесчисленные работы, в особенности диссертации. В учении о болезнях она приобрела, по-видимому, чрезвычайное распространение. Всюду она упоминается как тяжелое, часто смертельное страдание. Даже Ауенбруггер, открыватель перкуссии, указывает для ностальгии особое состояние. Во многих общемедицинских учебниках — психиатрических тогда еще не было — она нашла свое место, когда еще отсутствовали судебные наблюдения.

В этой форме ностальгия была проработана во французской литературе в целом ряде сочинений вплоть до последней работы Бенуа. Подробно излагаются этнографические ракурсы, значение климата, телесные проявления, роль ностальгии у военных. Из судебных случаев во французских исследованиях найти ничего нельзя (о Марке см. ниже).

Иначе обстоят дела в Германии. В то время как во Франции ностальгическая литература, несмотря на ее объем за 100 лет, находится на том же уровне, в Германии движение вперед связано с исследованием судебного значения совершенных из-за тоски по родине преступлений. Возникли ясные постановки вопроса, противоположные, противоборствующие мнения, следствием которых стало формирование концепции большинства психиатров первой половины 19-го века. Затем интерес к тоске по родине стал угасать все больше и больше. В судебно-психиатрических трудах она все еще кратко упоминается. Состояния, которые раньше причислялись к ней, благодаря развитию науки были отграничены, пока к нашему времени они не были преданы почти забвению.

После этого общего обзора перейдем к специальному изображению развития учения о ностальгии. Сначала речь пойдет о литературе по тоске по родине в том полном объеме, который она обрела благодаря распространению понятия ностальгии на много других болезней, затем о реферировании французских работ и, наконец, о развитии судебной точки зрения. Такое деление на три части обосновано, так как отдельные области оказывают друг на друга лишь небольшое влияние; французские и немецкие работы почти совсем не имеют точек соприкосновения. На судебное изыскание подействовало, вероятно, старое учение о болезни ностальгии, но оно развивалось совершенно независимо и самостоятельно.

В 1678 г. Иоан. Хофер[2] издал под руководством своего учителя Иоан. Як. Хардера в Базеле в качестве диссертации маленькую работу на латинском языке, в которой он обратился к «новой теме», которая еще не была описана ни одним врачом. Речь идет о болезни, называемой в швейцарском диалекте Неimweh, во Франции mal du pays[3]. Он дает этому меткое название — ностальгия. В 12 тезисах он приводит в точной форме свои воззрения, которые по методу и результату являются выражением тогдашнего научного медицинского способа работы.

От «людей, достойных доверия», он узнал два случая, которые наряду с другими реминисценциями предоставили ему опытную базу для работы.

Хофер отмечает, что ностальгии подвержены прежде всего молодые люди, в особенности те, которые жили дома со своими родными и никогда «не ходили в люди». Они не могли привыкнуть к чужим нравам, когда покидали дом. Они не могли обходиться без родных корней, день и ночь тосковали по дому, и, если их стремление домой не осуществлялось, они заболевали.

Предшествующие другие болезни, изменившийся образ жизни, изменение атмосферы и чужие обычаи способствуют вспышке ностальгии. В качестве признаков, которые дают основание опасаться ее появления, он называет антипатию к чужим обычаям, склонность к меланхолии из предрасположенности, сильное волнение из-за маленьких шуток в их адрес, отстраненность от чужих развлечений. Симптомами вспыхнувшей ностальгии являются: устойчивая печаль, мысли только о родине, нарушенный сон или длительное бодрствование, упадок сил, понижение аппетита и жажды, чувство страха, учащенное дыхание, оцепенение, непрерывная и интермитгирующая лихорадка.

Интерес представляет взгляды, которые развивает Хофер на этиологию, патогенез и местонахождение тоски по родине. В качестве местонахождения он рассматривает самую внутреннюю часть мозга, которая состоит из бесчисленных нервных волокон, в которых жизненные силы (spiritus animates) постоянно приливают и отступают. Сущность болезни состоит в расстроенной силе воображения; причем жизненные силы переходят через «полосатый» холм, в котором находится идея отечества, и таким образом пробуждают в душе только эту идею. От этого они становятся в конце концов уставшими, истощенными, запутанными и действуют неумело, так что вызывают игру воображения. Это почти постоянное сотрясение (vibratio) жизненных сил в волокнах белого вещества головного мозга, в которых отпечатались следы мыслей об отечестве, имеет следствием то, что если это происходит, занятая мыслями об отечестве душа не обращает на это внимания. Симптомы ностальгии возникают потому, что скованные жизненные силы больше не попадают в другие части мозга и не могут поддержать их естественные функции. Аппетит больше не возбуждается, желудочный сок теряет способность растворять пищу, пищевая кашица проникает в кровь в более сыром состоянии, в более густой сыворотке крови возникает меньше, чем прежде, жизненных сил, и те немногие, что есть, из-за длительного экстаза духа в мозгу истощаются. От этого иссякают произвольные и рефлекторные движения, циркуляция крови замедляется, более густая кровь вызывает замедленное сердцебиение, растягивает сосуды и вызывает страх. Так в конце концов наступает смерть. Со словами: «…все это может произойти лишь из-за силы воображения», Хофер заканчивает этот абзац.

Прогноз ориентируется на то, можно ли больного вернуть на родину или нет. Терапия направлена на улучшение расстроенной силы воображения и ослабление симптомов. В отношении первой, если она еще не пустила прочных корней, он рекомендует слабительное, благодаря чему выводится балласт непереваренных веществ из пищеварительного тракта. Для ослабления симптомов он превозносит разные микстуры.

Вслед за этой работой Хофера со временем появилось несколько диссертаций, которые, насколько об этом можно судить по рефератам, не содержат ничего существенно нового (Верховитц, 1703; Такиус, 1707). Цвингер в 1710 г. издал работу Хофера в расширенном виде и дополнил ее некоторыми кратко изложенными случаями. Он подчеркивает, что причина тоски по родине чисто психологическая и вызывается часто случайностями, такими, как слушание песен альпийских пастухов. С тех пор пастушеская песня играет большую роль в ностальгической литературе[4].

Своеобразно сочинение «О тоске по родине», которое написал знаменитый своим предполагаемым homo diluvii testis[5] Шойхцер в своей «Естественной истории Швейцарии». Настоящей причиной тоски по родине является, по его мненйю, изменение атмосферного давления. Швейцарцы живут в горах на нежном, легком воздухе. Их еда и напитки привносят в тело этот легкий воздух. Попав на равнину, тонкие волокна кожи сжимаются, кровь гонится в направлении против сердца и мозга, ее циркуляция замедляется и, если сопротивляемость человека не ликвидирует наносимый вред, появляется страх и тоска по родине. То, что заболевают в особенности молодые люди с нежной кожей и такие, которые питаются молоком, служит ему опорой в его мнении. Для лечения он рекомендует, опираясь на свою точку зрения, наряду с психическим воздействием, перемещение на более высокие горы и прием веществ, которые «содержат спрессованный воздух», чтобы повысить с их помощью давление в теле, такие, как селитра, порошок, молодое вино. В приложении он говорит о тоске по родине китов, которые заболевают этим недугом в южных водах также вследствие изменения давления.

В более поздней статье он с иронией выступает против профессора из Ростока Детхардинга. В работе Disp. de Aere Rostockiano (1705) он пишет о швейцарском воздухе, который своим нездоровьем и грубостью, якобы, делает души жителей глупыми. Якобы, именно по этой причине швейцарцев охватывает тоска по родине, поскольку они не могут переносить более чистый и здоровый воздух, «подобно тому дикому хмелю, который, привыкнув к зловонному навозу, не может легко прибавлять в росте где-либо в другом месте».

На это расхождение во мнениях между Шойхцером и Детхардингом еще раз обращает внимание Цедлер в 1735 г., но и этого недостаточно: в 1781 г. в Энциклопедии Крюнитцена старый спорный вопрос еще раз обсуждается в обширном сочинении, чтобы затем окончательно обрести покой (по Клуге, так же и следующее).

Вслед за Хофером, Шойхцером, Цвингером появляются теперь многочисленные популярные описания. В 1716 г. в Бреслау опубликовано сочинение о ностальгии или так называемой тоске по родине. В 1740 г. Кайсслер говорит в описании путешествия о так называемой тоске по родине, которой особенно подвержены бернцы.

В 1755 г. в одном лейпцигском еженедельнике можно было прочитать «моральные мысли о тоске по родине» длиною в 32 страницы. Появившиеся в конце века труды Штиллингера («Тоска по родине», роман) и Ут. фон Залиса («Картинная галерея больных тоской по родине») посвящены небесной тоске по родине и подобному, параллелизация предположительно сходных или даже идентичных чувств, которые, иногда используемые поэтами, играют заметную роль и в новейшей брошюре Маака «Тоска по родине и преступления».

В медицинской литературе ностальгия становится снова и снова упоминаемым и описываемым понятием болезни, которое на долгое время занимает свое законное место в нозологической системе: Халлер (1754), Линней: Genera morborem (1763). Последний приводит под классом «morbi mentales» des ordo «pathetici» род «ностальгия» das genus «Nostalgia»[6]. Он создает шведский перевод Hemsjuka. Ван Свитен объявил тоску по родине причиной меланхолии и цинги, которая возникает, якобы, из-за изменения черной желчи[7]. Выдающиеся медики конца 18-ш века, по-видимому, регулярно упоминали ее, так, например, Куллен (Эдинбург) упоминал ее как вид меланхолии, Соваж (Монпелье) так же, Загар (Вена) — как род vesaniae. Последний рассказывает о самом себе (Syst. morb. sympt. S 732 zit. nach Vogel), что он страдал ностальгией, сопровождаемой отвращением к еде, запором, водянкой, бессонницей и слабостью. Как только он вернулся в свое отечество, то поправился без лекарств. Соваж установил четыре симптома: «morositas, pervigilio, anorexia, asthenia» Рот (1768), Медицинская справочная энциклопедия (1782).

Снова и снова появлялись также самостоятельные работы (Pensees d’un allemand sur la nostalgie, 1754; Хюбер, 1775), именитые врачи подробно рассматривают эту болезнь. Знаменитый Ауенбруггер в своем «Inventum novum etc.» (1761) находит изменение перкуторного звука у больных тоской по родине (sonitus obscurus), с одной стороны, и постоянно опадение и нагноение легких, обнаруженные при вскрытии. Несколько лет назад болезнь часто наблюдалась в австрийской армии, теперь реже с тех пор, как солдатам было дано обещание, что по истечении срока службы они смогут вернуться в свои родные края.

Й. Б. Циммерман[8] (1774) подчеркивает, что, хотя тоска по родине швейцарцами приписывается только самим себе, она встречается и во многих других местах. Ее можно наблюдать у бургундских солдат и нередко у шотландцев. Особенно часто она наблюдается у сопротивляющихся насильной вербовке солдат в Англии. Едва они возвращаются на родину, их силой тащат на другой корабль, — и тысячи умирают от ностальгии. Внезапное возвращение в отечество творит терапевтические чудеса. Циммерман рассказывает случай, который повторяется еще иногда позже.

Картхойзер (1771) считает объяснение Шойхцера ностальгии изменением атмосферного давления очень убедительным, однако только этого недостаточно. Также одни и те же психические влияния могли бы и вызвать, и вылечить ностальгию.

Наконец в 1783 г. геттингенский профессор Блуменбах на основании поездки в Швейцарию сделал пространные заметки о тоске по родине. Без малейших сомнений он считает ясным, что это настоящая душевная болезнь, которая имеет основу во внутренних чувствах, а не, как считал имеющий заслуги в других отношениях Шойхцер, в недостаточном горном воздухе. Некоторые кантоны, и как раз самые горные, не подвержены тоске по родине, например, Гларус. Сильнее всех страдают от нее аппенцельцы, исключительно кочевой народ. Причина ностальгии лежит в присущем всем людям предпочтении dulce natale solum[9]. Достаточно чувствительного контакта, чтобы вызвать сначала одиночество, тоску, уныние и в конце концов безумие. Быстро появляется отсутствие аппетита и прострация, но так же невероятно быстро и выздоровление. Кажется, как будто в таких состояниях, как и вообще при безумии, тело, как часы, равномерно приостанавливает ход, чтобы впоследствии снова прийти в движение. Блуменбах отмечает, что швейцарцев охватывает тоска по родине и в сердце Швейцарии. В заключение он рассказывает некоторые часто повторяемые истории:

Северяне и швейцарцы более подвержены этому заболеванию. В качестве причины может рассматриваться привычка к великолепным впечатлениям природы и простота нравов.

После публикации Блуменбаха появляется еще одна статья Дица в немецкой энциклопедии 1790 Г. Последний присоединяется к мнению Ауен’бруггера, но считает, что особенно часто подвержены этому заболеванию швейцарцы. Это Халлер относит на счет государственной конституции и обычая вращаться и жениться только среди своих. В общей энциклопедии Эрша и Грубера (1828) в статье «Тоска по родине» повторяются давние точки зрения и к тому же рассказывается, что в 1813 г. при осаде Майнца свирепствовала эпидемия тифа в сочетании с тоской по родине, которая значительно усугублялась последней.

Кроме этих кратких статей десятилетия после публикаций Блуменбаха в Германии не появлялось сочинений о тоске по родине. Во Франции, напротив, появляются диссертации по этому предмету. Большинство их недоступно изучению. Для полноты материала они приводятся в библиографии. Только в 1821 г. появилась многократно упоминаемая работа известного врача Наполеона Ларрея «О местонахождении и последствиях болезни тоски по родине», которая благодаря двукратному переводу на немецкий язык снова подняла тему ностальгии.

Ларрей собрал свой материал во время многочисленных кампаний Наполеона, в особенности, во время русского похода. Из его историй болезни нашему зрению представляется слабое отражение огромных страданий, жертвами которых пало тогда бесчисленное количество людей. Ларрей утверждает, что как у всех сумасшедших, так и у больных тоской по родине появлялись отклонения от норм сначала психических функций, затем функций чувств и произвольных движений. На пике психического помешательства больные видят на чужбине восхитительные картины родины, какими бы суровыми они на самом деле ни были. По их высказываниям, их родные и друзья предстают в богатых платьях и с самыми приветливыми выражениями лиц. Болезнь протекает в три стадии: первая — возбуждение, повышение тепла в голове, учащенный пульс, беспорядочные движения, покраснение конъюнктивы, блуждающий взгляд, торопливый и небрежный разговор, зевание, вздохи, запор, опоясывающая боль; вторая — тяжесть и чувство гнета во всех органах, желудок и диафрагма испытывают определенную слабость, симптомы желудочно-кишечного воспаления, усиливается лихорадка; третья — слабость, общий упадок сил, печаль, стоны, слезотечение, отвращение к продуктам питания и чистой воде, постепенное угасание жизненной силы или самоубийство. Таким образом Ларрей видел при отступлении из Москвы кончину большого числа своих спутников. В результате вскрытия он обнаружил: поверхность мозга, мягкая и паутинная оболочки мозга воспалены, покрыты гноем, мозговая субстанция отекла и тверже, чем обычно. Артерии заполнены черной жидкой кровью. В качестве вторичных признаков он рассматривает переполнение легких, расширение сердца, растяжение желудочно-кишечного тракта газом и покраснение слизистой. В той же работе он описывает некоторые ранения головы и находит сходство между их последствиями и болезнью тоски по родине.

Свой период работы Ларрея в журнале Фридриха (1830) Амелунг сопровождает некоторыми критическими замечаниями. По его мнению, тоска по родине, по Ларрею, может полностью раствориться в двух болезнях: нервной лихорадке и меланхолии. Это, якобы, причины этих болезней так же, как и другие огорчительные аффекты, например, муки любви, а не собственно болезнь. Кроме того, тоска по родине может являться симптомом любой другой болезни. «Каждый, кто уже однажды заболевал серьезно на чужбине, согласится со мной, что никогда не ощущаешь большей тоски по родине, чем когда себя плохо чувствуешь, и что такая тоска усиливается в той мере, в какой тяжелее болезнь, в то время как в дни хорошего самочувствия она, возможно, совсем незнакома». То есть тоску по родине нужно рассматривать не как Moubes genuinus, а только или как причину, или как симптом нервной болезни.

Мнения Амелунга придерживается Жорж (1831). Тоска по родине — не болезнь, а только причина различных аффектов, лечение которых даже может быть независимым от того обстоятельства, которое дало повод для их возникновения.

Примечательную противоположность таким критическим замечаниям составляет взгляд Фридрайха, относящийся примерно к тому же времени (Handbuch der gerichtl. Psychologie. Leipzig, 1835). При объяснении склонности к поджигательству он считает, что и ностальгия имеет сходную природу. Обитатель гор, который преимущественно подвержен тоске по родине, является моральным и духовно более сильным человеком, которым он становится благодаря преобладающему влиянию света и кислорода в горах. Перемещенный в долину, он разом вырывается из своих идейных потенций господствующей световой среды, и таким образом тоска по родине представляет собой не что иное, как тоску по родному свету. Отсюда и многие поджоги вследствие ностальгии.

В последующее время появляются три большие обобщающие работы: Шлегеля (1935), Цангерля (1-е издание — 1820, 2-е — 1840) и Ессена (1841). Собраны многие сведения более ранних авторов, добавлены некоторые новые, однако не всегда достаточно критично. Существенный прогресс этих работ, видимо, можно рассматривать в том, что они делают серьезную попытку получить более обстоятельное, детальное психологическое понимание состояния тоски по родине.

Сочинение Шлегеля переполнено поэтическими местами, он подробно занимался тоской по родине различных народов[10] и солдат[11]. Он освещает также и судебные вопросы. Новое, что он предлагает, — попытка психологического взгляда на это. После некоторых замечаний, что врач никогда не поднимется над общим уровнем, если неустанно не исследует психологию в тесной связи с физиологией как основополагающей наукой его обучения, он подчеркивает, что причина болезни тоски по родине единственно в том эмоциональном состоянии души, которое мы называем тоской, и не может заключаться в недостатке привычного горного воздуха и инстинктивном предпочтении родины. Воздействие на тело является воздействием неудовлетворенной тоски вообще, но не все люди имеют склонность впадать в состояние тоски. «Как же теперь объяснить истоки любви к родине, тогда как она не является настоящим инстинктом, так же как и одним плодом привычки, еще меньше следствием размышления? Любовь к родине имеет свои первые зародыши в первых чувствах и представлениях в юношеском возрасте. Так же, как в это время все окружение оказывает на нежный нрав, на ранимое чувство, на оживленную силу воображения более глубокое, более неизгладимое впечатление, чем в более поздние годы, так опять-таки молодой человек как бы вживается более глубоко и искренне во все свои окружения. Он оживляет все, даже неживое, своим воображением. Он играючи заключает дружбу как с игрушками, так и с кустарником, жилищами, горами и другими уголками природы. У каждого времени суток, каждого времени года, каждого занятия дома и вне дома он подслушивает их внутреннюю природу, их нежнейшую привлекательность, которая взрослыми едва ощутима. Подобно одухотворенному растению, он своей душой пускает корни и усы во все и вокруг всех вещей своего юного мира. Он растет в известной степени вместе с тем, что его окружает, и становится с ним единым целым. Поскольку все его существо ластится ко всему нежнейшим образом, все здесь также полностью созвучно его существу. Но чем старше становится человек, тем больше он «оттесняется» к себе подобным: у него появляются знакомые и друзья, теперь он ближе с ними, чем с мертвыми неодушевленными предметами, временами и обстоятельствами. Он не может больше предаваться играм и мечтам, у него много забот, которые делают его равнодушным к окружающей его природе. Он не замечает многого, во что ребенок детально вникает и наблюдает; то, что его окружает, производит менее глубокое впечатление. Но первые впечатления более раннего времени еще не угасли и не гаснут, даже если и тускнеют. Они не могут совсем исчезнуть, так как имели самое богатое последствиями влияние на остающееся душевное состояние и последующее направление духа, и взрослый вырастает только таким, каким он становится в нежном начале жизни и первой собственной инициативы. Поэтому у него остается и в более поздние годы, часто без его ведома, пристрастие к тому, что ему глубоко нравилось в самый ранний период жизни. Поэтому он может найти в последующие годы на чужбине более привлекательную, красивую природу, но она захватывает его меньше, чем природа родины, с которой слито все его существо. Так мы объясняем себе, почему у стариков сильная тоска по местам их детских игр, и у людей при виде местности, где они провели свою юность, возникает чувство, которое не поддается описанию и не может сравниться ни с одним другим чувством».

В своей книге Цангерль (была доступна мне только в дополненном издании 1840 г.) не отказывается от поэтических толкований и дополнений, но он в этом существенно сдержаннее Шлегеля.

Юные чувствительные индивиды особенно предрасположены к ностальгии. Эту болезнь он не относит, как большинство авторов, к меланхолии, а рассматривает ее как нечто особенное и из-за вида объекта печальной страсти, и из-за ужасной силы и ее разрушительного влияния на здоровье.

Он противопоставляет ностальгию аподемиальгии (охоте к перемене мест).

Ностальгию можно подразделить на первоначальную (возникшую у здоровых) и производную (вытекшую из других болезней), на психическую и соматическую и сложную, на очевидную, скрытую и симулированную.

В качестве предвестника простой очевидной тоски по родине может выступать лунатизм. Тирольцы видели при лунатизме родину и тремя месяцами позже попадали в больницу с ностальгией. (То же наблюдалось по данным Ессена Айсфердинком.)

Симптомы развиваются следующим образом: больной охотно говорит о своей родине или, наоборот, скуп на слова, серьезен, задумчив и печален. Сначала он едва решается признаться самому себе в причине своих страданий и старается всерьез совладать с ними. Ему представляется, что он снова узнает голоса любимых в голосах окружающих его людей. Он страдает бессонницей. Если же он засыпает, ему видится во сне его семья, и он переживает счастливые дни прошлого, чтобы при пробуждении погрузиться в еще более глубокое море печали. Он становится чувствительным, с неудовольствием терпит мелкие насмешки и неприятности. Он ищет одиночества, все остальное ему безразлично. Его молчание только иногда прерывается глубоким вздохом и стоном.

К психическим симптомам давно присоединились телесные. Они протекают в три стадии. В первой можно заметить печальный взгляд, бледные щеки, но психические симптомы заметны все же больше. Во второй — понижается аппетит, наблюдается изнуренный вид, мучительное и плохое пищеварение; секреция и экскреция нарушены; вялый пульс, пульсирующее ускоренное сердцебиение, понижение температуры, похудание, общий упадок сил. В третьей стадии появляются изнурительная лихорадка, истощение и понос. Потом водянка часто приводит к смерти. И даже при смерти больной думает о своей горячо желанной родине.

Цангерль кратко, согласно своей классификации, описывает другие виды тоски по родине, рекомендует, например, при скрытой ностальгии наблюдение, при симулированной — напоминает слова Сенеки «сurae leves loquuntur, ingentes stupent[12]». При сложной он отмечает, что болезненная тоска по родине отличается от нервной лихорадки невероятно быстрым выздоровлением, которое наступает при появлении надежды вернуться на родину.

По Цангерлю, возникновение ностальгии лежит в духе истинно интеллектуальной психологии: сначала затрагивается сила воображения, через нее — чувственная сфера, наконец — сила желаний. Больной становится сначала задумчивым, сравнивает свое сегодняшнее положение с прежним, на родине, и приходит к заключению, что это предпочтительнее того. Вследствие такого представления и неприятных впечатлений, которые он получает на чужбине, пробуждается сила чувств: он чувствует, что всего, что было дорого его сердцу и давало пишу, теперь недостает, — и отсюда затем возникает горячее желание вернуться в свое прежнее родное счастье. Если это желание не находит удовлетворения, следуют физические страдания.

Если больной однажды признал преимущества родины перед чужбиной, то работа силы воображения приобретает более одностороннее направление: воспроизводятся только те картины, которые имеют отношение к отечеству. Из-за этого заболевания он становится как бы недоступным для всех других физических и душевных впечатлений. Рассудок заторможен. Эта односторонние представления, имеющие такую природу, постепенно вызывают душевное состояние, в котором больной расстроен, печален, угрюм, у него осталось только лишь чувство родины, он не принимает участия ни в каких удовольствиях, ищет одиночества.

Вся деятельность силы желаний побуждается только доминирующим представлением и силой господствующих чувств и направлена на исполнение единственного желания, а именно: вернуться домой, даже если ему грозят смерть или вечное заточение.

Вторично затрагивается тело. Из-за беспрестанно односторонней работы души появляются бессонница, усиленное мечтание, приливы крови к голове, головные боли. Из-за силы подавляющих чувств снижается жизненная сила всей сосудистой и нервной системы. «Чем больше сила воображения своей напряженной работой притягивает к себе нервную силу, тем больше последняя антагонистично оттягивается от более крупных нервных сплетений нижней часта живота, этим также приводятся в беспорядок все дела репродукции».

Другие взгляды на возникновение ностальгии (Хофер, Шойхцер, Ларрей) он отвергает.

В дальнейшем Цангерль перечисляет некоторые возбуждающие причины, так как тоска по родине нередко дремлет, как огонь под пеплом, и невероятно, какого малейшего повода часто бывает достаточно, чтобы она загорелась ярким пламенем. Такими возбуждающими моментами являются неожиданные впечатления, которые будят воспоминания о родине, письмо, встреча с земляками, вид национальной одежды, животных его родины. «Но ни одна из возбуждающих причин не действует с таким магическим волшебством, как музыка отечества». У швейцарцев это — альпийская песня, у тирольцев — пение с переливами и коровьи колокольчики, у жителей г. Штайера — антифонное пение в горах, у шотландцев — волынка.

Тот факт, что северные и горные народы больше всех подвержены ностальгии, снова дает повод для психологического толкования. «Психическая причина лежит в неодинаковом раз-витии душевной деятельности этих народов. Каждый человек испытывает потребность психической деятельности. Его душа требует пищи. Если его рассудок развит, его душе никогда не недостает нового материала для работы с наибольшим наслаждением. Также у его силы воображения, если она развита и удовлетворяется в надлежащем направлении, имеется в распоряжении необъятное поле для все новых соблазнов и наслаждений. Но теперь мы видим, что разум жителей северных местностей и высоких гор, в общем, не развит в том направлении, чтобы найти привлекательность в более высоком занятии ума. В противоположность этому в самой ранней юности для него чувства — главное наслаждение жизни. Он живет особняком, и его сердце привязано только к его семье, его стадам, лугам и Альпам, этим единственным предметам его любви, внимания и доверия. Они образуют исключительный круг его представлений, ощущений и желаний. Они неизгладимо отпечатываются в его ограниченном воображении и образуют сумму незаменимого наслаждения жизнью.

Когда человек такого рода вырывается из маленького круга своей семьи, из лона одинокой и простой жизни, он не в состоянии вжиться в новые отношения, понять и переработать чужие реалии. С другой стороны, он лишен всего, что дорого его сердцу и его воображению, всего, что было для него главным источником наслаждения, и не находит для невероятной потери никакой замены. Так, его душе не хватает пищи для работы. Для того, что могло бы привести в возбуждение разум и силу воображения, отсутствует восприимчивость, а для того, что могло бы быть пищей для сердца, отсутствует материал. Следствием этого состояния является ужасная пустота, непреодолимая скука, за которой вскоре следует тоска по родине. Все другие представления и ощущения угасают, и вся сила души загоняется в единственное чувство тоски по дому».

Сходные взгляды высказывал уже Алиберт (Physiologie des passions, Tome II. Brussel, 1825, p. 223, — цит. по Эссену), очевидно, независимо от Цангерля: любовь к родине проявляется с наибольшей энергией у совсем нецивилизованных народов. Образ жизни дикаря вполне подходит для того, чтобы усиливать его первые связи, которые делают для него сладкую привычку дороже, чем его жизнь. Инстинкт, который его постоянно возвращает к природе, не позволяет ему видеть в мире ничего, кроме местности, где он добывал себе пищу, ручья, который утолял его жажду, мха, на котором он отдыхал, хижины, в которой он спал. Неоднократное восприятие этих предметов тем сильнее, чем меньше они менялись, идентифицирует его с ними и образует незаметно нерушимые и трогательные узы, которые приковывают нецивилизованные народы к их родине.

Затем у Цангерля следует подробное рассмотрение тоски по родине у разных народов, потом — некоторые замечания о продолжительности и исходе болезни. Она может привести к выздоровлению или к другим болезням (Melancholia attonita, туберкулез, рак, аборт, нервная лихорадка), или к смерти через саму болезнь или через самоубийство. Наконец, она может стать также причиной преступлений.

Вскрытие трупа приносит мало ясности, выявленные результаты осмотра (Ларрей, Ауенбруггер, Эбель, Дево) объясняются осложнениями.

Автором третьей крупной работы является П. Эссен. Он обобщает данные более ранних авторов еще раз с определенной критикой. Он повторяет рассказы об удивительном поведении из-за тоски по родине негров, отагайтца и т. д., в особенности он дает очень подробный перечень симптомов тоски по родине, на которые ссылались в судебных делах.

Потребность в родине или (поскольку это встречается и при перемене места жительства) в прежних условиях вызывает неудовлетворенность настоящим. Человек становится унылым, подавленным, безучастным, равнодушным. Нежелание работать скоро усиливается до неспособности. Нервная система становится болезненно чувствительной. Угрюмому больному отвратительны чужие обычаи, он выносит шутки, насмешки и малейшие неприятности лишь с крайним неудовольствием.

В то время, как истинная причина расстройства скрывается из-за стыда, пациент отговаривается другими недугами. Тихий, ушедший в себя, односложный, молчаливый, недовольный, он ищет одиночества и во время прогулок в полях и лесах предается своим чувствам тоски и мечтам своего воображения.

Во взгляде, выражении лица и осанке выражается недовольство, уныние. Цвет лица бледный, глаз — тусклый, часто глаза слезятся, больной с трудом держит их открытыми. Дыхание тяжелое, прерывистое, сопровождающееся частыми глубокими вздохами, пульс неровный. При самом легком напряжении, малейшем движении души стучит сердце. Пропадает аппетит, нарушаются пищеварение и питание, секреция и экскреция. При приливе крови к голове и груди появляются бледность, ощущение холода, утомление, похудание, изнеможение. Из органов особенно страдает желудок. Также угасает половое влечение.

Бессонница прерывается легкой дремотой со снами о родине. Встречается лунатизм, при котором больной ощущает себя перенесенным на родину. В дальнейшем появляются горячечный бред, галлюцинации, притупление чувств, общая нечувствительность. Добавляется изнурительная лихорадка. «Смерть наступает от полного истощения, маразма и Tabes nervosa».

Смертельный исход, видимо, является нормой при развитой ностальгии. Также наблюдается внезапная смерть, к примеру, от асфиксии (у солдат, которые умирали в тот же день, как им было отказано в возвращении домой).

Непреодолимые и слепые порывы возникают у человека с ностальгией, чтобы вырваться из трагического положения. Они совершают самоубийства, подвергают себя наибольшим трудностям и опасностям, доходят до актов насилия, поджогов и других преступлений.

Вслед за Алибертом и Цангерлем Ессен находит главную причину тоски по родине в узости горизонта. Тот, кто пробужден к духовно свободной самодеятельной жизни, в состоянии везде в мире привести свое собственное существование в согласие с окружением. Кто не достиг такой собственной инициативы, остается как бы сросшимся с окружающим его внешним миром, все чувства и мысли укоренились в нем и направлены только на ближайшее окружение, жилье, сад, ремесло, семью. Удаление от родины связано тогда не с утратой внешних вещей, а с отрывом от всего, в чем человек жил до сих пор, и вместе со своей родиной он как бы теряет половину своего Я. По этой причине отдаление от родины наиболее болезненно затрагивает детей и молодых людей, особенно таких, чье воспитание и учеба были запущены.

Вспышка ностальгии происходит тем легче, чем больше контраст новых условий со старыми, чем более вынужденным является отдаление от родины и чем меньше надежда на возвращение. Она усугубляется разного рода невзгодами, лишениями, неудачей, в особенности же физической болезнью.

В отношении существа ностальгии Эссен критикует взгляды Хофера, Фридрайха, Ларрея, Бруссе (который в 1828 г. объявил поражение мозга при ностальгии следствием первичного гастрического воспаления) и Амелунга. Сам он считает особенно поразительным, что ностальгия так быстро и наверняка убивает, тогда как меланхолия редко угрожает жизни, что при ностальгии в противоположность меланхолии повреждаются все органы и их жизненные силы иссякают, и наконец, что ностальгия так быстро и уверенно может быть вылечена устранением причины болезни, тоща как меланхолия продолжается долго. Отсюда он заключает, что при ностальгии затрагиваются преимущественно Medulla oblongata[13] и спинной мозг как носители инстинктивной жизни души, тогда как при меланхолии мозг как место сознательной деятельности души представляет собой locus morbi[14]. Из этой теории он выводит предрасположенность некультурных людей и молодых индивидов с преимущественно неосознанной душевной жизнью к возможности «дремоты» ностальгии, которая потом может быть не только неожиданно разбужена, но и оттеснена в бессознательное, лунатизм и последующие симптомы. Он считает правильным мнение Хофера, чьи жизненные силы, напрасно забытые, представляют бессознательную жизнь души, что, хотя она и находится в разнообразных отношениях к сознанию, однако может вести и самостоятельное существование.

С течением времени наряду с этими крупными трудами появился ряд диссертаций по ностальгии, которые при частичном повторении старых сведений набрасывают схематичную картину болезни с этиологией, симптоматологией, диагностикой, прогнозом, терапией; однако при этом нельзя говорить об их собственной ценности (Андрессе, Грундманн, Маттай, Шателен).

Кажется, что, несмотря на многочисленные работы по тоске по родине и на то, что ностальгия была кратко отмечена почти во всех учебниках, понятие этой болезни в середине века было предано изрядному забвению, по меньшей мере JI. Майер[15] (1855) считает, что тоска по родине еще меньше, чем в клиниках, учитывается в клинических справочниках; после чего в своем реферате работы Майера обобщение литературы делает Дамеров и добавляет, что с устранением причин тоски по родине из-за изменившихся условий путешествий и жизни и взглядов сократилась также и литература о ней, как это случается при некоторых других видах болезней, получивших наименования по более близким или отдаленным причинам.

Майер же публикует в 1855 г. пять случаев помешательства из-за тоски по родине.

По описанию наиболее вероятным представляется, что в этом случае с девушкой речь шла о циклотимной депрессии, возможно, ускоренной тоской по родине.

Уже Дамеров подчеркивает, что случаи в целом сомнительны. Возможно, что более подробно изложенный случай близок к тем редким происшествиям, когда молодые девушки, в первый раз покинувшие дом, сначала испытывают тоску по родине, затем развивающуюся в психоз, который и при возвращении их домой не излечивается, а начинает идти, самостоятельным ходом по типу циклотимной депрессии. Однако принадлежность таких случаев к маниакально-депрессивному психозу в узком смысле сомнительна, они, возможно, могли бы попасть в переходную область между этой болезнью и дегенеративными реакциями.

Наряду с историями болезни Майер предлагает маленькое забавное сочинение о ностальгии. Мечтательное представление о тоске по родине швейцарцев избавляется от поэзии благодаря знанию, что убогие обитатели одиноких островов Северного моря, а также эскимосы страдают этим недугом, зависящим от определенного состояния общества и все более исчезающем с распространением и развитием культуры.

В клиниках, не любят четко выраженные симптомы и ясные случаи, ностальгия, по его мнению, наблюдается редко. Но за это пренебрежение «нежный гость», для овладения которым больше необходим богатый воображением охват целого, чем проницательнее наблюдение и классификация деталей, нередко мстит, как забавный дух, опытному практику, запутывает ему учение о пульсе, ускользает с помощью различных превращений. Такую чертовщину пережил Майер под руководством своего учителя Маркуса в медицинской клинике в Вюрцбурге.

В учебниках ностальгия, якобы, получила еще худшую славу, чем в клиниках, она лишь кратко упоминается и неопределенно описывается. Ее протекание из-за разрушительного воздействия на все функции может иметь летальный исход. Может быть также преодолена первая стадия настоящей болезни настроения или также могут развиться, как при всех душевных болезнях (lypemanie systematisee), соответствующие образы воображения в более или менее определенные комплексы. Ностальгия превращается тогда в манию преследования, экстатическое буйное помешательство, ипохондрическую меланхолию и т. д.

Но ностальгию нельзя путать с активной тоской сознательного энергичного духа, с которой она не имеет сходства. «Отчаяние сосланного, которого победа враждебной партии лишает отечества, трагические песни Овидия, даже жалобные послания Цицерона из ссылки, не имеют ничего общего с абсолютной беспомощностью страдающего ностальгией. Выше мы уже коснулись смехотворности рассматривать тоску по дому как тоску нежной души по возвышенной обстановке и идиллической жизни родной природа. Ограниченный уровень образования и, в большинстве случаев, ленивая натура страдающего от ностальгии меньше всего подходят для такого эстетического взгляда. Если, таким образом, поэзия использует тоску по родине в этом отношении как сюжет для изображений, то ощущения, которые пробуждают эти представления, меньше всего соответствуют ощущениям тоски по родине. Тоска по родине — пассивная астеническая душевная болезнь, ее симптомы — это симптомы индивидуального недостатка, симптомы слабости. В своих первых проявлениях она больше кажется реакцией души на беспомощность слабого и лишенного своей привычной опоры ума. Это — “testimonium paupertatis”». Поэтому причина ностальгии лежит в ограниченных местных условиях и занятиях. Речь идет в большинстве случаев о стабильном, вращающемся в кругу одних и тех же занятий населении, в котором склонность к тоске по родине возникает наиболее массово. Изолированная жизнь, предрасположенность к тупоумию. Этому соответствуют наблюдения у военных. В гвардейском полку вестфальская рота интенсивно и экстенсивно отличается своей ностальгией. В Вестфалии живут люди также в изолированных крестьянских домах за деревьями и изгородями с очень ограниченным горизонтом. Такие, ставшие под влиянием тех же однотонных форм ограниченными, индивиды впадают в своего рода наркоз, когда их неожиданно переводят в совсем новый мир. Остается удивляться, что это не происходит чаще. «Насколько мало их вкус может преодолеть отвращение к чужой еде, настолько же мало их мозг в состоянии осилить большую массу чужеродных объектов».

Что касается названных пяти случаев, то речь идет о служанках, которые в первый раз покинули свою родину, чтобы преуспеть в Берлине. Все они были, как говорится, приветливыми, склонными к трогательным сердечным излияниям особами. Из-за резко контрастирующей обстановки и начинающихся недоразумений, которые частично, видимо, уже были симптомами болезни, у них произошла вспышка, настоящая причина которой скрывалась от всех или которую они, возможно, даже и не осознавали. Так происходит у всех меланхоликов, они, скорее, сообщают обо всем другом, чем о поводе к их болезни. Ведь уже в нормальной душевной жизни самые глубокие боли — это те, причину, которых забывают. В конце концов у всех пяти пациенток были галлюцинации или видения родителей, братьев и сестер или других ближайших знакомых.

Это был Майер. Несмотря на то, что он пытался рассмотреть тему с масштабных точек зрения, в особенности, отношение патологической тоски по родине к психологической ограниченности горизонта, как признавал Цангерль, его работа все же не смогла установить самостоятельный психоз тоски по родине. В Германии после него не появилось ни одной более крупной работа о ностальгии. Период расцвета ностальгической литературы с изданием трех самых крупных трудов Цангерля, Шлегеля и Ессена миновал. Она еще упоминалась то тут, то там, но в более широких кругах все больше забывалась. Литература по тоске по родине почти совсем исчезла, и вопросы ограничились судебной областью.

Все же интересно отметить также некоторые места у выдающихся психиатров, где ностальгия еще влачила какое-то существование.

Уже давно она нашла свое место в учебниках. Эсквайрол упоминает самоубийство из-за тоски по родине. В немецких учебниках ностальгия чаще всего перечисляется как подвид (низшая форма — прим. пер.) меланхолии. Буцорини (1832) отличает тоску по родине, даже очень сильную (но которая пропадает с устранением причины), от самостоятельных болезней, возникающих из-за ностальгии. Берд (1836) обращает внимание на ностальгию как на выразительный пример воздействия души на тело, но, впрочем, не отводит ей самостоятельного места, а рассматривает как специфическую форму меланхолии. Так же и Гислэйн, который упоминает ее появление в армии во время войны, у путешествующих, в монастырях и тюрьмах. Сам он в Бельгии ее не наблюдал. В учебнике Грисинджера она также находит место во всех изданиях как подвид меланхолии. В особенности он останавливается на судебной оценке. Эммингхауз приводит ностальгию как обусловленное специфическими психическими причинами душевное расстройство, которое по симптомам относится к группе меланхолии. Она встречается особенно у молодых сельских особ женского пола и может сообразно этому принимать формы простого расстройства с навязчивыми идеями, унынием и страхом, обманами чувств, бредовыми идеями, меланхолией с разрушительными импульсами. В последнем случае она ведет к насильственным действиям, поджогам и убийству находящихся под опекой детей. Недостаток аппетита, бессонница, боязнь и страх ночью являются частыми симптомами. У Арндта (1883) появляется Melancholia nostalgica. Майнерт (1890) говорит о ностальгии, что она, как особая причина, может сочетаться с помешательством, и еще Мендель в своей статье о меланхолии в Ойленбургской Естественной энциклопедии предлагает старую картину ностальгии как разновидности меланхолии, при которой возникают активные галлюцинации о родине, страх, вздохи, жар головы, ускорение пульса, отказ от еды, похудание, и после меланхолического бреда следует смерть от истощения или самоубийство. Келлогг (1897) пишет, что ностальгия заслуживает особого места среди Melancholia simplex. Она встречается в армиях эпидемически, пациент теряет в весе, у него возникают видения родины, он в отчаянии, совершает поджог, убийство или самоубийство или умирает в угнетенном состоянии и маразме.

Французская литература идет своими собственными, обособленными от немецкой, путями. Ее работы опираются в большинстве своем, как и немецкие, на первого автора по ностальгии Хофера, но не учитывают более поздние немецкие труды. В особенности, для них остается совсем чуждой судебная сторона вопроса тоски по родине, за исключением Марка. Последний излагает в своем труде «Душевная болезнь в отношении к правосудию» взгляды Масиуса весьма условно, не добавляя чего-либо нового. В остальном французские работы отличаются большой поэтичностью, искусным живым изображением, но также и односторонностью и отсутствием критики.

После длинного ряда мелких сочинений, которые в течение столетия появлялись чаще всего в виде тезисов, в 70-х годах были опубликованы две объемные работы Аспеля и Бенуа, которые достаточно отличным способом обобщают детали прежних работ. Будет достаточно, если мы после краткого обзора более давних работ изложим эти две работы несколько более подробно, чтобы получить картину французских исследований. Полное обсуждение всех работ также едва ли возможно из-за Недоступности большинства их.

Пинель, как сообщается, освещает ностальгию в собственной работе. Ее упоминает Эскироль. После многих мелких сочинений начала века в 1821 г. появилась часто цитируемая работа Ларрея, которая нашла также распространение в Германии благодаря двукратному переводу, содержание которой уже излагалось. Многие дальнейшие сочинения можно найти в библиографии. В 1856 г. Бриер де Буамон 13 раз констатирует ностальгию как причину самоубийства. В 1858 г. Легран дю Соль пишет исследование о ностальгии, эстетическая привлекательность которого не может быть передана в кратком реферате, впрочем, научное значение которого не велико. Первые впечатления нежного юношеского возраста являются, вероятно, очень живыми и сильно присущими душе, так что самые прекрасные места в мире не могут вычеркнуть из памяти тех скромных мест, где мы впервые открыли глаза. В этой тоске, которая является источником чистых и сладких радостей, лежит также зародыш трагической душевной аффектации, от которой мы страдаем в разной степени, но от которой никто не свободен полностью. «Никакое другое время года так не благоприятствует развитию тоски по дому, как осень. Листопад, пустынная глушь мест, короткое время, в течение которого солнце освещает горизонт, непрекращающийся дождь, переменчивая погода и сырой холод действительно часто фиксируют наш ум на меланхолических мыслях. Временем суток, которое чаще всего дает повод к возвращению мысли к излюбленным предметам, является заход солнца, тот момент, в который человек испытывает своего рода совершенно особую усталость, недомогание и совсем неподдающееся толкованию одиночество». Настоящая ностальгия встречается особенно в «возрасте иллюзий». Молодой студент или рекрут страдает от этого. Типичное течение описывается по Мюссе в три стадии вплоть до смерти. Как растение, пересаженное в чужую землю, пациент увядает. Легран дю Соль требует нежной терапии, чтобы дойти до сердца пациента и добиться его доверия. Ни в коем случае нельзя действовать в лоб. Душевнобольной человек восстает против здравого смысла, если тот подступает к нему с высоко поднятой головой, строго и величественно.

Работы Петровича, Жансена, Декэна снова, как и прежде, содержат наблюдения болезней, при которых встречается тоска по родине и которые затем просто причисляются к ностальгии (истощение, тиф, желтуха у Жансена) и у Петровича в качестве следствий тоски по родине устанавливаются наряду с телесными разрушениями вплоть до смерти, наряду с иллюзиями и галлюцинациями всевозможные мономании, периодический запой и т. д.

Вивье в своей монографии о меланхолии присоединяется к старой точке зрения, что ностальгия является подвидом этой болезни. Он перечисляет симптомы: сдержанное и молчаливое поведение, удлиненные, морщинистые черты лица, выпадение волос, истощение, небольшая лихорадка, отсутствие аппетита, сухой кашель, потеря сил, постельный режим, немота, разговор с самим собой, бессвязность, высокая температура, часто приводящие к смерти. Ностальгия встречается в войсках, у нецивилизованных народностей и при лишении свободы.

Обе работы Аспеля и Бенуа появились в ответ на вопрос конкурсной анкеты Академии в 1873 г. Поскольку Бенуа представляется ушедшим дальше вперед, мы обсудим сначала Аспеля.

Он опубликовал на основе 40-летнего опыта в качестве военного врача и очень тщательной проработки французской литературы снабженный многочисленными собственными наблюдениями труд, который, видимо, самый объемный из тех, что были написаны о тоске по родине.

Он считает ностальгию очень часто встречающейся болезнью, даже если она и стала реже, благодаря современным средствам транспорта и сглаживанием различий стран и обычаев. Он жалуется, что ее не заметили за изучением физических последствий; тоску по родине, настоящую причину, даже считали вторичной. Отсюда четко определяется точка зрения автора. Там, где он вообще находит тоску по родине, он считает ее настоящей болезнью. То, что когда-либо описывалось как совпадающее с тоской по родине, он собирает воедино и с намерением учесть все формы проявления описывает наряду с «простой ностальгией без осложнений со стороны органов тела» «острую церебральную ностальгию» (к ней он относит случаи Ларрея) с конвульсиями, потерей сознания и т. д., «хроническую церебральную ностальгию» и далее «острую» и «хроническую гастрокишечную». Он констатирует ее неблагоприятное влияние на течение легочных и плевральных поражений, в особенности на чахотку, при которой еще Ланнек подчеркивал воздействие начальных движений души. Далее, по его словам, от ностальгии возникают поражения сердца, даже порок сердечного клапана и аневризма. Корвисар видел сердечные явления после огорчений и присоединяется к его призыву не пренебрегать «нравственным человеком». Наконец, имеется еще и «лихорадочная ностальгия». В заключение тоска по родине имеет отношение к течению эпидемических болезней, которые из-за нее сильно обостряются.

Все эти отдельные группы подробно и обширно описываются Аспелем. Вплетены многие «наблюдения». Они кратки, без описания метода исследования, для современных целей неприменимы. Тем не менее, он хочет дополнить ими «мало точные наблюдения врачей первой империи» (Ларрей, Дежанет, Бруссе, Лоран и Перси).

Предисловие, которым Бенуа де ла Грандье открывает свою книгу, вызывает доверие. По его словам, он дает не литературную, а медицинскую картину болезни и заменяет цитаты из поэтов наблюдениями врачей, но эти наблюдения ни в каком отношении не лучше, чем у его предшественников; они многочисленны, но все выдержаны настолько обобщенно и новеллисгнчно, что не вызывают убеждения, что имеет место болезнь, или, если это так, она проистекает от тоски по родине. Он обобщает то, что написали его предшественники: тоску по родине у разных народов, ее причины в возрасте, поле, воспитании, социальном положении. Он гибко описывает симптомы психического возбуждения, избегает причисления всех возможных болезней к ностальгии, рассматривает их скорее как случайные осложнения. То, что тоске по родине соответствует патологически-анатомическое состояние, он оспаривает, рассматривает ее как невроз той области центральной нервной системы, где находится сила воображения. Довольно подробно он касается истории учения о тоске по родине. Тоска по родине как причина преступления ему неизвестна.

Книга Бенуа нашла признание и в Германии. Она подробно прореферирована в общем журнале по психиатрии и приведена недавно даже в учебнике Циена.

По Бенуа, ностальгия не забыта во французской психиатрии, Дагоне (Traite des maladies mentales, 1876. P. 218) описывает ее подробно, реферируя взгляды Пинеля, Ларрея, Бенуа, подробно как lypemanie nostalgigue.

Проаль[16] считает тоску по родине у детей причиной самоубийства. При возвращении воспитанников в лицей после каникул иногда возникает печаль вплоть до пресыщения жизнью. Он приводит Ренана, который в «Souvenirs d’enfance» рассказывает, что он заболел в лицее и был близок к тому, чтобы умереть от тоски по родине. Особенно боязливые и нежные натуры, которые не переносят обращения с чужими людьми, подвержены этому. Также Ламартин, как известно, так сильно страдал от тоски по родине, что думал о том, чтобы лишить себя жизни.

Во французской литературе преимущественный интерес вызвала тоска по родине солдат, ведь этой темой особенно занимались военные врачи. Представляется, что и на самом деле она играет в войске большую роль. Все, что на сегодняшний день об этом может быть сказано, можно найти у Штира[17]. По его мнению, ностальгия считается во французской и итальянской армиях еще и сегодня самостоятельной, даже частой, болезнью, которая во Франции в качестве Nostalgie persistante даже дает право освобождения от службы.

История судебной литературы по тоске по родине тесно связана с учением о пиромании. С начала 18-го века осознанно велись наблюдения загадочных поведения и поступков детей и индивидов в период полового созревания, которые не страдали ни одним из известных и названных психических расстройств. Такие случаи тогда, следуя склонности времени к загадочному и редкому, были опубликованы в довольно большом количестве. И вскоре врачи и психиатры начали на основе таких наблюдений создавать понятия, которые привели к продолжительным разногласиям, пока снова не были преданы забвению.

Тот факт, что некоторые преступления молодых лишены какой-либо понятной мотивировки и что при их тщательном обследовании впоследствии все же не обнаруживалось более никаких психических расстройств, привел Платнер к установлению его Amentia occulta[18]. Он не мог решиться на то, чтобы считать этих людей вменяемыми и здоровыми, но не знал болезни, к которой мог бы их отнести, так что он установил дилемму, что предполагаемое расстройство нераспознаваемо, это болезнь Amentai occulta.

Тот же Платнер выразил также еще тот факт, что эти юные преступники находятся еще в периоде развития, и им недостает психической зрелости. Он констатировал «Fatuitas puerilis» и признал за обвиняемым «venia aetatis[19]».

Его Amentia occulta встретила сильные возражения и вскоре исчезла из литературы. Вместо нее Хенке из 20 случаев, которые он собрал из анналов Плашера и Клайна, сделал вывод, что у молодых людей в период полового созревания часто встречается склонность к поджигательству, а Меккель сделал из этого тягу к поджигательству. Отдельный симптом был превращен в болезнь.

К этому подходили понятия, которые развивались во Франции с Эскироля, Monomanie raisonnante и Monomanie instinctive[20]. Под первым обозначением болезни понимались личности, которые производили на наблюдателя разумное впечатление, но страдали «частичным помешательством», под последним же те, которые производили необъяснимые инстинктивные действия. Сейчас Monomanie instinctive стала импульсивным психозом. В прежние времена она находила, как сейчас при случае этот психоз, очень заманчивое применение в отношении странных юных поджигателей, и Марк создал для этого особого случая Monomanie instinctive обозначение пиромания.

Считая, что разобрались в существовании тяги к поджигательству, они предполагали причиной инстинктивное удовольствие от огня. Вскоре появились и соответствующие наблюдения. В радости молодых людей от огня и блестящих вещей, при которой было нередким дающее наслаждение созерцание огня, была открыта болезненная, связанная с периодом полового созревания тяга к огню (например, Фридрайх). Однако безукоризненное наблюдение такого рода, как представляется, отсутствует[21]. Так, неверное образование понятия соединилось с фальсифицированным наблюдением в ставшую огромной в истории психиатрии ошибку.

Но в Германии критика заволновалась рано. Флемминг (1830), Майн, Рихтер, Каспер вели борьбу с учением о пиромании, и они одержали победу.

Во время этого растянувшегося на десятилетия спора развилась казуистика, и особенно вскрылись факторы, о которых идет речь в случаях криминальных действий в период полового созревания. Были установлены оттенки между проступком, детским или болезненным аффектом, умственной слабостью, легким помешательством и полной несвободой (Рихтер). Были попытки внести ясность в ряд аффектов, которые в этом содействуют: мстительность, злоба, ненависть, зависть, озорство, стремление добиться признания своей личности. Было обнаружено участие дурного настроения, беспокойства и, наконец, в ряде случаев подчеркнуто решающее значение тоски по родине. В дальнейшем мы более подробно займемся только этой последней стороной вопросов.

Впервые тоска по родине упоминается как содействующая преступлениям в анналах Клайна 1795 г. «Большинство поджогов совершается девочками, которых отдают из отеческого дома на службу в чужой дом». Также уже отмечается значение молодости, наивности и даются рекомендации священникам для наставления молодой прислуги.

Но настоящее обоснование учения о тоске по родине в уголовном отношении принадлежит Платнеру. В заключение об одной юной поджигательнице[22] он останавливается на факторах, которые способствовали совершению преступления. Он обнаруживает в большей мере характер детской наивности, чем характер злобы, не гнев и мстительность, а только стремление получить освобождение от службы при возникшем в доме хозяев переполохе, чтобы вернуться к родителям. Он описывает эту сложившуюся из беспомощности и боязливости привязанность к родительскому дому, которая, связанная с антипатией к жизни среди чужих людей, является в детях, особенно женского пола, как раз самой сильной и поистине также самой естественной страстью, которая очень часто даже в обычно храбрых мальчиках, если их посылали на чужбину в иногороднюю школу или для изучения коммерции, обычно переходит то в сильнейшую печаль, то в решительное упрямство. Он отличает эту тоску по родине от швейцарской тоски по родине, ностальгии, в ее научном медицинском толковании.

Наряду с тоской по родине он подчеркивает влияние полового развития, периода, в который сумасбродная голова, вместе с возникающими из-за этого иногда отчаянными решениями и отважными действиями, чаще проистекает из тайных тревог нервов и мозга, чем из нравственно злого характера.

В качестве главного фактора он рассматривает, однако, психическое и нравственное детство, детскую наивность. Обвиняемая не в состоянии побороть тоску по родине, эту переплетенную со всей природой и видом чувств ребенка и особенно девочки, страсть. При бездумном выборе средства она думала только о себе одной и о желании остаться у своих родителей, а не о том несчастье, которое могло произойти из-за этого с другими. Она думала не о законах естественной и христианской этики, которые могли бы подавить возникновение такой бессмысленной идеи. Как неопытный и неразумный ребенок, она не была способна принять во внимание лежащие вне ее плана случайные последствие поджога, несчастье пострадавших от этого людей; для этого требовалось бы, с одной стороны, большее знание ценностей временных благ, большее внимание к радостям и бедствиям мира и к различающемуся в зависимости от этого состоянию людей, с другой стороны, большая степень нравственного соображения и самостоятельности. Такие дети часто доводят малейшие затеи до сильнейших аффектов и реализуют их в силу свойственной им бездумной односторонности, пускаясь в самые смелые рискованные предприятия, с опасностью для себя и без злого умысла с опасностью для других. Так и обвиняемая настолько же мало приняла во внимание собственное горе, как и горе других.

В заключение Платнер считает, что страдающие тоской по дому дети, как иногда и слабоумные, и дураки, чувствуют в себе непреодолимую тягу через сильное чувственное возбуждение, вызываемое вспышкой яркого пламени, побороть гнетущее чувство подавленности.

После того как Хенке (Ежегодник Коппса, 1817), как отмечалось, на примере 20 случаев доказал особую склонность к поджогам у мальчиков и девочек в возрасте полового созревания; причем наряду с главной причиной процессов развития играют роль различные мотивы, среди прочего также и тоска по родине; в 1820 г. Меккель и в 1822 г. Мазиус, правда, с одной стороны, вывели из этого особую тягу к поджогам, однако отделили от случаев, в которых она имеет место, те, в которых проявляются злоба, гнев, досада, месть, тоска по родине. По мнению Меккеля, достаточно одного состояния тоски по родине, чтобы доказать именно возникшую из-за этого болезнь — невменяемость юных поджигателей; тогда как Мазиус обусловливает невменяемость не тоской по родине как таковой, а выросшими на ее почве болезненными состояниями. Таковых он различает два.

Во-первых, тоска по родине может производить граничащее с меланхолией унылое состояние с тревожными чувствами; при этом мысль побороть внутренний страх созерцанием яркого пламени может превратиться в невольное влечение и перейти в несвободное действие. Дети тогда не убегали, однако чувствовали себя, по их словам, освобожденными от сильнейшего страха. С другой стороны, по мнению Мазиуса, у ребенка, действующего еще без надлежащей вдумчивости, тоска по родине может вызвать сильно раздраженное душевное состояние с гневом и упрямством и, таким образом, породить идею поджога как средства вырваться из ненавистной службы, которая затем претворяется в раздраженном, по меньшей мере, граничащем с зависимостью, состоянии.

Но Мазиус подчеркивает, что тоска по родине далеко не всегда оказывает такое воздействие на душу, а представляется детской наивной душе часто только как средство, чтобы иметь возможность убежать со службы и вернуться к родителям. Также тоску по родине иногда приводят в оправдание там, где истинными причинами были жажда мести и т. п.

На сходной позиции, как оба вышеуказанных автора, стоит Фогель (1825). Он также приводит, наряду с тягой к поджогам, в особенности тоску по родине, как причину невменяемости. Он особенно подчеркивает, что тоска по родине может иметь самые различные степени, что не каждая потребность в родине извиняет противоправное действие, как это, напротив, имеет место при настоящей тоске по родине, ностальгии, если она поднимается до ужасных высот, до неистового помешательства или до глубочайшей депрессии.

Флемминг (1830, Horns Arch. I. Bd. P. 256 ff., zit. nach Hettig) оспаривает мнение Мазиуса, что поджог может приводить к развязке состояния страха при тоске по родине. Он считает ее, скорее, всегда средством вернуться домой, что следует из мысли, что вместе с разрушением домашних устоев хозяев прекратится и служба. Флемминг вообще оспаривает существование пиромании и не оставляет места этой мнимой болезни также при поджоге из-за тоски по родине.

То, что пиромания, даже если она вообще встречается, не играет роли при преступлениях из-за тоски по родине, доказывал Хеттих (1840). Поскольку не только поджоги, но также и убийство, и поджог тем же индивидом или только убийство совершаются из-за тоски по родине, то причина этого лежит не в пиромании, а именно только в самой тоске по родине, неважно, имеют ли место действительные преступления для того, чтобы вернуться домой, или выросшие на почве тоски по родине невменяемые состояния. Хеттиг выдвигает оба тезиса: 1. Тоска по родине, как все возбуждающие и угнетающие аффекты и страсти, такие, как любовь, гнев, горе и т. д., может просто побуждать к совершению преступлений, которые служат средствами избавления от неприятного положения, т. е. осуществляются в эгоистических целях, так же мало обусловливая этим вменяемость, как те состояния. 2. Тоска по родине, однако, может сама по себе либо в сочетании с другими обстоятельствами (молодость, период полового развития, прежние или имеющиеся в настоящее время болезни) производить изменение, которое проявляется как настоящее помешательство или, по меньшей мере, как его первая стадия (Mania affectiva, folie raisonnante, moral insanity), и этим обусловливает полное или частичное снятие вменяемости.

При оценке случаев тоски по родине Хеттих советует обращать внимание на наследственность, возраст, пол (преобладает женский), лимфатическую конституцию. В качестве негативных признаков не должны приниматься во внимание особый темперамент, перемещение в лучшие условия жизни и незначительное удаление от родных мест.

В справочниках по судебной психиатрии регулярно упоминается ностальгия, сама по себе или в связи с пироманией. Менде, например, повторяет, что непреодолимое стремление освободиться с помощью чрезвычайного происшествия от невыносимого чувства сильного недомогания играет определяющую роль. Он описывает, как тоска по родине вызывает это недомогание, как она создает постоянное душевное беспокойство и глубокую печаль, которая делает пациента равнодушным ко всему окружающему. Способность воображения ослабевает, мысли путаются. В этом состоянии всемогущественным становится почти слепое стремление вырваться из своего теперешнего положения и порыв вернуться в прежние условия. Для удовлетворения этого порыва, без малейшего учета остального, так как утрачена всякая способность к оценке, прибегают к самым безобразным средствам, которые самого больного и других ввергают в большую опасность и даже губят. Менде подчеркивает, что при таких действиях из-за тоски по родине не может идти речи о злобе.

Фридрайх в главе о вменяемости больных тоской по родине излагает взгляды Цангерля, Платнера, Менде и Меккеля. Он требует учета степени тоски по родине при заключении о вменяемости.

Марк приводит только взгляды Мазиуса о тоске по родине.

Гризингер для вывода о наличии несвободы воли также требует такой степени тоски по родине, при которой имеются общие признаки психической болезни.

Вильбрандт (1757) говорит о тоске по родине, что ее, как полностью выраженную форму болезни, нужно отнести к психозам, а именно к меланхолии. Сколь мало, однако, каждая хандра может рассматриваться как душевное расстройство, столь же мало — и каждая тоска по родине. И то и другое ведет при усилении к душевной болезни. Но поскольку тоска по родине высокой степени полностью исключает вменяемость, ее низкие степени, при которых причину вины нужно искать в меньшей мере в злом умысле, чем в тоске по родине, могут давать основание для смягчения наказания.

Флемминг (Allgem. Ztschr. f. Psychiatrie, 1855) придерживается мнения, что тоска по родине даже самой высокой степени не исключает наказания, что нужно скорее доказать, что тоска по родине стала причиной настоящего душевного расстройства.

Рихтер очень часто обнаруживает у своих поджигателей желание уйти со службы и тоску по родине. Но он приводит только немного случаев, когда она находится на переднем плане. В них он вслед за Платнером отличает аффект тоски по родине от болезни ностальгии и швейцарской тоски по дому. Последняя делает уверенным, первая — часто невменяемым.

В противоположность критической и непредвзятой манере Рихтера Каспер в своем сочинении «Призрак так называемой тяги к поджигательству» очень односторонне стремится к тому, чтобы представить все ранее причисленные к пиромании поступки как психологически вполне понятные преступления. Тоска по родине, как известно, выдается молодыми преступниками очень часто за повод к преступлению. Истинную ностальгию с характерными симптомами он при этом не принял во внимание. Настроения тоски по дому встречаются, но до ностальгических душевных расстройств едва ли доходит в детском и юношеском возрасте, который не допускает стойких впечатлений. Речь, по его мнению, чаще всего идет о лени и уклонении от работы, об отвращении к тяжелой службе, о стремлении к свободе и независимости. Тогда поджог совсем не представляется ему нецелесообразным, он не находит ничего из бессмыслицы и невменяемости. Речь идет об озорстве ленивых, легкомысленных, непослушных и невоспитанных девочек и мальчиков. Тоску по родине и желание уйти со службы он объявляет в отношении поджигательства почти совсем идентичными.

Образцово критически обобщив сведения о юных поджигателях, Эссен (1860) упомянул тоску по родине, которая, наряду с мстительностью, страхом, неудовлетворенностью и озорством, относится им к аффектам, вызывающим это преступление. Он указывает на то, что тоской по родине можно назвать только чистый аффект, что он наступает как в нормальных, так и в ненормальных душевных состояниях и сам по себе не имеет патогиомичного значения. Указание на то, что поступок совершается из-за тоски по родине, не доказывает ни здоровья, ни болезни носителя действия. Впрочем, представляется, что тоска по родине совсем не является одним из наиболее частых побуждений к поджогам, как это утверждается. На примере четырех описанных случаев (по Цангерлю, Рихтеру и Хонбауму) он доказывает постепенный переход аффекта тоски по родине в психоз. Отсюда он заключает, что тоска по родине может встречаться как в нормальном состоянии, так и как симптом психических расстройств, которые находятся между ней и выраженной меланхолией. Тоска по родине часто возникает из сердечной тоски, особенно сильно она приближается к желанию оставить службу, от которого ее все же нужно принципиально отделить.

Также и в новейшие судебно-психиатрические труды перешло преступление из-за тоски по родине. Кирн (Maschkas Handb. IV. Bd., 1882. Р.260) упоминает при своеобразной меланхолии, встречающейся в период полового созревания, что она не так редко наступает в сочетании с хлорозом у юных девушек в услужении. Она проявляется тогда содержательно как тоска по родине (ностальгия) и ведет, если остается без внимания, к непреодолимым навязчивым поступкам, особенно к поджогам.

Крафг-Эбинг приводит под группой страдающих психической депрессией больных тоской по родине, которые из простого болезненного расстройства, из чувства страха и навязчивых идей совершали преступные действия.

Для Мёнкемёллера тоска по родине является только симптомом. Он пишет: «Если половое развитие нарушено телесными аномалиями, чаще всего тяжелой степенью анемии, тогда легко возникают психические расстройства, которые протекают с мучительным страхом и невероятным внутренним гнетом. Это давящее чувство находит разрядку нередко в инстинктивных действиях. Именно в это время психика, находящаяся под болезненным давлением, особенно охотно отводит душу в поджогах.

Тоска по родине, которую у молодых больных нужно считать симптомом этих болезненных расстройств и которая имеет определенное сходство с меланхолией, гонит с места нахождения и в этом случае превратно истолковывается как злостный уход со службы, как бродяжничество». Далее Мёнкемёллер считает, что тоска по родине чаще всего встречается у слабоумных, наконец, что она часто фальсифицируется.

Для полной картины нужно еще упомянуть маленькую брошюру Маака «Тоска по родине и преступления». Это популярное сочинение, которое можно принять только полусерьезно, считает тоску по родине внушенным состоянием, в котором благодаря повышенной психической восприимчивости мысли о преступных действиях легче приводятся в исполнение. Но не только больные тоской по родине девочки в период полового созревания, но и в известной мере каждый человек вследствие небесной тоски по родине находится в таком состоянии самовнушения.

В новейших учебниках по судебной психиатрии Крамера и Хохе ничего нельзя найти о тоске по родине.

Напротив, в криминально-психологических трудах есть достойные внимания изложения.

Крауз, в основном, реферирует Ессена. Он не сомневается в том, что истинная тоска по родине может стать причиной преступления при наличии душевного здоровья, даже если такой случай и не встречался в его собственной практике, и в случаях Эссена не могут быть исключены, по его мнению, соматические источники. Тоску по родине трудно полностью отделить от желания оставить службу.

Гросс, ссылаясь на Меккеля, считает преступления из-за тоски по родине чрезвычайно частыми. «О тоске по родине следует думать во всех случаях, когда нельзя найти настоящий мотив преступления, и где в качестве виновника подозревают человека с вышеназванными качествами (люди из мест, отдаленных от центров культуры, которые пошли в услужение)». Такие ностальгические больные, по его опыту, легко признаются в преступлении, но никогда в мотиве тоски по дому, так как они, видимо, и сами его не сознают. По его мнению, в каждом случае нужно спросить врача, если как причину преступления подозревают тоску по дому.

Тонкие замечания можно найти также у Штаде в работе «Женские типы из тюремной жизни». Ему известна одна юная поджигательница из-за тоски по родине. Для некоторых мягких, недоразвитых, возможно, также недостаточно воспитанных людей слишком резкой является перемена, когда они сразу после окончания школы покидают родительский дом, чтобы пойти в услужение. Разрыв всех прежних связей вызывает чувство отсутствия опоры и самой горькой тоски по родине, состояние, которое в конце концов может приобрести характер чего-то патологического. Мучительная тоска по родине такой силы приводит юное существо в своего рода почти навязчивое состояние. Страх перед плохим приемом в родительском доме, стыд и тщеславие из-за быстрого отказа от места препятствуют тому, чтобы просто оставить свою службу. Поджог представляется самой удобной уловкой. Дом сгорел — значит и со службой покончено. Штаде считает преступниц отнюдь не психически ограниченными, он находит в преступлениях свойства женского поведения, проступки из-за избытка чувств, из простых душевных импульсов и моментальных настроений.

Мы дошли до конца нашего исторического реферата. История тоски по родине — это больше история заблуждений, чем история устойчивых взглядов, которые каким-либо образом были бы прочно обоснованы. В ранней литературе тоска по родине иногда рассматривалась в самом широком смысле. Чувства, которые приковывают каждого человека всю его жизнь к родине, своеобразные движения души, которые переполняют каждого после длительного отсутствия при возвращении в отечество, тоска по родине нецивилизованных народов, психозы, при которых выражалась тоска по родине, телесные болезни, при которых происходило то же самое, наконец, беспомощность молодых людей, находящихся еще почти в детском возрасте, когда они отправляются на чужбину и т. д., все это излагалось вместе, несмотря на то, что иногда не имелось никакого другого сходства, только то, что было выбрано во всех случаях для обозначения одно и то же слово. В то время, как эта литература окончательно забылась, учение о тоске по родине продолжало жизнь в судебных работах, которые ограничили круг своего рассмотрения расстройствами из-за тоски по родине молодых людей, которые, рано попав в услужение, иногда принуждаются этим расстройством к преступлению. Под этим уже не подразумевается любое состояние, которое в языке называется тоской по родине, а только те характерные расстройства юных существ, которые попадают на службу вдали от дома. Этим мы и будем заниматься в дальнейшем.

Потребность в объяснении состояния человеческой души с тех пор, как стали писать на эту тему, пыталась также сразу выдвинуть «теории» о сущности тоски по родине. Возможно, представляет интерес еще раз повторить здесь эти, такие наивные для нашего восприятия, взгляды, отстающие от нас не так уж далеко по времени. Хофер видел сущность тоски по родине в ограничении жизненных сил путями, проводящими в белом веществе головного мозга идеи отечества, Шойхцер объяснял ее измененным атмосферным давлением, сжатием кожных волокон и т. д., Ларрей — растяжением мозга, Бруссе — первичными гастрическими нарушениями, следствием которых было поражение мозга. Фридрайх рассматривал ностальгию как тоску по свету и кислороду при повышенной венозности крови, что делает понятными поджоги. Наконец, Эссен, которому импонируют душевные силы Хофера как выражение бессознательной душевной жизни, переносит тоску по родине как бессознательное состояние в низшие нервные центры (Medulla oblongata и спинной мозг) в противоположность меланхолии, которая как сознательное душевное состояние возникает в коре головного мозга.

Несмотря на эти частично запутанные мысли, у ранних авторов можно найти хорошие, особенно психологические замечания (например, у Цангерля, Эссена и особенно много — в судебной литературе).

Примечательным представляется также, что уже давно высказывались совершенно правильные критические мнения, которые отвергают все бессмысленное. Мы, видимо, можем расценивать учение о тоске по родине в 19-м веке, не считая судебного и, в особенности, французского, как проповедь устаревших идейных направлений, которые еще иногда усваиваются некоторыми, в то время как более развитая критика давно покончила с ними.

Прежде чем мы коснемся теперь судебных случаев, пусть в следующей главе найдет место то немногое, что мы можем сообщить о нормальной или также стоящей на границе психопатического тоске по родине, которая не приводила к насильственным действиям.

Тоска по родине, не ведущая к разрядке в преступлении

Несмотря на то, что о тоске по родине написано так много, опубликованные случаи касаются почти исключительно таких, которые вели к преступлению и при которых процессы исследовались и оценивались ретроспективно. У Эссена (статья «Ностальгия») можно найти описание короткого случая, который не привел к разрядке через преступление.

«Родившуюся в Шлезвиге и плохо воспитанную приемными родителями девочку охватила тоска по родине, когда она по достижении 15-летнего возраста пошла в том же городе в услужение к одной праведной, добродушной и снисходительной госпоже. Несмотря на то, что она ни на что не жаловалась и у нее не было повода к недовольству, она стала тихой, погруженной в себя, односложной, замкнутой, работала с неохотой, много плакала, искала одиночества, потеряла аппетит. Казалось, она сама не знает, чего ей не хватает, но не могла оставаться в услужении и снова стала здоровой, как только вернулась к своим опекунам».

В медицинских трудах я не нашел ни одного другого случая тоски по дому. Зато мы имеем авторское описание Ратцеля[23] такого тонкого психологического изображения, что его подробное воспроизведение в этой связи представляется правомерным, несмотря на то, что медицинское наблюдение в узком смысле слова отсутствует. Поскольку Ратцель был отличным исследователем в других областях, его изложение приобретает несколько большую ценность, чем любого другого неподготовленного человека. Желательно было бы иметь медицинское дополнение, которое распространялось бы на конституцию и свойства человека в целом. Но и без этого можно предположить, что мы имеем составленное им описание нормальной, но интенсивной тоски по дому.

Ратцель впервые отправился из своего родного дома в отдаленную деревню обучаться в аптеку, куда он был приведен родителями. Находясь в комнате среди чужих людей, он чувствовал, что разлука угрожающе надвигается. Во время еды «куски были так странно тяжелы, их сладость так навязчива, почти отвратительна, и, казалось, они росли во рту». Несмотря на то, что его здоровая натура не утратила радости от творожного пирога, его болезненное расстройство сконцентрировалось в «видение исключительно в высоту».

«Оклеенная серыми обоями комната, в которой я стоял, потеряла свой потолок, ее стены выросли невероятно высоко вверх, голубые волнистые линии на них извивались в бесконечность вверх и, наконец, обрывались голые, как проволока, в воздухе. Мне казалось, что я в дымовой трубе, незаконченной наверху, и, правда, теперь сюда заглядывали с совсем далекой высоты еще и звезды, о которых я читал, что их можно увидеть днем через дымовую трубу. Чем выше становилась комната, тем более замедлялись дела с творожным пирогом. Это видение сдавило все мое Я и вместе с ним, конечно, и мое горло. Было ли чудом, что неожиданно у меня побежали две горячие слезы по щекам, так как я чувствовал, что становлюсь все более длинным и худым. Теперь еще мне на грудь и тело легла странная тяжесть».

Повозка с его родителями покатилась по шоссе прочь. Был заход солнца. Настроение природы взяло его в плен: «Я не смог бы сказать сегодня, что в нем гармонировало с настроением в глубине моей души. Горячим глазам и щекам, видимо, пошел на пользу тихий вечерний воздух, который постепенно становился прохладнее, и то, что ночь пришла так нерешительно, ощущалось как замедление дня, так как день, приходящий завтра, был ведь “первым на чужбине”.

Первый вечер в чужом доме относится для юной души к самым таинственным переживаниям. Чего только не вбирает эта тьма! Если эта юная душа ранена, нет ничего более обезболивающего, чем пелена, в которую вечером укутывается чужой мир, так как он воздвигает стену вокруг души. Чужбина остается снаружи, она меня больше не трогает, она оставляет меня, наконец, наедине с собой. Как охлаждаются глаза, когда смотришь широко открытыми во тьму, как исчезают расстояния, которые разделяют меня с дорогими, когда пропало все ближайшее и близкое, что обычно находится между нами!

Тоска по родине! Кто тебя не знает, не может познать глубину боли, которую ты приносишь. Ему невозможно получить о тебе представление, так же как никто не может вообразить любовь, которую он не пережил. Сегодня, когда тоска по дому далеко-далеко позади, почти погребенная под многими другими переживаниями, я радуюсь, что прошел и через это страдание. Правда, эта радость — не гордая радость, поскольку, говоря откровенно, я не победил тоску по родине. Она просто оставила меня однажды в один прекрасный день, когда она высосала мою душу, как вампир. Но этот день светит, как вечный восход солнца, в моей жизни, и радостный свет воспоминания о нем никогда не померкнет во мне.

Я никогда не был слезливым, но только небу известно, как случилось, что у меня тогда при сухих глазах постоянно было чувство, что я плачу, но этот плач шел внутрь, и все мое существо было как бы заплаканным. Мои глаза смотрели вокруг пасмурно: мир лежал передо мной таким странно-голубоватым, таким однообразным и одноцветным, он был мне так безразличен, я казался себе посаженным в воду. Когда мне случалось говорить, мое горло словно охватывалось железным кольцом. Я все же мог действовать, и поскольку меня принуждала к этому моя новая профессия, я, к счастью, с каждым мгновением убеждался, что я еще человек из плоти и крови, а не пропитанный слезами призрак. Я устроил мою жизнь так, что она с утра до вечера протекала в тех же рамках и тех же временных отрезках, как жизнь моих родных на родине. Насколько это было возможно, я мысленно сопровождал их во всех удовольствиях и трудах повседневной жизни, вставал с ними, садился с ними за стол, как бы находился в их комнатах и бродил в их саду. Я ничего не начинал без того, чтобы не спросить их мысленно, и не завершал ничего — чтобы не передать им это мысленно и не порадоваться их оценке. Если что-то слышалось с запада, это звучало для меня как привет. Я целый день прислушивался в этом направлении и отправлял мысль за мыслью вверх в вечернее небо. И летел грохот железной дороги, на локомотивах которой раскачивались мои мысли, чтобы снова и снова отправлять их в сторону дома, как цепь усталых порывов ветра, неохотно, высоко сквозь воздух, и каждый крик хищной птицы звучал, как стон. Пища для меня! Ниточке чужеродности и одиночества не было конца. Я продолжал прясть ее в каждый спокойный час, мрачное удовольствие было прекрасно в этом непланомерном фантазировании, которое все глубже оплетало меня самого и оставляло всех окружающих людей снаружи, в то время как те же нити, которые я обмотал вокруг головы, затягивали и притягивали ко мне деревья и растения, облака и звезды. Это произвольное отторжение близкого и притяжение далекого, это обобществление и завязывание дружбы с далеким богатым миром было, в сущности, все же только скрашивающей экипировкой желанного одиночества».

«Это была странная двойная жизнь, о которой, правда, я довольно хорошо чувствовал, что ей, как всему с двойной душой, не суждено было продолжаться долго, но в которую я на тот момент стремился вплестись все глубже. Это было в высшей степени недешевым, даже неумным разделением моего нутра: лучшее — вдали, мрачный остаток — вблизи. В этом возрасте чувство дома развито слабо, иначе оно должно было бы сопротивляться такому делению. Но так случилось, что я сохранил все глубокое чувствование и все совместное мышление и сопереживание с душевным участием родины, потчевал мое ближайшее окружение механическим поведением, ремесленничеством, всем выученным наизусть. Вся любовь уходила на воспоминания, так что для повседневных действий больше ничего не оставалось».

«Это “кто не ел свой хлеб со слезами” охватывает меня, когда я это читаю или слышу, сегодня, как в первый день, и никогда не утратит своего воздействия. Но я думаю, если бы поэт воспел горестное чувство, которое заставляет нас бояться дневного света, которое заставляет нас проклинать утро и благословлять ночь, которое заставляет нас поэтому бояться покинуть постель, как выход из теплой защищающей хижины в бушующий лес превратностей и опасностей, он бы выразил из глубин намного большего сердца и был бы понят еще намного больше. Там висят платья — не надевай их: ты отказался от встреч с другими людьми! Здесь лежит начатая работа — не трогай этот Сизифов камень: он покатится обратно, как только ты его сдвинешь! Нет другого блага кроме постели, где ты предоставляешь судьбе наименьшее поле для наступления; это моменты, когда ты даже не осмеливаешься вытянуться; лежать, свернувшись, натянув одеяло на глаза, — это дает последнее ощущение безопасности».

В таком продолжительном своеобразном расстройстве дошло до попытки самоубийства, психологическое возникновение которой изображено мастерски.

«Я чувствовал себя вправе в душе путешествовать и надеялся со временем дойти до того, чтобы оставить здесь одну мою смертную оболочку и пребывать душою там, куда ее манило. Работа с ядовитыми веществами в аптеке очень подходила для размышлений о смертельных или лишь усыпляющих средствах. Ничего мне больше не казалось таким внезапным и неподготовленным, как то, что мы называем умиранием. Всегда ли умирание с необходимостью является смертью? Что мы вообще знаем о смерти? Умирание само по себе неминуемо, о смерти, которая за этим стоит, мы не знаем ничего. Как будто освободившаяся душа возносится и летит к милым сердцу местам, где и так пребывают мои мысли. Тогда смерть была бы самым прекрасным, что можно вообразить. Телесно я на четыре года привязан к этому месту, духовно же мир для меня открыт. Почему бы мне не попробовать полететь? Здесь, в каменных кувшинах стоит лавровишня лекарственная, содержащая синильную кислоту, острый запах которой имеет что-то элегантное. Череп над старомодно украшенной “Aqua laurocerasi” не пугает меня, содержание синильной кислоты дистиллята не очень сильное, возможно, ее действие только усыпляющее. Мечта и возвращение, возможно, правда, и умирание. Что мне за разница! Большой глоток и еще один — мне кажется, что при втором я чувствую уже дрожание рук, но я ставлю кувшин, как положено, на свое место и, как во сне, поднимаюсь по подвальной лестнице вверх.

Я пробуждаюсь из своего долгого сна, весь разбитый, голова тупая, но с несомненным чувством жизни». Вокруг него собрались люди, письма лежат здесь. «Первая мысль, которая стала мне сколько-нибудь ясной, — это соображение, что есть еще люди, которым не безразлично мое существование». Но счастливое чувство выздоровления ему еще не дано было испытать. «Разве не я кощунственно накликал эту болезнь? Я начинаю смотреть на свой поступок, как на чужой, и стыжусь его перед чужими, я желал бы, чтобы он остался в тайне». Его охватило столь сильное чувство раскаяния, что он хотел бы убежать от самого себя, и плакал от стыда горькими слезами.

Эти переживания Ратцеля, несомненно, имеют точки соприкосновения с состояниями тоски по родине наших преступниц, с которыми мы познакомимся позже. Однако имеются и значительные различия. Богатые задатки Ратцеля привели к дифференциации движений души, чего мы не найдем позднее. Его наблюдательный ум, его энергия не дали ему погибнуть. Возникновение попытки самоубийства, наполовину желаемого, наполовину нежелаемого, с по-детски наивными размышлениями, очень сходно с аналогично незрелыми ходами мыслей преступниц из-за тоски по родине. Позже мы еще иногда будем возвращаться к описаниям Ратцеля.

Вслед за этим можно привести некоторые места из одного письма, написанного молодой девушкой о своей тоске по дому во время пребывания в пансионе.

«Я вспоминаю, что в первое утро я не могла проглотить даже рогалик, и что мне давалось это с трудом на протяжении всего времени». «Я чувствовала себя такой скованной, что даже стеснялась что-то съесть. Кофе после обеда всегда был для меня самым вкусным, тогда я чувствовала себя относительно лучше всего». «Я чувствовала себя всегда подавленной, считала себя совсем неспособной, чувствовала, что была абсолютно слабее всех пансионерок во всех отношениях, и все же чувствовала, освободись я от того гнета, было бы по-другому». «Собственно, было так, что я опустилась до скотского существа из-за обстоятельств, которые были так смешны. И я ничего не могла с этим поделать». «Спала я всегда хорошо, только просыпалась утром чаще всего до времени, чтобы писать письма. Люди, с которыми я там общалась, оставались мне, в сущности, чужими, поскольку я была совершенно некомпетентна и знала только, что не хочу там быть. Я была мертвым существом, это я чувствовала, только дома была для меня жизнь. Я была эгоисткой в том плане, что чувствовала только себя, оплакивала и презирала только себя».

Девушка, которая дала описание своей тоски по родине, находилась тогда еще на детской ступени развития, была физически здоровой, но очень нежной, духовно интересной, но мало работоспособной. Она раньше с неохотой ходила в школу, иногда убегала из школы домой из-за тоски по матери, иногда даже симулировала, несмотря на безупречный характер, болезнь, чтобы остаться дома. После того, как она вернулась из пансиона, она чувствовала себя много лучше, но осталась робкой и мало уверенной в себе. Невестой она перенесла, несмотря на в целом очень счастливые обстоятельства, из-за некоторых неприятностей длительное легкое состояние депрессии, при котором она много спала, но неохотно одна, утром была иногда боязливой, иногда боялась стать душевнобольной. Возникавшая утром при пробуждении боязливость, озабоченное или безнадежное настроение, которое пропадает уже при одевании, возникало у нее иногда и позднее. Гипоманическое состояние никогда не наблюдалось, она — чувствительное, душевно мягкое создание, в практической жизни думающее трезво и реально, душевно малоактивное, но с многосторонними интересами и более чем средней способностью к чувствованию. В настоящее время она физически и душевно совершенно здорова, хотя, в целом, немного слабовата.

Жаль, что о тоске по родине известно так мало фактического. Наблюдались врачами и были опубликованы, как говорилось, только те случаи, которые требовали того из-за разрядки в преступлении. Вероятно, бесчисленные случаи тяжелой тоски по родине, несказанно мучавшей пораженных ею, при которых также иногда встречаются преступные или же безнравственные, контрастирующие с сущностью больного импульсы, до сих пор ускользали от общественности. Возможно, что некоторые юные существа в тоске по родине сильно испуганы такими импульсами, но очень вероятно, что многие страдают отупением чувств ко всему, что не касается родины и родительского дома. Слова «я была мертвым существом, я презирала себя» представляются очень показательными. Почти каждый испытывал однажды тоску по родине, даже если и в небольшой степени. Некоторые должны были перенести ее как болезнь. Это случается так часто, что легко можно позволить себе рассказывать в кругу своих знакомых о случаях, в которых тоска по родине принимала странный образ, имела следствием чрезмерные извержения чувств, внезапные поездки и т. д. К сожалению, мне не удалось добыть такие случаи. Их публикация с возможно подробным описанием была бы очень важна для прояснения таких судебных случаев.

Сначала мы расскажем об одном, еще не опубликованном случае[24]. Поскольку его наблюдения проводились наилучшим образом до сегодняшнего дня, и он имеет наибольшее число свидетельских показаний, подробность его изложения представляется правомерной.

Случай Аполонии С.

Аполлония С, третий ребенок в семье каменотеса, родилась в 1892 г. У нее восемь братьев и сестер возрастом от полутора до 18 лет. Родители живут в большой бедности ежедневным заработком. Отец, говорят, иногда немного пьет, мать однажды совершила кражу, однако больше о них нельзя сказать ничего плохого. Жена с давних пор перестала быть нечестной, муж не является по-настоящему пьющим и выполняет свои обязанности. Воспитание детей определяется все-таки как неудовлетворительное.

Аполлония прошла все классы школы. Данные учителей и священников несколько различаются. Одни ее считают достаточно хорошей ученицей со средними способностями, другие — со способностями выше средних, третьи (например, викарий) — причисляют к худшим. Но все многократно жалуются на недостаточное прилежание, даже лень, однако учитель, который учил ее семь лет, говорит: «Девочка всегда была прилежной, и я мог все время быть ею доволен».

Ее поведение всегда было стеснительным и сдержанным, при наказании она легко обижалась и упрямилась, при порицании была очень чувствительной и дольше, чем другие дети, недоступной и недовольной. Однако о своенравии и упрямстве речи не было.

В последние годы школы она присматривала за младшими братьями и сестрами, которые были к ней очень привязаны. В конце концов она вела домашнее хозяйство, по существу, одна, поскольку ее родители чаще всего были на заработках. Она единогласно называется родителями и близкими тихой и скромной, старательной и послушной, склонности ко лжи, нечестности, к жестокости или мучениям в отношении братьев и сестер никогда не замечалось.

Когда в 14-летнем возрасте Аполлония оставила школу, нищета родного дома вынудила ее сразу же идти в услужение к чужим людям. Шла она охотно и радовалась месту. Супруги Антон были состоятельными людьми, которые обращались с ней хорошо. Пища и кров были значительно лучше, чем она привыкла. Трое детей были к ней дружелюбны и относились с доверием. Обязанностей у нее было не больше, чем в родительском доме.

Несмотря на все это, с первых дней службы ее охватила сильная тоска по дому, она тосковала по своим родителям и даже бедности. Когда мать, которая ее привела, ушла, она разрыдалась, и все последующие дни ее видели плачущей.

Вскоре она срочно потребовала отпустить ее домой. Супружеская пара, на которую она производила хорошее впечатление, делала все, чтобы ее пребывание было приятным. С ней обращались по-хорошему, жена пыталась порадовать ее пирогами, муж обещал ей пару новых ботинок, если она будет вести себя порядочно. Но в ответ на каждое обращение она начинала плакать или же не изменяла своего поведения и не отвечала.

Вскоре ее работа ухудшилась. Она пренебрегала работой, не заботилась о детях, стала угрюмой, неприветливой, относилась ко всему с отвращением. Правда, она делала то, что ей было поручено, но иногда приходилось говорить ей об этом много раз, она никогда не делала этого с радостью, и ей недоставало необходимой точности. Она не проявляла интереса к детям, не играла с ними, ее никогда не видели смеющейся или отпускающей шутки в общении с ними. Когда она оставалась без присмотра, она становилась совсем бездеятельной.

Ее аппетит был слабым; иногда случалось, когда садились за стол, что она, плача, стояла в стороне и отказывалась съесть что-нибудь. Иногда ее заставляли сесть и что-нибудь съесть. В отдельных случаях она совсем ничего не ела и ела только, если жена давала ей позже что-нибудь с собой.

Во время своей службы она посещала среднюю профессиональную школу. Здесь она не бросалась в глаза учителю как печальная и несчастная. Одной однокласснице она показалась печальной; после школы она также не искала общества остальных. Другая считает Ап. наглой: она якобы много смеялась и дразнила ее из-за ошибки при письме.

В первое воскресенье (22 апреля) после заступления на службу (17 апреля) она пошла домой. Когда ее хозяйка разрешила ей это, она была очень обрадована и засмеялась, что позже едва ли еще случалось. Когда она пришла домой, она была чрезвычайно рада, целовала и прижимала к сердцу своего младшего братишку, потом она начала плакать, и когда выплакалась, сказала, что она никак не может освоиться и умоляюще просила мать не отправлять ее обратно. Мать сразу отказала ей в этом, отец также, и Ап., памятуя порку, которую получал ее брат Евгений, когда он многократно убегал со службы из-за тоски по дому, подчинилась неотвратимому. Она прекратила плакать и, не попрощавшись, ушла. Мать еще проводила ее часть пути.

Вечером она услышала от супруги Антон, что в лекарстве для маленького мальчика содержится яд. Аптекарь, якобы, сказал, что ребенку нужно давать не больше одной ложки; если он примет две ложки, он уже больше не встанет. В следующую среду (25 апреля) до обеда вся семья была на насыпных работах в поле. Она была одна дома. Снова ее охватила сильнейшая тоска по дому. Тогда ей в голову пришла мысль: «Если я сейчас дам «А. больше, чем две ложки, он умрет, и мне разрешат опять пойти домой». Чтобы не поставить пятен ребенку на платье, она подложила ему под подбородок тряпки и потом дала ему несколько столовых ложек лекарства. Испачканные расплескавшейся жидкостью платки и бутылку она старательно спрятала. Однако ее намерение убить ребенка не осуществилось. Лекарство, очевидно, не повредило.

Госпожа уже заметила, что Ап. стала намного печальнее после первого посещения дома, и поэтому сказала ей, если она не может прижиться, то может идти домой. То же она повторила несколькими днями позже. В обоих случаях она не получила ответа.

В следующее воскресенье (29 апреля) Ап. окликнула одного чужого мужчину, который шел в направлении ее родных мест, и попросила передать, чтобы один из ее родителей навещал ее каждое воскресенье. В тот же день пришла ее сестра Текла (санитарка) навестить ее, уговаривала ее и утешала: она сама тоже рано должна была уйти из дома, каждый должен привыкнуть к своей службе. После этого Ап. была несомненно более бодрой, но это продолжалось недолго.

В следующее воскресенье (6 мая) ей было отказано в требовании пойти домой. Было заметно, что она жалеет об этом, но она молчала и не жаловалась. Ее настроение по-прежнему было мрачным и печальным. Однажды она попросила взять ее с собой на поле, так как одна дома она испытывает слишком сильную тоску по дому.

В то время как внешне в следующие недели ее состояние скорее улучшилось, когда тоска по дому стала безнадежной, внезапно снова появилась мысль избавиться от младшего ребенка, чтобы, став таким образом ненужной, она была отправлена домой. В убеждении, что и в следующее воскресенье она не получит отпуска, она решила в субботу вечером следующей ночью бросить ребенка в реку, чтобы в воскресенье иметь возможность беспрепятственно пойти домой.

С этой мыслью она в половине девятого пошла спать и скоро заснула. Она проснулась, когда уже стало светло. Тотчас она поднялась с намерением исполнить задуманное, надела нижнюю юбку, рабочую блузу, верхнюю юбку и чулки и проскользнула осторожно и тихо вниз по лестнице через кухню и чулан в спальню ее хозяев. Не разбудив их, она подняла мальчика из детской коляски и выбралась через чулан и кухню, через «супружеские апартаменты», умывальную комнату, хлев и кормовой склад на улицу. Все двери она оставила открытыми; она говорит, что ребенок не спал, глаза его были открыты, и он не кричал. Она быстро побежала с ним к реке, по мосту на другой, менее крутой, берег и бросила его там в воду. Не оглядываясь больше, она поспешила тем же путем обратно, разделась и легла в постель.

Четверть часа спустя ее господин взбежал по лестнице вверх и закричал, что ребенок пропал. Она снова оделась, приняла участие в поисках ребенка, была спокойна и ничем не выдала своей вины. Сразу же ранним утром в три четверти четвертого отец ребенка оказался у полицейского и сообщил, что этой ночью похищен его младший сын. Поскольку при ближайшем расследовании подозрение ни на кого не пало, предположили, что один из родителей избавился от ребенка, и на следующий день обоих схватили как наиболее вероятных подозреваемых. При их аресте остающаяся Ап. разразилась слезами. Убийство вызвало в деревне самое большое волнение, священник в церкви молился о раскрытии преступника.

Но только спустя три дня при повторном допросе Ап. созналась, показав то, что только что было рассказано. Она добавила: «Я знаю, что совершила большую несправедливость и что своей ложью отправила в тюрьму своих хозяев. Я призналась бы в преступлении сразу, в понедельник, но боялась, что меня посадят в тюрьму. Я вполне сознавала, что ребенок найдет в реке свою смерть, но я ведь любой ценой хотела домой. То, что нельзя убивать людей, знаю, мне известны 10 заповедей. То, что меня за это приговорят к смерти, не знала, знала только то, что посадят». Попытку отравления она сначала отрицала и придумала историю, что проткнула штопальной иглой стакан, так что лекарство вытекло, его она вытерла платком. Позднее она призналась и в этом поступке.

Супруги Антон сразу были освобождены, Ап. арестована. Труп маленького мальчика был тем временем найден в реке.

Тоска по дому, которая, очевидно, была отодвинута на задний план ужасом перед гибельностью поступка, несчастьем, которое она накликала, страхом обнаружения и, наконец, отправкой ее в тюрьму, постепенно развилась снова, не достигнув, однако, отчаянной тяжести. В первое время пребывания в тюрьме она была очень подавленной и много плакала. Когда спрашивали о причине, она говорила: «Я хочу домой». Больше она ничего не говорила. Вскоре ей стало лучше. Она выполняла прилежно, послушно и услужливо вмененные ей обязанности.

Загадочность случая, противоречие между ее добродушным характером, детским нравом и жестокостью преступления были причиной запроса заключения сначала окружного врача и, по его запросу, Психиатрической клиники Гейдельберга.

Наблюдение клиники: физическое обследование — 14-летняя маленькая, хрупкого сложения девочка хорошей упитанности. Еще детские формы, грудь мало развита, лобковые волосы скудные, подмышечные волосы едва намечены. Менструация еще не наступила.

Ап. проявила себя как чрезвычайно застенчивый и робкий ребенок. Первые дни, когда ее еще держали в постели, она вообще не разговаривала по собственному побуждению. Ее настроение казалось печальным и боязливым, она много плакала. Ее нельзя было склонить к ответу даже на самый простой вопрос. Сама по себе она не искала никакого общения с другими и избегала любого сближения. При этом она, однако, не была недружелюбна и недоступна, а, напротив, следовала каждому требованию, которое ей предъявлялось, и выполняла возложенные на нее небольшие работы не только к полному удовольствию, но проявляла необычное для своего возраста прилежание и выдержку. При попытках обследования она, наконец, после долгих настояний вымолвила, полуплача, тихим голосом несколько слов; если на нее резко нападали, она разражалась слезами и ничего нельзя было добиться. При этом никогда не было впечатления, что это поведение по злому умыслу, из упрямства или ожесточенности, а, скорее, из чрезмерной детской застенчивости, стеснения и боязливости. Подтверждается это предположение высказыванием обвиняемой в адрес воспитательницы, к которой она постепенно прониклась большим доверием и в отношении которой она некоторым образом преодолела свою робость. В ответ на ее упрек, что Ап. должна быть более откровенной с врачами, она сказала: «Когда врачи меня спрашивают, у меня ком подкатывает к горлу, так что я уже ничего больше не могу вымолвить». В течение шести недель Ап. частично преодолела свою робость и давала, наконец, более подробные связные ответы. О преступлении она под громкие всхлипывания дает те же показания, что и прежде. В качестве мотива она опять указала, что у нее была такая страшная тоска по дому, что она больше не знала, что ей делать; если бы она убежала домой, отец ее только бы избил и отправил обратно, как он это делал с Евгением, который несколько раз убегал из тоски по родине и дому со службы. Наконец, она думала, если один из детей умрет, ей можно будет домой, поэтому она подняла руку на ребенка. Она надеялась, что ничего не выйдет наружу, но когда ее хозяева попали в тюрьму, она во всем призналась. По требованию она написала о ходе дела ясным почерком орфографически правильно следующее:

«Моя мать сказала, я должна пойти в услужение к Антонам. Я пошла туда с охотой. Моя мать уложила мои вещи и пошла со мной в Н. Дети не сразу пошли ко мне. На второй день я почувствовала тоску по дому, в белое воскресенье я пошла домой. Когда я пришла домой, моя мать была в церкви. В полдень я пошла с моей матерью в Г. По дороге я сказала ей, мне хорошо у Антонов, но у меня тоска по дому, я хотела бы опять домой. Мать сказала, что дома я ей не нужна. В 4 часа я опять одна вернулась в Н., но у меня все еще была тоска по дому. В воскресенье после белого воскресенья меня навестила моя сестра. Я сказала ей, что у меня тоска по дому. Она сказала, что тоже должна была идти к чужим людям. Я должна хорошо молиться и быть прилежной и послушной, тогда тоска по дому пройдет. Когда ей нужно было уходить, я шла с ней до Ф. Когда мы расстались, меня опять охватила тоска по дому. Спустя 8 дней я сказала Антонам, они должны отпустить меня как-нибудь домой, они сказали, что берут детей тоже не каждый божий день, я должна остаться здесь и уже поздно. В другое воскресенье мне пришла мысль убить младшего ребенка. Я думала, если ребенка не будет, тогда мне можно будет домой. Утром в воскресенье в 3 часа я забрала ребенка и бросила его в реку и потом я опять пошла обратно в дом. Только три дня спустя я сказала, что убила ребенка. Я потому не сразу сказала это, что думала, меня посадят. Сразу после этого полицейский отвел меня в тюрьму. После этого я очень раскаивалась, что сделала это. Спустя 10 недель полицейский привел меня сюда».

Знания девочки в общем вполне соответствуют ее возрасту и ее подготовке. В счете ее знания и способности очень значительно превосходят обычный уровень. Ее знания в других областях скудны, о войне 1870/71 гг. она не знает ничего, кроме Германии она может назвать только Италию и Францию и после долгой заминки Силезию в качестве страны Европы. В ее более близкой родине она разбирается лучше. Она называет притоки Некара, знает Катценбукель, число жителей деревни, называет много деревень и городов по соседству, она знает части света, меру и вес, календарь, религиозные церемонии, она знает, что возделывают на пашне. По требованию написать сочинение о пасхе, она предоставляет следующую рукопись:

«На пасху я была с сестрой в Т. Там было очень хорошо. Погода тоже была очень хорошей. Мы также видели множество прекрасных вещей. Там были и многие другие из нашей деревни. Мы были также в церкви. Господин пастор проповедовал очень хорошо. Природа была очень красивой. Деревья и цветы цвели. Нам очень понравилось. Мы были очень усталыми, когда вернулись домой. Гейдельберг, 31 августа 1906 г. Ап. С.»

Также обычные нравственные понятия не чужды обвиняемой. Она знает, что нужно любить своих врагов, что нельзя лгать и красть и т. д. Вопросы, которые вызывают в ее памяти ее теперешнее положение, как, например, о ее родине, ее родителях, братьях и сестрах или те, которые каким-то образом имеют отношение к ее преступлению, вызывают каждый раз новый поток слез. Однако ее аффект раскаяния, хотя и очень глубокий в настоящий момент, но поверхностный и непродолжительный. О настоящем, глубоком раскаянии, основывающемся на полном представлении о последствиях и значении поступка, не может быть и речи. Признаки ужасных свойств характера в клинике никогда не проявлялись. Даже когда она оставила свой робкий нрав, она осталась послушной и скромной. Никогда она не пыталась вызвать интерес рассказами о преступлении, а пыталась держать их боязливо в тайне от других больных. Когда одна из санитарок упомянула по приказанию врача эти вещи, она сразу разразилась слезами. У нее были хорошие отношения с больными, она была уступчива и податлива. Несмотря на много поводов к ссорам, она никогда в них не участвовала; только однажды она пожаловалась справедливо на враждебность одной нравственно очень низко стоящей девушки. Вообще она правильно оценивала окружение, присоединялась предпочтительно к благоразумно работающим больным и помогала им без принуждения.

Ее настроение, которое поначалу было таким подавленным, постепенно несколько улучшилось. Горестные расстройства стали реже и возникали преимущественно вечером, когда она также часто отказывалась от пищи, шла натощак спать и часами плакала наедине с собой. Она тогда регулярно жаловалась на тоску по дому. Постепенно это полностью прошло. Хотя у нее сразу катилась слеза по щеке, как только упоминали ее родину, но предоставленная самой себе, особенно, когда она была вместе с санитарками и больными, она становилась веселой и свежей. Временами она даже могла весело болтать.

Также она размышляла о своем будущем. Врач объяснил ей при случае, что даже если судья ее оправдает, она не сможет все же после этих событий оставаться на свободе. Матери она не будет нужна из-за бедности, а на службу судья вряд ли ее пустит. Спустя несколько дней она заявила воспитательнице, что если ей снова нельзя домой, то она охотно осталась бы здесь и помогала бы на кухне.

За исключением названного, аппетит и сон не нарушались, она прибавила в весе с 76 до 80 фунтов, чтобы потом вес упал до 79 фунтов. Каких-либо признаков, позволяющих говорить об эпилепсии или истерии, не наблюдалось.

Экспертиза констатировала наличие ностальгической меланхолии, которую нужно рассматривать как болезненное нарушение психической деятельности в соответствии с § 51 уголовного кодекса.

Интерес для восприятия нашего случая представляют возражения прокурора, которые были заявлены по поводу заключения. Он выделяет как показательное для характера преступницы то, что она совсем не добровольно сделала признание, а только после продолжительных душевных воздействий, при которых ей ставилось в упрек, что она совершает большую несправедливость, отправив своей ложью своих хозяев в тюрьму. — При допросе Ап. ни в коем случае не была тихой и робкой, а давала точные ответы. Она отрицала быстро и решительно, только при признании она стала медлительней и сдержанней. — Не принимается во внимание то основанное на фактах обстоятельство, что тоска по дому Ап. была такой сильной, что отказали действующие обычно у психически полноценного человека психические тормоза, и этим она была обречена на совершение преступления. Конечно, жестокость преступления не имеет никакого отношения к мотиву. Последний объясняется ограниченным кругозором юной преступницы.

Вследствие этих возражений была запрошена экспертиза другого авторитета. Ап. была переведена в административную тюрьму нового места пребывания. Здесь она непрерывно плакала, отказывалась часто от пищи, ничего не говорила, из нее можно было вытянуть только «да» или «нет» или «я не знаю».

Новый эксперт полностью присоединяется к мнению своего предшественника. Он предполагает количественно очень сильную тоску по дому, которая представляет собой психически ненормальное состояние типа меланхолической депрессии такой большой интенсивности, что свободное волеопределение в соответствии с § 51 УК исключено.

На основе этого нового заключения дело было прекращено, и Ап. попала по совету Вильманнса служанкой в психиатрическую клинику Гейдельберга 6.11.06, где она находится и в настоящее время.

Почти всегда она выполняла свою работу аккуратно, была прилежной и услужливой в отношении своих начальников. После того, как сначала она еще была очень застенчивой и частенько жаловалась на тоску по дому, вскоре оживилась; при случае даже козыряла: «Я не дам себя санитаркам в обиду».

Временами она была угрюмой, не работала больше так много, стояла без дела и жаловалась на тоску по дому. Однажды она лежала в постели, у нее не было аппетита, она жаловалась на боли в груди. Объективно никакие признаки заболевания не обнаруживались, температура была нормальной. На следующий день она без разрешения встала, сказала, что чувствует себя хорошо и уже может снова работать.

Иногда ее находят плачущей: она плачет полдня, не называя причин; например, однажды она сказала, что пастор проповедовал о винограднике, это ее так тронуло. Одна особо усердная санитарка, которая была ей ближе других и в отношении которой она в противоположность к остальным также никогда не позволяет себе противоречить, показала, что Ап. ей иногда намекала, из-за чего она так плачет. Она думает о своем преступлении, которое она не может забыть. Много раз она также говорила, что если она выйдет из клиники, то что-нибудь сделает с собой. Другим Ап. никогда не делала таких намеков.

С течением времени Ап. стала считать, что не хочет больше оставаться служанкой, а хочет учиться шитью. Последнее она с мастерством делала у одной няни.

В апреле 1907 г. в первый раз наступила менструация. Она была очень усталой, но вообще-то нормальной.

В июне она иногда была очень раздраженной, громко хлопала дверями, много болтала с персоналом, давала санитаркам «вызывающие ответы», когда она должна была выполнить работу или когда ее о чем-то спрашивали. Один день она почти ничего не ела, сказав, что в еду что-то положили, из-за чего она почти ничего не видит. Позже она об этом говорила: она думала, что ей подсыпали снотворный порошок, чтобы ее разозлить (она часто видела, что пациенты получают медикаменты во время еды).

О своих расстройствах, которые иногда наступали каждую неделю, она говорила, что они продолжаются полдня или целый день, она плачет, не думает ни о чем: она только печальна, страха при этом нет. Последние дни перед недомоганием она чаще всего была раздражительна. «Тогда я ничего не хочу слушать». Она замечала тогда, что снова начинается менструация. В первый день менструации она печальна, менее раздражительна, на второй — опять совсем здорова.

Она всегда, не считая упомянутого, вела себя удовлетворительно. Санитарки высказывались о ней очень положительно, все считали хорошей по характеру, только случайно она бывает несколько раздраженной и упрямой. В отношении врачей все еще сохраняется застенчивость, правда, она разговаривает с ними, но всегда чувствуется скованность. В отношении других девушек она бойкая.

Недавно Аполлония написала несколько раздраженных и сентиментальных писем своей сестре. Такие высказывания, тип расстройств, ее вызывающие ответы, идея отравления и т. д. напоминают то, что называют истеричным характером, поскольку эта ненормальность часто встречается у истеричных. Конечно, это далеко от того, чтобы основывать на этом диагноз «истерия». Речь идет об общепсихопатических особенностях, которые часто встречаются и за пределами ограниченного круга истерии.

Аналогичный, но не такой ясный случай опубликовал Вильманнс. Поскольку его легко можно найти в оригинале, здесь он излагается в нескольких тезисах.

Случай Евы Б.

Ева Б. 13 с половиной лет. О характере и учебе говорится только положительное. Родители, учителя, начальник тюрьмы хвалят ее единогласно. Репутация семьи безукоризненна. Хорошее воспитание. В пасху она в первый раз на несколько часов пошла из родных мест на службу. На троицу она со слезами умоляла мать разрешить ей остаться дома. 14 дней спустя первая попытка убить доверенного ей ребенка. Спустя 4 недели — вторая попытка, которая срывается из-за раннего пробуждения другого ребенка. Планомерное совершение поступков. Ранее жалобы на боли в груди и колотье в спине, возможно симулированные. После преступления она производит отчаянно беспомощное впечатление. Позднее стеснительная, но спокойно-веселый нрав и по-детски беззаботное настроение. Недостаток продолжительного раскаяния. При допросах много противоречий, но ее показание, что она при любых обстоятельствах хотела оставить службу, остается всегда неизменным. Только короткое время отрицания, скорое признание[25].

Заключение Вильманнса предполагало, что Ева Б. находилась в безвольном состоянии вследствие тоски по дому.

Прокурора[26] обоснование этого взгляда не убедило. Было затребовано другое заключение и, наконец, главное заключение третьего лица. Оба сочли преступницу вменяемой. Однако было установлено нежелание служить. Из ничтожных мотивов, из-за пары кружек пива взрослыми совершаются клятвопреступления и убийства, поэтому вполне допустимо, чтобы и Ева Б. действовала из преступных намерений. В особенности выделялось, что патологическая тоска по дому должна была выдавать себя симптомами: потеря аппетита, нарушение сна и т. д.

В обоснованиях суда среди прочего было указано: заключения, которые предполагают вменяемость, не могут дать достаточного психологического объяснения. «По признанному тезису о достаточных обоснованиях применительно к человеческим поступкам обоснования поступка должны быть достаточно тяжкими, чтобы у нравственно и умственно нормального человека уравновесить противостоящие решению сомнения». Для объяснения вопиющего противоречия между мотивом и тяжестью поступка еще незрелого нравственного и умственного развития преступницы недостаточно. Случаи, при которых преступления совершаются по ничтожным причинам, относятся к настоящим преступным натурам. О таковой в случае с Евой Б. по многочисленным свидетельским показаниям речь не идет. Мнение Вильманнса — преступление является выплеском усилившегося до беспомощности порыва тоски по родине — представлялось приемлемым. На основании положения в dubio pro reо[27], которое действительно и при § 51 УК, суд вынес оправдательный приговор.

Ева Б. после того, как она некоторое время провела дома, уже долгое время снова работает служанкой. О ней не слышно ничего неблагоприятного, она прилежно работает.

Чтобы, насколько позволяют известные до сих пор истории болезни, иметь возможность отличать при этих ностальгических состояниях типичное от индивидуального, должно сначала быть представлено несколько случаев, которые совпадают со случаями с Ап. и Евой Б. в том, что интеллектуальная или моральная неполноценность не доказана и невероятна. Следующий случай имеет некоторое сходство со случаем с Евой Б.

В представленной работе можно найти переплетение трех вещей. Во-первых: ряд важных для вопросов паранойи, частично растягивающихся во всю жизнь, историй болезни ревнивцев, которые наверняка не могут рассматриваться как алкогольные или сразу же ни как маниакально-депрессивные, ни как относящиеся к Dementia ргаесох. Во-вторых: симптоматологический обзор образов бреда ревности. И в-третьих: нозологические рассуждения о толковании представленных, во многом сходных друг с другом, случаев; при этом мы должны будем высказаться о понятиях «процесс» и «развитие личности». Наше желание при этом придерживаться по возможности ясных понятий, однако не давать распределение и толкование случаев в мнимо окончательной форме. Мы хотели бы не утратить и здесь сознание неисчерпаемости и загадочности каждого отдельного душевнобольного человека, которое мы должны иметь в отношении кажущихся самыми будничными случаев.

Я считаю возможным — особенно учитывая длину первых двух и важнейших историй болезни — предпослать некоторые замечания о публикации историй болезни вообще и разработку моих (историй болезни — пер.), чтобы показать их цель. В психиатрии нельзя понять друг друга без описания отдельных случаев. Они являются краеугольными камнями, без которых наши понятийные образования рушатся. Это проявляется в бездейственности некоторых прежних работ, которые, поскольку случаи общеизвестны, отказываются от этого часто педантичного и излишнего, к тому же много требующего места добавления. Рассуждения можно, естественно, основывать на историях болезни, которые изложены в литературе, но там, где они недостаточны или недостаточно ясны автору, он должен соизволить привести собственные случаи, даже если ему грозит опасность давать только «известное». «Известно» то, что изложено в литературе, все остальное неизвестно, даже если и имеет широкое распространение благодаря личному обмену мнениями. Их, естественно, тем более нельзя основывать на общих описаниях в учебниках, которые имеют в высшей мере эфемерное значение, поскольку в описаниях «картин болезни» общее описание состояний вошло друг в друга из отдельных случаев, которые должны представляться дальнейшему исследованию достаточно часто как различные по существу. Несмотря на большой казуистический материал, который накоплен в психиатрических журналах и архивах, в большинстве случаев недостаточно материала, когда теоретически занимаются психопатологическим вопросом или ищут параллельные случаи для сравнения с собственными наблюдениями. Не обилие материала может помочь. В большинстве случаев, к сожалению, наблюдения проводились слишком кратко или о них сообщается недостаточно. Отдельный психиатр видит чаще всего свои случаи только короткое время; они не остаются под его присмотром, или его жизни не хватает для завершения собственного наблюдения. Здесь нам помогают находящиеся в архивах клиник старые истории болезни и, в особенности, — к сожалению, почти исключительно в случаях, когда имели дело с судами — в судебных делах (уголовных делах, делах процессов, делах бракоразводных процессов, делах о признании недееспособным, личные дела и т. д.). Использование такого материала дел первый раз было осуществлено Вильманнсом в его книге о бродягах. Добывание целых биографий, как того всегда требовал Крэпелин, стало с тех. пор основой эмпирически-клинического исследования. По сегодняшнему состоянию наших взглядов нам обязательно нужны биографии, даже если материал должен быть применим не только для временной поддержки собственных тезисов, но также и для других, сообщение симптомов полностью, насколько их можно было наблюдать и об этом узнать. Очевидно, что получение хороших биографий — дело неповседневное; в бесчисленных случаях мы остаемся ограниченными слишком скудными сведениями. Далее, очевидно, что если такая биография однажды появляется, она должна превзойти обычную длину историй болезни. Эта длина определяется, однако, естественно, совсем другими причинами, чем длины тех, которые из-за удобства или из-за некоторой «псевдоточности» печатаются непосредственно так, как они первоначально были написаны. Для биографий в нашем смысле мы обычно владеем значительно большим материалом, чем тот, который мы публикуем. Отбор по возможности существенного, обобщения, подходящее расположение и т. д. делают возможным сжатие, и, если после этого все еще остается значительная длина, то нам представляется это именно преимуществом в сравнении с прежними, иногда короткими, публикациями от которых толку мало. Мы надеемся также, что, даже если изменятся все взгляды, этот материал сохранит свою ценность. В противоположность нередкому пренебрежению более длинными историями болезни мы видим в их разработке не недостаток в овладении материалом или даже определенную примитивность, а добывание основополагающего для всех размышлений материала. Короткие истории болезни представляются в большинстве случаев совсем не имеющими ценность и ненужными.

Что же касается в отдельном случае расположения материала, то неполнота, разный вид источников и т. п. всегда влекут за собой то, что следование принципу классификации для всех случаев и тем более достижение гладкой читабельности невозможно. Во многих отношениях было бы, возможно, самым лучшим, предоставить по образцу историков гладкий читабельный текст с примечаниями, которые содержат материал; однако потому, что примечания едва ли читаются, а конкретный материал важен именно психиатрически, мы ограничились обобщением в конце отдельных историй болезни. В расположении материала в отдельном случае многократно перекрещивалась точка зрения излагать в хронологическом порядке с точкой зрения поставить рядом друг с другом сравниваемые детали и с точкой зрения выдвинуть вперед происхождение сведений. Хотя было бы бесцельным давать точные данные источников по типу историков, но общий тип источников должен все же быть показан.

Еще мы настоятельно отмечаем, что истории болезни ни в каком отношении не подгоняются под последующие теоретические замечания. В большей мере мы преследуем цель представить независимо от них в историях болезни объективный материал, который могли бы по возможности использовать и другие. Мы хотели бы, чтобы в качестве преимущества рассматривали, что истории болезни не являются иллюстрациями определенной точки зрения. В большей мере они разработаны в соответствии со словами Крепелина: «Добросовестное расщепление форм на их мельчайшие и кажущиеся незначительными видоизменения является неотъемлемой предварительной ступенью для получения действительно целостных, соответствующих природе картин болезни».

Перед тем, как будут рассказаны истории жизни первых двух случаев, мы хотели бы в сжатой форме дать обзор современного учения о бреде ревности, как оно представляется по обычным наблюдениям и чтению авторов[39]. Нужно помнить эти скучные в своей краткости и частично само собой разумеющиеся разграничения, чтобы иметь для своеобразия конкретного случая ревности совершенно независимо от диагностических соображений достаточно четкую точку зрения. Мы обсуждаем последовательно симптоматологические разграничения, затем прямое и косвенное отношение к соматическим условиям и, наконец, его существование при определенных формах в системе психозов.

С симптоматологической точки зрения мы имеем, с одной стороны, меняющиеся, то здесь, то там получающие пищу идеи ревности, то забытые, то вновь образованные, обоснованные то одним, то другим образом. В противоположность этому мы находим в других случаях более медленно или быстро развитую систему ревности с удерживаемыми годами основаниями для доказательства, которые едва ли забываются, только тут и там умножаются. Таким образом, мы можем отличить от психологической ревности и болезненной ревности (имеющей и не имеющей причину, всегда с более или менее далеко идущей критической оценкой), бредовую (маниакальную) ревность (всюду возникающие соответствующие идеи, наблюдения, забытые и вновь образованные, как указано выше, без малейшей критики) и бред ревности. (Систематический бред. Не всегда при этом устойчивое душевное состояние ревности.)

Мы обнаруживаем далее в одном случае возникающее подозрение, которое при критическом рассмотрении в конце концов воспринимается как обоснованное, а в другом случае с возникновением фантазии немедленное установление «факта».

В соответствии с этим одни пытаются установить наблюдения с желанием и с надеждой опровергнуть подозрение с усилением депрессии и страха, если это не удается, в то время как другие только с определенным удовлетворением подтверждают наблюдениями установленное.

Что касается генезиса бреда ревности, то он, естественно, имеет связь со всеми только возможными психотическими симптомами, в зависимости от картины болезни, при которой он встречается. Для случаев, в которых бред ревности не скрывается во множестве остальных симптомов, мы берем как важный комбинаторный генезис участие обманов чувств и обманов памяти. Особенно характерен часто вид комбинаторного возникновения или правильного приведения доказательств. Самые безобидные происшествия, изменения в поведении, случайные встречи на улице, «встреча взглядов в воздухе», подозрительные шумы, беспорядок в комнате, покраснение и неуверенность жены, визиты и т. д. служат достаточными основаниями для самых далекоидущих выводов. Очевидно, что эти события не были поводом к ревности, а уже имеющаяся ревность искала основания и нашла их. Несмотря на это, скрытая ревность может из-за случайных «наблюдений» такого рода разгореться вновь.

Если действительные происшествия истолковываются таким образом, то обычно чаще всего также добавляются иллюзорные фальсификации восприятия. Видят и слышат больше, чем случайный треск дров, не имеющие значения пятна, всегда встречающиеся тени и т. п. Этим иллюзиям не требуется выходить за рамки того, что происходит с каждым при оживленном аффекте, при ожидании или усталости, — это ведь иллюзорные обманы чувств. От них нужно полностью отделить настоящие голоса, видения, переживания в бреду. Особая разновидность имеется еще в сочетании ревности с сексуальными галлюцинациями[40]

Легко спутать с рассказом о видениях или бредовых переживаниях и часто, к сожалению, трудно отличить обманы памяти, которые имеют большое значение, как основа бреда ревности. По-новому истолковываются и приукрашиваются не только не имеющие значения события из прежних времен, но возникают и воспоминания о вообще даже ни в малейших чертах не действительных переживаниях. У людей как будто «пелена с глаз» спадает. Они видели, как жена отдавалась бесчисленному количеству мужчин, прогоняли мужчину из постели, чувствовали его рядом с собой в то время, как жена их обманывала, видели через замочную скважину невероятнейшие сцены. Во всех этих обманах памяти обращает на себя внимание то, что, несмотря на отвратительное положение, в котором находились эти люди, они никогда не предприняли даже ни малейшего вмешательства, если только оно, чаще всего безобидное, не появляется в том же обмане памяти. Эти галлюцинации памяти встречаются у людей, которые обычно совсем не внушаемы, к тому, чтобы воспроизвести свои однажды представленные переживания всегда одинаковым образом; в то время как, напротив, те ревнивцы, которые находят все новые толкования, приукрашивают действительные переживания, меняющиеся все время при новом изложении, создают себе основу, не нуждаются в галлюцинациях памяти.

Сходны с ними (однако их необходимо отличать) своеобразные переживания ревнивых, которые появляются во время и после сна. При пробуждении у них возникает ощущение, как будто ночью кто-то здесь был; они так крепко спали, вероятно, им дали снотворное, чтобы они не мешали жене; они чувствуют, как будто кто-то ночью провел им по лицу, положил на него платок, даже чувствовали, что кто-то лежал рядом. Здесь начинается путаница с действительными галлюцинациями памяти.

Видимо, едва ли есть необходимость подчеркивать, что для нас истинное возникновение бреда ревности, конечно, является полной загадкой. То, что он появляется абсолютно непонятным нам образом, и является безумством. Все наше генетическое рассмотрение констатирует только феноменологические отношения, которые существуют между переживаниями.

Неодинаково, наконец, поведение ревнивых. Одни живут, твердо убежденные в истине их бреда, занимаются судебными действиями, но не пытаются проводить дальнейшие наблюдения. Другие действуют самым изощренным образом, чтобы «изобличить» супруга. Посыпается песок, ставятся знаки на дверь, неожиданно возвращаются домой и т. д. Жены всюду преследуют своих мужей, ждут перед конторой, используют для наблюдения служанок. Обе группы на основе бреда могут прибегнуть к насилию. Опять же другие полагаются на свою судьбу, они угнетены, часто сомневаются, только ли это глупые мысли или их ревность является типичной навязчивой идеей. Наконец, некоторым удается полностью диссимулировать свою ревность, если они видели, что ее выражение ведет к неприятным последствиям. Случайности показывают еще долго после этого, что бред сохранялся неизменным.

По опыту авторов, который частично подтвержден статистически, бред ревности имеет отношение к определенным физическим процессам, а именно: к психофизической системе генитального аппарата и к определенным периодам жизни женщины. Что касается первого, Крафт-Эбингом объяснено, «что психически и физически неудовлетворительный коитус при активном либидо является мощным источником бреда ревности у алкоголиков». Также и вообще у ревнивых многократно обнаруживалась импотенция, будь то психопатическая или органическая, например, при начинающейся сухотке спинного мозга, далее анатомические аномалии гениталий.

У женщин говорится о бреде ревности в период лактации (Шюллер отмечал шесть случаев бреда ревности при острых психозах — все случаи «бреда ревности в период лактации»), о менструальном, климактерическом, старческом бреде ревности. Крафг-Эбинг описывает, как сознание исчезающей привлекательности и чувство уменьшившейся склонности со стороны мужа является мощным источником климактерической ревности.

Бред ревности, как, вероятно, все психологически обозначенные, так и общие симптомы, встречается при всех видах психозов и психопатических личностей. Частотой появления он характерен для определенных состояний. Но и особый вид его образования так же, как представляется, может быть характерным.

Начиная с Нассе, известен обоснованный Крафт-Эбиигом в еще и сегодня действительном описании бред ревности алкоголиков. Он обнаруживал его у 80 % еще находящихся в сексуальных отношениях пьющих и объяснял его связь с физическими и душевными последствиями злоупотребления алкоголем (усиление либидо при снижающейся потенции, грубость, семейные ссоры, возникающее отвращение жены и т. д.). На этой основе он возникает чаще всего комбинаторно, с использованием многочисленных безобидных самих по себе наблюдений или иногда поддержанный иллюзорными и бредовыми процессами. Он отличается при сочетании с душевной незрелостью и деменцией алкоголиков особой непристойностью и некритичным обоснованием. По той же причине — даже если он иногда упрямо удерживается — он может принимать самые изменчивые формы и пренебрегать системой. Далее, он при отказе от алкоголя может быть излечен, или же это может привести к далекоидущему улучшению, которое прерывается только интеркуррентной вспышкой бреда.

Ни для какого другого психотического состояния возникновение бреда ревности как такового не характерно своей частотой, как для алкоголизма. Нет необходимости поэтому перечислять все случаи, где он встречается. Мы хотели бы указать только на то, что он появляется при органических психозах, как при параличе и старческой деменции[41], в основном в начальных стадиях, что он нередко образует частичное проявление группы Dementia ргаесох[42] и может иметь здесь встречающееся только при них сексуально-галлюцинаторное обоснование и, наконец, что он встречается в разнообразных видах у психопатических личностей: 1) в сочетании с истерическими симптомами, причем обоснованное разнообразнейшими способами подозрение получает новую пищу в обманах памяти и псевдолопгческих процессах (ср. Шюллер, случай 6); 2) встречаясь в виде навязчивых фантазий, которые временно приобретают бредовый характер (ср. Шюллер, случай 9, климактерический невроз с навязчивыми фантазиями)[43]; 3) при периодических расстройствах психопатов, в особенности, менструальных (Шюллер, случай 7); 4) как своеобразные черты характера, которые усиливаются в возрасте до бреда ревности (Крафт-Эбинг, наблюдение 14). Вопрос о том, нужно ли рассматривать это усиление как начало старческого слабоумия или как отклоняющееся от нормы психопатическое выражение нормальной фазы развития, не поддается решению.

Бред ревности у психопатических личностей с чередованием и в сочетании с другими, уже названными и прочими симптомами, основываете сознательно на предположениях, часто является только подозрением, допускает еще сомнения, может быть, вероятно, подтвержден иллюзорно сфальсифицированными наблюдениями или превратными толкованиями, никогда не является для критики окончательно и постоянно недоступным; таким образом, не обобщается в основывающийся на определенных процессах систематический и удержанный в своей системе бред. Обратимся теперь к нашему первому больному.

Случай Юлиуса Клуга

Юлиус Клуг, катол., женатый часовщик, 1838 г. рождения, в 1895 г. был направлен земельным судом в Гейдельбергскую клинику на освидетельствование, так как его поведение (ревность, многочисленные оскорбления, угрозы, жалобы в суд) вызывали подозрение на психическое расстройство. Его дела развивались следующим образом:

В 1892 г. он ходатайствовал перед прокуратурой о наказании его жены, а также ряда мужчин за прелюбодеяние. В результате разбирательства была установлена необоснованность его иска, а также выражено подозрение о душевной болезни. Поскольку некоторые угрозы К. представляли опасность для общества, дело было передано окружной администрации по месту жительства. Та поручила окружному врачу дать заключение о его психическом состоянии. Он встретился с К. в его мастерской, побеседовал там с ним и дал свое заключение о том, что, хотя К. психически нездоров, его помещение в соответствующее заведение все-таки не представляется необходимым, однако рекомендуется надзор со стороны местных властей.

Одновременно с упомянутым заявлением о наказании К. подал ходатайство о разводе в суд первой инстанции. Еще в 1892 г. состоялось в присутствии главного судьи этого суда безуспешное слушание этого дела с попыткой примирения.

В отчете от 1893 г., который по заявлению К. был затребован министерством, главный судья суда первой инстанции докладывал, что во время слушания дела он доброжелательно заметил К., что тот размышляет и ломает голову о своих астрономических часах, над которыми он работает уже в течение 16 лет, слишком много, что возбуждает его нервы; в таком состоянии ему, вероятно, представляются вещи, которых на самом деле не было.

В то же время в руки К. попала предназначенная его жене бумага о судебных сборах относительно «Психического состояния Юлиуса Клуга».

Из совокупности замечания главного судьи, обследования окружным врачом и найденной записки в К. выросло убеждение, что его «официально объявляют сумасшедшим», а именно по настоянию его жены опровергают обвинение в прелюбодействе. Заверения в обратном остались безуспешными. В многочисленных заявлениях он обращался к властям вплоть до правителя земли с требованием отмены «объявления в сумасшествии». В пересмотре дела, о котором он многократно ходатайствовал, с учетом заключения окружного врача ему было отказано.

В 1895 г. в прокуратуру поступила жалоба муниципального советника Леманна из родного села К. на угрозы жизни советника со стороны К. Он излагал, что К. подозревает его и еще двух других безвинных граждан уже в течение двух лет в половой связи с его женой. Несмотря на то, что это высказанное в самых общих выражениях обвинение не имеет ни малейшего основания, с учетом характера К. он не обратил бы на него никакого внимания, если бы К. не пригрозил ему в одном письме, что застрелит его. Поскольку К. действительно многократно приходил домой с заряженным пистолетом, выполнение угрозы не исключено. Он просит прокуратуру, поскольку он напрасно пытался найти защиту в окружных управлении и суде, о принятии соответствующих мер безопасности. Прокуратура после ознакомления с делом решила, что уголовное преследование не может состояться, и оставила на усмотрение окружного управления принятие дальнейших мер безопасности.

Вскоре после этого (1895 г.) К. направил в прокуратуру письмо на 4-х листах, в котором он просил о судебной помощи и правовой защите: от его жены из-за добытого ею «объявления сумасшедшим», от главного судьи суда первой инстанции из-за того, что тот ей это посоветовал сделать, и из-за клеветнического оскорбления, от — окружного врача из-за противоречащего правде освидетельствования и от окружного управления из-за издания основанного на ложных данных указа об «объявлении сумасшедшим». После поступления этого объемного сочинения, которое изобиловало тяжелейшими обвинениями и оскорблениями названных лиц, все обстоятельства и безосновательность его обвинений были подробно обсуждены с К. Безуспешно, так как несколькими днями позже К. направил в прокуратуру «Заключение в этом жутко страшном деле». Он писал: «Вера в факты тверда»; назвал обращение с ним «юридическим убийством» и пригрозил довести дело до социал-демократической прессы.

Затребованное от другого окружного врача заключение после двухкратного обследования говорило, что К. нельзя так сразу объявить душевнобольным. Главный судья суда первой инстанции снова сообщил о многочисленных письмах грубейшего содержания, которые он получил от К., но проигнорировал их. Проведенные по желанию окружного врача жандармерией новые и повторные расследования супружеской неверности жены К. показали, что все опрошенные назвали все обвинения К. выдуманными. Был сделан вывод, что обследование К. в психиатрической больнице с целью затребования заключения неизбежно. Чтобы сделать это возможным, министерство внесло предложение о применении наказания в отношении К. за оскорбление главного судьи суда первой инстанции в отношении выполнения им его служебных обязанностей. Земельный суд постановил по заявлению врача перевод в психиатрическую клинику Гейдельберга. Однако К. десятью днями раньше неизвестно куда скрылся. В Страсбурге, где он находился у одного из своих сыновей, он был наконец схвачен и в декабре 1895 г. доставлен в Гейдельбергскую психиатрическую клинику.

От фрау К. был получен следующий анамнез: она знает своего мужа со времени службы в армии. Он всегда был очень быстро возбудим. «Мне нельзя было много говорить, и мое слово ничего не значило; все “должно было идти по его”». Раньше они всегда хорошо ладили друг с другом. Именно жена всегда уступала.

Но три года назад «на него нашло». Он стал ревновать к часовому мастеру соседнего местечка, больше не хотел, чтобы она, как обычно, носила туда часы. Он позвал ее в свою мастерскую чтобы объявить ей, что в трактире он слышал сплетни о том, что у него и у другого часовщика одна жена на двоих. Вскоре он нашел еще трех других мужчин, с которыми она, якобы, прелюбодействовала. Даже лежала рядом с ним в кровати вместе с ними. Он, будто бы, отчетливо чувствовал, как на него давили; ему завязали глаза.

О детях он говорил, что они «дети проститутки». Они, якобы, должны убираться к своему «сукиному отцу». Сначала по крайней мере двое старших детей были его, позже он утверждал, что и те не от него. Старший, якобы, сын хозяина, у которого они бывали женихом и невестой, у него тот же взгляд, что у этого трактирщика. Даже одного полевого сторожа, который приносил часы в ремонт, она, якобы, допустила к коитусу. Постоянно он требовал от жены, чтобы та созналась. «Мне придется жаловаться, если ты не признаешься». И физически ей доставалось от него: часто он ее бил, даже рейкой, и кричал: «Я тебя объявлю сумасшедшей». Хуже всего было ночью, он часто вскидывался во сне и кричал: «Ты разве ничего не слышала, ведь что-то двигалось?» Если ему встречался один из подозреваемых мужчин, он убегал. Многие люди пытались его отговорить, но он не давал это сделать. Он это просто утверждал и все. Жена не смела даже пытаться отрицать. При этом наряду с текущей работой он день и ночь трудился над своими художественными часами. Жена часто отговаривала его.

Совсем в ином свете представляются вещи, как он сам о них говорит. Мы сначала приводим только то, что он говорил тогда, в 1895 г., в Гейдельберге, но мы хотим сразу предпослать замечание, что он об этом времени в течение последующих 15 лет давал отчасти те же, отчасти совершенно новые показания, соотношение между которыми может проявиться только при их раздельном воспроизведении, что мы и предпочли сделать, несмотря на длину сплошного соединения, одного с другим.

В 1892 г. он, якобы, услышал в первый раз в трактире слухи о неверности своей жены. Двое людей спросили, правда ли, что в Г. у одной жены часовщика двое мужей. На это трактирщик ответил: «Этот мужчина здесь и есть часовщик». И мужчины объяснили, что они могут клятвенно подтвердить это. «Я выпил свой стакан и ушел прочь, потому что стыдился».

На вопрос, делал ли он еще до 1892 г. наблюдения, он рассказал целое множество, только в то время он неверно их истолковывал. Он никогда не сомневался в верности своей жены, пока в 1892 г. не понял своей ошибки. Уже с 1890 г. ему бросалось в глаза, что разные мужчины бывают у него в доме без того, чтобы ему была полностью ясна цель. Эти люди часто смеялись над ним, потому что общались с его женой. Это ему было сообщено Ф. В 1889 г. он, якобы, сам слышал, как Леманн спрашивал его жену, можно ли ему спать с ней, и она согласилась. Он не верил: «Я все еще рассчитывал на верность моей жены, но это было глупо». Между Леманном и Ф. всегда были перешептывания и смешки. У Ф. была задача «блокировать» его, пока Леманн общался с его женой. Однажды он в темноте зашел в спальню, когда его жена лежала в постели, тогда она сказала: «Когда же ты оставишь меня в покое, перед этим в кухне и теперь уже снова?» Позже у него как пелена упала с глаз.

О том же случае он пишет спустя три месяца в защитительном письме: «В послеобеденное время этого вечера мне что-то нужно было в нашей спальне, и при этом я оставил на оконном карнизе напильник. Случайно он понадобился мне именно сейчас, и я хотел его забрать. Те двое все еще смеялись как сумасшедшие. Поскольку я точно знал, где искать, то вошел в комнату, не взяв с собой света, однако мне нужно было наклониться над кроватью моей жены, которую считал спящей, чтобы добраться до того, что искал. Моя жена, видимо, почувствовала мое прикосновение к кровати, и тихо, но вполне четко я услышал, как она сказала: “Ха, опять ты пришел? Ты, думаю, не в себе. Сначала ты морочил мне голову в кухне, потом ты вошел сюда и чуть не угробил меня, и теперь ты снова здесь! Столько мне не выдержать!” — “Ай, ай, — сказал я, — что за ерунду ты там болтаешь?” “Что это значит? Да кто ты такой?” — тогда спросила она и провела мне по лицу рукой, ощупывая. Кто я такой? Когда я ей сказал, кто такой, она сказала, что ей снилась такая чепуха, и когда я спросил, что все это значит, она сказала: “Я действительно что-то говорила? Тогда это, должно быть, было во сне”. Я поверил ей, однако только позднее мне пришло в голову, что ведь между говорением во сне и обычным говорением существует громадная разница».

«Еще много слухов я слышал раньше, в которые я не вдавался. В 1889 г. мне говорили, что моя лавка — лавка для мужчин, и моя жена пассия Блума». Это имелось в виду отношение жены к Блуму. О нем его предупреждал еще кто-то другой кто ему советовал прилюдно назвать этого Блума подлецом и отлупить его, не называя причин этого вызова, которые, очевидно, были связаны с прелюбодеянием с его женой. Также один лейтенант предостерегал его от того же человека. Однажды он слышал, как лейтенант сказал С.: «Ты хороший друг не К., а жене К.» Другой заявлял, жена К. ходит в X. в определенный дом и за определенные вещи получает 1 марку. Даже его обвиняли в том, что он получает выгоду из распутного поведения своей жены. На вопрос, откуда он это знает, отвечает: «У меня подозрения, что такое говорят; делались замечания, которые позволяют это заключить». Он не сразу выступил против этого, потому что такие вещи обсуждаются не в трактире.

Когда его внимание обратили на то, что он сам, якобы, присутствовал, когда его жена имела половое сношение с другим, он сначала долго не мог вымолвить ни слова, наконец, все же соглашается описать происшедшее: «Это было 19 марта 1892 г., в пятницу. Певческий союз собирался в трактире “У короны”. Хотя я и не его член, меня пригласили. Моя жена хотела остаться дома, но настойчиво хотела, чтобы я туда пошел. Тогда мы вместе пошли в “Корону”. Тут зашла одна женщина за стаканом вина. Она сказала: “Терез, — так зовут мою жену, — выйди ненадолго”. Тогда моя жена сказала: “Кому от меня что-то надо, пусть сам зайдет”. С этого момента она больше ничего не пила, все время только говорила, что хочет домой. Тогда я сказал, когда будет 9 часов, мы вместе пойдем домой. В 9 часов мы пошли домой. Там я пошел в уборную, а моя жена в сад. Тут я услышал, как кто-то говорит: “О, о!” и сразу после этого открылась дверь в козий хлев. Когда я спросил, не надо ли принести свет, она сказала: “Нет, нет”. Затем сначала я лег в кровать, а потом жена. Мы лежали потом довольно долго в постели, когда я что-то услышал, но поклясться в этом не могу. Мне показалось, как будто открывается дверь комнаты. Позже я услышал хлопок, как будто хлопают платком. Что это, я не знал и до сих пор не знаю. Сперва я думал, что это на улице. Прошло совсем немного времени, как я почувствовал руку, которая проводит мне по лицу. Чего-либо подобного не бывало с моей женой за 30 лет нашей совместной жизни. Сразу после этого я почувствовал, как мне на лицо положили платок. Я стянул платок и дальше ничего не сказал. Я лежал так еще некоторое время, основание кровати стало покачиваться странным образом. Тогда я сказал: “Ради Бога, что это с кроватью?” Тогда она сказала: “Моя нога, моя нога!” Немного позже я услышал что-то, похожее на поцелуй. Позднее я услышал шепот. Поскольку все это продолжалось, я вскочил и сказал, что хочу все же посмотреть, что там случилось. Тогда я зажег свет, и тут моя жена вышла из комнаты, и ее больше не было в кровати. Я спрашиваю ее: “Зачем ты вылезла из постели?” На это она ничего не ответила. Потом она вышла за дверь и опять вошла и легла ко мне в кровать. Прошло довольно много времени, четверть часа, когда закрылась входная дверь дома. “Это правда, это не сон, для сна слишком отчетливые впечатления”. На вопрос, почему же он просто не схватил, чтобы убедиться, он не может дать удовлетворительный ответ. “Я видимо, наполовину спал”». И на вопрос, как он мог заметить, что это Блум, ведь, по его собственным показаниям, ни зги не было видно, он не знает ответа. Соседи, видимо, потому ничего не заметили, что «ночью не видно так далеко».

Это было задолго до того, как он вообще стал думать о прелюбодеянии жены. Только позднее, когда распространились истории, до него дошло, что они означают. Когда его подозрение стало серьезным, он, несмотря ни на что, по-доброму разговаривал с женой из-за детей и чтобы избежать общественного скандала. Он просил ее сознаться, тогда он все простит ей. Она ответила, лучше пойдет к черту, чем сознается. То, что упреки неверны, она не осмелилась утверждать. То, что он жестоко обращался с женой, он решительно отрицает.

Так все и продолжалось до октября 1892 г., когда он в отчаянии поехал в Швейцарию к своему старшему сыну. Оттуда он подал жалобу прокурору. Он скоро вернулся обратно, потому что не мог там работать и не понимал людей. Тогда он решил удостовериться и устроить жене проверку. Он пришел домой ночью и постучал монетой в окно. Не прошло и минуты, как окно открыли и его жена крикнула: «Кто там?» Тогда он измененным голосом ответил: «Хороший друг, открывай скорее, я хорошо плачу». После этого она еще раз спросила его имя, но он его не назвал. Несмотря на это, жена открыла дверь и стояла там в одной рубашке. Когда она его узнала, то закричала, «как дикий зверь». То, что жена узнала его, несмотря на измененный голос, он признавать не хочет.

Теперь у него уже не оставалось сомнений. Он подал прошение о разводе. После этого главный судья суда первой инстанции, якобы, посоветовал его жене сделать так, чтобы его объявили сумасшедшим. В тот момент, когда жена ему это сообщила, и он был в сильнейшем возбуждении, пришли бургомистр и окружной врач, чтобы изложить «объявление сумасшедшим». В заключение главный судья сказал: «Вот так бывает (с высокомерием!). Хотят изобрести Perpetuum mobile, хотят быть умнее других людей, это не удивительно, когда в голове “шарики за ролики заходят”». (Ср. выше действительные высказывания главного судьи).

С тех пор его дело и его доходы снизились до минимальных. Об этом он пишет 3 месяца спустя в защитительном обращении: «Настоящее обвинение в угрозах и т. д. имеют своей первоосновой наблюдавшиеся мною, а также другими лицами на протяжении лет причиненные истцом в нашей семье и в отношении нашей семьи факты, которые, естественно, должны были привести и привели к краху нашей прежде счастливой семейной жизни, нашего семейного мира, моей чести и хорошей репутации, моего кредита и, наконец, выведенным на сцену объявлением меня сумасшедшим, которое нужно рассматривать так же как одно, даже если и не прямое, но следствие тех фактов, также к краху моего прежде процветавшего дела и из-за этого также к потере моего долгими годами честного труда накопленного состояния». Далее: «На 16 ноября 1892 г. я и моя жена были вызваны повторно в суд, предположительно для попытки примирения, при этом в присутствии жены мне было сказано, что меня сейчас объявляют сумасшедшим. Слух об этом распространился, как пожар в… и окрестностях, и если прежде, даже за 1892 г. имел годовой доход в 1000 и более марок, доход последующих лет не составлял и 100 марок в год, чем, разумеется, невозможно покрыть необходимые расходы. Объявленному сумасшедшим часовщику ни один разумный человек больше не доверит работу. Нужда и нищета пришли к нам в никогда прежде невиданном обличье, и несмотря на то, что я должен был рассматривать мою жену и ее соблазнителей как наипервейших виновников этого несчастья, мне никогда не приходило в голову мстить им…» Он обращался за правовой защитой к властям вплоть до министерства. Если при этом он использовал слишком резкие выражения, то это объясняется его отчаянным положением. «Во всем виноват главный судья из-за “объявления сумасшедшим”. Действительно ли его официально объявили душевнобольным, безразлично, во всяком случае, судья при исполнении обязанностей сказал это третьим лицам». На все его многочисленные обращения он не получил ответ. Вместо этого ему была предложена поддержка со стороны главного судьи (верно), от которой он все же отказался, поскольку рассматривал ее в своем тогдашнем положении как компенсацию за «объявление сумасшедшим».

Все эти показания К. дал совершенно спокойным, упорядоченным образом. Возражения он пытался, насколько это было для него возможным, опровергать, не впадая в особо страстное возбуждение. Его манера говорить была очень искусна. Он обладал определенной склонностью к несколько изысканным, высокопарным словам.

Его поведение в клинике с первого часа было полностью корректным. С врачами, пациентами и санитарами он был вежлив и дружелюбен. Охотно участвовал в работе отделения. Во время визита врача он не навязывался, но и не отстранялся бросающимся в глаза образом. Его настроение было равномерным, свободным от депрессивного или экспансивного аффекта. Его интеллект не был расстроен. С большим мастерством он обычно демонстрировал чертеж своих астрономических часов. Для человека его сословия он демонстрировал достаточно многостороннее образование. Кроме чертежа часов, когда врач проявил интерес к одному из написанных им стихотворений, он запросил из дома целую книгу, в которой была собрана поэтическая продукция. Даже если они и являются рифмовками, не имеющими объективной художественной ценности, все же они выдают недюжинные способности. Несколько навязчиво в них выступает на первый план сентиментальность; опасные ситуации, имеющие трогательный конец, — его любимый материал. «Бог не оставляет своих» — характерное заглавие более длинного произведения.

Его поэтические склонности, как и стремление к созданию сложных астрономических часовых механизмов, проявились в нем уже в молодые годы и оказали решающее влияние на его жизнь. О ней он рассказывает следующее — насколько можно проверить, правильно: он родился в 1838 г. в семье рабочего. В школе ему было трудно учиться. Тем лучше запоминалось тогда выученное. «Только письмо не хотело мне даваться к удовольствию моих учителей, сколько бы я ни прикладывал усилий. Некий г-н X., который очень заботился об этой учебной дисциплине, считал, что должен весь период своей работы в должности каждодневно наказывать меня за письменные работы». По окончании школы сначала он был занят по дому (1852–1856 гг.), работал некоторое время поденщиком и затем стал ткачом, как его отец. В период с 1859 по 1861 гг. служил пехотинцем, не совершив никакой провинности. После этого работал сначала опять ткачом, затем (1864 г.) основал собственное дело. В 1865 г. женился на 26-летней женщине. Они вели порядочную супружескую жизнь. Редкими были ссоры; также он был в хороших отношениях с жителями деревни. В 1866 г. родился первый ребенок, за которым последовало девять других. Еще с начала семейной жизни он занимался между делом ремонтом часов, за счет чего приобрел определенную популярность. Вскоре он сам начал делать часовые механизмы и в первый раз продал один из них в 1868 г. за 75 гульденов. В 1874 г. ему в ремонт передали башенные часы. В 1877 г. он продал астрономические часы за 800 гульденов. В течение многих лет он работает над новыми астрономическими мастерскими часами. Без помех жизнь шла до 1892 г., года, в котором начались события, о которых подробно рассказывалось.

Раньше он, по его словам, никогда не был ревнивым. В одной биографии говорится; «Моя жена была в определенном отношении в высшей степени сдержанной по отношению ко мне. Из этого факта я черпал непоколебимую уверенность в ее чести и верности. Ревность или подобные чувства были мне чужды».

Чтобы понаблюдать его реакцию, в 1895 г., в клинике ему устроили очную ставку в присутствии врача с женой, фрау К., которая производила вполне приличное скромное впечатление, была просто и чисто одета. Увидев жену, он делает очень официальное, серьезное лицо, нерешительно протягивает ей руку. Сначала оба сидят молча напротив друг друга, жена довольно смущенно. (Разве Вы не хотите спросить о своих детях?) «Ах, зачем, что-то хорошее я не могу услышать». Разговор переводится потом врачом на предполагаемую неверность жены, причем К. впадает во все более оживленный аффект. Он энергично упрекает жену в «объявлении сумасшедшим», хотя у нее было только намерение избежать судебного разбирательства. Уже одно это доказывает ему ее вину. Если бы она была невиновна, то должна была бы сделать все, чтобы ее невиновность была юридически удостоверена. Показания людей, собранные жандармом, ничего ему не доказывают, тогда редко говорили правду, только чтобы не быть замешанным в дело. Но если бы тот или иной был вынужден поклясться, что ничего не имел с его женой, тогда бы он сказал, что не может это сделать. «Есть еще и свидетели, которые могли бы дать особенно важные показания; их я назвал только в последний момент». «Теперь я их больше совсем не назову. Это ведь не имеет больше значения. Я ведь теперь погублен». Он настойчиво жалуется на примененную к нему меру. Если один другого обругает «ослом», то тот найдет свое право в суде. Он же не только не нашел защиты, но к тому же еще ему угрожают самым суровым образом, посадив его в сумасшедший дом. «Есть много вещей, вместе образующих цепь». Тогда К. подробно разъясняют бессмысленность его подозрения, однако безуспешно. Он непоколебимо твердо уверен в правдивости своих показаний. В конце концов он становится все раздражительнее и грубо агрессивным в отношении жены, так что беседа прерывается. После ухода жены К. в сильнейшем возбуждении должен лечь в постель. Все его тело болит от волнения. Сразу же он опять начинает сильно ругаться: «Негодяйка, такой наглости я от нее не ожидал! Что она так будет врать! Она явилась только для того, чтобы выставить меня плохим, чтобы я оставался здесь дольше, и чтобы она могла без помех проворачивать свои дела…» «Да еще позволить оплатить себе поездку!» Когда ему возражают, что жена приехала только по желанию врача, что врач сам сообщил ему об этом несколько дней назад, он признает это без разговоров. Несмотря на это, он остается при своем убеждении, что жена только затем приехала в Гейдельберг, чтобы способствовать его более длительному заключению.

Особого упоминания требуют еще его многочисленные рукописи, находящиеся в деле. В них бросается в глаза определенная однотипность содержания, совпадение часто дословное, внешняя форма характеризуется многочисленными знаками препинания, подчеркиваниями, использованием красных чернил. Из содержания можно привести еще некоторые моменты, отсутствующие в предыдущих описаниях. В 1892 г. он пишет: «Даже самое ужасное убийство не так ужасно, не так мучительно и болезненно». В показаниях прокурору через семь лет пишет, что он, «принимая во внимание свое ужасное положение впадает в отчаяние». Он обвиняет «осуществляемое годами с изощренной наглостью прелюбодеяние», «Коварнейшим и лицемернейшим образом делаются постыднейшие вещи». «Из этих злодеяний произросло много детей». Если необходимо, он готов предоставить все свое имущество, если за эти «неслыханные совершенные подлости» будет назначено заслуженное наказание. В 1893 г. он сообщает о посещении окружного врача: «Как молния, пронзила меня мысль, так теперь все ясно! Чистой женщине поручили ввести тебя в состояние волнения и пришли, чтобы объявить тебя сумасшедшим». Врач пришел «с улыбкой, которую можно назвать дьявольской». Далее: «Именно упорный отказ показать мне дело дает мне доказательство, что там, возможно, накручено еще больше, чем я узнал». Его чувство собственного достоинства проявляется характерно: «Так где же тот, среди тех, кто объявил меня сумасшедшим, кто сможет мне подражать? Думаю, что смею предположить, что будет недостаточно, даже если сложить разум и знания, и твердость всех моих врагов». Он называет себя «человеком, чьи знания и навыки равны чуду, выходят далеко за пределы нашей родины».

Когда истрачены все деньги, тогда «в конце концов остается только еще пуля». Он заканчивает словами: «Перед судом вечного и всемогущего Бога я обрету ясность, но также и положительную справедливость. Это мое утешение и моя уверенность». В 1894 г. он пишет: «Всюду, куда бы я ни пришел, люди встречали меня смущенными, боязливыми взглядами и избегали меня». Обличительные письма в адрес главного судьи содержат значительно более необузданные выражения: «Я спрашиваю Вас, Вы, лицемерный притворщик, который, как моя жена, издевается над Богом и Всесвятейшим, который, после того, как он полностью погубил безвинных людей, выдает себя за набожного христианина, разве это по-христиански?» В 1895 г. он заявил, что главный судья совершил преступление «без причины, только по дьявольской злобе», он приписывает ему намерение довести его до самоубийства. Он преследуется «судьей и его сообщниками», каждый шаг, который он делает, они наблюдают через «шпионов и соглядатаев», «нарушают клятву», выдумывают «дьявольскую ложь», все только для того, чтобы его «полностью морально уничтожить». У него возникает предположение, что причиной таких деяний является его верность вере. «Если бы я не был ультрамонтаном, не возникло бы “объявление сумасшедшим”».

Телесный осмотр дал следующие результаты: маленький, в меру упитанный мужчина со слабой мускулатурой. Цвет кожи бледный, в лице желтоватый. Редкие волосы. Заостренный, довольно маленький череп, почти нет затылка. Своеобразно морщинистое, перекошенное лицо, узкие щелочки глаз, мясистый, выступающий нос, поразительно маленький подбородок. Глубокая носогубная складка. Рот сжатый, широкий. Стереотипная улыбка. Внутренние органы в норме. Коленный сухожильный рефлекс повышен, иногда клонус. В остальном неврологическое состояние хорошее.

Гейдельбергская экспертиза поставила диагноз «паранойя». На вопрос об общественной опасности она отвечает, что хотя у таких больных не исключены насильственные действия, но у К., который к тому же отрицал свои угрозы как несерьезные, вероятность этого довольно мала, поскольку он больше слабая, чем энергичная натура. Продолжительное незаметное наблюдение, однако, необходимо.

Несмотря на это, К. был сначала на несколько дней переведен в тюрьму и затем в земельную клинику. В первые дни его пребывания там он написал объемную автобиографию, из которой приведены предложения, относящиеся к последним событиям (Земельный суд решил передать его для наблюдения психиатрической клинике): «Чтобы избежать именно этого, самого ужасного, я отправился в Швейцарию к сыну и надеялся там, в изгнании, закончить мои часы. Но это было невозможно, из-за поведения сына мое пребывание стало невозможным, я не хотел быть ему в тягость; позже отправился к брату в Страсбург, где меня арестовали и отправили в сумасшедший дом. Я прибыл туда скорее мертвый, чем живой. Сердечная болезнь, о которой я говорил вначале, усиленная, наверное, грустью, печалью и тоской по дому, становится все более заметной. 28 января меня оттуда забрали и содержали в заключении в тюрьме в К. 10 дней. И здесь я почувствовал дальнейшее усиление этого недуга: так что в первые три ночи несколько раз думал, что задохнусь или со мной случится сердечный удар. Оттуда я был переведен в больницу и спустя восемь дней, транспортирован в Й., где я теперь, как настоящий сумасшедший, смотрю навстречу довольно печальной, но, к сожалению, неизвестной Богу, поэтому еще более огорчительной, судьбе. Каждодневно, даже ежечасно молю дорогого Бога о возможно скорейшем избавлении. Я чувствую ежедневно, вследствие грусти, печали и несказанной тоски по бедным малышам, как все больше иссякают мои силы. Мои, изготовленные с таким невыразимым трудом, усилием и затратами часы, завершение которых могло бы спасти всю семью, по крайней мере в денежном отношении, видимо, окончательно обречены на гибель, на незавершение. Отрезанный и покинутый Богом и людьми, как заключенный, знать о нужде и нищете бедных безвинных детей и, к сожалению, несмотря на обязанность и совесть, несмотря на все желание, не иметь возможности ничем абсолютно помочь, это больше, чем я, бедный слабый человек, был в силах вынести. Часто уже я считал от этого, что нужно бояться, что печаль и тоска по дому сведут меня с ума, доведут до настоящего помещательства».

В тюрьме, госпитале и в больнице для неизлечимых больных К. вел себя спокойно, благоразумно, никогда не сопротивлялся. В любое время он был полностью собран, в курсе всего. Он никогда не считал себя больным, болезненно переживал, как его обвели вокруг пальца и явно подавлял большое внутреннее возбуждение. Он вел себя в последующем развитии дела образцово, никогда не навязывался, но охотно рассказывал о своих часах, если его об этом спрашивали. Он с благодарностью принимал, что ему предлагали, проводил свое время за чтением и кроме упомянутой автобиографии написал длинное защитительное послание. Он охотно занимался ремонтом часов. По настроению он чаще всего был глубоко печален. Интернирование он переносил только с болью, не видел конца нищете, считал, что его сердечная болезнь ужесточилась в последнее время вследствие горя, и ему придется умереть еще в клинике. Несколько раз он жаловался снова на ночные приступы чувства стеснения.

При выписке (23 мая 1896 г.) он опять уверял в своем душевном здоровье. Но именно для него, якобы, на этом свете нет больше справедливости. Он знает, если он опять скажет слово, его снова посадят в сумасшедший дом, так как у него 100 соглядатаев.

С того времени К. постоянно пребывал в своей родной деревне и работал часовым мастером, живет там и теперь. В целом у него все было хорошо, он кормил себя и свою семью, у него больше не было серьезных конфликтов, но без беспокойств все же не обходилось. Свои бредовые идеи он не забывал никогда, как покажет наш дальнейший рассказ. 16 ноября 1898 г. совет общины жалуется, что К. сильно порочит репутацию бургомистра во всей округе, беспрестанно утверждая, что тот раньше постоянно вставал ему поперек дороги, мешая при изготовлении часов, и способствовал его заключению во вторую клинику. В 1899 г. К. неоднократно упоминается в газетах за свое мастерство и из-за вызывающих интерес теперь уже законченных больших астрономических часов.

16 февраля 1899 г. К. подает ходатайство в окружное управление о предоставлении ему права знакомства с делом. По его словам, он с большими усилиями и жертвами завершил работу над своими часами и, конечно, очень хочет продать их. Часто он вел переговоры, «но всегда, еще прежде, чем доходило до завершения, дело почти необъяснимым образом превращалось в ничто». Один торговый агент имел с этими часами такой же опыт и, наконец, как он, заметил, «что, вероятно, принятое “объявление сумасшедшим” или слухи о нем лишали тех покупателей необходимого для покупки такого дорогого предмета доверия». Он обратился поэтому, чтобы правдиво описать свои переживания, чтобы опровергнуть эти слухи. Однако в его голове не сохранились даты, и он хотел бы поэтому сориентироваться по делу. Если ему в этом будет отказано, ему придется писать из головы и заполнять пробелы по возможности обоснованными предположениями. Окружное управление объясняет ему, что «объявления сумасшедшим не было, поэтому это не может препятствовать ему при продаже часов. Оно выражает готовность помочь ему при финансовой утилизации его часов, о завершении которых оно услышало с радостью.

Поэтому поводу окружное управление высказало (6ноября 1901 г.) следующее суждение: «Не пройдя обучения в профессиональной школе, он приобрел в области производства часов прямо-таки удивительное мастерство. Доказательство своих выдающихся способностей К. предоставил изготовлением настоящего шедевра, астрономических часов. Для обеспечения возможности исполнения этого произведения он многократно получал поддержку правительства, поскольку его имущественное положение довольно скромное».

В 1902 г. бургомистр сообщает, что дела К. идут довольно хорошо, однако, он еще, как и раньше, при любом случае сразу становится возбужденным и очень раздражительным. У него еще те же навязчивые идеи.

Многократно высшие государственные власти серьезно занимались вопросом покупки этого произведения музеем или т. п. Вероятно, больше можно объяснить случайными обстоятельствами, а не недостаточной ценностью часов, что этого не произошло.

В 1905 г. К. снова сделал запрос в высшую инстанцию о снятии «объявления сумасшедшим». Возражения, что такового не существует, на него не действовали. Сказано: «Больной производит сегодня снова впечатление по меньшей мере душевно ненормального человека, которого невозможно разубедить в однажды сформировавшемся мнении, несмотря на постоянные опровержения. Неблагоприятное влияние на его состояние оказывает его домашнее окружение и его пребывание в месте, жители которого не умеют оценить по достоинству или хотя бы уважать его несомненно значительные знания и умения, а видят в нем только душевно ненормального человека и, возможно, иногда и дают ему это понять… Продажу произведения его жизни, астрономических часов, государству, музею или в частные руки в любом случае можно было бы ему только искренне пожелать».

Тяжелая судьба и неудачи побудили К., у которого никогда не было недостатка самолюбия, уже в 1896 г. оглянуться на свое прошлое и заняться своей собственной жизнью. Теперь он решился (вероятно, в надежде достичь этим скорее продажи своих календарных часов) отдать историю своей жизни в печать. В 1906 г. появилось «Правдивое описание жизни человека, которого из-за создания великолепных астрономических календарных часов официально объявили сумасшедшим, лишили гражданских прав и заперли на 159 дней в сумасшедший дом». Начало образует стихотворение длиною во много страниц, в котором говорят часы, например:

«Тебе возвестить славу творца, — Это цель существования моего! Его всемогущества творения: красоту, Мудрость, доброту, я возвещаю Тебе!»

Во второй части стихотворения речь вдет об «объявлении сумасшедшим». Затем следует рассказ о жизни, в форме, как будто говорится о значительном человеке. Это самоуверенное патетическое описание — как будто описание благородного преследуемого. Он всегда «мастер». Он не может довольствоваться изображением «прямо-таки неслыханной судьбы» «бедного человека». При этом он многократно демонстрирует склонность к логическим тонкостям, к остроумным мыслям. Он начинает: «Маленький Юлиус уже в ранней юности проявил тягу к знаниям и к учению». Он рано начал читать книги, рано узнал горькие испытания. Но «верующую детскую набожную душу» он сохранял всегда. Во второй главе, озаглавленной «Змея под цветами», он рассказывает, как в 1892 г. слухи о неверности его жены и последствия превратили его жизнь, когда он находился в «кульминационном моменте» жизни, в муку. В следующем разделе «Разоблачение» мы узнаем в неизменном виде о сцене, когда К. ночью пришел как предполагаемый чужак домой, чтобы указать жене на ее прелюбодеяние. Об этих событиях, посещении окружного врача, слушании дела для примирения, «объявлении сумасшедшим», безуспешных попытках аннулировать его, обо всем этом К. рассказывает здесь вплоть до деталей так, как в 1895 г.

Зато мы неожиданным образом узнаем теперь об одном событии, которое до сих пор никогда, ни единым словом не упоминалось им ни при обследовании в Гейдельберге, ни в многочисленных сочинениях. Это событие теперь датируется 6 ноября 1895 г., то есть несколькими неделями раньше до перевода в Гевдельберг. При таких обстоятельствах можно думать о возможности полной фальсификации воспоминаний (обмана памяти). Он рассказывает: «В тот день трактирщица Б. подала ему — он завтракал не дома — кофе. Наливали странно долго. Кусочек бумаги, в котором, видимо, был порошок, полетел на пол. У кофе был несколько странный вкус. Однако он не хотел доставлять людям неприятностей, ничего не сказал и мужественно выпил всю чашку. Тут как раз пришла его жена и хотела уговорить его еще на одну чашку. Часом позже ему вдруг стало плохо. Все тело было как парализовано. Он опустился со стула на пол, почувствовал острую боль и жжение в конечностях, ужасные боли, колики, жгучую жажду. Перед глазами он видел огненные всполохи, слышал журчание, как водных потоков. Его разум оставался при этом ясным. Неподвижно лежал он с осоловелым взглядом, не мог сдвинуться с места и пошевелить хотя бы пальцем. В любое мгновение ждал смерти. Сильнейшая тошнота безуспешно мучила его. Вечером еще было худо, но лучше». О дальнейшем протекании болезни он не сообщает.

Далее он рассказывает снова без изменений о своем побеге в Швейцарию, аресте и переводе в Гейдельберг «в дом ужасов». Здесь он жалуется: «Три дня и три ночи Клуг должен был лежать в кровати в коридоре, в который выходят все комнаты полностью безумных. Голые, полуголые, частично прикрытые только платком, подушкой или ковром в самых различных драпировках, они выходили из своих комнат и танцевали, вопя, горланя, крича по-петушиному, жужжа на все лады, вокруг постели в страхе молящего Бога о милосердном избавлении. Они рычали: “Убейте его”. Санитары держались в стороне, так как туда, где только собираются 3–4 тяжелобольных, не сунется ни один санитар. Они справляются только с отдельными и ведут их на место».

Во время чтения дела он был назван и представлен как «один из опаснейших кляузников». Драматично рассказывает он детали в главе «Das Delitum». Также он вспоминает об упомянутой выше конфронтации с женой, однако некоторые вещи изменяет, в особенности, утверждает, что жена при случае признавалась, что говорила неправду. Следует перевод в новую клинику. Эта, в противоположность Гейдельбергской клинике, удостаивается его особой похвалы. С воодушевлением он рассказывает, как предупредительно с ним обращались, его поддерживали, наблюдали и вскоре отпустили. После освобождения его многократно обременяло наблюдение жандармов. В 1898 г. «творение было завершено». С гордостью он рассказывает о большом притоке людей, которые пришли посмотреть часы и услышать его пояснения к ним. Также многие слышали «о жутком романе» и спрашивали его, правда ли это. За несколько месяцев там побывало более 45000 посетителей. Появились сотни газетных статей. В 1903 г. его часы побывали на Шварцвальдской промышленной выставке. Здесь постоянный надзор над ним, якобы, повредил успеху. Вообще клеветой враги добились того, что он не мог полностью использовать свое произведение. Его по этой причине снова выдвинутые просьбы о снятии «объявления сумасшедшим» остались безуспешными, ему все время отвечали, что такого объявления, якобы, не было.

На запрошенную теперь (1910 г.) справку о состоянии К. последовал ответ бургомистра, что К. все еще очень возбудим и быстро раздражим, при любой возможности (по любому предоставленному ему случаю) злобно и несдержанно высказывается о властях из-за предполагаемого «объявления сумасшедшим» и не слушает никаких других доводов. Он работает над ремонтом часов.

К. сам написал в ответ на наши запросы два подробных письма (1910 г.). Он сердечно рад, «что о бедном, отлученном от Бога и мира К. все-таки еще думают», но так как он всю свою жизнь почитал святую правду, и теперь просит разрешения без опаски говорить истинную правду. Он распространяется философски, даже утонченно остроумно: «Я же ведь знаю, что в настоящее время повсюду принято, там, где предполагается выгода, говорить только то, что кажется полезным, и что пословица “Дети и дураки говорят правду” всех друзей правды сразу клеймит дураками, что в высшей степени неприятно и, например, именно в отношении меня могло бы быть использовано как доказательство». Мы снова в неизменном виде узнаем об «объявлении сумасшедшим», — его борьбе против этого, об аресте, его письме, в котором он высказывал угрозы, и о пребывании в «Доме ужаса». Он описывает представление в клинике: «Господин директор Крепелин перед собравшимися слушателями в лице господ служащих клиники, волонтеров, господ студентов и санитаров, приказав мне стоять на возвышении, сказал дословно: “Этот мошенник — самый большой плут в нашем заведении. Он опаснейший кляузник!” И когда я стал защищаться от лжи, вычитанной из дела, он закричал мне: “Если Вы сию же минуту не заткнетесь, я сейчас же отправлю Вас под душ”. И, обратившись к слушателям, он сказал: “Именно то, что он всегда умеет изысканно выражаться, и характеризует плутовское и опасное в этом мошеннике”».

Нечто совсем новое, что случалось с ним в клинике, мы узнаем в дальнейшем: он говорит о телесном обследовании, что ему нужно было раздеться до гола. «Затем я должен был лежать на полу, и он стучал деревянным молотком по груди, животу, коленям и локтям. Затем я должен был перевернуться, и этот изверг в человеческом обличье, чего бы я раньше никогда не подумал, произвел со мной операцию, которая в любой момент может быть установлена в судебном порядке, которую я, однако, из соображений приличия не смею назвать; последствия ее, однако, проявляются так ужасно мучительно и постыдно с того момента и по сегодня без какого-либо малейшего перерыва самым отвратительным образом. Занесен ли этот акт в дело или нет, я не знаю. Знаю наверняка, что дьявол в человеческом обличье после каждого опыта, который он проводил, чиркал на бумаге. Мне и сегодня, несмотря на различные тайные изыскания, не удалось выяснить, производилась ли эта процедура по приказу из Карлсруэ или только директора или еще откуда-нибудь, или О. по собственной инициативе произвел надо мной эту отвратительную шалость. Если при этом было намерение обеспечить мне на всю жизнь муку, горе и позор, то виновные, к сожалению, достигли своей цели полностью». Сходные плохие последствия он приписывает «лечению ядом брома». Вся пища доставляла ему боль. «Если я как-нибудь соберусь в поездку, вследствие перенесенного лечения, то есть лечения ядом брома и операции, я должен за день до того и в день поездки просто совсем голодать, чтобы иметь возможность без слишком больших тягот в теле делать свои покупки». История с отравлением датируется теперь 5 ноября 1895 г. С гордостью он рассказывает о своих астрономических часах. «Часы уже 11 лет и 9 месяцев в постоянной работе, еще ни разу не показывали неправильно солнечное или лунное затмение». Но, как известно, он не мог их продать. «Итак, после 19-летней напряженной работы имеется в наличии блестящий успех, однако вследствие этого ужасного юридического убийства не может быть использован. Это произведение, которое стоит минимум 20–25 тысяч. марок». По воскресеньям регулярно приходят посетители посмотреть на них.

О том, что ему пришлось претерпеть от людей в течение лет, он рассказывает некоторые детали: муниципальный советник приходил к нему и поручал ему работу. Если он раздумывал, ему говорили: «Да, если ты не сделаешь это, то бургомистр отправит в окружное управление донесение, что ты уклоняешься от работы, тогда ты снова попадешь туда, где был». И К. добавляет: «Хорошо зная, что эти люди в таких делах охотно держат слово, и им почти ничего не стоит пойти на клятвопреступление, я выполнял работу и писал к этому злое письмо». Но они мне, конечно, не платили. Далее: «В то время, как я работал над часами, еженедельно от двух до трех раз в мой огороженный двор приходили служащие Жандармерии Великого герцога, не здороваясь, целых четверть часа смотрели через окно на мою работу». На выставке часов присутствие полицейского в людях вызывало страх передо мной. «Это был именно полицейский надзор за объявленным сумасшедшим».

Представления о прелюбодеяниях его жены неизменны. Но он не хотел бы рассказывать все еще раз. «Как это может помочь, если я еще раз повторю все те невероятные гнусности?» Он приводит имена людей, у которых можно спросить. «Жене в настоящее время 69 лет, и она ужасна и больна. В соответствии с поговоркой она поздно стала святошей». «Вы хотите знать, какие у меня сегодня с ней отношения? Это трудно сказать. Представьте себя самих в этом положении, и Вы получите ответ. Когда я вернулся домой, там было еще два невинных бедных ребенка. Теперь я был погублен. Морально, профессионально и в финансовом отношении. Я был самым бедным в деревне. Она, жена, была еще беднее, она познала со своими детьми голод и нужду, и они превратились в скелеты. Я работал, чтобы раздобыть самое необходимое, однако сказал жене, что от всего сердца желал бы, чтобы она поискала себе пристанище в другом месте. С тех пор я говорил ей об этом уже сотни раз, тогда она плачет, но не уходит. Силу применять я не хотел бы, во-первых, по христиански-религиозным причинам, и потом я бы хотел полностью избежать любого шума. Она идет своим путем, я — своим, не заботясь о ней. Свое имущество она использует исключительно для себя, я от нее ничего не принимаю, ничего не имею с ней общего».

К. подчеркивает, что привык строго соблюдать свои обязанности христианина-католика и заканчивает письмо: «Но пред судом всемогущего Господа эта история наверняка будет осуждена явно и также справедливо».

Заключение. Издавна своенравный, но до времени не ревнивый К. на 54-м году жизни без видимого повода начинает выдавать прямо-таки абсурдные бредовые идеи ревности. Он описывает наглядные акты прелюбодеяния и одного отравления. Вмешательство полиции он истолковывает как «объявление сумасшедшим», снять которое юридическими средствами он старается снова и снова в течение двух десятилетий. Его бредовые идеи постоянны и общеизвестны. Со своей супругой он, однако, живет до сих пор в том же доме, правда, не общаясь с ней. Частенько он высказывает ей желание, что было бы лучше, если бы они расстались. Его работоспособность не пострадала. Об идиотии в каком-либо направлении не может идти речи. Новые бредовые идеи не появляются, однако в отношении относительно короткого критического периода жизни и позднее еще порождаются новые выразительные обманы памяти.

Случай Макса Мора

Макс Мор, 1860 г. рождения, католического вероисповедания, учитель. Предположительно никакой наследственности, всегда здоров, из детских лет ничего не известно. О его биографии из личного дела следует, что он в 1881 и 1884 гг. без помех выдержал два экзамена на право работать учителем. В 1884 г. главный учитель сообщает, что М. намеренно избегает общения с ним, здоровается с ним только неучтивым образом, однако общается с одним мужчиной, которого знает как явного врага главного учителя, и позволяет ему себя натравливать. Хотя М. прилежен, однако отношения с ним невыносимые. Позже, из других источников, стало известно о том, что М. организует «скандальную оппозицию».

В том же 1884 г. М. обручился. Свадьба состоялась в 1888 г. От брака родилось 5 детей: в 1890 и 1891 г. — дочери; в 1893 г. — сын; в 1896 и 1903 г. — дочери. Вскоре после свадьбы М. был приговорен к денежному штрафу в размере 3 марок за то, что после долгих взаимных оскорблений он дал пощечину жене пограничного смотрителя, которая стирала ему белье. Окончательное определение на должность было отложено. Вскоре после того, как это произошло (в 1889 г.), он опять впутался в ссоры, особенно, с бургомистром деревни. Последний жаловался на М., что тот использует детей для личных услуг, плохо справляется с делами общинной канцелярии и т. п. М. читал эти жалобы вслух классу. За оскорбление бургомистра он снова был приговорен к денежному штрафу в 3 марки. Отношения стали совсем невыносимыми; школьный инспектор говорит о грубых бестактностях, и что М. очень вспыльчив по натуре. Он был потом переведен (в 1890 г.) на новое место, где пробыл 3 года, там ничего не происходило. Когда в 1893 г. он снова был переведен в Ц., здесь вскоре снова начался беспорядок. С половиной общины он перессорился. Бургомистр жалуется первым: М. говорит в школе презрительно о воспитательнице, позволяет себе о ней выражения, которые нельзя воспроизвести, допускает, что мальчишки-школьники в его присутствии кричат ей вслед ругательства. Свои обязанности общинного писаря он также очень плохо исправляет; где он может вызвать беспорядок, он это делает, на него нельзя положиться. Вскоре присоединяется жалоба пастора: воспитание школьников достойно сожаления, деревня еще никогда не была такой разобщенной и такой взволнованной, во всем виноват учитель М. Он, например, неожиданно, в последний момент, демонстративно, из конкуренции с другими устроил рождественский праздник и не пригласил представителей власти (бургомистра, пастора и т. п.) Желанный всеми сторонами перевод вскоре состоялся. В новом круге деятельности состояние было противоположное. Всюду царила удовлетворенность, даже существовавшие прежде раздоры исчезли с прибытием нового учителя. Самые различные свидетельства со всех сторон подтверждают ему позже, что он пользовался всеобщей любовью, является верным своему долгу учителем, хорошим органистом и старательным общинным писарем, что он сверх своих обязанностей брал на себя особые работы, отличался большим усердием и непрерывной работой. Так идет без изменений целых восемь лет, с 1895 по 1903 г.

В последнее время (как далеко это отстоит по времени, было, к сожалению, не выяснить) М. был очень ревнивым. Последующие расследования жандармерии указывают (май 1903 г.): «М. был постоянно ревнивым, и его жене нельзя было разговаривать одной ни с одним мужчиной, чтобы избежать домашнего скандала. Супруга постоянно вела себя образцово». Один поденщик, который за это позже был посажен в тюрьму, сказал М. что якобы видел, как Лустиг и двое других имели половое сношение с его женой. В начале мая 1903 г. М. обвинил этого Лустига в предполагаемом прелюбодеянии с его женой. Лустиг пожаловался школьному инспектору и пригрозил жалобой на М. В тот же день — четверг — тот сам появился у инспектора, обвинил свою жену в прелюбодеянии, заявил, что он обсуждал с адвокатом возбуждение дела о разводе и лично передал прокурору иск к прелюбодею. Он рассказал среди прочего невероятную историю отравления, которая, якобы, произошла еще до 1897 г. Целью его визита было прошение о переводе. В пятницу инспектор получил письмо от пастора, что отношения между супругами превратились в невыносимые. Поэтому он сам поехал в ту же пятницу в деревню, навел справки и узнал, что жену М. нельзя ни в чем упрекнуть, что М., однако, уже долгое время ревнует и даже бил свою жену. Все были на стороне жены. М., вызванный инспектором, пообещал, что наступит перемена. Инспектор предполагал бредовые представления, в данные момент ничего не предпринимая.

Поведение М. стало все больше бросаться в глаза и возросло в ночь с субботы на воскресенье до психотического состояния. Последующие совпадающие показания свидетелей установили, что он стоял у открытого окна, точил и угрожающе поднимал топор; что он в 11 часов вечера и снова в час ночи звонил в школьный колокольчик. Его жена, которая через несколько дней должны была родить, заперлась в одной из верхних комнат. На следующий день он выгнал ее вон из дома. Ее принял бургомистр, он поручил сторожу и еще одному мужчине всю ночь оставаться у М., чтобы не произошло несчастье. Имеется срочное письмо, которое в эту ночь М. написал школьному инспектору[44]:

«Господин инспектор! Сейчас, когда я пишу эти строки, 12 часов ночи. Мне было сообщено, что сегодня вечером или утром 2 залезут в дом, чтобы меня убить.

Я писал в общинном зале. В 11 часов со стороны Лустига послышался шум.

Я отправился туда со светом и услышал, что 2 лежат внизу, они смеялись и один свистел моей жене; она должна была открыть, но не знала, что я еще пишу.

Только когда я дважды ударил в набатный колокол, эти 2 ушли прочь.

Я обвиняю бургомистра в соучастии; он должен был видеть этих 2, они остановились у его дома. Также Лустиг пришел домой и его тесть, который незадолго до того открыл дверь. Вальтер Кюн и еще один также дома. Вальтер чихнул. Целью моего письма является, подать ходатайство господину окружному директору, чтобы моя жена была отправлена в больницу для разрешения от бремени[45]. Она велела старшей девочке открыть кухонное окно, которое я незадолго до того закрыл. О попытке убийства мне было сообщено сегодня, бургомистр Вайх также занимался прелюбодеянием с моей женой, отсюда его интерес, чтобы сделать меня безопасным. Печальные дела! Я теперь всю ночь не буду спать. Извините мой почерк. С совершенным почтением Ваш покорнейший слуга Мор».

В воскресенье утром М. получил телеграмму от инспектора, которая разминулась с этим письмом. Инспектор писал, что обдумал это дело, он даст М. отпуск и приглашает его в понедельник зайти к нему и к школьному советнику в соседнем большом городе. М. до того времени регулярно вел занятия в школе. Он поехал в город. Здесь он пишет в понедельник письмо жандарму (почерк, как и в предыдущем письме, неровный, увеличивающийся и показывает чрезвычайно переменчивое положение при письме в сравнении с его обычной старательной учительской манерой письма).

«X… 18. у Мартина Лютера[46].

Глубокоуважаемый Жандарм! Я хотел, прошло 14 дней, так как после всего перенесенного, такой подлец-прелюбодей добавляет еще одно бесстыдство; меня выдают за помешанного или т. п., также пытаются замять дело. Я нижайше прошу Вас предпринять шаги в этом деле у господина прокурора, чтобы разоблачить эту низость. Само собой разумеется, я измучен. 2) Позаботьтесь о том, чтобы мои дети были удалены от этой женщины. На свет выйдут ужасные вещи, поэтому такое усердие сделать меня неопасным. Сегодня я говорил с господином главным государственным советником; предоставил себя сюда в распоряжение. Через 14 дней меня здесь примут на службу. Господин Р…! Вы и я верим, что имеет место грех. Сообщите мне срочно, где дети; В Л. распорядитесь на почте, чтобы мои письма доставлялись сюда в Мартин Лютер. 3) Позаботьтесь о том, чтобы кормили моих птиц, ухаживали за курами. Это позорно так обращаться со мной. Все выйдет на свет. Наилучшие пожелания. Мор, учитель».

М. беседовал в тот же день со школьным инспектором, на следующий день, во вторник, 19 мая появился в прокуратуре и дал показания для протокола: он живет со своей женой, начиная с прошлой недели, в состоянии бракоразводного процесса, поскольку та имела половые сношения с восьмью выявленными мужчинами, с двумя из них еще до 1895 г. «С прошлой недели я сделал открытие, что меня хотят сжить со света, а именно ядом. В прошлый четверг (14 мая), когда я лег спать, почувствовал от моего одеяла сильный запах яда. Я предположил дурное и убрал одеяло с груди. На следующее утро у меня был грязный, беловатый клейкий, вязкий приступ с рвотой и кашлем. На следующую субботу (16 мая), когда я вечером хотел поужинать, моя жена уже накрыла на стол, то есть я хочу сказать, уже положила мне на тарелку… У меня закралось подозрение, поскольку еда моих детей — это были фаршированные блины — выглядела в сравнении с моей свежей, в то время, как моя выглядела более старой и имела крапинки. После того, как я попробовал первый кусок, я заметил горький вкус, я оставил блины и съел только несколько ложек салата». В качестве злоумышленников под подозрение попали, кроме жены и прелюбодеев, еще одна прачка, которая дала жене совет, чтобы та сожгла коробочку с порошками, «что я сам услышал в воскресенье, 17 мая в 5 часов вечера». Остатки этой сожженной коробки он сохранил. Он указал место, где это находится. Распоряжения жандармерии были переданы по телеграфу, и коробочка была найдена. в указанном месте. Дело было вскоре прекращено, так как по распоряжению администрации М. был доставлен в больницу, откуда последовал перевод в психиатрическую лечебницу (20 мая 1903 г. в среду).

Как в больнице, так и при переводе он вел себя спокойно, заметил своим сопровождающим, что хочет показать, что он не сумасшедший. В лечебнице он уверял в своем здоровье, был несколько взволновал доставкой туда, грозил обратиться к министру. Он давал точные и правильные биографические сведения. Громким голосом он сразу рассказывал, не обращая внимания на присутствие больных и санитаров, о поведении своей жены, которая ему, якобы, неверна в течение многих лет.

События последних дней он привел в логическую связь. Поскольку на него за плохое отношение к жене подали жалобу его начальству (верно, см. выше), он решился со своей стороны все раскрыть и подал 15 мая иск о разводе. С тех пор его хотят убрать, чтобы не разоблачить себя. Бургомистр также продолжал прелюбодействовать с его женой, на его стороне его друг, школьный инспектор, в свою очередь, влияет на окружного врача, чтобы тот объявил его душевнобольным, поэтому он ничего не может предпринять против бургомистра. У него, однако, отобрали не только возможность судебного установления правды, но и многократно предпринимали попытку его убрать. Он рассказывает упомянутую историю отравления. Ночью на него пытались напасть, он слышал, как они вошли, подошли к окну, шумели в доме. Из-за этого преследования он вооружился.

В лечебнице он содержал себя в порядке, был рассудительным, хорошо ориетировался. Его рассказы были обстоятельными. Он останавливался на деталях, не теряя, однако, нити рассказа. В физическом отношении, кроме повышенных рефлексов, ничего нельзя было обнаружить.

Здесь я прерываю хронологическое изложение, чтобы дать обзор того, как события этих дней и показания о попытке отравления и прелюбодействии, которые теперь частично только должны быть рассказаны, позднее были использованы М. Предвосхищая это, замечу, что позже М. не нашел никаких новых точек соприкосновения для бредовых образований, что значительно больше все его мышление до настоящего времени вращается вокруг только частично законченных тогдашних событий и идей, и что далее новые психотические состояния, аналогично состоянию той многозначительной ночи, больше не возникали.

Эта ночь, между субботой и воскресеньем (16–17 мая), в которую он звонил в колокольчик, писал письмо и т. д., играет в более поздних сочинениях и высказываниях большую роль. Его показания об этом остаются непротиворечиво одинаковыми, только дополняются многократно цитатами. Являются ли они позже сочиненными или позже приведенными, конечно, невозможно различить. 21 июля 1903 г. он пишет инспектору: «В субботу, 16 мая, Лустиг хвастался на улице перед толпой детей, взрослых и моей женой, всем тем, что он у Вас наговорил». 23 марта 1904 г. он восклицает в одном послании: «Что случилось в ночь с 16 на 17 мая!» Далее говорится: «В связи с ночью ужасов с 16 на 17 мая хочу кратко упомянуть, что, выпив глоток смородинового сока, я был ближе к смерти, чем к жизни. Холоднымиобмываниями я спас себе жизнь. Мокрую одежду видели свидетели». «Ни в словах, ни в делах нельзя было усмотреть душевное расстройство (он правильно ссылается на различные обследования). Правда, употребление вышеупомянутого яда сделало меня нервным. Мой пульс был высоким. Нервный — не сумасшедший». 18 февраля 1907 г. он считает, что «расследование происшедшего с 16 на 17 мая» было бы ему вполне благоприятно. 20 октября 1907 г. он ходатайствует перед прокуратурой при сохранении своих показаний «расследования событий 16–17 мая 1903 г.», а 19 ноября 1907 г. пишет инспектору: «Позвольте мне еще осведомиться, почему с Вашей стороны расследование моего направленного Вам с нарочным письма о событиях в ночь с 16/17 мая 1903 г. еще не возбуждено расследование?» — Видно, что его воспоминание осталось очень точным, и что те события еще сохранили для него логическую связь.

Истории отравления, которые были приведены в жалобе прокурору и инспектору, были рассказаны им в лечебнице без изменений. Подобных покушений на свою жизнь он рассказал позже множество. 23 марта 1904 г. он утверждал: «Всю зиму (1902/03 гг.) мне подмешивали отвары осеннего бессмертника», а 17 января он рассказывает врачу, что его жена добавляла ему в еду различные медикаменты, которые чрезвычайно его ослабляли. Он нашел у нее кубики бессмертника. Тому же врачу он рассказывает, что заметил в 1895 г., что его жена добавила ему в глинтвейн вещество. Она отказывалась пить, он выпил четверть литра, после чего всю ночь катался по полу и его рвало. Когда он хотел отнести рвотную массу для обследования в аптеку, его жена ее выбросила.

Прелюбодеяния со всеми деталями ситуации были рассказаны им сразу при первом приеме в лечебницу. Уже в 1894 г. он выгнал из кровати своей жены одного дессинатора по имени Шмидт. Как и другие события, это часто повторяется. В 1907 г. он подробно рассказывает это дело одному психиатру: в 1894 г. он впервые уличил свою жену на месте преступления. Это было одним воскресным утром. Жена знала, что ее муж в трактире, там он услышал, что у нее Шмидт. Он пошел туда. Дверь была закрыта. Он велел открыть и нашел обоих в кровати. На Шмидте была вся одежда, кроме рабочей блузы. Жена велела ему принести воды, для этого он пошел в кухню. Когда он вернулся, его жена держала в руке палку. Другой скрылся.

Когда в 1895 г. он был переведен, жена на новом месте сразу связалась с другими. Уже в августе случилось следующее: во время праздничного обеда певческого хора, которым он дирижировал в помещении школы, в конце объявили: мужчины должны по одиночке выходить в кухню, у фрау М. для каждого сюрприз. Один за другим во главе с бургомистром, они после этого выходили, всего 12. В конце она позвала его самого, отдалась ему и призналась ему, что и с остальными делала то же. На возражение, что это невероятно, он отвечает дополнением все новых подробностей, что 12-летняя девочка, имя которой он называет, вызывала по одному, что после ее признания он схватил жену за шею, что он был абсолютно мокрым и т. д. Так он рассказывал в мае 1903 г. И эта история оставалась неизменной. В 1907 г. он рассказал ее врачу и добавил, что двух последних он еще застал в кухне. В тот же год он использует эту историю в обвинительном акте, только здесь говорится, что подобное происходило частенько. 22 ноября 1907 г. он ходатайствует о допросе 12-летней девочки по имени X., которая, якобы, по одному звала певцов в кухню, далее о допросе одного певца, который тогда отказался. В тот же год он показывает совсем новое, что церковный певчий Коль угрожал ему после торжества, что если М. не будет молчать, они объединятся и отправят его в психиатрическую больницу. Его, Коля дядя также был там.

Далее при приеме в лечебницу М. показывает: однажды он проснулся ночью и услышал, что у его жены в постели на другой стороне комнаты кто-то есть. Прежде, чем он смог подойти, тот уже выскользнул из комнаты в чулках, как тень.

Прелюбодеяние с бургомистром, Лустигом и остальными в последние месяцы также «сидит» прочно. В 1907 г. он многократно обвиняет этих людей одинаковым образом. В 1907 г. добавляется, что он уже 27 июля 1896 г. в 11 ч. утра прогнал Лустига из кровати жены, о том же он сообщает спонтанно в 1909 г.

На вопрос, как он ко всему этому относился, М. заявил, что все эти чудовищные вещи долго выносил молча. Правда, ему становилось больно, но в такой маленькой деревеньке нужно вести себя тихо, также это место хорошее, и он не желал перевода, в конце концов его положение из-за поведения жены стало невозможным. Так же он считает в 1909 г., в несколько других словах, то, что он так долго тянул при постыдном поведении с принятием решительных мер, связано с особым положением, в котором находится учитель. Он не мог так просто выгнать свою жену. То, что он ходатайствовал о своем переводе, было первым шагом.

Жена, «сатанинская женщина», все время все отрицала, ругала его в страшных выражениях, называла тряпкой и т. п. То, что другие люди тогда за его спиной говорили злобные и презрительные слова, он подтверждает в последующие годы, это были как раз те, кто в лицо был к нему очень дружелюбен, например, бургомистр, который написал о нем хороший отзыв, но прелюбодействовал с его женой, и который в конце концов распорядился о его помещении в психиатрическую лечебницу. В 1907 г. М. распространяется также долгое время об общих чертах характера своей жены и представляет, будто она с самого начала превратила его жизнь в ад. «Поведение в супружестве ни в коем случае не было поведением преданной в любви и верности жены. Ее взгляды исходили из того, будто жена может действовать, как ей заблагорассудится, как она хочет; так она говорила неоднократно, если я предостерегающе и увещевающе повышал голос: это, якобы, меня не касается, она может делать, что хочет; или: ты для меня недостаточно умен, я тебя не за грош продам. Все ее поведение и отношение было поведением капризной, избалованной, лицемерной, хитрой и “непримиримой бабы”. Если меня бранили на все лады, то после этого я должен был еще говорить хорошие слова, чтобы обрести мир и покой. Жена зашла во всем своем поведении так далеко, что утратила всякое чувство стыда и уважения перед положением учителя. Она демонстрировала такие качества, которые я наблюдал только у тяжелобольных лиц в лечебнице, такие, как проклятия, буйство, хлопанье дверями, порча вещей. Если я сообщу Вам, господин доктор, что мне приходилось каждое утро вставать, чтобы сварить кофе для семьи, также вынужден был помогать ей по-разному в работе, наряду со школой, канцелярскими работами общины, службой органистом, с работами в саду управлялся совсем один, учил детей игре на скрипке и пианино, и тем не менее величался этой женщиной ленивым X. или Шт., тогда каждый придет к убеждению, что эта “баба” чрезвычайно злобная».

С течением лет стал богаче и инвентарь отдельных авантюрных обвинений. 25 октября 1907 г. он рассказывает, очевидно, в первый раз, в одном письме в суд первой инстанции относительно допроса свидетелей, примерно следующее: в январе 1903 г. для ремонта желобка сливной трубы был приглашен Кох. Жена нарочно подошла туда, несмотря на то, что у нее еще были дела на кухне. В ответ на его выговор он был грубо обруган. «Мне стало стыдно, и я пошел в общинный зал работать». У кухонного окна между его женой и Кохом развивался теперь следующий диалог, в то время, как тот (Кох) был снаружи на стремянке (М., по его словам, подслушивал снаружи, куда его привело его недоверие.) Кох: «Вы красивая женщина, если бы у меня была такая». Жена: «Найдите себе такую!» К: «Где мне ее искать?» Жена: «Вот стоит одна такая». К.: «Можно мне войти?» Жена: «Да!» К. залез в окно, М. хотел их накрыть, но кухонная дверь была заперта. На требование открыть жена ответила: «Подожди, пока я буду готова». Потом М. отослал Коха прочь, хотя работа не была закончена. Это событие обсуждали между собой двое людей 9 января 1903 г., при этом М. подслушивал. Он так рассказывает. Обвиненный им К. был допрошен (в 1907 г.) и показал, что он вообще прибыл в деревню только в июне 1903 г. после исполнения воинской повинности, правда, тогда ремонтировал печные трубы в помещении школы. С обвиняемым он никогда не имел дел, только обменялся с ним несколькими словами. Обвинение ему абсолютно непонятно. После этого М. обвинил Коха в клятвопреступлении, как будет сообщено позже.

В январе 1907 г. в одном сочинении говорится: «В дальнейшем я хотел бы привести еще некоторые факты, которые я еще не использовал. 1) В зимние вечера я долго не замечал, что жена регулярно в 8 ч. выходила в уборную, при этом до восьми она смотрела на часы. В то же время было слышно, как закрывалась дверь дома соседа Лустига. Поскольку она однажды сказала, что ей в 8 ч. нужно вниз, то мне это тогда показалось странным, и я прокрался за ней, жена и Л. были в домике. Также поднялся наверх один из моих детей, который спускался позже, и сказал: “Л. у мамы”. На мой выговор он сказал, что искал собаку. 28 января 1903 г. я застал Л., когда он был с ней в зале общины. Здесь он сказал, что, якобы, хочет дать написать транспарант». Далее: «То, что именно по субботам, когда я пел в помещении школы, певцы тайно посещали жену, это известный факт. У меня есть доказательства, что не происходило ничего хорошего. Так, однажды Альфонс Вилле сказал Карлу Кёнигу, который спустился и рассказывал другим, что был наверху: “Паренек, у этого будет плохой конец”. Так, однажды вошел также Р. с замечанием, что бургомистр еще наверху у нее. Дважды я бежал за одним из них, чтобы накрыть. Этот Р. в моем присутствии рассказывал об этих случаях теперешнему пастору Линднеру, который был в курсе дела. Он тоже делал все возможное, чтобы замолчать дело». «Я мог бы сообщить еще об одном случае с Кохом (подробно см. выше), о двух — 2 мая 1903 г., об одном веселом заседании совета общины во время вечерней службы весной 1903 г.». Тогда (в 1907 г.) М. также рассказал, что уже в первый день супружества в 1888 г. было не все в порядке. Жена подозрительным образом в свадебный вечер спустилась вниз с одним мужчиной. Наконец, 20 октября 1907 г. М. подает в суд на Карла Кёнига за преступление против нравственности в отношении обеих дочерей М. Ирмы и Клары, 13 и 12 лет. «9/10 января 1903 г. тот спустился в школьный зал и рассказывал Р.: “Теперь у нас скоро будет трое, с Ирмой уже идет, я пробовал!” При этом он рассказал, что получил от моей жены деньги, чтобы он до того выпил кружку». «1 июня 1903 г. жена велела дочурке Кларе ничего не выдавать, иначе ей и Карлу Кёнигу будет плохо». Случайно мы находим эту историю упомянутой им еще в письме в июле 1903 г., которое он писал своей жене; основание, чтобы быть осторожными с принятием более поздних открытий.

В остальном изучение дела и обследование пациента показали, что с течением времени всплывают истории, о которых он раньше не говорил. Они, хотя и соответствуют по общему типу более ранним, только по особому содержанию новы. Конечно, невозможно с абсолютной уверенностью различить, опустил ли их М. раньше, как в последнем случае, или они, действительно, всплыли в его сознании как новые. В любом случае, вполне достоверно, что существенного преобразования старых историй не происходило. Они сохранялись такими, какими были однажды созданы, или на их месте появлялись новые.

После того, как получен обзор бредовых образований, я продолжаю рассказ в хронологическом порядке, который был прерван в мае 1905 г. Его поведение оставалось вполне упорядоченным, он хорошо спал, ел с аппетитом, уверял, что чувствует себя хорошо. В первые дни в психиатрической лечебнице он частенько возбужденно требовал освобождения. Якобы, окружной врач находится под влиянием инспектора, инспектор — под влиянием бургомистра. В угоду последнему жертвуют им. По всей округе пойдет крик, когда он раскроет дело.

28 мая записано: всегда немного возвышен и эйфоричен, рано идет в школу, пишет в стороне от других больных пробы красивого, правильного почерка и исторические даты на доске, которые с гордостью демонстрирует. Свыкся с пребыванием здесь. Теперь с ним, якобы, обращаются с уважением, видят, что он не болен. В первый же день, однако, один санитар катался по стене, когда он проходил мимо, чтобы этим его передразнить, будто у него падучая болезнь. Также он, якобы, слышал, как тот при этом сказал: «Говорят, у того учителя падучая болезнь». Уже несколькими днями позже ему была предоставлена большая свобода. Он пообещал не сбежать. Он хочет выйти с честью.

26 июня он вспоминает, плача, о своих бедных детях, просит жену сообщить новости о них и одновременно пишет, что прощает ее. За бредовые идеи он держится неизменно крепко. Его поведение всегда вежливое и дружелюбное.

По желанию его жены, которой дело теперь представлялось более безобидным, 29 июня он был отпущен. Однако уже 2 июля жена просила в телеграмме забрать ее мужа снова. После прибытия он сразу стал ей угрожать, так что она должна была от него бежать. Сразу же посланные санитары его уже не застали, он уехал в свою родную деревню, находящуюся далеко от его местожительства, к свояку. До этого он еще лично 3 июля 1903 г. попросил отпуск на июль для укрепления своего здоровья. Он, якобы, хочет провести время в своих родных местах. Школьный инспектор замечает, что он в его поведении и речи не усмотрел никакого волнения. Отпуск был ему предоставлен.

21 июля 1903 г. он просит о переводе в другое место. В письме говорится среди прочего: «К моей семье принадлежат две девочки 13 и 12 лет и 10-летний сыночек, я даю им уроки игры на скрипке и пианино, кроме того, они обучаются французскому языку и сыночек латинскому языку для поступления в гимназию». Он просит при переводе принять во внимание «эти обстоятельства».

24 июля 1903 г. он предоставляет медицинское свидетельство врача, который наблюдал его в его родной деревне; В тот же день фрау М. просит, чтобы ее муж снова был отправлен в психиатрическую лечебницу. Как ей видно из одного его письма, он еще нездоров. В этом письме говорится среди прочего: «Продолжают плести паутину лжи». «Я тебя отдам под надзор полиции». «Ты хочешь денег? Иди к бургомистру, которому ты давала, чтобы он перед этим выпил кружку, чтобы лучше тебя. Теперь тебе скоро хватит твоей верности? И Ирму уже совратили… Ты потаскуха для всей деревни… Распутное дело процветает… С этим нужно покончить… Я должен работать, а меня еще мучают, отравляют, убивают и преследуют… Вот уж он (М.) вырвется в провинцию к будет чистить».

30 июля 1903 г. М. написал в прокуратуру и 31 июля появился в Шмерцингене у своей жены. Та с детьми убежала от него. На следующий день он был препровожден санитарами в лечебницу. Он сам, как говорится ъ одном из его сочинений, в дни начала и конца июля был в Шмерцингене, снова заметил много поразительного. Бегство его жены, факт, что его дочери ночевали у бургомистра, были им истолкованы в духе его бредового представления о сексуальных преступлениях. В недели между этим, когда он пребывал в своей родной деревне, не произошло ничего особенного, не считая того, что он написал упомянутое письмо жене.

В лечебнице он вскоре попросил о новом освобождении. Он давал обещания, что все простит и вытерпит, ничего не будет говорить. В третий раз он не попадает в лечебницу. 17 августа записано: не хочу на виллу, где скучно. Занимается чтением, после обеда идет в павильон, где ему разрешено играть на пианино. Относительно его дела: он говорит как Христос, Господи, прости им. Совсем неблагоразумный, но полных хороших намерений, он будет владеть собой и все вынесет. При разговоре в легком возбуждении, хотя обычно внешне спокоен и в порядке. 25 сентября: проявляет в своем письменном обращении к жене много участия в благополучии и воспитании детей, настаивает, чтобы жена опять помогла ему выйти на свободу. 14 октября: жалуется, возбужденный после вызванной насмешками ссоры с другим больным. 30 декабря: был все время спокойным и собранным, постоянно проявлял дружелюбный и скромный нрав. После того, как сегодня совсем неожиданно разрушил верные надежды больного на отпуск, возбуждение высокой степени. Из-за подозрения в бегстве (хотел занять у другого больного деньги) смущен. Он еще говорил, что его жена на последних месяцах беременности. Он, якобы, заметил это, когда она была здесь, поэтому она хотела к нему, чтобы вынудить к сожительству, чтобы потом говорить, будто он отец ребенка; 2 января 1904 г.: в последние дни несколько сдержанный, внезапно приходит сегодня, он, якобы, ошибся, его жена все-таки не беременна.

Против решения об его отправке в отставку он подает протест в длинном заявлении 23 марта 1904 г. Он сожалеет, что в ответ на его заявление от 14 и 19 мая 1903 г. еще не состоялось никакого расследования, чем было бы выявлено его несправедливое интернирование. «Поэтому с большим удовлетворением я пользуюсь возможностью пресечь в корне существующую, причиненную мне несправедливость». «Это дело нужно прояснить». Он говорил о своем «настоящем небесном терпении», с которым он выносил долго «продолжающиеся оскорбления». В конце концов он должен был предпринять меры. «Это могло быть достигнуто только переводом из этого места. Это шаг был для меня достаточно тяжелым». Через это были разоблачены лица, у которых был интерес сорвать это. 2 июля 1903 г. ему пришлось по случаю просмотра дела в мэрии, к своему удивлению, прочитать: «Мор сумасшедший». Он излагает, почему об этом не может быть и речи, и патетически восклицает: «Разве можно лишать детей их кормильца из-за фанатичной сатанинской бабы, которая хотела подготовить гибель своего мужа и не чурается средств в достижении этого?» Он просит об освобождении, судебном расследовании и т. д.

Несмотря на это, после обстоятельного процесса последовала его отправка на пенсию по причине психического заболевания. 8 июля 1905 г. к нему был приставлен санитар. Однако 15 ноября 1905 г. по его настоянию — он был тогда снова на свободе — присмотр был отменен.

В лечебнице он в дальнейшем вел себя собранно, в соответствии с нормой, и не говорил спонтанно о своих бредовых идеях. 28 апреля 1904 г. он написал письмо своей жене, в котором просил о прощении и выражал желание, чтобы она снова попробовала с ним жить. Частенько во время ее визитов он говорил, что научился здесь многому, его пребывание здесь будет ему наукой на всю жизнь. 30 ноября 1904 г.: прочитал несколько дней назад в газете, что назван его преемник в должности учителя. Временно очень раздражен. В 1905 г.: много ходит в церковь; постоянно дружелюбен, предупредителен, податлив. Никогда не злоупотреблял предоставленной ему большей свободой. В январе 1906 г. строил планы получить гражданское место и с остальным содержанием поддерживать своих детей. Он работает прилежно в бюро.

22 февраля 1906 г. ему предоставили отпуск. Следующие месяцы он жил у своего зятя. Он пытается добиться окончательного освобождения из клиники и восстановления в должности в школе. Он предъявлял свидетельства от председателя и члена совета общины, от врача, что он здоров. Местный пастор подтвердил ему, что усердным посещением церкви он подает «утешительный пример». Из деталей, которые показывают его упорядоченные действия, мы перечислим: после предоставления ему отпуска М. просит вскоре о новом приеме на школьную службу (27 апреля 1906 г.), просит школьного инспектора о хранящихся у него обвинительных заявлениях Лустига и его жены против него самого (28 мая 1906 г.), которых на самом деле не существует, и о свидетельствах пастора и бургомистра. 28 июня он подает заявление о снятии опеки адвокатом, единственное судебное действие, в котором он имеет успех, пытается (31 декабря 1906 г.) с помощью адвоката добиться своего восстановления на школьной службе (так как процедура его отправки на пенсию была проведена не в соответствии с правилами) естественно, без успеха. 28 февраля 1907 г. он требует нового расследования событий 16/17 мая 1903 г.: «Печальные обстоятельства, при которых я потерял мое место, требуют прояснения». Вся вина лежит, якобы, на его жене.

В отношении ее он 22 марта 1907 г. подает иск о разводе. Процесс заканчивается после длительных и многочисленных допросов свидетелей, которые не показали ничего порочащего его жену, отклонением заявителя. Во время процесса он пишет письмо школьному инспектору: «Поскольку все мои попытки восстановления тщетны, мне не остается ничего другого, как разоблачить ложных обвинителей. По этой причине против жены ведется бракоразводный процесс. Мой адвокат выдвинет против бургомистра жалобу по поводу клятвопреступления» и т. д.

20 октября 1907 г. к прокурору поступает новое заявление по делам частного обвинения. В нем: «Все усилия по восстановлению в должности в школе, все просьбы к школьному управлению о расследовании ложно выдвинутых против меня обвинений остались безуспешными. Поэтому я посылаю Вам, высокоуважаемый г-н прокурор, обвинение против бургомистра Вайха из Шмерцингена, так как тот обвинил меня опасным для общины и посадил меня в психиатрическую лечебницу». Следуют точные сведения и изложения свидетелей, далее, новые обвинения против соблазнителей его малолетних дочерей, против жены и директора психиатрической лечебницы. Он выражает свое сожаление, что Клайн (тот, как упоминалось, который из-за него оклеветал Лустига, обвинив того в прелюбодеянии) из-за него безвинно осужден, подчеркивает свое полное душевное здоровье и заключает: «Уже год я живу здесь и даю частные уроки. Надежду, что моя невинность когда-нибудь выйдет на свет, я еще не оставил, хотя уже скоро 4 года, как я лишен места».

Заявление о применении наказания за клятвопреступление следует 11 ноября 1907 г. против «прелюбодея» Коха, который под клятвой отрицал свою вину (подробности см. выше). М. было сообщено, что расследование показало, что обвиняемому нельзя вменить в вину ничего наказуемого, и поэтому дело прекращено.

19 ноября 1907 г. датировано наглое письмо инспектору. Неудачи его, очевидно, возбудили. Он срочно требует направленное против него самого письменное обвинение Лустига. Требует ревизии расследований. «Мой материал привлечет всеобщее внимание. Судебное разбирательство внесет ясность».

Спокойнее он пишет 8 ноября 1907 г. в ходатайстве о допросе других свидетелей в земельный суд: «Высокие судебные власти прошу еще раз покорнейше не лишать меня предоставления доказательств правдивости моих сведений о моей невиновности, о моем душевном здоровье».

28 июля 1909 г. он делает следующее заявление о клятвопреступлении в отношении нескольких свидетелей, допрос которых во время бракоразводного процесса не дал ничего в отношении его бредовых фантазий.

Во всех обвинениях М. пускается в самоуверенный, уверенный в победе, даже если по форме и корректный, и скромный тон. Неоднократно он просит о конфронтации со своими противниками, чтобы он смог доказать свою невиновность и о побуждении этих противников, со своей стороны, выдвинуть против него предложение о применении наказания. Его действия все время соответствовали нормам и делу. Каждый раз перед началом процесса он испрашивал права на освобождение от уплаты судебных расходов по бедности и ничего не упускал.

Во время бракоразводного процесса в 1907 г. и повторно в 1909 г. М. неоднократно посещал местную психиатрическую клинику с намерением получить свидетельство о состоянии здоровья. 17 января 1907 г. он по желанию отдал составленную им биографию своей жене, «хотя мне и тяжело снова выносить это грязное белье на свет Божий». Он заканчивает сведения, которые уже были использованы выше, словами: «В высшей степени нужно сожалеть, что ни у одного человека нет мужества выступить в мою защиту, я имею в виду граждан из Шмерцингена».

Поведение М. было все время в соответствии с нормами, осмотрительно и естественно. Он проявлял оживленное поведение, рассказывал подробно с большим аффектом при сильной жестикуляции. Его настроение было, если не прямо гневно возбужденным, эйфоричным и оптимистичным. Скоро он, якобы, все выведет на свет Божий. Несмотря на его неудачи в течение более 6 лет, его оптимистический характер не изменился. Он проявлял себя очень чувствительным к сомнениям в истинности его показаний, был склонен сразу прервать беседу, если замечал подобное, и во всяком случае становился много сдержаннее в своих показаниях. Наконец, он прекратил визиты в клинику. В октябре 1907 г. он послал свою визитную карточку со следующей надписью: «Так как вчера у меня была возможность, благодаря ознакомлению с моим делом, узнать взгляды господина психиатра, я отказываюсь от каких-либо дальнейших бесед. Мне удастся, так хочет Бог, доказать правдивость моих показаний. Сожалею! С глубоким уважением. Макс Мор».

Его уверенность в себе была непоколебима. Когда он рассказывал о своей жизни, то с гордостью обращал внимание на свои хорошие успехи в качестве учителя. Он охотно упоминал, что его встречали с уважением. Каких-либо оснований для мании величия не могло быть. Обследование по поводу других бредовых идей, которые группируются вокруг ревности, прошло безрезультатно. Об идеях отношения ничего нельзя было узнать, кроме жалобы с его стороны, что на балу были, якобы, сделаны наглые замечания в его адрес. Один сказал: «Дама танцует с душевнобольным». Есть люди, которые здесь о нем все знают. Но он добавил, что это все болтовня, без злого умысла. Расследование также показало, что один писарь, у которого была возможность что-то узнать о М., действительно, мог что-то сказать. Плохое обращение, заявил он, он чувствовал только в зажиме его дела, ни в чем другом. На вопрос о виновнике и причине зажима, он отвечает (1909 г.): «Уж, это я знаю, но не скажу об этом. За мысли не платят пошлину. Можно было бы найти в этом зацепку». Его нельзя заставить говорить. Предположительно речь идет ни о чем другом, как о старых идеях, что люди, которые занимались с его женой прелюбодеянием, являются виновниками зажима, чтобы самим остаться в тени. Давая отдельные сведения, М. вынимает всегда свой блокнот и читает номера дел, даты и т. п., которые имеют отношение к его рассказу.

Вне клиники Мор сам зарабатывал себе на жизнь частными уроками, и достаточно. Его пенсию получают жена и дети. Очевидно, благодаря своему умению он имеет в уроках успех. Одежда и поведение человека, который живет в хороших условиях. Его живое, энергичное выражение лица, его бойкие движения дают понять, что он сознает трудности свободной жизни и активно борется с ними.

О колебаниях настроения, галлюцинациях и других психопатических расстройствах не было ничего известно.

Заключение. Учитель, который раньше в разное, возможно, ограниченное время раздражительным самосознанием и агрессивным поведением при большой возбудимости многократно приводил свою деревню в замешательство, затем снова, напротив, получал похвалу как изрядный, миролюбивый педагог, на 43 году жизни создает сложное образование бреда ревности и связанные с ним логично идеи преследования. Он дает пластические описания невероятных прелюбодеяний своей жены, тяжелых состояний отравления, при полностью соответствующем нормам поведении, которое самое большее одну ночь в кульминационный момент его расстройства производит впечатление острого психоза. Бредовые идеи удерживаются устойчиво, частично дополняются, и он ведет себя в соответствии с ними сообразно делу и последовательно теперь уже в течение 7 лет. Новые основания не обнаруживаются. Он живет отдельно от своей жены, в своем образе жизни соответствует нормам и имеет успех, несмотря на то, что уволенный со школьной службы, кормит себя частными уроками.

Если поставить две человеческие жизни в их полном психическом развитии рядом, едва ли найдутся совсем совпадающие случаи, что скорее удалось бы найти при кратковременных психозах. Несмотря на то, что в обеих биографиях, которые мы рассказали, кое-что совершенно различно, мы все же считаем, что общее в обеих является для нас более важным. В этом общем мы хотели бы сначала выделить следующее.

1. Оба изначально немного обращают на себя внимание, своенравные, раздражительные, легко возбудимые люди, но не могут в этом отличаться от тысяч таких же.

2. В среднем возрасте (одному 43, другому 54 года) в относительно короткий промежуток времени, который ни в одну сторону не может быть четко отграничен, во всяком случае в течение года, появляется систематическое образование бреда (ревности с последующей манией преследования).

3. Это образование бреда происходит в сопровождении разнообразных симптомов: беспокойства («ты ничего не слышала?»), бред наблюдения («шепчутся и насмехаются»), обман памяти («как пелена спадает с таз»), соматические явления с толкованиями (головокружение, головная боль, расстройства функции кишечника).

4. Оба очень гибким образом умеют рассказывать об отравлениях и сопутствующих ужасных состояниях; Клуг лишь поздно, Мор вскоре после этого. Нужно подчеркнуть, что для обоих не было отправных точек для галлюцинаций, если только можно диагностировать галлюцинации той критической оценкой, которой они так редко подвергаются.

5. Вызывающей внешней причины (какое-нибудь изменение условий жизни или также только самое незначительное событие) для всего процесса не существует.

6. В дальнейшем течении жизни (в одном случае прослеживается 7, в другом — 18 лет) не находится новых точек соприкосновения для бредовых образований, однако старые бредовые идеи удерживаются, не забываются, скорее содержание рассматривается как существенная предопределенность собственной жизни, в соответствии с делом за этим следуют дальнейшие действия. Возможно или вероятно, бредовые идеи дополняются, однако всегда с переносом датирования на относительно короткий роковой период и предшествующее время, и так, что добавляется только некоторое новое содержание, ничего нового по типу. Попыток диссимуляции в обоих случаях не было.

7. Личность остается, насколько об этом вообще можно судить, неизменной, не говоря уже о том, что кое-где можно было бы говорить только о тени идиотии. Произошло бредовое помешательство, которое в известной степени понятно в одном пункте, и с которым прежняя личность работает теперь аналогично со старыми чувствами и склонностями.

8. Личности представляют комплекс симптомов, сравнимый с гипоманическим: никогда не отказывающая уверенность в себе, возбудимость, склонность к гневу или к оптимизму с переходом при случае в противоположность, продолжительная деятельность, предприимчивость.

Обе эти истории болезни, очевидно, доказывают то, что часто оспаривалось, что есть случаи, к которым подходит определение Крэпелина понятия паранойи, что «медленно “развивается” устойчивая система бреда при полном сохранении разумности и упорядоченности хода мыслей». Если Зимерлинг (учебник Бинсвангера и Зимерлинга, с. 140) считает эту дефиницию неприменимой, так как в такой формулировке ей не соответствует полностью ни один случай, то наши случаи могли бы образовать эмпирическое опровержение. Но давайте сравним наши случаи с той паранойей, как ее типично представляет мания сутяжничества: сущность этой паранойи состоит в прогрессировании бредовых образований. Сутяжник никогда не довольствуется малым; там, где у него неудача, ему сразу помогают новые бредовые идеи, которые так же устойчивы и некорректируемы, как прежние, и со своей стороны образуют исходную точку для происходящего в дальнейшем. Совсем иначе в наших случаях. Бредовые идеи образованы в относительно короткое время, вероятные более поздние дополнения несущественны для вытекающих отсюда действий. После того, как, по сути дела, оправданные судебные возможности исчерпаны, наши пациенты удовлетворяются этим, хотя и внутренне возмущены и не забывают перенесенную обиду, но в своем поведении едва ли отличны от людей, которые на основе сходных действительных результатов, здесь они были бредовыми, должны были пережить сходные невзгоды. Образование бреда происходит, таким образом, не снова и снова вслед за новыми результатами реактивным образом, а в относительно короткий период жизни абсолютно эндогенно, не обусловленно никаким переживанием как реакцией.

Общим с бредом сутяжничества у наших случаев является внутренняя связь образования бреда, понятная логика, «метод». Если бредовые идеи так уж невероятны, все же они всегда включаются в последовательную связь. После того, как они однажды образованы, между ними негде вклиниться чему-либо совсем чуждому, несвязанному, непонятному. Следствием этого является то, что как у сутяжников, так и у наших параноиков, дилетант на первый взгляд может быть склонен принять все за правду и отклонить предположение душевной болезни.

И особое сравнение с бредом сутяжничества мы не хотим прежде всего развивать дальше, а чтобы сначала подвести своеобразие случаев по возможности под несколько четких понятий, разрешим себе некоторые логические рассуждения.

Мы расчленяем психические явления, с одной стороны, на «элементы», с другой стороны, обобщаем их в «единства» большей или меньшей сложности под разными ушами зрения, так что, таким образом, элементы и понятия единств, не располагаются в ряд, а распадаются в зависимости от точек зрения на различные ряды. Такое единство связи в явлениях самих или только в форме мы подразумеваем под такими понятиями, как «бредовое состояние», «развитие личности», «форма течения», «процесс», «реакция» и т. д. Кроме этих чисто психологических понятий единств, мы образуем этиологические — к примеру, если мы обобщим все, что является или может быть следствием для жизни души введенного в организм алкоголя — и другие «единства». Самые обширные понятия единств при всех обстоятельствах — это наши единства болезней, в идеальной форме которых этиология, симптоматология, форма течения, исход и состояние мозга должны соединиться определенным, закономерным образом.

С этими самыми большими понятиями единств мы не имеем здесь дела. Мы хотим попытаться выделить понятийно по возможности ясно только некоторые простые, повседневно находящиеся в психиатрическом употреблении, как они нам служат при рассмотрении наших случаев. Речь идет о понятиях «развитие личности» и «процесс», употребление которых принято в подобных случаях.

Когда мы рассматриваем жизнь души, у нас есть два пути: мы представляем себя на месте другого, проникаем в его внутренний мир, «понимаем», если мы рассматриваем отдельные элемента явлений (которые, впрочем, сами по себе как психологические снова и снова рассматриваются также одновременно «изнутри») в их связи и последовательности как данные, без того, чтобы «понимать» Э1у связь как внутреннюю, через представления себя на месте другого. Мы «понимаем» только так, как мы понимаем связи физического мира, представляя себе объективный лежащий в основе процесс, «физический» или «неосознанный», в чьей сути лежит причина того, что мы не можем представить себя на месте другого. Оба эти пути мы должны проследить теперь точнее. Первый дает нам понятие развитая личности, второй — понятие процесса.

В первом случае, представлении себя на месте другого, мы можем опять же «понимать» двояким образом. Если мы, к примеру, знаем цель человека и знаем, какими он обладал знаниями необходимых для ее достижения средств, мы можем его действия, к примеру, в судебном процессе, насколько они по уровню его знаний были целесообразными, «рационально» понять по этой цели. Упомянутое лицо должно было действовать так не по психологическим законам природы, а при знании определенных причинных отношений со своей стороны по логическим нормам, если он хотел достичь своей цели. Это поведение мы понимаем полностью как рациональное. Где мы имеем такую связь представлений, решений, поступков, там перед нами единство особого рода, которое, естественно, при данных болезненных предпосылках является как целесообразное при всех обстоятельствах «здоровым». Это единство, которое также при всех логических выводах выводится из здоровых или болезненных предпосылок, мы называем в дальнейшем «рациональной связью». От этого нужно отличать второй вид представления себя на месте другого и понимания. Если, к примеру, кто-нибудь узнает, что возлюбленная неверна, и после этого теряет самообладание, впадает в беспомощное отчаяние, думает о самоубийстве, то мы имеем не рациональную связь. Ни одна цель не должна быть достигнута, ни одно средство не привлекается для этого разумно, и все же мы все понимаем благодаря проникновению во внутренний мир этого человека. При определенных обстоятельствах мы можем до мельчайших нюансов следить за мимикой и чувствами, и, если мы «пробежимся» по этим бесчисленным качествам, ни одно из них не будет нам непонятным. Все собираются в единство, которое в таких случаях, вероятно, называется реакцией, но у которого здесь его корень и удерживающая вместе связь содержатся в одном чувстве обманутой любви с его разветвленными отношениями и частично обусловливающими, частично побуждающими инстинктами. Это единство определимо не целью и средствами, также объяснимо не ссыпкой на любовь и «реакцией», а описываемо и неисчерпаемо, в особенности для каждого отдельного случая. Весь вид таких единств очень характерен для личности. Мы обычно подводим их под типы, не имея права хвастаться, что имеем какие-то более точные понятия таких типов. Для наших психопатологических целей нам нужно описать такие единства по обстоятельствам существенных пунктов по большей части всегда как-то индивидуально. Мы хотим такие единства прочувствованного вида назвать «психологическими связями» или «прочувствованными связями».

Дефинированным здесь двум видам «понимания» через представление себя на месте другого мы противопоставили «постижение» связей аналогично причинным связям природы. Если, например, при развитии душевной жизни, душевном росте, в определенные периоды происходит ускоренное, в другие — медленное движение вперед, то оно так же мало выводимо прочувствованно, как вообще при последовательности стадий развития последующее выводимо из предыдущего. Там, где это для нас возможно, перед нами не подразумевающийся душевный рост, а психологические связи, которые, как единства, могут быть знаком определенного периода развития, но не самим душевным ростом в предполагаемом смысле. Таких связей, для которых душевный рост является примером, психология открыла много. Я напоминаю о правилах обретения и утраты следов в памяти, явлениях утомления и т. д. И здесь мы имеем единства, или причинные ряды, что редко, или регулярно возвращающиеся относительно замкнутые в себе последствия явлений. Такие единства мы хотим назвать «объективированными психологическими связями». В то время, как при рациональных связях, так же, как и при психологических связях, мы имели дело с представлением самого себя на месте другого, здесь мы все время имеем только явления, «симптомы» задуманного как основополагающей причинной связи, имеется ли в виду она как физическая или неосознанно психическая, или как и то, и другое. Противопоставление можно также выразить так, что объективированные психические связи мы «объясняем», но не «понимаем», другие можем только «понимать», «объяснять» только в лучшем случае в существовании их общей связи вообще. Для объясняющей психопатологии понимаемые единства можно бы в этом отношении рассматривать как «элементы».

В психических заболеваниях обычно понимаемые элементы ограничены в пользу нуждающихся в объективировании непонятных психических связей. Будь то, когда число прочувствованных психических связей уменьшается (тип параноика) или когда рациональные исчезают, прочувствованные еще в большем количестве проявляются (тип душевнобольного) и т. д.

Во-вторых, при психических заболеваниях объективированные психические связи нормальной жизни обычно претерпевают глубокое преобразование. У нормального человека мы, предполагая законченное знание его жизни и его нрава, «понимаем» всегда только отдельные связи, стремления, склонности, эмоции должны быть приняты как нечто данное, из чего мы затем выводим соответствующие связи прочувствованно или рационально. Принятой нами как данная и только объясняемой, не понимаемой, является также по большей части последовательность явлений на протяжении всей жизни, появление склонностей и способностей, их расхождение, исчезновение. Мы имеем в определенной мере «объективированную связь», в которую уложены в большом количестве «понимаемые единства». По меньшей мере до этого только доходят наши понятия. В непосредственном восприятии индивидуума мы, однако, идем дальше, и поскольку мы используем это психиатрически, несмотря на отсутствие понятия, на это нужно указать. Мы воспринимаем всего человека, его сущность, его развитие и его гибель как «личность», мы воспринимаем в ней при точном знании человека единство, которое мы не дефинируем, а можем только пережить. Там, где мы находим эту личность, это единство, она является для нас существенным признаком, который позволяет нам выявить индивида из узкой группы психозов. При таких случаях, видимо, приняты неоднократно психологические рассуждения, почему эта личность существует как единство, почему не вторгся процесс как нечто чуждое, но все эти рассуждения в действительности имеют целью только привести к названному восприятию, даже если тот, кто хочет убедить, ничего, якобы, об этом не знает. Если у нас будут завершенные психологические знания, мы станем ближе к понятийному обозначению единства. Мы бы могли выявить тысячи отношений психологических явлений друг к другу, их целесообразное соединение, их противоречия как следствия развития, и, таким образом, у нас было бы телеологическое единство личности как понятийное образование. Этого у нас нет и следа, несмотря на то, что мы работаем и должны работать с названным понятием личности, если мы в противоположность «процессу»[47], говорим[48] о «развитии личности».

Если бы мы хотели все же попробовать с помощью понятий закрепить это восприятие личности, мы могли бы, в противоположность только что сделанному утверждению, что при всей психической жизни в непонятную, только «объяснимую» объективированную психическую связь уложены способные к чувствованию и рациональные элементы, считать, что при восприятии личности эта объективированная связь бесследно распадается на такие объективированные единства. Это верно тогда, когда мы всюду, где объективированные предпосылки являются только таковыми, какие даны и в нас, не спрашиваем о них, а принимаем их как само собой разумеющееся и считаем, что все «понимаем». То, что объективированная связь, которая задумана как лежащая в основе паталогического развития личности, также дана и в нас, если и в различном оформлении, было бы тогда критерием, по которому мы воспринимаем личность как единство и говорим о развитии в противоположность «процессу».

Напоминаем о том, что слово «развитие» служит для обозначения различных понятий, из которых нами принимаются во внимание только два. Развитие — это просто-напросто или становление и изменение, или «к понятию прибавляется рад изменений мыслей, так что разные части вместе реализуют целое, и через это возникает всеобъемлющее телеологическое понятие развития» (Риккерт). Это понятие мы подразумеваем, например, при развитии организма. Только это понятие мы можем также предполагать при «развитии личности», если мы противопоставляем ее «процессу» и подразумеваем под этим последним простое изменение. Конечно, также и рациональные и прочувствованные психологические связи, которые входят как низшие единства в целостную личность, являются «развитиями». При таких единствах обоснованное использование понятия развития более или менее ясно понятийно выявляемо. При единстве целой личности этого не происходит, здесь мы скорее — и это слабое место этого так часто применяемого в психиатрии понятия — предоставлены нашему непосредственному восприятию. Если теперь говорится в общем о развитии личности, то это может означать именно только то, что процессы, которые по каким-либо причинам называются болезненными, в этом случае мы можем понять и объяснить из игры друг в друга психологических и рациональных связей, которые уложены в единую, при всей дисгармонии и неустойчивости, изначально заложенную, объективированную психическую связь развития. Перед нами, возможно, экстремальная вариация, но единство личности в ее особом виде роста вплоть до гибели, как нам кажется, сохранилось. Где нам не удается единое восприятие развития личности, там мы устанавливаем нечто новое, нечто гетерогенное ее изначальной предрасположенности, нечто, что выпадает из развития, что является не «развитием», а «процессом»[49].

Но мы опять-таки не каждый раз называем это новое «процессом», например при приступах маниакально-депрессивного психоза или при психозах заключения. Здесь перед нами нечто, что «впрыскивается» развитию личности как что-то чуждое, не говоря при этом о «процессе». Мы называем процесс в разных случаях «приступом» или «реакцией». Далеко завело бы нас и не относится к делу рассмотрение особого взгляда на эти приступы как на повышение интенсивности нормальных периодических процессов, которые только при пересечении определенной границы интенсивности и при изолированном существовании противятся включению в «развитие» и рассматриваются как новое, чуждое, именно как приступ, и отнесения части психозов заключения к прочувствованным или рациональным реакциям, отклоняющегося от нормы типа и т. п. Мы должны здесь только констатировать, что процессом мы называем не все психические болезненные процессы, а только ведущие к устойчивому неизлечимому изменению. Личности должно быть внесено нечто гетерогенное, от которого она не может избавиться и которое по возможности может рассматриваться как основа новой личности, и она теперь «развивается», возможно, аналогично первоначальной.

Здесь возникает вопрос, как относятся процессы к изначальной личности, и тем самым точка зрения различать процессы между собой. При процессе, с одной стороны, прежняя личность может полностью исчезать, только элементы ее «предметного сознания» (знания и т. д.) переходят в новое психическое бытие, так к примеру, происходит при тяжелых гебефренных заболеваниях (психотические процессы в узком смысле). С другой стороны, процесс может в определенной мере только один раз вызвать невыводимый из развития поворот, который вводит в личность, в остальном остающуюся неизменной, совсем гетерогенный новый момент (оба наших случая). Это вмешательство «процесса» можно было бы считать размноженным, и так был бы найден переход к психотическому процессу в узком смысле. Как вне рамок этого примитивного деления могут психологически различаться и осмысляться виды процессов, исследовать это — задача столь же трудная, сколь и важная, психопатологического анализа, в который мы не можем вдаваться здесь больше. Обобщенно мы можем теперь дефинироватъ процессы — неизлечимые, гетерогенные для прежней личности изменения психологической жизни, которые проникают в нее либо однократно и изолированно, либо неоднократно и обобщенно и в виде пере-ходов между этими возможностями.

До сих пор мы полностью игнорировали, что все эти процессы представляются в отношении к процессу головного мозга, при этом последний представляет собой настоящий болезненный процесс. Это отношение подчеркивается здесь больше, чем при всех иных психических процессах, которые, однако, так же хорошо представляются обусловленными физически. Эти процессы причисляют, видимо, сразу к «органическим» психозам, т. е. таким, при которых может быть выявлено какое-нибудь состояние мозга, рассматриваемое как причина психического заболевания или как ее характерный коррелят, безразлично, удалось ли это уже или ожидается как в принципе возможное при теперешних вспомогательных средствах. В других случаях к этому опять не относятся точно и говорят о «функциональных» психозах, если имеют в виду маниакально-депрессивный психоз и Dementia ргаесох.

Чтобы по возможности освободить здесь наше понятие «процесса» от неясностей, нам нужно взвесить некоторые самые общие мыслительные возможности об отношениях между мозговыми процессами и психическими явлениями. Первоначально понятие «процесса» было получено из чисто психологических формальных признаков, как мы видели, из признака неизлечивош изменения, особенно, из признака идиотии. Дефинированное и ограниченное таким образом понятие процесса можно применять к отдельным случаям с определенной уверенностью, если к этому прибавляется отношение к основополагающему мозговому процессу, то понятие отягощается очень гипотетическим, на опыте во многих случаях не проявляемым признаком.

Там, где такие процессы головного мозга, действительно, найдены (везде ссылаются на паралич как образцовый пример), мы говорим также о «процессах», но должны иметь в виду, что теперь понятие имеет совсем другое содержание, что оно выводит признаки и ограничения только из состояния мозга, и что все психически болезненные процессы, которые при нем встречаются, относятся к нему. Опыт учит, что везде, где найдены такие дефинируемые процессы головного мозга, при них встречаются все возможные психопатические и психотические симптомы, что общим в психической области является только образование дефектов, в то время как другие симптомы в лучшем случае могут быть более или менее характерными только по статистически определяемой частотности. Ни один из психических симптомов (настроения, бредовые идеи, импульсы и т. д.) не может иметь отношение к какой-нибудь определенной стороне или определенному месту процесса головного мозга. Назовем эти относящиеся к дефинированному процессу головного мозга психические последствия симптомов физико-психотическими процессами (например, паралич, атеросклероз), тогда нам можно будет назвать те процессы, которые характеризуются только психологическими признаками симптомов или течения, в отличие от этого, к примеру, психическими процессами. Как относятся тогда эти гетерогенные — исходящие то от физической, то от психической стороны — понятия процесса друг к другу?

Если мы поставим себя на принятую точку зрения психофизического параллелизма[50], то, возможно, можно было бы сказать: «Там, где я имею определенный процесс головного мозга, я должен также наблюдать определенные психические последствия симптомов к параллели, и наоборот, там, где я имею определенные психические формы течения, я должен также однажды констатировать определенные процессы головного мозга. Психические процессы или физико-психические процессы должны совпадать». Если мы, напротив, думаем дальше по принципу параллелей, то мы должны прежде всего установить, что в настоящее время мы нигде не знаем прямого параллельного процесса к психическому процессу. В поиске физических условий нашего сознания исследование перешло со всего тела на нервную систему, со всей нервной системы на центральные ганглии, желудочек мозга и т. д., наконец, на кору головного мозга. Но к постулированным прямым параллельным процессам только приблизились, их не достигли. И в отношении эмпирического подтверждения параллелизма в принципе безразлично, говорю ли я, что сознание привязано к организму или к коре головного мозга. В обоих случаях мы обозначаем только субстрат, в который мы считаем уложенными особые физические процессы, идущие параллельно психическим. То, что мы этот субстрат сужаем с сознанием, что, вероятно, во внимание принимается одна кора головного мозга, ничего не меняет в том, что настоящих параллельных процессов, мы называли их «прямыми параллельными процессами», мы не знаем, а только постулируем. В соответствии с этим нас учат гистологи, что известные нам по нашим представлениям элементы коры головного мозга могут быть обнаружены с тяжелейшими изменениями, не наблюдая при этом в психической жизни ничего отклоняющегося от нормы, и что, наоборот, известные нам и представляющиеся существенными элемента могут восприниматься такими нормальными, что тяжелые психические нарушения кажутся непостижимыми. В двух случаях только по состоянию мозга мы можем сделать уверенный вывод в отношении психической жизни: во-первых, если нервные элемента просто разрушены и исчезли. Это, впрочем, не означает ничего другого, как то, что я могу утверждать, что психическая жизнь больше не существует, когда я нахожу весь организм мертвым. И во-вторых, фундаментальным открытием в психиатрии является то, что, например, при параличе всегда выявляется определенное состояние мозга, и что такое состояние мозга в других случаях не встречается. Из этого можно заключить, когда выявляется это состояние, что имелись психические нарушения вообще. Но даже в этом классическом случае больше нельзя, никогда нельзя, делать вывод об определенных психических нарушениях, будь они еще такого обобщенного вида, как состояния возбуждения, бредовые образования или простая деменция. Эти особые психические нарушения имеют в качестве сопровождения именно не то, что обнаруживается в мозгу, а, естественно, прямые параллельные процессы, которые никогда не обнаруживаются. Мы тогда представляем себе, что мозговой процесс, который дефинируется гистологически как паралитический, имеет способность всегда как-то воздействовать на прямые параллельные процессы (механически, химически, рефлекторно и т. д.). Далее, мы представляем себе, что кажущиеся глазу «трудными» мозговые процессы не должны иметь эту способность, и так толкуем наличие интактной душевной жизни при обращающем на себя внимание состоянии мозга. И наконец, мы можем представить себе глубокие изменения прямых параллельных процессов без охвата доступных нам элементов и таким образом толкуем тяжелые психические нарушения при нормальном состоянии.

Теперь мы можем ответить на вопрос, как можно представить себе отношения между физико-психотическими[51] и психическими процессами. При физических процессах, при которых мы сейчас и на необозримое время знаем только субстрат, в который мы представляем себе уложенными прямые параллельные процессы, эти прямые процессы и тем самым психическая жизнь охватываются вторично. Случайным, без выбора и смысла, является то, где и как часто и какого вида происходит нарушающее и разрушающее вторжение как-нибудь иначе вызванного и находящегося в совершенно гетерогенной связи физического мозгового процесса в психическую жизнь. Правда, мы можем представить себе эти вторжения в элементарные процессы расчлененно и при каждом элементарном изменении запустить психический процесс в нашем смысле, но при этих физических процессах такое разложение пока невыполнимо (оно должно было бы, естественно, опять-таки произойти как с физической, так и с психической стороны, без того, чтобы между обоими видами разложений пока существовали отношения). Мы наблюдаем такую бессмысленную путаницу, такую неисчислимую серию психических феноменов при гистологически и этиологически полностью однообразном процессе, что здесь вначале мы не можем идти дальше. Но мы можем поискать в массе душевнобольных случаи, где мы находим процессы в нашем смысле, но где эти процессы по возможности проста и прозрачны. Здесь мы можем надеяться натолкнуться на психологические единства, т. е. типы процессов, которые распространяются все дальше и дальше и, наконец, заставляют нас внести порядок даже в бессмысленное множество явлений, к примеру, при паралитических процессах также с психологической точки зрения.

С этой психологической потребностью теперь благоприятно совпадает возможность осмысления, которая возникает из предыдущих параллелистических соображений. Встает вопрос: возможно, имеются прогрессивные (прогредиентные), ведущие либо к слабоумию, либо к неизлечимому преобразованию, причина которых не в более отдаленных, либо мозговых, либо органных процессах, а в жизненном процессе представляющихся чрезвычайно сложными прямых параллельных процессах самой психи-ческой жизни, особенно в так называемых диспозициях (предрасположенностях) и именно вследствие врожденной способности сравнимых, например, опухолях в телесной области. Сравнение с этими телесными процессами, вытекающими из предрасположенности, потому возможно лишь с трудом, что мы всегда имеем здесь дело с относительно грубыми, химическими или механическими процессами, в то время как при психическом бытие вершины биолого-химической жизни органов, настолько сложной, что это трудно себе представить, образуют основу, которая у других органов, если бы они вообще имелись, не играет роли из-за относительно грубой деятельности этих органов, при осуществлении которой обеспечена жизнь. Все-таки сравнение с телесными процессами из предрасположенности — единственно возможное, если мы хотим посмотреть в нозологической области вообще насчет сравнений. Там нам предоставлялось для сравнения, например, развитие опухолей. При этих заболеваниях речь идет о вытекающих из предрасположенности процессах, которые не вызываются внешними условиями, а в лучшем случае вспыхивают. Сходным образом имеются также грубые процессы головного мозга, которые вторично, как следствие психических проявлений влекут за собой: опухоль мозга, формы идиотии. Все процессы головного мозга, которые сопоставимы с этими, являются именно только процессами головного мозга, и то, что психически возникает как следствие, вторично, как при параличе.

В противоположность этому мы можем представить себе начинающиеся в определенное время процессы в прямых параллельных процессах. Мы можем представить их себе как доброкачественные и как недоброкачественные, как ведущие к однократному легкому преобразованию или при устойчивом прогрессировании к идиотии. Эти процессы всегда были бы в противоположность «развитиям» «процессами» в определенном нами ранее смысле. Эти процессы совпали бы в «прямых» параллельных процессах с нашими ранее дефинированными «психическими процессами». Поэтому мы можем, несмотря на то, что они теперь установлены только с физической стороны, назвать их так же, тем более, что мы знаем их только с психической стороны.

Теперь мы определили, противопоставив другу другу три понятия: «развитие личности», «психический процесс», «физико-психотический процесс». Мы представим их еще раз обозримо, схематично:

Применим теперь наши понятия к обоим случаям: у Клуга и Мора мы находим, по обстоятельствам, обширную рациональную связь: образование бреда ревности со всеми вытекающими из него последствиями. Эта рациональная связь распространялась на всю их жизнь с определенного момента. В этот момент, однако, происхождение этого рационального единства нельзя понять ни рационально, ни эмоционально (сразу вслед за событием «понятным» образом), ни из личности, а оно начинается без связи с прежними проявлениями, как нечто новое. Выступает ли это новое как «импульсивная бредовая идея» (Фридманн), как обман памяти, как галлюцинация переживания или как еще что-то другое, вначале безразлично. Высказанные больными в дальнейшем идеи у Мора все можно понять рационально из происхождения, например, утверждение о клятвопреступлении, попытки замять дело и т. д., у Клуга некоторые к тому же можно трактовать как эмоциональные развития, например, настаивание на «объявлении его сумасшедшим». У обоих мы имеем, кроме того, возможно, новое появление сложных обманов памяти, которые указывают на устойчивое «изменение». Но также открытое настаивание на бреде, несмотря на представленные доказательства против, и дальнейшее последовательное поведение, очевидно, означают устойчивое изменение в сопоставлении с параноидально «развившимися» психопатами (легкая паранойя Фридманна), которые реагируют понятным образом на внешнее событие бредовыми образованиями, и эти бредовые образования, если не корректируют, то все же забывают.

В наших обоих случаях говорить об отношении к процессу головного мозга было бы в настоящее время совершенно бессмысленно. Только с психической стороны мы что-то знаем об этих явлениях. Но поскольку нечто новое, гетерогенное, возникает без повода и совершенно непонятно ведет к устойчивому изменению, т. е. не вылечивается, то перед нами, по нашей терминологии, «психические процессы». В этом понятии лежит, конечно, не процесс «процессирования», так же как Demetia ргаесох не должна устойчиво прогрессировать, а только процесс неизлечимого изменения. Также этим, конечно, не исключается, что «психический процесс» вызывается физическим процессом в прежнем смысле тем, что он только однажды влияет на прямые параллельные процессы, последние, однако, в дальнейшем оставим в покое. Только вот о таком физическом процессе, который от этого однократного воздействия на прямые параллельные процессы сделался бы совершенно незаметным, мы ничего не знаем.

Ранее в мы высказали мнение, что «личность», насколько об этом можно судить, остается интактной. Представляется, что это находится в противоречии с утверждением, что имеет место «процесс». Это представление основывается на двойном смысле слова личность[52]. Оно может подразумевать теоретически совокупность константных мотивов со всеми диспозициональными содержаниями сознания или только эмпирический хабитус человека, все его поведение во всех делах жизни. Говоря об «изменении личности», мы имеем ее в виду в последнем смысле, и если мы говорим, что оно отсутствует, то подразумеваем, что оно во всяком случае недостаточно грубое, чтобы его можно было эмпирически констатировать. Этому не противоречит, что та теоретическая личность при имеющемся частичном бредовом заполнении сознания, естественно, должна быть измененной. Мы выводим из этого правомерность говорить об «имеющем четкие границы» «процессе», что для нашего анализа должно быть позволено так же, как было бы недопустимо видеть в нем высказывание о «сущности» расстройства. Мы представляем себе под этим углом зрения, что скопление таких процессов ведет к изменению личности, которое мы обнаруживаем вплоть до каждой детали поведения. Мы надеемся, что таким способом выражения ближе всего остаемся к своеобразию случаев, как мы их наблюдаем. Мы находим мало обширных психологических или рациональных связей или только одну, которая может быть сведена к множеству переживаний, происхождение которых лежит по ту сторону психологического рассмотрения.

Невероятно, что все сопровождающие явления фазы возникновения этих переживаний, в обоих следующих случаях это было иначе, без остатка объяснимы как психологические следствия аффектов. Мы в них находим указание на то, что бред, хотя и самый бросающийся в глаза и на поверку единственный признак «процесса», является только явлением «неосознанного» процесса, который можно представить себе как лежащий в его основе и который одновременно документируется в тех сопутствующих явлениях, которые мы можем только констатировать. Относительная простота и редкость этих необъяснимых, гетерогенных, именно «сумасшедших» переживаний при полностью сохранившейся дальнейшей связи психических явлений была для нас поводом применить здесь более узкое понятие психического процесса. Всегда появляется преимущество, когда где-нибудь можно дифференцировать явления и нужно попробовать понятийно зафиксировать эти дифференциации, которые чаще всего намного понятнее непосредственному, к сожалению, непередаваемому чувству, несмотря на всегда возможные возражения, которые могли бы быть полностью учтены только в продуманной до конца системе психопатологии, и, несмотря на это, все такие понятия всегда только временны, всегда «неверны». Если они побуждают к анализу или разграничению, они выполнили свою функцию.

Наконец, под п. 8 мы обнаружили, что Клуг и Мор проявляют черта, которые вполне могут быть названы гипоманическими. Из этого можно было бы заключить, по аналогии со Шпехтом, что случаи, таким образом, относятся к маниакально-депрессивному психозу. Тот, для кого наличие этих симптомов является решающим, может это сделать. Мы только не можем понять, какое значение имеет тогда еще результирующее понятие маниакально-депрессивного психоза, так как из гипоманического комплекса симптомов вид имеющегося бредообразования нельзя ни в малейшей степени понять рационально или прочувствованно.

Думая, что случаи Клуга и Мора мы можем относительно однозначно рассматривать как «психические процессы» в нашем смысле, теперь мы хотим рассказать о двух случаях бреда ревности, которые понимаются нами сходно как «развитие личности», чтобы затем обсудить некоторые возражения и под конец представить некоторые менее типичные случаи.

Случай Клары Фишер

Клара Фишер, родилась в 1851 г., жена банковского директора; прием в 1897 г. Отец был филологом-классиком, во втором браке разведен. У него был бред ревности, он обвинял свою жену в неверности. Судебный развод закончился констатацией невиновности жены. На полах комнат он проводил мелом линии, на точках пересечения должны были стоять ножки стульев. Он велел похоронить себя в меховом сюртуке.

Пациентка была средне одаренным ребенком. Сначала она прошла обычный путь получения образования. В 16 лет она пошла на сцену. Годами она находилась в Амстердаме. Фотографии того времени поражают позой и своеобразным взглядом. В 26 лет она вышла замуж. У нее трое детей: 15, 13 и 9 лет. Абортов не было. Роды протекали без каких-либо нарушений. С давних пор она была несколько эксцентрична; всегда «внезапна», в суждениях скора. Она не терпела возражений. Как хозяйка дома она всегда была на своем посту, даже при том, что все делалось очень шаблонно. Ее восприятие жизни было несколько странным, так что она никогда не могла продолжительное время быть в хороших отношениях с другими. Она всегда была убеждена в непогрешимости своих взглядов и никогда не уступала. За детьми всегда ухаживала с большой заботливостью, однако и при этом у нее была своя система, от которой она не отклонялась.

С начала супружества она была ревнива. 1,5 года назад, по другим сведениям, 5 лет назад, эта ревность существенно усилилась. Она страдает опухолью кости, которая преграждает вагину, из-за чего муж избегает полового акта. По этой причине она часто плакала и делала ему упреки. Она находится в климактерическом периоде. Последние менструации были в октябре 1896 и в мае 1897 г. Еще раз появились в январе 1898 г. Ревность привела к возникновению бредовых идей; она упрекала мужа, что он сношается со всеми возможными женщинами; при этом она всегда думала, что его совращают. Каждая девушка, которая проходит мимо банка, проходит только из-за ее мужа. Она точно видит, как «взгляд девушки перекрещивается со взглядом мужа», так как у нее острое зрение, это она унаследовала от отца, тот тоже мог «заглядывать за угол». В электричке она наблюдала, как муж вынул газету, чтобы вступить в сношение за ней с сидящей рядом с ним дамой. То с той, то с другой он обменивается взглядами; она точно знает, что позже у него с ними свидания. С госпожой д-р Й. и госпожой д-р К., «рыжей», у ее мужа, якобы, связь. Если муж возражал, она требовала, чтобы муж представил доказательство, что он не неверен. Она рылась в корзинах для бумаг и из найденных обрывков комбинировала дела.

Она очень завидовала юным дамам, она плакалась, что становится старой и безобразной; она охотно становилась патетичной: муж только и ждет ее смерти. В другой раз она снова жаловалась на пренебрежение в vita sexualis[53] со стороны ее отца и считала себя хорошенькой, сильной, молодой женщиной. Все, что она говорила, в конце концов сводилось к сексуальным вещам и ее ревности.

При этом она стала очень активной. Она пошла в полицию, чтобы девушек поставили на контроль, поручила домашнему врачу выследить мужа и выяснить, с кем у него связи. Она посылала за ним в гостиницу прислугу, просила следить за ним родственников и нанимала сыщиков. Со всеми она говорила о своих ревнивых историях. Она обвиняла мужа в неразрешенных связях с институтскими подругами своей дочери и передала через прислугу в институте, что все ученицы плохие. В саду санатория она громко ругала «еврейских баб», в то время как за столом сидели еврейские дамы, и утверждала, что те дают ее мужу авансы. В более многочисленном обществе господ и дам ее муж был настолько неосторожен, что предложил из корзины цветов сначала букет жене одного друга. Г-жа Ф. схватила корзину, швырнула содержимое на пол и убежала прочь. Во время развития этого отношения усилилась старая несовместимость; из-за каждой мелочи она колоссально возбуждалась. Она порола свою 15-летнюю дочь. Муж считает, что и при этом идея ревности играла роль. Ее настроение было неравномерным. Она все еще могла быть веселой, но только когда ее веселили, не сама по себе. У нее были также дни, в которые она всегда была удрученной и печальной. Часто она просыпалась по утрам угнетенной. Ее настроение легко поддавалось влиянию одного слова. Интеллект не потерпел никакого ущерба. Она всегда оставалась добросовестной, старательной, аккуратной домохозяйкой.

Из-за многократных общественных скандалов, в результате которых возникали судебные трудности, положение мужа, который до тех пор все терпеливо сносил, было поставлено под угрозу настолько, что потребовалось помещение жены в Гейдельбергскую психиатрическую клинику (с 25 ноября по 4 декабря 1897 г.). Во время поездки ее ревность сразу нашла новое основание: в Гейдельберге вместе с ними вышла одна дама; она сказала, это странно, та ведь также и раньше с ними села, муж для себя, якобы, ее вызвал сюда. Под предлогом врачебного обследования ее сначала доставили сюда; когда она узнала, что должна здесь остаться, то очень взволновалась. Она желала сначала привести в порядок свое домашнее хозяйство и забрать для себе необходимую одежду и белье. С обещанием вернуться добровольно ее, наконец, отпустили, и она точно явилась снова. Она проявляла себя полностью ориентированной, благоразумной и аккуратной. У нее было очень веселое настроение, и она была чрезвычайно болтлива. Имело место четкое возбуждение, которое проявлялось в постоянном беспокойстве, в оживленной мимике, блестящих глазах. Бросалась в глаза определенная слабость суждений и эйфория. Предоставленным свободным выходом она никогда не злоупотребляла. Свои идеи ревности она отрицала. Она постоянно их здесь диссимулировала.

Из-за опухоли кости она попала в женскую клинику (иноперабельная остеосаркома). Здесь у нее вскоре возникло подозрение к сестрам; так как они всегда так разряжались, когда муж приходил ее навещать. Ему она написала из женской клиники два характерных письма, первое 3 января 1898 г.: она проявляет большой интерес к деталям домашнего хозяйства и семейной жизни, дает указания, распространяется о психологии служанок и, наконец, выражает «сердечную просьбу» — муж не должен, когда он бывает в Маннгейме, заезжать на Штарнбергское озеро, чтобы навестить семью аптекаря, с которой он мимоходом познакомился три года назад во время поездки, поскольку «клянусь Богом, я считаю эту женщину отнюдь не такой, которая заботится о своей женской гордости, так как иначе она тогда не написала бы письмо таким фамильярным, навязчивым образом, я считаю ее совсем бессердечной особой… Будь открытым и откровенным со мной и скажи же мне (как-нибудь) открыто, не писала ли эта особа тебе частенько за истекшее время?.. Я обращаюсь к твоей совести, будь откровенным — может быть это было для тебя причиной, почему ты запретил почтальону приносить твои письма в квартиру?.. Если мне такое приходит в голову, то мне очень тяжело на сердце, и я иногда плачу… Обычно я, клянусь Богом, никогда не была без причины недоверчивой. Я прошу тебя поэтому настоятельно, будь по крайней мере сейчас откровенным со мной, переписывался ли ты с того времени в тайне с той женщиной?» Спустя 8 дней она пишет: «Это письмо могло бы быть последним, которое я тебе пишу, поскольку как моя особа, так и мои письма тебе стали безразличны. Причины этого тебе, наверняка, известны: если мужчине добровольно предлагает себя другая особа… На твоем лице я это отчетливо прочитала: 1) ты не мог спокойно и открыто смотреть на меня; 2) я нашла, что ты выглядел переночевавшим у кого-то и проведшим там время. Твое лицо сразу бросилось мне в глаза. Ты выглядишь уже не таким свежим и чистым, и здоровым, как три недели назад». В дальнейшем она жалуется на свою покинутость, что она теперь нигде не дома и т. д.

Из Гейдельберга фрау Ф. теперь уже без трудностей перевели в Франкфуртскую психиатрическую лечебницу (с 15 января по 30 июля 1898 г.). И здесь она всегда была совершенно в ясном уме и ориентирована. Поведение и настроение были переменчивыми. Она могла быть оживленной, очень разговорчивой, в веселом настроении, самоуверенной. В другое время она плакала и жаловалась, что должна жить в разлуке со своей семьей. Она очень страдала из-за своего интернирования. Многократно она мешала склонностью к сплетням и козням. Другим больным она давала с собой письма для отправки. В отношении врачей она всегда была дружелюбна и заискивающа. В многочисленных письмах различным лицам она делала попытки добиться освобождения. Она не воздерживалась от заверений и лести. Каждый был непременно ее спасителем. Ее стремление к свободе от месяца к месяцу становилось все живее. Наконец, она сделала неудавшиеся попытки бегства. В письмах к мужу она давно стала настойчивой, энергичной, требовательной. Наконец, она была в порядке пробы отпущена домой.

В течение полугодового пребывания во Франкфурте она не отказалась от своих бредовых идей. Никогда она не проявляла даже следа болезненного чувства. Она всегда считала, что ее содержали только из-за козней ее мужа. Она так же невинна, как салфетка на столе. Обвинения в ревности она находила «слишком глупыми». Она в положении жены и матери должна была иногда противиться своему мужу, это нечто совсем другое. От всего она пыталась отговориться. Утверждать, что она, якобы, просила врача последить за мужем, является возмутительной наглостью, для этого она слишком горда. Служанка, правда, следила за мужем, потому что научилась этому на прежнем месте. Она терпела это только, чтобы доказать девушке, что ее муж порядочный человек. Она возмущена, что ее муж пересказывает «такие мелочи» (что она должна была написать письмо, чтобы попросить прощения). Это были сплетни служанок, о которых не стоит и говорить. Она пытается все представить безобидным. Мужу должно быть стыдно рассказывать вещи, которые как супругу положено скрывать.

В той же беседе, в которой она все представляет таким безобидным, она в волнении опять приходит к своим старым утверждениям: «Мой муж также кажется мне в последнее время намного другим, его взгляд больше не был таким свободным, он не выглядел таким чистым. Я была так чиста, так глупа в таких делах, но я тоже страстная, и у меня прелестное тело. Он также всегда приходил ко мне до сентября 1896 г., тогда он начал вести себя совсем странно, воздерживаться. Вам я скажу все, пусть отсохнет мой язык…» Она рассказывает затем дальше о своих подозрениях в электричке. Она, якобы, точно замечала, смотрит ли какая-нибудь особа на ее мужа прилично или неприлично. По этому наблюдению у нее вообще-то было самое четкое доказательство. «В 3 часа дня звонок: “Можно поговорить с господином Ф.?” (подражает голосу девушки). “Г-на Ф. нет, что я могу ему передать?” “Нет, я приду сама”. Что вы теперь скажете об этом, может идти речь о ревности?» По поводу показаний врача она утверждает, что того подкупил ее муж. «Санитарки в Гейдельберге мне даже говорили, что глаза моего мужа слишком много танцуют вокруг, такой мужчина должен иметь наслаждение, это бонвиван». На вопрос, разве ее физическое состояние не препятствует супружеским отношениям: «Д-р К. (гинеколог) меня полностью вылечил, он сказал только, что у меня болезнь, которой еще не было, вероятно, сломана кость. Он сказал, что это связано с подавленной страстью. Когда я ушла, он сказал: “Вы совершенно здоровы; Вы крепкая, здоровая, цветущая, сильная женщина, у которой ничего нет. Вашему мужу не нужно никаких отговорок насчет Вас”».

При таких рассказах она углубляется в бесконечные мелочи, не теряя, однако, отправной точки. Оживленные проявления аффекта прерывают ход мыслей. Каждое мгновение она хочет клясться, заверяет всеми святыми в правдивости своих показаний. Она проклянет самое себя, если сказала хоть одно лживое слово. «Пусть сгниет мой язык» и т. д. Одно мгновение она в отчаянии ломает руки, плачет и рыдает, потом опять вспрыгивает, смеется, принимает самоуверенную вызывающую позу, рассыпается в похвалах своей личности. Один раз ее муж является верхом всего плохого, потом она считает опять, что это недоразумение, он, видимо, все же чист, она тоже никогда не думала о нем ничего дурного. Все время она говорит о скрытности, никому она, якобы, не рассказывала о своих супружеских ссорах. На том же дыхании она сообщает, что служанки, врачи, те или иные подруги подтвердили ее правоту и рассказывает также о других женщинах, что те поведали ей о своих мужьях. Каждому больному она рассказывала те же вещи. Кроме того, она осведомлялась у санитарок, как живет со своей женой директор, сообщает об отношениях ее гинеколога со своей женой, о чем она знает от гейдельбергских сестер. Каждый день во время обхода она отзывает в сторону врача и, не будучи спрошенной, рассказывает ему о своих супружеских историях. Ее любимым чтением является простой бульварный роман, который она принесла с собой в клинику. Через некоторое время она утверждает, во всем виноват ее домашний врач, он подкупил мужа, не наоборот, муж всегда был хорошим. Вскоре меняется и это мнение.

Однажды она сообщает, что чувствует себя беременной, утром часто рвота, задержка стула, ощущение тяжести в животе. Гинекологическое обследование показало, что местами теперь мягкая на ощупь опухоль заполнила весь малый таз.

Как только предстоит освобождение, она обещает, что теперь она все оставит в покое и не будет больше доставлять своему мужу трудности. Однако уже по дороге из лечебницы у нее была с ним ссора. О дальнейшем ходе нам сообщает домашний врач: «С появлением тяжелых костных страданий идеи ревности отошли на задний план. Боли (остеосаркома таза) были такими сильными, что внимание пациентки сконцентрировалось на этом. Дошло до ихорозного распада кости, с фистулой лобковой кости и ее нисходящих ветвей с гнойным выделением. Смерть наступила в сентябре 1900 г. от сепсиса. Пациентка переносила болезненные страдания чрезвычайно героически. Из идей ревности она на больничной койке уже больше ничего не высказывала».

Заключение. С детства странная, с начала замужества ревнива; климактерический период, когда из-за опухоли таза (саркомы) половое сношение становится невозможным, полностью охвачена ревностью, которая ведет к массовым бредовым идеям и активным действиям. Ее сексуальная потребность проявляется в склонности к разговорам о сексуальных вещах, в подчеркивании, что у нее крепкое тело и т. д. С ростом саркомы и усилением страданий идеи ревности полностью отходят на задний план.

Случай Киприана Кнопфа

Киприан Кнопф, пастор, родился в 1845 г.[54] Одна сестра страдала периодической манией (5 приступов), больше никакой наследственности. В 20 лет получил аттестат зрелости. Изучал теологию. В 1870 г. первый теологический экзамен. Потом был частным учителем. В 1872 г, второй экзамен. Потом викарий, в 1876 г. пастор. Уже кандидатом он бросался в глаза странностью. Он узнал с удивлением, что дочка в доме, куда его пригласили в качестве домашнего учителя и которой он интересовался, уже была помолвлена с одним его другом. Тот, который знал его со школы, пишет о его реакции на это: «Он пришел однажды утром… и заявил об уходе с места. Он при этом вел всякие курьезные речи; повторял их позже также пастору в Ф. и одному двоюродному брату, так что все пришли к мнению, что К., видимо, сошел с ума. Из страха перед ним дамы в доме потом ночью заперлись. Это, однако, длилось недолго, поскольку К. вскоре должен был оставить место».

В 1878 г. он женился на дочери фермера. Та в 1882 г. покончила с собой. «К., как позже стало известно, обращался с первой женой так же, как с теперешнею. Но это было тихое, скромное существо, которое никогда не жаловалось, а несло тихо свой крест. Однажды утром ее нашли утонувшей в небольшом пруду». (Показания того же друга.) В противоположность этому К. теперь утверждал, что жил с этой женой в счастливом браке.

В 1884 г. — второй брак. Перед свадьбой он проявил необоснованную неприязнь к дяде невесты, которому он написал анонимное письмо о том, что тот должен держаться подальше от венчания. То же поведение он проявил в отношении деверя первой жены, которому он писал, что произойдет несчастье, если он придет на венчание в церковь. В отношении своей 18-летней жены он вел себя со дня свадьбы очень поразительно. За свадебным столом он вел себя странно, говорил по-латински, бросил стакан под стол. Он поехал со своей женой в X., но оставил ее, вместо того, чтобы посвятить себя ей, сразу после прибытия, якобы, чтобы навестить друзей. Когда он вернулся, то выразил сомнение в ее девственности. Через несколько дней изощренными мучениями он выманил у нее полные приключений «признания» о ее предшествующей сексуальной жизни. Она изложила на бумаге, несмотря на сознание, что ничего не совершала, сведения о совершенных безнравственных поступках невероятного рода: она, якобы, вступала в половую связь с 8—10 знакомыми, забеременела от одного суперинтенданта в летах, ребенок был вытравлен женой того и т. д. Молодая женщина все больше впадала в отчаяние и обратилась к своим родителям. Вследствие этого по распоряжению окружной администрации было сделано врачебное заключение. К. придерживался, вопреки всем возражениям, убеждения в порочности своей жены до брака. Он проявлял еще другие странности: его жена должна была однажды ночью обыскивать с ним дом, потому что он боялся, что в дом проникли чужие. Одного старого собрата по службе, с которым супруги ехали в купе поезда, он обвинил, что тот с развратным намерением терся около его жены. Из-за неисправимости идей эксперт пришел к выводу, что К. страдает безумием, мнение, которое было подтверждено медицинской коллегией. В противоположность этому К. раздобыл целый ряд свидетельств о состоянии здоровья от практикующих врачей, районного врача, университетского профессора и одного ассистента. Подробное заключение одного окружного врача также говорило в пользу психического здоровья К. Ходатайство о взятии под опеку его жены было, таким образом, отклонено. Вскоре после этого К. подал иск о разводе (1887 г.), на которое сразу последовал ответ в виде встречного иска. Суд встал на сторону жены. Брак был расторгнут. Его жена, которая юной девушкой обращала на себя внимание «недовольством, недостатком детской непосредственности и невинности», стала позже душевнобольной и находится в одной лечебнице как слабоумная.

В последующие годы К. был всеми глубоко уважаем, трудился как хороший пастор. Он был популярен и его ценили. Его заслуги были признаны в социальной области. Его домашнее хозяйство последовательно велось многими дамами. Одна из экономок показала, что у него постоянно было большое недоверие и склонность незначительные происшествия связывать со своей особой. Далее утверждается, что К. оспаривает, одну даму, которой он, якобы, обещал жениться, запирал, когда уходил.

В 1896 г. — третий брак, с 24-летней девушкой, и этот брак с самого начала был несчастливым. Его показания (исковое письмо 1905 г.) следующие: уже во время свадебного путешествия у него с женой были расхождения. Она была, якобы, своенравной, у нее был злобный характер, она постоянно искала ссоры и брани, при случае она даже жестоко обращалась с ним, позорила его на людях. Ее продолжающемуся прелюбодеянию он пытался воспрепятствовать с помощью замков на дверях и окнах, переходом в другой приход. Но жена опять снимала замки. Наконец, она даже пыталась одурманить его во сне хлороформом. В Гейдельберге он изложил все еще подробнее: для ревности у него уже давно были причины; он мог бы привести большое количество примеров. Его жена наносила и принимала визиты без его ведома. Когда он однажды вернулся из одной поездки и спросил, скучала ли она, она сказала: «Нет, я довольно хорошо развлекалась». Когда однажды случайно остался дома в такое время, когда его обычно не было, пришел один господин. Когда он его спросил: «Чем могу служить?», — тот очень смутился, стал заикаться и не знал, что сказать. Было очевидно, что он пришел к его жене. Он согласен, все это не доказательства: но есть причины для подозрений. Однако произошли еще более отягощающие вещи: однажды была найдена лестница, прислоненная к ее спальне. Также частенько у него по утрам было смутное воспоминание, как будто ночью его жена выходила из дома; поэтому он велел насыпать на пороге песок. Когда он после этого проверил чулки жены, то нашел, как и ожидалось в них песок. По всем этим причинам он нанял мужчину охранять дом ночью. Тот, конечно, утверждал, что не заметил ничего необычного, но это, конечно, не доказательство, что ничего не произошло. К. признался, что часто не спал с 21 до 1 часа и прислушивался, крался в доме со спичками, готовый зажечь одну, чтобы посветить в лицо кому-нибудь, кто выйдет от его жены. Свидетели показывают, чтобы установить правду, К. нанял дозорных, которые должны были ночью давать знать, не крадется ли кто-нибудь к его жене. Он спрашивал служанку, не замечала ли она чего-нибудь из прелюбодеяний жены.

Фрау К. подтверждает совершенно невыносимое напряженное отношение супруга; однако вина во всем только мужа из-за его необоснованной подозрительности. Он подозревал ее без малейшей причины, что она отдается каждому, также мужчинам из низших социальных слоев. При свидетелях он высказывал в отношении ее самые низкие ругательства; также он жестоко обращался с ней физически. Далее фрау К. пишет: «Мой муж, несмотря на импотенцию, очень чувственно предрасположен, все его мышление и действие связаны с сексом». Он, якобы, хотел совратить малолетних девочек. «Однажды днем я зашла в его учебную комнату, там у него была 7-летняя девочка. Я сказала, что это ведь странная поза, на что он смутился и ответил мне, что ребенок упал ему на колени». «По его словам, он все время давал обеты, что не прикоснется ко мне 4–5 месяцев; если у меня будет ребенок, он будет ни при чем. О наших сношениях он вел также точные записи». «Мой муж утверждает, что я нимфоманка; если у меня каждую ночь не кто-нибудь другой, тогда я, якобы, недовольна». «Мой муж сделал рисунок нашего приходского дома со многими дорогами, которыми, якобы, ходили мои соответствующие любовники». «Пастор К., как утверждают, неоднократно заявлял своей жене, что он не в состоянии произвести ребенка и жил в постоянном страхе, что его жена беременна» (адвокат).

Пастор К. сначала почти 10 лет не предпринимал никаких судебных шагов. Но в 1905 г., непосредственно после того, как он вышел на пенсию, он подал против своей жены иск о разводе. Он обвинял ее в том, что она больше года имела половые сношения ночью с кузнецом Р.; затем последовал кузнец-жестянщик К., потом сапожник JI., затем подмастерье каменщика М., затем землепашец Ф. В первый или второй день после переезда в Ц. она, якобы, прелюбодействовала в гостинице со старшим официантом.

Допрос свидетелей не дал ни малейшего основания для утверждений пастора, так же, как вообще не могло быть установлено ничего в пользу прелюбодейских поступков или также только склонностей его трех супруг. В отличие от этого было установлено, что вся деревня знала о том, что К. обвинял свою жену в неверности таким невероятным образом, и что никто в это не верил. При негативном характере свидетельских показаний К. назвал четырех других мужчин, с которыми у его жены, якобы, была связь, и потребовал их допросить. Этот запрос он, правда, после этого забрал обратно. Его жена, между тем, подала ходатайство об объявлении его недееспособным.

Поскольку он показался судьям срочно нуждающимся в проверке подозрения на психическое заболевание, он был отправлен для наблюдения в психиатрическую клинику в Гйссене. Здесь он добросовестно придерживался распорядка, представлялся чрезвычайно обходительным, был вежливым в отношении персонала и заботился о том, чтобы с помощью чаевых показать себя признательным за обслуживание; при этом он не утаивал, что пребывание в клинике ему неприятно. По-разномиу он проявлял себя очень недоверчивым и склонным образовывать из пустяков комбинаций, в верности которых он мало сомневался. Он, например, рассказывал: при его поступлении в клинику он насторожился, когда референт попросил его сначала все же написать curriculum vitae. Он твердо уверен, что слышал, что референт еще добавил: «Ваш periculum vitae», как будто он хотел этим сказать: здесь уже для некоторых его curriculum стал periculum». Несмотря на то, что об этом, конечно, не было и речи, и пытались его в этом разубедить, пастор К. непоколебимо придерживался того, что слышал это. Намеки подобного рода он, по его мнению, замечал еще многократно. Также он был склонен придавать каким-нибудь происшествиям (например, отсутствию ответа на письмо или получению письма только через 4 дня) значение в том смысле, что происходит что-то невыгодное для него. Также проявлялись прямые обманы памяти, например, в показании, что адвокат ему что-то сказал, что тому на самом деле никогда не приходило в голову. Пастор К. отказывался изложить что-нибудь о себе в письменном виде. «Дай мне чью-нибудь строчку, и я приведу его на эшафот», — говорил он в этом случае.

После того, как показания свидетелей и заключение врачей оказались не в его пользу, пастор К. заявил, что он уже в прошлое лето пришел к убеждению, что подозрительные моменты в отношении его жены отсутствуют, и что он также придерживается мнения, что прежнее подозрение против нее, которое побудило его подать иск о разводе, необосновано, после того, как он выслушал свидетельские показания, однако в то же самое время он делал в отношении врача такие высказывания, которые указывали на то, что он продолжает придерживаться своих идей. Эту диссимуляцию, которую он поддерживал под впечатлением неблагоприятной ситуации с хитроумной логикой некоторое время, он снова прекратил в Гейдельберге. В своих многократных посланиях, особенно в своем «Чествовании Заключения» он проявляет большое искусство в логической обработке ситуации в свою пользу. Когда читаешь длинное изложение, можно в какой-то момент склониться к тому — и тем более дилетанту, чтобы признать его правоту. Только противоречие с другими высказываниями с его стороны, которое он в состоянии полностью забыть, проясняло при более основательном размышлении неустойчивость всех оценок и выводов. Эта поразительная нелогичность, которая как подходящий инструмент в зависимости от потребности ситуации может быть использована так или так, — черта, которую можно обнаружить у многих психопатов, у К. была особенно выражена. Этих общих замечаний, видимо, достаточно, чтобы не включать в публикацию все те «доказательства» и хитроумности К., которые могли бы заполнить целую книгу. В них отсутствуют какие-либо новые симптомы, своеобразные бредовые идеи, а только та кажущаяся логика, которая достигает противоположности своей собственной цели.

Недоверие К. к психиатрам привело еще ко второй экспертизе, результаты которой полностью совпадают клинически с первой, и частично уже использовались. Личность К. описывается Вильманнсом: «Его внешнее поведение естественно и аккуратно, в соответствии с положением. Он владеет внешними формами, ловок и любезен в общении и постоянно готов пуститься в разговоры, ответить на заданные вопросы. Его настроение было в то время, когда он находился у нас в клинике, в общем веселым; он рассматривал все свое положение с несомненным оптимизмом. Как в его посланиях, так и в беседах проявляется сильное самолюбие, которое особенно охотно заставляет его задерживаться на оценке своих успехов и способностей. Вопросы он схватывает быстро и незамедлительно и отвечает на них метко и ловко. Во время длительных бесед еще больше, чем в его сочинениях, проявляется определенная рассеянность: он легко теряет нить, задерживается на незначительных деталях и только всевозможными кружными путями приходит к цели. Несмотря на это, он проявляет, без сомнения, искусную диалектику и особенно, способность обойти во время беседы неприятные для него подробности и дать ей желательное для него направление. Его наблюдательность не нарушена. Его память очень объемна, разумеется, часто за счет достоверности и надежности. В то время, как он способен вспомнить многие, часто сами по себе незначительные детали, нередко допускаются обманы памяти и фальсификации, особенно в областях, которые состоят с его “Я” в каких-либо эмоционально окрашенных отношениях. При хорошей восприимчивости, живом темпераменте и интересе, и хорошей наблюдательности его знания разнообразны и в отдельных областях также довольно глубоки. Он производит впечатление человека, который много с хорошей пользой видел, слышал й читал. О своем имущественном положении он проявляет себя полностью ориентированным. Поскольку я до последнего воздерживался от моего мнения о его психическом состоянии и следил за его изложениями с видимой верой, он сохранял в отношении меня определенную открытость и высказывался откровенно. Только, когда в один из последних дней перед освобождением я открыл ему, что тоже считаю его душевнобольным, на его лице появилось разочарование и глубокое недоверие.

Уже через год пастор К. умер после оперативного вмешательства.

Заключение. Личность, которая с давних пор была недоверчивой, склонной к концентрации на собственной личности и легко возбудимой, но толковой и разумной, всегда обладала высоким самосознанием, оптимизмом и предприимчивостью, в сексуальной области, в которой, очевидно, имеются отклонения от нормы, приходит к тяжелым психопатическим расстройствам. Молодым мужчиной он в результате обманутых сексуальных надежд впадает в странное возбужденное состояние, во втором браке он постоянно мучает свою жену упреком в полных приключений сексуальных проступках, в которых та, якобы, провинилась до брака, мучения, которые, наконец, приводят к разводу. В третьем браке у него появляются выходящие за все границы возможного бредовые идеи ревности о предполагаемой продолжительной супружеской неверности жены. К сожалению, не могло быть установлено, возникали ли абсурдные бредовые идеи уже с начала брака (1895 г,) или только в последние годы. Поскольку жена и другие никогда не говорили о начале болезни, все же вероятно, что она была всегда, только, наконец, проявилась больше и сделала его активнее, тем более что у него были сходные невероятные фантазии о сексуальных проступках жены уже в прежнем браке. Генезис бреда обязательно удерживается в границах комбинаторного толкования. Он ничего не видел и не слышал, что могло бы показаться объективному судье непосредственно обличительным, если бы это было правдой. Только одно примечательно в сравнении с фрау Фишер. Он утверждает, что его жена пыталась одурманить хлороформом, и частенько «по утрам у него было смутное воспоминание, как будто его жена ночью выходила из дома».

Мы считаем возможным оба эти случая опять-таки объединить как сходные и противопоставить двум первым. Общим является:

1. Медленное развитие из устойчивых свойств и стремлений личности (среди прочего сексуальное отклонение от нормы пастора).

2. Вспышка тяжелых бредовых образований, понятным образом и неоднократно повторяясь, примыкает к новым поводам: все новые сексуальные отношения пастора, климактерическое увядание и, особенно, отсутствие полового сношения из-за опухоли таза у фрау Фишер. В обоих случаях порой была попытка полной диссимуляции.

3. В противоположность двум первым случаям отсутствуют зачатки идей преследования, полное беспокойство, возбужденные, боязненные состояния, которые возникали у всех, правда, только однажды в относительно ограниченном промежутке времени. Отсутствуют попытки отравления и пластические описания предположительно пережитых событий.

4. Не обнаруживается ограниченный промежуток времени, в который в сопровождении других явлений (предполагаемые состояния отравления, беспокойство, идеи преследования и т. д.) происходит образование бреда, который затем остается постоянным. А бредовые образования придерживаются определенных переживаний и не удерживаются с такой точностью. Далее обнаруживаются все новые основания для них.

Напрашивается провести сравнение наших случаев бреда ревности с единственной группой заболеваний, которая обозначается «содержательно», с бредом сутяжничества. Составляя совсем кратко по литературе виды сутяжников, мы получаем схематично следующие.

1. Люди, сутяжничающие из раздражительного, возбужденного, активного, самоуверенного нрава — псевдосутяжники Крэпелина:

а) скандалисты (отчасти «маниакальные» по Шпехту);

б) сутяжники по действительной или воображаемой неспра-ведливости (отчасти случаи у Лёви, Gaupps Centralbl. 1910).

При обоих возникают заблуждения от аффектов и желаний. Они усилением неисправимости могут переходить в бредовые идеи. При этом:

2. Усиление этих процессов до бредовых образований, которые теперь становятся самостоятельной причиной дальнейшего поведения: «развитие личности» (например, случай у Пфистера А. z. f. Psych.: Bd. 59. 1-й случай Хетгиха). Существует психологическая связь с прежней жизнью. Каждая отдельная идея «может быть понята» из желаний, правовых требований, самосознания, гнева как образованная «целесообразно». Начальной формой является та, когда только фаза жизни, например, возраст, с ее изменениями образует основу, на которой предрасположенность к сутяжничеству достигает развития. (Случай Фрезе, Yur. Psych. Grenzfragen. 1909.)

3. При начальном развитии, как при п. 2 «понятные» связи покидаются. Развиваются совершенно несвязанные бредовые идеи или даже психическая слабость. Вильманнс (Centralbl. f. Neurol, Psych. 1910) установил этот тип и привел кратко один случай. «Развитие личности» второго вида или «процесс»?

4. В определенный момент жизни возникает бредообразовательный процесс, случайным содержанием которого является правовое ущемление. Объяснение предрасположенностью характера невозможно.

Из этого обзора в сравнении с предшествующим заключением случаев Кнопф и Фишер получается, что мы считаем оба последних полностью аналогичными типам 1-й и 2-й мании сутяжничества. 4-й тип, однако, при мании сутяжничества нами только конструируется. Мы не смогли найти соответствующие случаи в литературе. Этот тип мы, однако, подразумевали (что ясно и так) при наших двух первых случаях Клуг и Мор, которые мы объявили «психическими процессами». Для них, таким образом, не существует, как представляется, до определенного предела, никакой аналогии при мании сутяжничества. Правда, у обоих был бред правовой ущемленности, но только как необходимое логическое следствие из лежащего в основе бреда ревности. Они, собственно, также никогда не вели себя как сутяжники, а всегда, когда правовые средства были исчерпаны, даже если и затаив злобу, довольствовались этим. Образованием новых бредовых идей в целях судебного следствия они никогда себе не помогали.

Из потребности подчинить новый материал обычным понятиям будут, как я предполагаю, считать, что эти случаи бреда ревности все без исключения являются ясными случаями «имеющей повышенное значение идеи», или, наоборот, некоторые случаи (Мор и Клуг) будут изъяты и их истолкуют как Dementia ргаесох[55].

Я ничего не могу возразить против обоих мнении, но считаю широкое распространение обоих понятий «имеющая повышенное значение идея» и «Dementia ргаесох», так что они одновременно могут быть применены для того же случая, по меньшей мере нецелесообразным. Если каждый «процесс» будет называться в ранее дефинированном смысле Dementia ргаесох, то, однако, случаи Мор и Клуг — больные Dementia ргаесох. Если, напротив, все случаи «ограниченного самопсихоза» (Вернике) основываются на «имеющей повышенное значение идее», то Мор и Клуг относятся сюда.

«Имеющая повышенное значение идея» в психиатрическом словоупотреблении, однако, не меньше чем однозначна. Создатель этого понятия, Вернике[56], в своем очерке (2-е издание, с. 78 и 141 и след.) разъясняет, что он под средней нормой представлений понимает «совсем определенную градацию условий возбудимости», которая в определенной мере обусловливает «различия в степени» среди представлений. Они основываются, во-первых, на области аффекта, который «присущ» группе представлений и, во-вторых, на частоте использования этих групп представлений. «Различие характеров существенно определяется разной ценностью тех представлений, от которых зависит их поведение при данных обстоятельствах». Настолько рассмотрение ясно. Теперь Вернике продолжает с невероятной быстротой мысли: «Мы должны уже в норме считаться с тем, что такие имеющие повышенное значение представления труднодоступны корректировке противоположными представлениями, и в зависимости от обстоятельств становятся безусловными предпосылками для действия». «Здесь сразу же рассмотрена аффективная оценка представления и оценка реальности». При одинаковом представлении, содержание которого объективно и субъективно реально, аффективная оценка может быть очень различной. Среднюю норму в этом отношении Вернике подразумевает в первых предложениях. Также при одинаковой аффективной оценке содержание представления может независимо от объективной реальности субъективно быть рассмотрено как реальное. В этом случае говорят, если выполнены определенные другие условия, о бредовых идеях. Теперь, однако, — и это, видимо, нужно рассматривать как точку отправления того, что считает Вернике, — имеется связь между эмоциональной окраской и оценкой реальности. Наиболее глубоко эта связь изображена у Липпса[57], у которого сильное доставление удовольствия и неудовольствия представлений, желаемое или то, чего опасаются, их содержания является одним фактором среди других, который повышает «энергию» представления, тем самым усиливает отделение от противоположного представления и дает свободу тенденции, первоначально свойственной, по Липпсу, каждому представлению, считаться реальным. Полное отделение с невозможностью коррекции может быть понято только на основе особой «диссоциабельности». Более подробно интересующийся этим читатель должен прочесть у Липпса. Если мы вернемся к Вернике, то тот назвал бы таким образом такие ложные оценки действительности имеющими повышенное значение идеями, которые на основе эмоциональной окраски претерпело то отделение от противоположного представления. В соответствии с этим он требует «переживания» в качестве причины. Теперь мы должны подумать, что эмоциональной окраски одной никогда недостаточно для того, чтобы образовать бредовую идею, что скорее этот механизм, который мы обозначили ссылкой на Липпса и который подразумевает Вернике, обычно не ведет к бредовым идеям в смысле некорригируемости. Если мы будем искать пример имеющей повышенное значение идеи благодаря эмоциональной окраске, то мы много найдем в повседневной жизни (здесь, однако, всегда доступные критике и корригируемые). Совершенной особенно подходящей для возникновения имеющих повышенное значение идей должна быть, однако, эмоциональная окраска в периодических состояниях. Один пример циклотомии с такими идеями мы могли недавно наблюдать. Особое содержание ревности, которое совпадает с нашими остальными случаями, делает сравнение с ними особенно легким.

Случай Эмиля Хазе

Эмиль Хазе, женатый художник-декоратор, 36 лет. Его мать всегда была «недоверчивой, склонной к долгим раздумиям». С давних пор легко возбудимый характер. Всегда серьезен. Никогда не мог смеяться по-настоящему сердечно. Легко становится растроганным. При чтении одной газетной статьи об одном несчастье у него на глаза выступили слезы. «Предрасположен к долгим раздумиям». Насколько можно узнать, никаких обращающих на себя внимание колебаний настроения. Толковый, разумный мужчина. Напряженная деятельность.

Он сам рассказывает (июнь 1909 г.): в январе 1909 г. он пошел со своей женой на маскарад, к которому он рисовал декорации. В толкучке он потерял свою жену из вида. Одна знакомая дама, которую он спросил, высказала мнение: «Жена с двумя господами в ресторане. — И сказала в шутку. — Я наблюдала за вашей женой, она прекрасно послонялась». С этого момента, считает пациент, датируется его недоверчивость. Он, по его словам, считая это необоснованным, не может, однако, до сих пор овладеть своей недоверчивостью. Все время она навязывает ему ту идею. У него при этом сдавливает грудь, часто страх поднимается по горло. Это приходит в виде приступов. Тогда ему еще больше пришло в голову: перед свадьбой с ним заговорил один господин: «Я хотел бы сказать вам кое-что о вашей невесте. Но жениться вы все же можете». По случайности до этой беседы дело не дошло. Он опасается, что мог бы узнать от этого господина что-то важное. Однажды на одной художественной репродукции, на которой, как он знал, раньше не было пятен, нашел подчищенное место. Он думает, что жена, видимо, уронила ее на пол. Несмотря на то, что она это отрицала, все же возможно, что она прибегла к вынужденной лжи. Для него это ужасная мысль.

Пациент считает себя неизлечимым. Он не может освободиться от своих мыслей. Возможно, он мог бы, если бы много об этом думал, в конце концов ее прогнать. В любое время суток может прийти страх, но по утрам он чаще всего расстроен больше. Ему также приходила в голову мысль лишить себя и свою жену жизни. Через несколько дней его, по его мнению, выздоровевшим, отпустили.

В феврале 1909 г. пациент объявился снова. Он казался очень недоверчивым, чувствительным, отчетливо проявлял депрессивное настроение. Часто у него на глазах выступали слезы. Он желал «душевного лечения». Ему, якобы, совсем плохо. Он изложил почти все циклотимные жалобы. Об идеях ревности он едва ли еще думает, несмотря на то, что он месяцами верил в их правдивость. Он думал о том, что в брачную ночь у жены не было крови, и считал, что тогда у нее, вероятно, уже была связь с мужчиной. Это еще очень его мучало, но теперь это преодолено. Однако, несмотря на отступление этих мыслей, его состояние только ухудшилось. С последнего лета ему периодически по дням было лучше и хуже. Теперь шестую неделю совсем плохо. Его тело также болит. У него тяжесть на груди и плечах. «Ноги как будто отбиты, так же, как голова, которую постоянно сжимает обруч». Он часто такой безразличный, не может больше чувствовать как раньше, при этом у него часто страх, такой тяжелый страх, что у него проступает пот. Он боится будущего, считает возможным, что сойдет с ума. Он всегда работал и хочет и дальше работать.

То, что все время вдет критика, что аффект опасения перед возможностью, что содержание фантазии может быть правдой, временно ведет к твердой вере в правдивость, в то время как после этого идея исчезает совсем, это представляется характерным, представляется также полностью соответствующим имеющим повышенное значение идеям повседневной жизни.

Мы должны осознавать, что сохранение идеи с ложной оценкой реальности после исчезновения аффекта из того психологического механизма, который позволял установить имеющую повышенную значимость идею, не может быть объяснено. Мы имеем здесь нечто новое. Но мы могли бы, поскольку мы знаем действительную связь с аффективным возникновением, также, если мы должны предположить добавочный момент, это удержание противопоставить в качестве второй подформы, имеющей повышенное значение идеи, ее первой подформе.

Если, однако, тоща мы не хотим попасть в бездонную пропасть, мы должны непременно требовать необходимое для возникновения переживания, без которого эта форма имеющей повышенное значение идеи не возникла. Там, где мы не можем это доказать и ще у нас из всех обстоятельств нет оснований предполагать это, мы не можем больше с уверенностью говорить об идее повышенной значимости.

К этому более ограниченному толкованию идеи повышенной значимости не могут теперь быть отнесены такие случаи, как Мора и Клуга. Напротив, в случаях Фишер и Кнопфа, которые мы трактуем как «развитие личности», отдельные бредовые идеи вполне мы можем толковать как идеи повышенной значимости второго вида. Здесь нам представляется теперь имеющим значение также в отношении Мора и Клуга, что Кнопф и Фишер при случае корригируют, изменяют, критикуют, в то время как у Клуга и Мора не появляется никогда ни следа критики, никогда ни следа корректуры.

В качестве третьей формы «идеи повышенной значимости», которая встречается в языковом употреблении, мы должны, однако, установить еще одно понятие. Вернике говорил об «огра-ниченном» автопсихозе — идее повышенной значимости и диагностировал его также в случаях, где он не может найти лежащее в основе событие, даже если он и предполагает его как, наверняка, имеющееся. Здесь мы имеем, таким образом, идею повышенной значимости, которая не характеризуется ни признаком аффективной повышенной значимости, ни возникшей из этого некорригируемой, неверной оценкой реальности, а признаком «имеющего четкие границы». В этом смысле наши случаи Клуг и Мор были бы случаями «идеи повышенной значимости» третьего вида, только с существенным отличием от Вернике: мы не предполагаем события, которое достаточно для адекватного объяснения тем способом, как при первом и втором виде идеи повышенной значимости. Что, наконец, касается признака, «имеющего четкие границы», то он непременно относителен. Четкие границы сохраняет и самый обширный бред, насколько, например, не каждое восприятие дает повод для бреда отношения и т. д. Количество единиц бреда или связей бреда, правда, чаще всего такое большое, что подсчет не имел бы смысла. При наших случаях объем сжимается почти до одной единицы, но в этих ограниченных образованиях мы находим, как при совсем простых пограничных случаях, признаки «процесса»[58].

До сих пор мы противопоставляли случаи как «процесс» и «развитие личности». Мы, однако, не мощи ожидать, что все отдельные случаи без остатка могут быть отнесены к таким понятиям, которые, как все понятия, являются абстракциями и не являются действительностью. Это было неприемлемо также уже в 4-х изложенных до сих пор относительно простых случаях.

Теперь мы хотели бы рассказать об одном больном, который, видимо, также подпадает под понятие процесса, но где процесс долго затягивается в фазе возникновения, в то время, как за два года до возникновения бредовых образований уже предшествуют легкие расстройства другого рода.

Случай Михаеля Бауера

Михаель Бауер, родился в 1849 г., католик, женат с 1876 г., поступил в 1901 г. Никакой наследственности. Физически всегда здоров. Семь здоровых детей. Равномерный и упорядоченный, довольно напряженный образ жизни в качестве фермера (по его желанию засвидетельствовано пастором). Никакого злоупотребления алкоголем. В юности имелась тенденция к длительному размышлению и легкая возбудимость к гневу.

С 49-го года жизни он страдал бессонницей и мрачными мыслями. Два года спустя (за полгода до поступления в клинику) у него возникла бредовая идея, что его жена ему неверна. Старший сын, якобы, не его родной сын. Идея затем изменилась: старший сын — его, однако второй сын — не его. Также предпочтение одного из его детей чередовалось с настоящим отвращением к ним (врачебный отчет). Его жена подтверждает наличие легких расстройств (недо-статок сна, жалобы на беспокойство) в течение трех лет. Душевная болезнь датируется временем полгода назад. Она началась довольно неожиданно возбуждением и бессонницей, однако он не говорил путанно. Из-за беспокойства он однажды получил снотворное. После этого он примерно 10 минут громко пел и утверждает, что снотворное свело его с ума. Декан тоже дал ему снотворное. Об этом Б. утверждает, что оно забрало его природу, с тех пор он едва может иметь половые сношения с женой. Постоянно он опасался, что его жена водится с другими. Он теперь не просто думает, что его жена, кроме него, имеет еще одного или двух любовников, нет, вся деревня знает ее. Постоянно он преследует ее, она не может сходить в уборную без того, чтобы он не преследовал ее. Ночью он сам запирал двери дома и брал ключ себе. Он высказался, что она, якобы, хочет его убить, поэтому он спит один. В последние полгода порой доходило также до жестокого обращения, в то время как раньше он был лучшим мужчиной.

Обследование в клинике нашло постаревшего раньше времени, тугослышащего, в остальном физически здорового мужчину. Он проявил себя ориентированным во всех отношениях, был полностью рассудительным, хорошо схватывал, был внимательным и оживленным, давал подробные, ясные и деловые справки. Его поведение было непременно естественным. Он энергично оспаривал, что душевнобольной. Весной этого года у него было нервное потрясение, о природе которого нельзя было получить точных данных. Он не мог спать, поскольку сердился на свою жену, которая водилась с другими мужчинами. Его ей недостаточно. Вскоре после свадьбы у нее был второй мужчина, в течение многих лет третий, он на нее не донес, поскольку у него нет свидетелей его наблюдений. Одного, с которым у нее связь уже в течение 29 лет, зовут Вилле, со вторым, Хофманном, он застал свою жену в отхожем месте еще 7 лет назад, потом оба также вместе лежали в постели. То, что Хофманн ходит к его жене, знает пастор из исповедальни, но также сосед и его жена могли бы свидетельствовать перед судом, что он входил и выходил. Однажды он обнаружил ночью окно нижнего этажа дома снятым с петель. Также его жена, якобы, не хочет больше спать у него, а спит у старшей дочери. Энергично он оспаривал, что когда-либо утверждал, что его старший сын не от него. Если он вообще когда-либо и утверждал это, то это могло быть только во время его расшатывания нервной системы, вследствие приема снотворного, которое совсем помутило его голову. Его дети все от него самого.

Несмотря на бред ревности в отношении жены, он потребовал снова отпустить его к ней. Когда его внимание обратили на это противоречие, он сказал, что его жена душевнобольная и потребовал, чтобы ее показания, так же, как его, занесли в протокол. Она, якобы, наделала много глупостей; давала животным пить карболовую кислоту, которой нужно было смазать свинарник от «рожи» свиней, так что 13 свиней от этого сдохли. У одной цыганки она купила порошок против заболевания домашних животных, который состоял из муки и сажи, и подобное. Она, должно быть, душевнобольная. Пациент не обнаружил ослабления памяти. Знания были ограниченными, но соответствовали его сословию и интересам. Он считал бегло и правильно.

Спустя 5 дней он в разговоре с врачом диссимулировал, что, якобы, осознал, что его идеи только болезнь; он видел, что его жена все же хорошо к нему относится. В разговоре с другими он, однако, придерживался своих бредовых идей; например, студенту-практиканту он прежним образом рассказывал о прелюбодеяниях своей жены. При этом он описывал все подробности с большой оживленностью, наглядностью и обстоятельностью. Он точно видел, как Вилле уже много лет назад имел половые сношения с его женой; он видел, как тот пошел с его женой в крольчатник, и как они это делали, стоя; другой раз видел, что Хофманн пошел с его женой в уборную. Из его детей двое, о которых он не мог бы поклясться, что они от него.

В те 14 дней, которые он еще был в клинике, он много ходил гулять в сад, не выражал жалоб, при виде врача смеялся и отвечал на вопрос «как дела?» несколько натянутым образом: «Какими могут быть дела? Я ведь теперь совсем здоров». Если его расспрашивали о бредовых идеях, он их отклонял; все это было ведь болезнью, он же это знает; слишком глупо думать что-то такое. С тех пор, как он увидел свою жену здесь, ему ясно, что она не могла бы сделать ничего такого. При этом он изучающе смотрел на врачей, как будто пытался прочесть что-то на их лицах. Его могли бы теперь отпустить, он теперь проверен. Если бы он вышел, то устроил бы праздник; на него он приглашает тогда господ докторов. Несмотря на то, что он и спонтанно все время объявлял себя совершенно здоровым, он иногда делал замечания, которые указывали на диссимуляцию: «Я не один виноват в моей болезни». На вопрос: «Кто же еще?», — он быстро переходил на что-нибудь другое. Если его спрашивали, не был ли он все же болен при поступлении, он торопился подтвердить это. Теперь же он здоров, он все осознает. Жене и детям он писал письма, в которых он внешне обрадованно сообщал, что его болезнь вылечена, и что его теперь можно забрать; «этот день оставит нам память, так как я теперь совсем здоров и у меня больше нет фантазий в голове, также у меня твердое убеждение, что в нашем браке больше не будет никаких неприятностей». Он просил жену о прощении, расхваливал клинику. В одном более позднем письме сходно: «Дорогая жена. Я прощу тебя еще раз, забери меня и не удручайся из-за рецидива, с 9 сентября моя левая грудь больше не дрожала, и я твердо уверен, что рецидива не будет, также у меня больше нет желания приезжать в Гейдельберг». Он оставался без изменений, все время был естественным, общительным, постоянно дружелюбным. В последнее время он оживленно настаивал на освобождении, которое было ему предоставлено после 18-дневного пребывания.

Месяц спустя его жена написала: «Что болезнь моего мужа не намного улучшилась в Гейдельберге, и тот еще так же ревнив, как прежде, только стало лучше в том отношении, что он не так сильно обременяет меня надзором; он говорит, что отказался от этой фантазии по совету одного санитара только до того времени, как был отпущен из Гейдельберга. По его словам, господа тоже считают меня виновной, и поэтому я все же хочу попросить об одном: возможно, господа могли бы как-нибудь при случае справиться обо мне. Не из-за моей собственной персоны, так как в Гейдельберге меня никто не знает, но для других подобных случаев это, возможно, было бы на пользу». По прошествии следующих 5 месяцев дочь сообщила, что состояние ее отца все еще такое же. «Поскольку он в своем безумии все время хотел жаловаться, то мы попытались, чтобы сберечь имущество, воспрепятствовать этому с помощью объявления его недееспособным, как только он это заметил, он все забрал обратно и с тех пор вообще стал несколько спокойнее. Поэтому мы хотим прекратить его дело, чтобы предотвратить любое дальнейшее волнение». Катамнез от 1907 г. показал, что Б. умер 22 мая 1905 г. Теперь мы больше не могли узнать о нем ничего больше.

Заключение. После двухлетних легких расстройств до того времени здоровый мужчина на 51-м году жизни стал образовывать бредовые идеи ревности, которые он не корригировал, но поначалу временно, позднее длительно диссимулировал. Профессирование идей или появление других симптомов болезни не наблюдалось.

В отношении долгой продромальной стадии так же, как и в отношении более глубокого возраста, этому случаю аналогичен первый случай Брие[59].

Первый случай Брие

Брие, случай I. Заболевание на 59 году жизни (женат 30 лет). Брак счастливый до заболевания. Семеро детей. Два года назад стал более раздражительным и возбужденным, страдал головными болями и бессонницей. Год назад он стал упрекать свою жену в супружеской неверности, преследовал ее на каждом шагу, подумал, когда нашел муку, что она водится с помощником кондитера. Затем он предполагал также связь с другими. Дети, якобы, не от него. Он ругал жену, постоянно мучал ее, также бил ее. Когда он спал крепко, то думал, что жена дала ему снотворное. Взгляд жены, ее уклончивые ответы служили ему отягчающими моментами. Уже давно она доставляет ему трудности при половом сношении. В лечебнице аккуратен, протестовал против интернирования, иногда хотел все забыть и жить со своей женой в мире, потом снова прежним образом высказывал бредовые идеи (Отрывок из работы Брие, см. более точно там).

История болезни лечебницы, в которую был переведен пациент, показывает: 1902 г. Ведет себя все время спокойно и аккуратно, занимается, работает, наконец, в бюро. Придерживается своих бредовых идей. Но однажды пишет жене, она должна взять его домой, он хочет простить ей прошлое; если теперь больше ничего не произойдет, они могли бы очень хорошо жить вместе. Через несколько месяцев он думает, что его письма, которые он написал детям с просьбой навестить его, не были отосланы. Возможно, однако, и жена против этих посещений. Он высказывал в дальнейшем всевозможные ипохондрические жалобы, что у него, якобы, боли в печени, в желудке и в селезенке. Эти жалобы он подробно сообщает в одном письме к сыну. В 1902 г. он ведет себя все время спокойно, «мало вылезает вперед, скорее имеет отрицательное отношение». В 1903 г. он становится очень недоверчивым в отношении врачей. Перед рождеством он написал письмо своему сыну, в котором он просил его о различных вещах. Несмотря на то, что он их получил по большей части к рождеству, он все же утверждал, что письмо было утаено лечебницей, она, якобы, сама написала сыну о необходимых вещах. Несмотря на то, что все его письма были отправлены, он твердо придерживался своего мнения и из-за этого впадал иногда в возбуждение. Однажды он показывает одно письмо дочери и утверждает, что почерк изменен, письмо фальсифицировано и написано здесь, несмотря на то, что рядом с датой было напечатано слово Эльберфельд. Такое уже, якобы, делалось, тогда помог случай. Главе земельного правительства он передает несколько писем для пересылки, но сомневается и здесь сразу в том, что это произойдет, впадает в возбуждение и ругается, что из-за неверности и распутства его жены он попал сюда. Так попирается справедливость и поощряется несправедливость. Его жена теперь без помех может распутничать дальше. Заключает: «И так в народе должна сохраняться религия!» В 1904 г. он поразительно дружелюбен и вежлив в отношении нового врача, но не может подавить при случае едкие выпады против врачей. Он становится бездеятельным, иногда он скандалит, несмотря на внешнюю вежливость, натравливает втайне больных и конспирирует. Все время он недоволен, не желает признавать свои ошибки, угрожает судом, хвалит свое душевное здоровье. Директора он ругает за невыполнение своих обязанностей, поскольку тот больше верит жене, чем его правдивости. То, что письма не отправляются, остается его постоянной жалобой. 28 сентября 1904 г. неожиданно апоплексия. Смерть через 2 дня[60].

Примечательно в этом случае, что после двухлетних продромальных явлений наряду с бредом ревности появляются гипохондрические жалобы (возраст?), что также без корректировки он придерживается и других идей, и что при случае поведение типично сутяжническое.

Если эти случаи называют пресенилъными или старческими, то это ничего не означает, если этим должна быть названа только возрастная ступень. Если этим, однако, хотят соотнести их со старческим мозговым процессом или даже с атеросклерозом, то это предположение из-за недостатка других симптомов полностью висит в воздухе. Но даже, если бы они находились в связи с такими мозговыми процессами, они бы психологически проявляли особое своеобразие и внутреннюю связь, которая проявила бы их представленную здесь трактовку все еще более «симптоматологически», чем правомерно.

Если оба последних случая кажутся нам обладающими верными свойствами «процесса», в который через возрастную ступень получает определенные свойства, то в заключение мы оказываемся в отношении второго случая Брие сначала в тяжелом положении. Этот больной, 30-летний мужчина, имеет, правда, преимущественно признаки процесса случаев Клуг и Мор, но все же ведет себя в некоторых моментах по-другому.

Второй случай Брие

Брие, случай II. 35-летний кондитер, евангелического вероисповедания. Никакой наследственности. Вырос в благоприятной среде. Живет в хороших условиях. Работящ и трезв. Толков в деле. О его характере наблюдающий его годами домашний врач показывает: «Очень возбудимый и вспыльчивый мужчина». «Он по характеру — очень набожно расположенная натура, который любит употреблять высказывания из Библии, и также очень проникнут уважением к самому себе как к христианину. Он не боялся делать выговоры самим священникам, считая, что и их еще можно исправить». Его жена: «Со служащими он чаще всего был очень вспыльчив и только с трудом мог выносить людей (1892 г.) в деле».

Женат с 1887 г. Трое здоровых детей. Он сообщает, у него всегда было много ссор дома, так как жена хотела командовать. Часто случалось, что она неаккуратно делала уборку и что она также пренебрегала своими обязанностями. Жена объявляет его с давних пор взволнованным и вспыльчивым, ей много пришлось выстрадать, он ее даже бил и под конец пнул ногой.

По показаниям жены ее муж издавна был ревнивым. Многолетний домашний врач знает об этом, однако, только с 1897 г. (Он до этого лечил мужа от воспаления легких и иногда от желудочных недомоганий.) С тех пор жена жалуется, что ее муж стал к ней агрессивным и ругает ее в выражениях, которые претят ее женской чести. Жена рассказывает, что ее муж, в то время как раньше он упрекал ее, что она плохо себя ведет, на троицу 1898 г. дошел до того, что утверждал — второй ребенок, якобы, не от него. В 1899 г. он даже назвал определенное лицо, двоюродного брата, в качестве отца и указал время, в которое его жена с ним водилась. Летом 1899 г. он однажды бросил ей в голову кольцо, хотел окатить ее ведром воды, «чтобы она облагоразумилась» и т. п. Жена сбежала. В октябре 1899 г. он ночью пришел неожиданно в большое волнение, вытащил жену из кровати и бил ее, говоря, он уж выбьет из нее распутство. Из страха жена убежала на несколько дней к свояченице. Когда она после уговоров пастора вернулась к своему мужу, тот сначала принял ее дружелюбно, но вскоре снова начал свои подозрения. Снова дошло до рукоприкладства. Его постоянным выражением было то, что его жена всегда была для него больше знаком вопроса, только теперь у него прояснилось в голове. Когда он услышал, что она была у пастора, стал утверждать, что у нее с ним были непозволительные отношения. Он угрожал прокуратурой, если она не сознается. Эти показания жены дополняются домашним врачом: «Примерно с сентября 1899 г. постепенно появились болезненные явления: К. страдал бессонницей, в течение дня был чрезвычайно возбужден, страдал расстройствами пищеварения. Его поведение в отношении жены было переменчивым, чаще всего он ругал ее развратницей и т. д., применял также и силу. Затем он снова сближался с ней и имел частую тягу к половому сношению. В последнюю неделю ухудшение. Обвинял пастора в половой связи с женой. Он, якобы, узнал об этом по разорванности половых органов жены. Его знание людей не может его обмануть. У пастора, якобы, нечистая сыпь на лбу. Он пошел к полицейским властям, чтобы возбудить дело против пастора. Его жена, якобы, постоянно была ему неверна, двое его детей не от него. От врача он пытался получить врачебное свидетельство, чтобы иметь возможность подать в суд на пастора. При этом он и физически осунулся, чаще всего страдал бессонницей. Никаких телесных симптомов (точное обследование), также никаких заболеваний гениталий.

В декабре 1899 г. его приняли в психиатрическую лечебницу. Он был в редуцированном состоянии упитанности, легко возбудим, имел повышенные рефлексы, плохо спал. Ориентирован, аккуратен. Подробные сведения о своем бреде ревности (подробно у Брие). Особенно подозрительным ему было то, что «половые органы были вытянуты», что пастор сказал: «У вас ведь такая милая жена», — и что жена рассказывала, пастор сказал: «О, люби так долго, как ты сможешь любить» и т. п. Постепенно он стал спокойнее, «отошел телесно», прибавил 10 фунтов. Сон стал регулярным. В то время, как он был в лечебнице, его жена, по его мнению, продолжала свой блуд, признаки чего он, якобы, находил при посещениях. Ходатайство о признании недееспособным побудило его к большому количеству сочинений с противоречивыми данными. Он становился все неопределеннее в своих утверждениях, говорил о возможностях, полностью диссимулировал, писал снова своей «дорогой жене», чтобы внезапно снова все утверждать по-старому. От интернирования очень страдал. Своему брату он писал: он представляется себе как зверь в клетке. Грязные и подлые выражения, безнравственные и непристойные жесты вынужден он слушать и смотреть. Его дух очень страдал в лечебнице. Человеком он вообще больше себя не чувствует. Из веры и доверия со стороны врачей он ничего не замечает. С самого начала в отношении него проявляли насмешки и издевательства. Когда его жена хотела его забрать, он отказывался идти с ней. Он, по его словам, не хочет к ней, а хочет искать себе место.

В октябре 1900 г. он был переведен в другое заведение. Здесь он изображал из себя безобидного и удивленного, что он теперь оказался здесь, говорил что-нибудь насмешливое или самоиронизировал. Он утверждал, что попал — в заведение потому, что в возбуждении из-за беспорядка жены разбил несколько картин, но после добавил, что может ошибаться, и сразу после этого написал письмо, что он действительно придерживается мнения, что, возможно, ошибается, он обдумал возможность. В отношении жены, когда она его навещала, он был очень дружелюбен, писал ей все время «дорогая Франциска». Много раз он был очень возбужден и разъярен из-за интернирования, особенно на рождество. Он остался при том, что всегда говорил только о «подозрении», что он многократно подчеркивал в обращениях к суду, заявил, что у него теперь больше нет подозрений, но не признал болезни. В апреле 1901 г. он был отпущен с улучшением. Несколько месяцев спустя он написал директору видовую почтовую открытку с безобидным приветом, за которую он извинился на следующий день; он бы не написал ее, если бы не был навеселе.

Поскольку ходатайство о признании недееспособным было отложено, так как не могли решиться ни высказать, ни отклонить его, в конце февраля 1901 г. возобновились допросы (жена, брат), которые показали, что он живет со своей женой в одном доме, что он стал намного спокойнее, не говорит больше о своих идеях, не упрекает жену в неверности и редко говорит ей что-то в резком тоне. В 1903 г. братья показывают, что пациент, по их мнению, снова как прежде здоров, он правда, очень замкнут и тих, но спокоен и больше не говорит о своих идеях ревности. Он сам утверждает, он больше не помнит, что упрекал свою жену в неверности, в особенности он, якобы, ничего не знает об упреках в запретном общении с пастором: «Я убежден, что моя жена мне верна и тогда также была мне верна». Допрашивающий судья замечает, что К. не производит необычного впечатления, только ответы, которые обычно звучали быстро и определенно, относительно супружеской верности его жены следовали только после некоторого колебания. Тот же домашний врач, что и раньше, составляет еще одно заключение (1903 г.), из которого нужно привести несколько очень примечательных мест. Жена сказала, что ее муж замкнут, иногда по незначительным поводам кипятится и ругается, не оскорбляя прежним образом ее женскую честь. Но у него нет и никаких знаков любви к ней. Половых сношений в течение двух лет, что он снова дома, он с ней не имел. У него своя спальня. Со своими детьми он обращается хорошо, в деле прилежен. К. сам хвалит свое самочувствие, он больше не страдает желудочными недомоганиями, как прежде, у него нет головной боли, и он хорошо спит. О своем отношении к своей жене он говорит мало. На вопрос, почему у него больше нет половых сношений с женой, ответ гласит: «К этому у меня нет потребности». Он, однако, признает, что ночью у него временами эрекция. При вопросе о его идеях ревности он говорит, что не может вспомнить, когда упрекал жену в супружеской неверности. На вопрос, думает ли он теперь, что его жена всегда была ему верна, он отвечает один раз «да», другой раз — «я, может быть, при обвинении в неверности был несправедливым или ошибался». Ответы были ясными, быстрыми и определенными. Когда его однажды спросили, не считал ли он до сих пор необходимым жену или пастора попросить о прощении за тяжелое подозрение, которое он высказал против них, он только заявил: «Дело закончено». Рассуждения были ему неприятны.

Теперь, семь лет спустя, в 1910 г., домашний врач дал нам сведения, «что у пациента Курца не наступило выздоровления, осознания, скорее ухудшение. Он постоянно недоверчив в отношении своей жены, своих детей и персонала, упрекает свою жену, когда она выходит из дома ненадолго, что она путается с мужчинами, годами не имел с ней больше половых сношений. Имеет ли он где-то связь, не поддается установлению. В отношении своих продавщиц — у него кондитерская — он вспыльчив, и о них утверждает, что они путаются, склонны к распутству и т. д., так что жене с трудом удается удерживать в доме обязательно необходимый мужской и женский персонал. Обращает на себя внимание то, что он охотно предпринимает большие поездки. Так, некоторое время назад он без повода поехал в Америку, в Швейцарию, потратив значительные денежные средства. Дома, однако, он скупится. Он не алкоголик. С охотой он цитирует высказывания из Библии и утверждает также, что прав, говоря в отношении своей прислуги о распутстве, потому что и в Библии часто об этом идет речь».

Скорее всего этот случай представляется сходным с легкой паранойей Фридманна. Только и здесь не обнаруживается никакого настоящего «повода». Отдельные поводы (пастор) используются, но не могут быть рассмотрены как побудительные. От случаев Клуга и Мора он отличается тем, что те никогда не имели сомнений в истинности своих идей и при вопросах никогда их не отрицали, в то время как этот случай, возможно, сам иногда сомневается, во всяком случае полностью и продолжительно диссимулирует. Те сделали логические выводы по всем направлениям. Теперешний случай, вероятно, тоже, поскольку никогда снова не имел сексуальных сношений со своей женой, но он не так ясен, активен и последователен, как те. Похоже, как будто он чувствует себя неуверенно. Наконец, он показывает медленное развитие и, очевидно, был с давних пор ревнивым.

Так значит, кажется, как будто критерии бреда ревности как «развитие личности» и как «процесс» здесь смешиваются с перевесом последних. Это, в сущности, не может нас особенно удивлять. Поскольку мы же видели, что каждое развитие жизни является «процессом», в который внедрены эмоциональные и рациональные связи, что, однако, «процесс» нормальной жизни может быть интерпретирован как «развитие», поскольку интуитивно в нем воспринимается единство личности. Мы видели субъективность высокой степени этой интуиции и должны сказать, что то «новое», что выступает как свойственное единству личности в определенные фазы жизни, и то «новое», что противостоит ему как гетерогенное, допускают переходы. Поэтому мы находим между психическими процессами и развитиями постепенные различия, в соответствии с фактом, что, стоя на психологической точке зрения, вообще нельзя провести резких разграничительных линий (причина все снова всплывающей теории единого психоза), в то время как эти разграничительные линии можно провести абсолютно в определенных местах физического действия. Случаи Клуг и Фишер — конечные точки ряда, в то время как, к примеру, паралич и атеросклероз беспереходно являются стоящими рядом видами «процессов»[61].

В 1895 г. Кандинский выделил из истинных галлюцинаций группу феноменов, которые он объявил патологической разновидностью чувственных представлений, воспоминаний и фантазий. Он назвал эти прежде особо не выделяемые патологические представления «собственно псевдогаллюцинациями»[62].

В противоположность представлениям они имеют несравнимо большую чувственную определенность. Перед внутренним взором во всех подробностях разом встает совершенно отчетливо целая картина. «Внутренний таз» смотрит на никогда не виденные ландшафты и помещения, животных и людей, физиономии и многое другое. Совершенно независимо от воли эти предметы появляются и исчезают. Сознание по отношению к ним находится в состоянии рецептивности и пассивности. Только переключая внимание на внешние восприятия или при закрытых глазах на черном внутреннем фоне, субъект может заставить эти предметы исчезнуть, при направлении внимания в пустое пространство они тотчас возникают заново. Пространство, в котором они появляются, — это внутреннее представляемое пространство, то самое, в котором всплывают картины наших воспоминаний. Они возникают не в черном внутреннем фоне, как некоторые субъективные световые видения и объемные картины, тем более не в пространстве восприятия. Для краткости Кандинский противопоставляет «объективное пространство» «субъективному пространству». Между описанными, выраженными псевдогаллюцинациями и нормальными представлениями существует ряд феноменов, которые образуют переходы между обеими сторонами.

Напротив, между псевдогаллюцинациями и истинными галлюцинациями лежит огромная пропасть. Псевдогаллюцинации имеют всегда еще нечто такое, что выделяет их принадлежность к представлениям. Напротив, только истинные галлюцинации обладают той достоверностью, тем личным присутствием, какое свойственно объектам восприятия. Истинные галлюцинации носят характер объективности, псевдогаллюцинации могут быть в высшей степени яркими, отчетливыми, интенсивными, но они никогда не станут достоверными. Но самая бледная, нечеткая, неопределенная галлюцинация сохраняет характер объективности[63]. Кандинский попытался дать такой ответ, выдвинув теорию, о которой много спорили и спорят: необходимым условием объективного характера должно быть раздражение субкортикальных ганглиев.

Первым, кажется, начал подробно изучать фундаментальные исследования Кандинского Штерринг[64]. Понятие объективного характера испытало у него некоторые изменения. Объективный характер не остался для него чем-то данным, иксом. Штерринг полагал обнаружить, что характер объективности зависит от включения в объективное пространство, а также заданной этим самым соотнесенностью с движениями глаза и всего тела. Сам Штерринг противопоставляет эту зависимость известной зависимости, например, пространственного представления вообще от двигательных ощущений мускулов глаза. Последняя экспериментально установлена, но для субъекта она неосознанна и поэтому психологически непонятна. Первая, напротив, осознанна и психологически понятна. Обобщающее определение Штерринга гласит: «Объективный характер зрительных восприятий в противоположность субъективному характеру псевдогаллюцинаций — можем сказать сразу, и представлений — зависит от того, что содержание восприятий кажется индивиду включенным в воспринимаемое в данный момент пространство и обнаруживает постоянную, ставшую ему известной из опыта зависимость от движений органа чувств и всего тела».

В этом высказывании уже содержится некоторая неточность, вследствие чего Гольдштейн[65] в дальнейшем дал неверное суждение: он пугает характер объективности и оценку реальности. Гольдштейн рассматривает отличие галлюцинаций от псевдогаллюцинаций, сделанное Кандинским, как различие между галлюцинациями с признанием реальности и галлюцинациями без признания реальности и приходит к неожиданному выводу в отношении зрительных галлюцинаций: «Оптических субъективных восприятий, за которыми субъект признает характер реальности, при неомраченном сознании вообще не бывает, в этом смысле все оптические галлюцинации собственно и являются псевдогаллюцинациями».

Здесь, нам кажется, имеет место недооценка мнения Кандинского, что ставит под удар основание для различных галлюцинаций и псевдогаллюцинаций. Мы должны будем показать, что характер объективности присущ восприятиям, которые все же не считаются реальными, и сможем обосновать, что характер объективности и оценку реальности нужно принципиально разграничить. Когда мы установим это дескриптивное отличие, мы увидим, что вопрос о генезисе обоих феноменов должен быть решен совершенно различными методами.

Сам Кандинский не смешивал понятие объективного характера и оценки реальности, но едва ли подчеркнул это различие и тем самым содействовал тому, что его интерпретаторы допустили эту путаницу. В его книге есть, правда, отдельные места, еще он скорее упоминает об этом отличии. Например, на с. 136 он говорит о больном, испытывавшем зрительные галлюцинации, что «он отдавал себе отчет о субъективном происхождении галлюцинаторных зрительных образов, что, впрочем, не мешало последним заявлять о своем объективном характере, на с. 137 он подчеркивает, что одинаковая значимость чувственных восприятий и галлюцинаций, а также достоверность последних, «существуют для сознания (не для суждения или разума).

Мы хотим предпринять попытку развить эти идеи Кандинского. Чтобы ответить на вопрос о разнице характера объективности и оценки реальности и на вопросы, которые в свою очередь ставит каждый из этих феноменов, мы попытаемся сперва проанализировать нормальное восприятие как данное нам законченное целое, а затем провести предварительный анализ суждений о реальности. Анализ восприятия представляет собой краткое резюме определенных психологических воззрений, обоснование которых мы не ставим своей задачей и которые мы должны принять для наших целей. Таким образом, эту часть нужно рассматривать не как предваряющую нижеизложенное, а только как подготовку к нему.

Мы анализируем восприятие. Что в данном случае подразумевается под анализом? Это не значит, что мы ищем в восприятии элементы, из которых оно состоит. Фактически мы не можем разложить восприятие на такие элементы или обнаружить отдельные элементы, соединение которых даст нам восприятие. Никогда нам не будут даны эти элементы по отдельности, прежде всего дано целое готовое восприятие. Ощущение, пространственный фактор мы знаем фактически только как составные части восприятия.

Конечно, мы можем задать себе вопрос о возникновении данного нам восприятия. Тогда мы объясним его осуществление. Это объяснение целиком и полностью отлично от анализа. Оно работает с внесознательными теоретическими процессами. Оно работает с элементами, которые либо полностью внесознательны и раскрыты, либо могли бы быть обнаружены в результате анализа данного восприятия как составные части или стороны. Для целей объяснения это безразлично. Наконец, объяснение ведет всегда через теоретические внесознательные процессы. Психофизические эксперименты являются единственными средствами, на которые может опереться подобное объяснение.

Совсем иные цели преследует анализ. Так как восприятие дано нам как целое, а не в отдельных элементах, метод состоит в том, что обнаруживает в различных восприятиях одинаковые элементы. Основанием для анализа является тот факт, что восприятия варьируются во всех частях кроме одной. На этом пути он описательно обнаруживает ряд элементов. Целью анализа является описание, а не объяснение. Но тут же допускается фундаментальная ошибка, если дескриптивные элементы рассматриваются как реальные, изолированные элементы. Образования, которые разбирает анализ, возникали не из составных частей, на которые они были разложены. Их элементы имеют целью более четко охарактеризовать и точнее распознать психические процессы такими, как они есть. Их описания, хотя и могут служить основанием постановки вопросов для объяснений, но не должны быть приняты за объяснения. Их элементы не являются реальными изолированными сущностями, а их разбор — генезисом. Эксперимент не имеет для подобного анализа такого решающего значения, как для объяснений, хотя это может во многом облегчить наблюдение.

Следующий анализ восприятия — это по необходимости очень краткое черновое изложение тех психологических результатов, которые нам кажутся правильными. Значение обоснований здесь, конечно, состоит только в том, чтобы сделать утверждаемое понятным[66].

Первым напрашивается известный старый вывод, что каждое восприятие можно разложить на элементы, которые называют ощущениями. Например, восприятие лежащей перед нами книги — это комплекс зрительных ощущений различных цвета и яркости. О таких ощущениях и свойствах восприятия, которые выводятся из ощущений, говорит экспериментально очень подробно обоснованная наука, учение об ощущениях. Во-вторых, при анализе восприятия мы обнаруживаем репродуцируемые элементы, например, при зрительном восприятии книги пробуждаются вместе с тем, сменяя друг друга, осязательные ощущения шероховатости или гладкости, обонятельные ощущения старой бумаги или также зрительные ощущения, соответствующие обратной стороне обложки, повернутой от нас. Эти оба вида элементов, ощущения и репродуцируемые элементы, при непосредственном рассмотрении мы можем осознать, как нечто разное. Они должны быть разделены «феноменологически».

В первой группе ощущений генетическое исследование может снова выделить два принципиально разных вида: ощущения, которые возникли в результате воздействия внешнего раздражителя (первичные ощущения), и такие, которые присоединяются субъективным путем без внешнего раздражителя (вторичные ощущения). Примером этому могут послужить все иллюзии, дополняющие неполные восприятия. Вундт, который подчеркивает частоту этого дополнения вторичными элементами, называет процесс объединения обоих этих генетически разных, но феноменологически одинаковых видов ощущений ассимиляцией.

Если мы объединим все ранее перечисленные элементы восприятия в одну группу, группу ощущений, то вторую группу феноменологических элементов мы могли бы назвать пространственными и временными свойствами восприятия. Хотя предположительно не может быть ощущения без пространственных свойств, во всяком случае, без временных, мы вправе провести это разделение, так как одно и то же ощущение может происходить при различных пространственных свойствах, например, один и тот же красный цвет в разное время может выступать как точка, линия или плоскость.

Снова от этого феноменологического различия нужно отделить генетический вопрос о происхождении пространственных и временных зрительных восприятий. Некоторые психологи считают, что пространственные зрительные восприятия возникают путем «творческого синтеза» элементов зрительных ощущений с их локальными признаками и ощущений движений мускулов глаза. Для них пространственное восприятие — это не конечный элемент, они допускают лишь генетически конечные элементы, это значит, для восприятий — только ощущения.

Исчерпываются ли элементы восприятия ощущениями и пространствами и зрительными восприятиями? Долгое время казалось, что это так. Ассоциативная психология стремилась сознательно или неосознанно в связи с естествознанием, генетически объяснить душевную жизнь, исходя из таких элементов, которые «составляются» различным образом по определенным законам, в некоторой степени создать химию души. Ее успехи несомненны. Она увидела связь в душевной жизни, которую до тех пор не распознали, и путем психофизических экспериментов установила очень много фактов. Она стабильна и нерушима. Только встает вопрос, охватывает ли она все душевные проявления, все ли попадает в ее сферу влияния, что имеет отношение к психике, или все же есть нечто, имеющее отношение к психике, к чему ее категории вовсе не применимы. Мы задаем себе вопрос, не содержится ли в таком относительно простом по сравнению со всей психикой феномене восприятия большего, чем комплекс ощущений с пространственно-временными свойствами.

Давайте однажды представим себе, что мы сможем понять, если ограничимся только этими элементами и установим между ними закономерные связи. Дано большое количество элементов ощущения, которые психологи могут обозревать в некоторых несовместимых качественных системах. В сознании эти элемента объединяются в комплексы. Они исчезают и появляются. Крайне запутанными кажутся связи. Они идут по всем направлениям. Все может соединяться со всем. Так называемые «законы ассоциации» дают обзор этого. Возможности объединения образуют несколько групп, в которые входят отдельные обнаруженные связи. В этом потоке сознания одни элемента образуются путем воздействия раздражителя, другие воспроизводятся по следам прежних раздражителей.

Являются ли возникающие таким образом комплексы ощущений, даже если бы они были очень сложными, восприятиями? В этих комплексах ощущения не связаны друг с другом. Пожалуй, между ними существует каузальная связь, но эта связь не является содержанием сознания. Хотя ощущения образуют комплексы, но «объектами» на этом основании не являются. Могут возникать соединения этих элементов, но субъект не «воспринимает» в них объект. Некую хаотическую массу ощущений, которая изменяется по определенным правилам, мы постигаем с помощью учения об элементах ощущений, но, например, восприятие, при котором объекты узнают, сравнивают, между ними устанавливают связи, этого таким путем мы постичь не можем. Отсутствует нечто существенное, чтобы комплекс ощущений стал восприятием, элемент сознания, который несопоставим с ощущениями, элемент, известный психологам с древности, которого каким-либо образом касались в самых различных высказываниях и понятиях, но который не нашел всеобщего признания как учения об элементах ощущений и их ассоциациях: это переживание события, что мы как субъект направлены на какой-либо объект, предметно противопоставленный нам, и что-либо «подразумеваем». Гуссерль говорит об «интенциональных переживаниях» или «действиях»[67], причем в слове действие не содержится ничего от некой мистической «деятельности», а им обозначается феноменологический факт, что здесь имеет место особый элемент переживания восприятия.

Можно возразить, что в самом простом элементе ощущения есть эта направленность на объект. Если разделить ощущение и действие, то это будет совершенно излишним делением единого элемента. Как при всяком психологическом анализе, ответ можно получить двумя методами. Либо должно быть выявлено фактически раздельное и изолированное существование ощущений и действий, либо, если это невозможно, должно быть доказано, что ощущения и действия, каждое само по себе, остаются неизменными, в то время как изменяется другой элемент.

По первому пути следовать очень трудно. Можно указать на ощущения органов, которые сопровождают аффекты как содержание переживаний, сами не создавая объекта. Мы их только испытываем, в то время как в аффекте «подразумевается» совсем другой объект. Также и другие ощущения, вероятно, мы можем испытывать при полном внимании, но без предметного истолкования. Мессер описывает: «Я хорошо помню один случай, когда я испытал это со всей отчетливостью. Я первый раз ночевал в незнакомом городе и на следующее утро проснулся в испуге: мое сознание некоторым образом было заполнено интенсивными слуховыми ощущениями. Некоторое время они остаются нелокализованными (откуда они идут и какой предмет их издает); “разум”, так сказать, молчит; состояние отвратительное, пугающее. Однако это продолжается, пожалуй, только 2–3 секунды. Затем внезапно вспоминаю, что накануне вечером совсем близко от моего дома я видел железнодорожную линию. За этим тут же следует объективное объяснение ощущения: это шум проходящего мимо поезда».

Второй путь кажется более убедительным. Возьмем пример Гуссерля: «Я вижу предмет, например, эту коробку; я вижу не мои ощущения. Я все время продолжаю видеть одну и ту же коробку, как бы она ни была повернута или перевернута. Переживание ощущений меняется, все время новые ощущения входят в наше сознание. Остается все то же “подразумевание” коробки как объекта, то же самое действие». В этом общем переживании восприятия по-разному поворачиваемой коробки мы имеем переменную составную — ощущения и постоянную — «подразумевание» коробки. Это действует убедительно, если на основании подобных наблюдений и размышлений устанавливают, что обе составные части, по сути, различны, и что вторая составная часть, действие, «подразумевание» является тем, что прежде всего делает возможным присутствие «объекта» в нашем восприятии.

Итак, результатом мы имеем, что в восприятии, как и во всех психических переживаниях, следует выделять два разных, не сравнимых между собой класса элементов: ощущения и действия[68]. Ощущения — это материал, присутствие которого необходимо, чтобы вообще могли иметь место акты. Материал ощущений едва ли можно назвать «восприятием», так как в нем нет ничего от противопоставления субъекта и объекта, ничего от направленности на предмет, от «подразумевания» при восприятии. Мы воспринимаем не совокупность ощущений, как полагают некоторые психологи, а «вещи». Мы видим не просто чередование ощущений, а связь причины и следствия, когда один бильярдный шар толкает другой, это так же достоверно, как то, что мы видим «вещи», а не комплексы ощущений[69].

Это основополагающее разграничение психического материала ощущений и действий, по нашему убеждению, не теряют из виду многие авторы, которых цитирует Гольдштейн. Он разделяет их мнение, что каждое восприятие состоит из чувственных и нечувственных компонентов. Нечувственными являются, например, временные и пространственные представления, идентичность, сходство и различие. Но также и саму «предметность» Гольдштейн считает чем-то другим, нежели просто ощущением. Он говорит, например: «Наконец, мы вообще не можем испытывать ощущения вне связи с объектом, это значит, мы можем лишь “воспринимать”… “Ощущение — это изменение нашего Я”». Я придерживаюсь мнения, что это при всех его меняющихся формах очень древнее воззрение нашло свое самое ясное и безупречное выражение у Гуссерля, чьи исследования положили начало нашему суммарному анализу восприятия, не учитывающему важное различие, не говоря уже об изложении этих равно важных и сложных исследований[70].

Нам достаточно утверждения, что действия входят в состав восприятия в его последней данности. Какого рода эти действия, мы не исследуем. В связи с этим мы попытаемся внести ясность в эту проблему только в вопросе «достоверности» восприятий.

Здесь мы хотим установить, чего не следует причислять к действиям восприятия. Если, например, восприятие названо «устанавливающим», то акт, в котором признается действительность, считается элементом восприятия. Между этими действиями и восприятием нет необходимой связи. Нельзя сказать, что без них не существует восприятия. Вообще все действия, сопровождающиеся оценочным сознанием, не относятся к восприятию, но строятся на его основе. Мы хотим строго разграничить понятия «восприятие» и «мышление». Восприятие — это нечто данное, что может быть поводом для оценки, но само оценкой не является.

В противоположность этому некоторые психологи говорят об «оценке в восприятии». Нельзя отрицать, что почти всегда с восприятиями связано сознание, что мы представляем себе нечто реальное. Это подчеркивал Г. Майер, указывая на это сознание как на самое примитивное суждение, которое, хотя и не выражено в форме полного повествовательного предложения, но имеет тот же смысл. При желании выразить эти элементарные суждения словами можно было бы сказать: «солнце» или «светит». Напротив, полной оценкой было бы «солнце светит». Но имеющееся в большинстве восприятий — за исключением некоторых частично составляющих предмет этой статьи — сознание реальности является настолько примитивным, что едва ли может быть выражено словами. Таким образом, оно слишком приближено к очевидным суждениям. Даже сами обозначения «сознание реальности» и «характер реальности восприятия» сами по себе уже слишком определенные. При этом противопоставление реальности и нереальности лежит совсем не в сознании. Реальность в восприятии в противоположность нереальности признают не всегда, но ее принимают в расчет и действуют соответственно, как будто это нечто само собой разумеющееся. Категории «характер реальности» и «сознание реальности» должны быть сохранены за отсутствием лучших.

Из всего того, что непосредственно дано нам в восприятии (переживание элементов ощущения, пространственных и временных свойств, предметов и каузальных связей), мы хотим отделить сознание реальности. Тем более от данного восприятия следует отделить процесс образования оценки (о реальности воспринимаемой «вещи» или «каузальной связи» и т. д.), возникающей на его основе при помощи других восприятий и образов воспоминаний. Осуществление того первого восприятия находится полностью за пределами сознания, а осуществление выраженных суждений — в сознании. Это дескриптивно является принципиальной разницей, о которой мы не должны никогда забывать.

Чтобы достаточно четко разделить акт восприятия, которому присущ характер реальности, и оценку, подумаем о примере. Из нормальных явлений более или менее подходят последовательные образы.

Если мы, лежа на диване, случайно взглянем на противоположную стену и увидим на обоях прямоугольное темное пятно, то, наверное, подумаем: здесь когда-то висела картина. Мы испытали восприятие с само собой разумеющимся характером реальности и вынесли суждение о возникновении пятна: тут когда-то висела картина[71]. При движении таза мы вдруг замечаем, что пятно сообразно этому движению меняет свое место. Тут же делаем вывод: пятно нереально. Знаток скажет: это последовательный образ. Сейчас мы произвели оценку реальности, причем правильную оценку. Что же произошло с последовательным образом? Стал ли он иным? Нет, он сохранил присущий ему объективный характер, отличающий его от каждого такого же живого представления; он достоверно находится в объективном пространстве на стене, что присуще ему, как и реальным восприятиям. Вместо той прежней, само собой разумеющейся реальности, ему присуща вовсе не естественная нереальность, которая становится понятна нам на основе оценки, возникшей в сознании. То, что при последовательном образе остается неизменным, вопреки тому, что он иногда рассматривается нами как реальный, а иногда как нереальный, мы называем характером объективности или достоверностью.

Соответствующие различия мы можем сделать и в истинных обманах чувств (галлюцинациях). Бинсвангер сообщает об одном, враче, страдавшем паранойей, который в начале заболевания сохранял полную разумность и пускался в долгие рассуждения о том, слышал ли он оскорбляющие его голоса на самом деле или же галлюцинировал. Он пытался всеми способами обнаружить истину. Однажды он плавал один в лодке по большому озеру. Когда там он услышал голос, то сказал сам себе: это, должно быть, обман чувств. Несколько часов спустя, вернувшись на берег, он тем не менее полагал, что эти звуки основываются на реальных слуховых впечатлениях.

Будучи на озере, врач на основе сознательного заключения сделал верную оценку реальности голоса, имевшего столь же объективный характер, который отличает обычное восприятие от представления. Он тотчас произвел оценку: это обман чувств, причем он объяснил генезис того восприятия процессами, происходящими в его нервной системе.

Из-за основополагающей важности этих различий, которые прежде всего позволяют нам разобраться в учениях о ложных восприятиях, приведем в виде пояснения еще один пример из нормальной жизни. Иллюзия Цельнера (оптико-геометрический обман, иллюстрация, например, в «Очерках по психологии» Вундта) состоит в том, что многие в действительности параллельные линии кажутся попеременно наклоненными друг к другу. Допустим, линии Цельнера являются рисунком на обоях. Тот, кто живет в комнате и не знает о свойстве этих линий, будет входить в комнату и выходить из нее, никогда не задумываясь о том, параллельны линии или нет. При этом он испытывает недифференцированный характер реальности наклоненных друг к другу линий. Однажды его спросят, наклонны ли линии или параллельны. Он тут же ответит: конечно, наклонны. Переживание характера реальности становится переживанием ошибочной оценки реальности. Проведя измерения, некоторое время спустя он придет к правильной оценке реальности: линии в действительности параллельны. Несмотря на это, объективный характер останется, и человек, который знает, что линии параллельны, может так же мало видеть их параллельными, как красный цвет зеленым. Линии достоверно и явно наклонны.

Теперь было бы целесообразно еще раз наглядно обобщить полученные различия прежде, чем мы приступим к более точной характеристике отдельных моментов и их генезиса.

I. В первичном восприятии мы различаем:

1. Материал ощущений.

2. Пространственное и временное зрительное восприятие.

3. Действия.

В этих составных частях дан характер объективности всех восприятий. Он остается также при правильном суждении о реальности, например, при последовательных образах и галлюцинациях. О его месте и его сущности мы не имеем ясного представления, так же как и о его зависимости.

II. Все эти моменты даны в хотя и поддающемся анализу, но неделимом целом, к которому поочередно подключаются процессы, в своей зависимости от данного целого и в отношениях к остальному сознанию являющиеся «понятными», следовательно, не просто даны нам, и, пожалуй, могут быть «объяснимы» внесознательными процессами. Мы различаем:

1. Характер объективности, который, не являясь категорической оценкой, присущ почти каждому подразумеваемому в действии восприятия объекту, пока не будет сформирована оценка.

2. Оценку реальности, которая как дифференцированное состояние заменяет переживание характера объективности.

3. Психологическую оценку, например, какой-либо предмет имеет характер объективности, или: «я вижу эту картинку в том же помещении, что и кровать». К этим психологическим дескриптивным суждениям могут быть добавлены объясняющие, например: «это последовательный образ» или «это галлюцинация» в смысле «этот предмет возникает для меня как следствие процесса в нервной системе».

Разделение этого обзора на два класса не случайно.

Некоторые моменты первого класса взяты из анализа восприятия, данного нам как целое. Мы не можем мысленно отделить один момент без того, чтобы восприятие не прекратило быть восприятием. Мы присовокупили сюда, пусть даже под вопросом, характер объективности, так как он так же, как и другие момента, дан нам непосредственно и, кажется, никакой лежащей в сознании и этим самым доступной пониманию зависимости от других психических элементов нет.

Наоборот, элементы из второго класса являются феноменами, возникшими в сознании сперва на основе восприятия и в очевидной зависимости от него и от других содержаний сознания. Также кажется, что характер объективности и оценка реальности не только должны быть разделены при первом описании, но и что оба относятся к разным классам феноменов, чей генезис исследуется гетерогенными методами объяснения через внесознательные процессы и пониманием внутрисознательной зависимости. Дальнейший, более подробный анализ должен будет подтвердить, что это действительно так.

Если существует характер объективности предметов восприятия, что нам стало очевидно, так как нечто в этом роде продолжает существовать при переменной оценке реальности, то как противоположность существует субъективный характер, которым обладают объекты представления[72]. Между ними не может быть перехода. Колебаться может лишь психологическое суждение: имеется ли характер объективности или нет.

Более точное исследование характера объективности совпадает частично с ответом на вопрос о разнице между восприятиями и представлениями.

Это различие можно истолковать по-разному:

1. Это отличие между объективно и субъективно возникшими чувственными содержаниями ощущений. Оно лежит вне сознания, в возникновении восприятия.

2. Это отличие чувственного содержания ощущений субъективного или объективного происхождения. Это различие лежит не в самом переживании восприятия, а в суждении о нем.

3. Это отличие, которое продолжает существовать независимо от возникновения и правильного или неправильного суждения о его возникновении. Под этим отличием или его частью мы подразумеваем противопоставление объективного и субъективного характера. Оно лежит в самом переживании восприятия.

В вопросе различия между характером объективности и характером субъективности, достоверности и образности нас прежде всего интересует третье различие. Психологи рассматривают это различие принципиально по-разному. Одни считают, что если оставить в стороне «возникновение» и «суждение о реальности», то между восприятием и представлением существует непреодолимое противоречие, другие, напротив, находят постепенные переходы от одного к другому.

Два отличия между восприятием и представлением нужно, наверное, применять для последней точки зрения. Они по праву играют большую роль, несмотря на то, что представляют не абсолютное, но сглаженные переходными состояниями противоречия. Сперва приведем их:

1. Представление зависимо от воли, любой субъект может вызвать их в своем сознании и заставить исчезнуть, изменять и комбинировать их, как ему заблагорассудится. Восприятия же, напротив, константно воспринимаются с чувством пассивности, не могут быть изменены. В первом случае господствует собственная воля и ее цели, здесь — внесубъективная связь, которую необходимо принять.

2. Представления неполны и расплывчаты, их изображение неопределенно, размыто. Они исчезают и должны всегда производиться заново. Восприятия[73], напротив, имеют определенный рисунок, могут быть удержаны, стоят перед нами во всей полноте и во всех деталях.

Как видим, здесь речь идет не об абсолютных противоположностях, а о типах, стоящих в противоположных концах ряда.

Между тем, как представления, характеризующиеся отсутствием объективного характера, приобретают все свойства, которые здесь приписывались восприятию, возникают псевдогаллюцинации Кандинского, которые совершенно независимо от воли — только в зависимости от внимания — подобно восприятиям, появляются и исчезают как нечто чуждое, и при этом так же абсолютно подробны, как восприятия, не обладая при этом достоверностью.

Следовательно, характер объективности не только идентичен независимости от собственной воли, хотя эта независимость нередко дает повод для неправильной оценки реальности. Мы увидим, что вопреки этой неправильной оценке реальности больные все же могут узнать и описать характер объективности. Далее характер объективности не идентичен детальной подробности, наполненности, наглядности и устойчивости содержания чувственных ощущений. Все это может быть в наличии и без характера объективности. Наоборот, очень неясное, тенеобразное, быстро исчезающее восприятие может обладать этим характером объективности.

После того, как мы отклонили оба этих неправильных толкования, возвратимся к вопросу о непреодолимом противоречии между восприятием и представлением, которое связано с проникновением в суть характера объективности.

В восприятиях, как и в представлениях, мы можем различать в определенном ранее смысле материал ощущений, пространственно-временные представления и действия. Каждый вопрос, будь то противоречие или переход, будет расчленяться таким образом на три подвопроса в отношении указанных трех моментов.

Из этих трех подвопросов мы рассмотрим прежде всего подвопрос о различии материала ощущений в восприятиях и представлениях. Теперь мы подразумеваем не восприятие полностью, а элементы ощущений. Возможность разделения при данном рассмотрении, несмотря на то, что элементы ощущений никогда не существуют сами по себе, а только в восприятиях, основывается на том, что изменяется только эта сторона восприятия, в то время как другие стороны остаются неизменными. Например, при отравлении сантонином больные видят все в желтом цвете при сохранении пространственной формы окружающих объектов и направленности на те же самые объекты.

В отношении различия элементов ощущения в восприятии и представлении возможны три точки зрения:

1. Элементы ощущения в обоих случаях совершенно идентичны. Различие состоит не в них самих, а в их синтезе, в богатстве элементов, которые содержатся в восприятии и представлении. Сам по себе монотонный серый цвет, в котором все представляется некоторыми людьми, является, как таковой, тем же самым элементом ощущения, что и при восприятии.

2. Элементы ощущений в восприятии и представлении по интенсивности различны. Это означает, что они не противоположны, но связаны отношениями перехода.

3. Элементы ощущений непереходно качественно различны. Элемент ощущения в представлении несравним с элементом ощущения в восприятии. Оба находятся в совершенно разных сферах, в совершенно разных измерениях, между которыми не может быть перехода.

Более подробного разъяснения требует вторая точка зрения. О разнице в интенсивности между ощущением и представлением писали часто, но понятию интенсивности в этом вопросе во многом недостает полной ясности.

Понятие интенсивности в общем ясно. Так называемая интенсивность ощущений располагается в ряд от едва различимого звука до грохота пушек, от едва заметного лучика до слепящего солнечного света. Этот ряд интенсивности, конечно, не переходит в представления. Ощущение, например, луч света, можно уменьшать по степени яркости, и он, наконец, не переходит в представление, а просто перестает быть видимым, или он исчезает в игре энтоптических феноменов (не представлений), которые заполняют наше объективное поле зрения, когда все внешние раздражители восприятия устранены. Данный ряд интенсивности не переходит в представление, а, скорее, становится представлением сам. Тихий звук представляется нам тихим, а громкий грохот пушек — громким.

Отдельно следует поставить вопрос, ведет ли иной ряд интенсивности, например, от ощущаемого тихим звука, к тихому представляемому звуку. Я не в состоянии констатировать такой ряд интенсивности. Я нахожу не ряд, а некую дилемму, при которой остается вопрос, являются ли элементы ощущения качественно различными или идентичными.

Другие понятия интенсивности, нежели оба названных, для элементов ощущения не подходят. Особенно вводит в заблуждение многократное употребление понятия «интенсивность», когда имеются в виду детальность и отчетливость представлений или восприятий. Кандинский пишет, «что первичные чувственные представления (если зрительный объект, например, рисунок имеет расплывчатые контуры и краски) могут быть даже менее интенсивными, чем образы воспоминаний предметов, виденных четко». Точно так же, вводя в заблуждение, говорят о достоверности, имея в виду полноту, содержательность и отчетливость представлений. Во всех этих случаях подразумеваются не свойства элементов ощущения, а характерные особенности их синтеза и протекания. Если здесь и можно сказать «интенсивность», то лишь в переносном смысле. Слово «интенсивность» употребляется по причине всеобщей склонности естествоиспытателей к количественной градации, но здесь она вовсе не уместна. Как иначе объяснить, что вместо емких слов «отчетливость, ясность, детальность, содержательность» применяется слово «интенсивность»?

Дальнейшее отличие, наблюдаемое в представлениях, мне кажется, также нельзя назвать различием по интенсивности. Некоторые люди не могут представить себе многих цветов, и все в своих представлениях видят серым, но тем не менее они знают о существовании других цветов и замечают, что их «серьге» представления не соответствуют действительности. Между крайностями, выражающимися в том, что кто-либо может представить себе любой цвет и цветовой нюанс, а кто-либо — только лишь оттенки серого, имеются переходы. Здесь у разных людей способность к представлению элементов ощущения варьируется. Они должны довольствоваться тем, что не представляемые для них элементы ощущения заменяются другими. Разумеется, что существует ряд возрастающего приближения к представляемому ощущению, соответствующему восприятию. Это лишь выражение того факта, что мы можем переживать чувственные элементы, скорее воспринимая, нежели представляя. Некоторые чувства, как, например, осязание, для многих людей в представлении вообще не участвуют. Каждому представленному ощущению, возможно, соответствует какое-либо воспринятое (но не каждому воспринятому — представленное), будь это даже зрительно воспринимаемый серый цвет. В представлении мы нуждаемся вместо адекватных в многократно заменяющих их чувственных элементах. То, что место заменяющих элементов занимают адекватные, является, наряду с детальностью, свойством псевдогаллюцинаций. Каждый человек характеризуется какими-либо адекватными ощущениям элементами представлений, так как каждое представляемое ощущение является адекватным, если не тому, которое оно замещает, то другому, даже если это серый цвет. В момент сразу после восприятия ощущения представлений почти всегда адекватны (последовательные образы воспоминаний). В этом случае ясно видно, что адекватные элементы представления все же являются элементами представления.

Все прежние рассуждения говорят о том, что мы склонны принимать непереходящее качественное различие между элементами ощущения, восприятия и представления. Это вопрос, решаемый обычной констатацией, все новыми и новыми сравнениями переживаний, повторными попытками превратить все в данность. Наши рассуждения имеют целью лишь разъяснение понятия и четкую постановку вопроса. Несмотря на то, что эти элементы ощущения представляются самой простой вещью на свете, чрезвычайно трудно прийти к конечному результату. Нам, несмотря на многочисленные попытки, сделать этого так и не удалось. Наша предположительная точка зрения часто высказывалась, но, правда, не ограничивалась последовательно элементами ощущения. Лучшие формулировки мы находим у Лотца и Йодля. Лотц пишет: «Это различие состоит не в том, что состояние, вызывающее наше ощущение, возвращается в воспоминании в крайне ослабленной степени, но в том, что последним недостает чувства живой причастности, т. е. как раз того, что сопровождает восприятия первых».

Йодль пишет, что «представление не является ни слабым, ни сильным ощущением, оно не является ощущением вообще». Второй вопрос состоит в том, как ведет себя пространственный момент в восприятии и представлении. Прежде всего, возможны те же три ответа, как при материале ощущений, и их нужно было бы обсудить подобным образом. Существует одно различие между материалом ощущений и пространственным представлением. Если бы элементы ощущений, восприятий и представлений были идентичны, то между ними существовала бы непрерывность. Нам было бы безразлично, является ли элемент ощущения частью представления или частью восприятия, и ничто не препятствовало бы тому же элементу представлений в следующий момент стать иллюзионистической составной частью восприятия. Иначе при пространственном представлении: различие объективного и субъективного пространства, проведенное Кандинским, не исключает того, что оба пространственных представления полностью идентичны во всех отношениях, кроме одного, но в этом одном отношении они полностью разделены: несомненен факт, что нельзя находиться в двух пространственных представлениях одновременно. Из одного пространства в другое нет перехода, есть только скачок. Между объективным и субъективным пространствами не существует непрерывности. Черный фон, который мы видим, закрыв таза, относится к объективному пространству. Этот фон при почти сомкнутых веках можно наблюдать наряду с внешними восприятиями. Эта прерывность пространственных восприятий выражается в том, что восприятия мы видим внешним оком, а представления — внутренним.

Достоверностью обладают только восприятия в объективном пространстве. Следующие три возражения должны быть отклонены: во-первых, можно было бы утверждать, что объекты внутреннего псевдогаллюцинаторного восприятия могут быть не только плоскими, но и объемными (например, см. случай Гольдштейна), в то время как ложные восприятия в объективном пространстве иногда лишены какой бы то ни было объемности и представляют собой «плоские» комплексы ощущений, аналогично последовательным образам. Это доказательство достоверности псевдогаллюцинаторного восприятия. Можно возразить, что «объемность» (телесность, вещественность) внутренних образов является не достоверной, а образной «объемностью», и что в этом внутреннем восприятии может быть воспроизведено достоверное восприятие, так что больные совершенно отчетливо, но тем не менее «образно» «видят» в субъективном пространстве не только плоскости, но и предметы, тела. Достоверность (характер объективности — прим. пер.) и телесность — это нечто разное. Телесность присуща только оптическим восприятиям и означает пространственную трехмерность. Достоверность означает особое свойство всех восприятий, плоских и объемных, акустических, тактильных и оптических.

Во-вторых, утверждают, что этим псевдогаллюцинаторным восприятиям могла бы быть иногда присуща полная реальность, и тогда они должны были бы быть также достоверными. Оценка реальности будет изложена ниже, здесь же, забегая вперед, лишь кратко заметим:

1. При нормальном сознании и одновременном достоверном восприятии за псевдогаллюцинациями не признают такой же реальности, как за восприятиями, но признают реальность лишь в той степени, что эти образы как бы вызываются внешними силами и рассматриваются как адекватное отражение действительных событий, происходящих сверхъестественным и особенным путем[74].

2. При помрачении сознания и исчезновении реальных восприятий псевдогаллюцинации становятся такими же достоверными, как и картины сна, и принимаются за реальные (характер реальности согласно нашей терминологии). Исследование этих феноменов относится к области исследования помрачения сознания.

В-третьих, в отношении вопроса Гольдштейна были выдвинуты неожиданные утверждения, не соотносимые с нашими. Гольдштейн принимает различия между объективным и субъективным пространством. В частности, он полагает, что появление феноменов в одном и в другом пространстве определяет разницу между восприятием и представлением. «…Картины воспоминаний от восприятий отличает то обстоятельство, что я могу свести в одно зрительное поле любые восприятия, но я не в состоянии свести в одно и то же поле воспоминания и восприятия. Невозможно просто перейти от воспоминаний к восприятиям, и наоборот[75]. Обычно при этом полагают, что Гольдштейн близок здесь к признанию непереходного различия между галлюцинациями и псевдогаллюцинациями, как различия между патологическими восприятиями и патологическими представлениями. Думать так, значит ошибаться. Гольдштейн вообще не признает ложных восприятий в объективном пространстве. Он пишет: «Это не отсутствие специфического элемента, а сознание пространственной неконгруэнтности, которая отличает зрительные псевдогаллюцинации, как все другие субъективные оптические восприятия».

Этот тезис, на первый взгляд, очень впечатляющ. Несмотря на различные попытки, доказать оптические ложные восприятия в объективном пространстве удается крайне редко. Большинство так называемых оптических галлюцинаций оказывается псевдогаллюцинациями. Несмотря на это, в объективном пространстве существуют такие оптические ложные восприятия. Во-первых, существуют иллюзии, привязанные к скудным впечатлениям и являющие перед нашим сознанием достоверные образы и предметы. Во-вторых, имеются подлинные оптические ложные восприятия двух видов: такие, которые, хотя находятся в объективном пространстве, но не локализованы в определенном месте, в гораздо большей степени, чем последовательные образы в соответствии с движением глаз, и такие, которые имеют в объективном пространстве постоянную локализацию, при отклонении взгляда перестают быть видимыми, при возвращении взгляда появляются снова. Так как наличие этих оптических галлюцинаций в объективном пространстве и вместе с тем достоверность оптических галлюцинаций оспариваются, мы пытаемся подтвердить обратное примерами. Так как, если здесь при самых различных чувственных восприятиях удалось бы опровергнуть достоверность при ложных восприятиях, то тогда был бы поставлен под сомнение тезис о разделении противоположностей — достоверность и правильная оценка реальности.

Одна пациентка в Гейдельбергской клинике, будучи в полном рассудке и нормально ориентируясь в пространстве, что позволило ей зарисовать ведения, наблюдала на стене и как бы «вышитыми» на одеяле головы людей и животных, большей частью бесцветные. Солнечные блики на стене казались ей гримасничающими физиономиями. Подобные вещи она видела в течение многих лет и знала, что все это заблуждения. Однажды она сообщила: «В каждом углублении и выпуклости глаз различает лицо. В начале апреля я видела живую голову моего отца. В видения я не верю, но мои глаза видели это; я не спала и очень испугалась. В глазах была угроза. Физиономии плоские и не движутся. Они смотрят на меня. Когда я отвожу взгляд, все меняется, и появляется другая голова, больше обычных размеров. Эго может быть голова женщины или мужчины. Выражение лица, в основном, равнодушное. Объяснить себе это я не могу. Цели в этом не вижу. За этим никто не стоит».

Утхофф (Месячник по психиатрии и неврологии, 5, с. 242) описывает больную, страдающую застарелым центральным хориоидитом. После того, как она почти в течение 20 лет не наблюдала ничего подобного, однажды вдруг, «выглядывая из окна, увидела на булыжнике двора листья виноградной лозы, которые шевелились и менялись в размерах. Это продолжалось в течение нескольких дней. Затем листва превратилась в дерево с набухшими почками. Во время прогулки она видела, как среди настоящих кустов, как будто из тумана, возникало это дерево». «При движении глаз явления перемещаются тоже, и именно это перемещение наводит пациентку на мысль, что это не реальные объекты, которые остаются неподвижными».

Один мой знакомый психиатр описал случай, произошедший с ним в детстве. «На Троицу 1886 г. умер Людвиг П Баварский. Это был праздничный день, первый или второй — уже не помню. Мы хотели всей семьей во второй половине дня отправиться на прогулку. По Р.-Гассе мы направились к площади С. Там продавали экстренный выпуск газеты. Насколько я помню, это было в первый раз, когда я испытал нечто подобное. Тогда мне было 13 лет. На улице были толпы народу. Говорили, что Людвиг П был отравлен своим врачом Гудденом. Здесь была какая-то тайна. Мы все были очень напуганы, когда отец прочел нам сообщение. Мой отец, которому часто приходилось видеть короля, в большом волнении рассказывал о нем. Я думаю, что вряд ли что-нибудь еще интересовало меня в этот день. Состоялась ли прогулка в тот день или нет, тоже уже не помню. На следующий день газеты были полны новыми подробностями. Черные ленты на флагах, цветы у портретов, фотографий, бюстов. Разговоры не утихали и на второй день. В тот день, вечером, когда уже смеркалось, я сидел один в столовой, мне было страшно. На фоне большой двустворчатой двери я вдруг увидел некое явление у представляющее собой короля Людвига. Это был его бюст, больше натуральной величины, он тихо парил в воздухе, оставаясь при этом на месте. Он был черно-белым, как рисунок в газете, но “телесно” — как гипсовый бюст. Контуры были четкие. Я видел печальные черты, пустые глазницы, не такие, как обычно у скульптурных изображений, а пустые, “размытые”, без взгляда. Хотя мне стало жутко, я все же не мог не смотреть туда. Я попытался смотреть в сторону, читать, делать уроки — в это время явления я не видел, как и когда смотрел на Сикстинскую мадонну или семейные фотографии на стене, или просто поверх рояля. Видение было только около двери. Я не решался ни взглянуть туда, ни выйти из комнаты. Но я с самого начала знал, что это не было реальностью. Когда я поворачивал голову, явление оставалось на месте, когда я отводил взгляд, оно исчезало из моего поля зрения, когда я смотрел на прежнее место, оно снова было там. Я не мог ни разу вызвать его произвольно, и, насколько я помню, оно оставалось неизменным. Когда включили свет, явление исчезло, но я не мог не поглядывать украдкой на дверь, туда, где оно прежде было. Я никому ничего не сказал, так как боялся, что меня либо поднимут на смех, либо произойдет что-нибудь неприятное, например, вдруг меня заставят встать там, у двери, где было видение. Днем я и сам проделывал это, и ничего не произошло. Явления я не видел. Вечером оно так же отчетливо возникло на прежнем месте. Следующие несколько дней прошли в страхе. Насколько я помню, волнение улеглось, лишь когда видение больше не возникало. Все это длилось, наверное, 3 или 4 дня. Позже ничего подобного мне испытывать не приходилось»[76].

Совершенно аналогичное наблюдение опубликовал Левенфельд.

Четырнадцатилетняя девочка в течение некоторого времени, засыпая и просыпаясь, каждый раз видела над своей кроватью руку. Рука была как настоящая, только больше натуральной величины, на пальце было кольцо. О возникновении этой странной галлюцинации пациентка сперва ничего сказать не могла. После расспросов, не читала ли она или не слышала о чем-либо подобном, она сказала, что читала роман Крукера «Прелестная мисс Невилл», в котором рассказывалось о появлении таинственной руки. Девочка не могла не думать об этом и некоторое время спустя ночью увидела руку. Галлюцинация скоро прошла.

Подобные наблюдения не единичны, в литературе они описаны довольно часто. Особенно при острых психозах, патологических состояниях сознания, а также у делирантов нередки достоверные оптические галлюцинации одновременно с реальными восприятиями. Феномены, появляющиеся в этих случаях, охарактеризовать гораздо сложнее, чем когда они имеют место при ясном сознании. Еще один пример. 36-летняя пациентка (диагноз: паралич, неврозы, люмбаго, нарушения внимания и памяти высокой степени, эйфорическое слабоумие, чередующееся с депрессиями) в течение нескольких дней испытывала галлюцинации. Боится. Очень возбуждена. Она слышала, что придет человек и отрежет ей ноги. Она рассказывает, что стояла у окна и разговаривала с этим человеком. «Он был там, на улице, с ним был еще один, это произошло сегодня утром». Вдруг, все еще продолжая рассказывать, в страхе съеживается, пристально смотрит на окошко над дверью, выходящее в коридор, шепчет: «Видите, вот они снова пришли, видите конец лестницы — и вон баллон, они пустят газ в комнату, чтобы отравить меня». Она ни за что не хочет выйти в коридор и посмотреть. На следующий день подобные галлюцинации повторяются, затем исчезают.

Гораздо труднее, чем при зрительных галлюцинациях, понять пространственные свойства других чувств. Пространственность зрения и осязания признается всеми психологами. Звуковое пространство большей частью отрицается. Акустическая локализация производится всегда при привлечении зрительных и осязательных представлений.

Существуют сомнения, что кроме этой вторичной пространственности акустических восприятий существует еще одна, первичная. То, что зрительные образы появляются всегда при локализованных слуховых восприятиях, усложняет наблюдение. Так что этот вопрос нельзя назвать решенным. Осязание в чистом виде мы также не сможем получить, так как у зрячего человека его место занимает зрительное пространство. Звуковое пространство даже приблизительно не может иметь такую точность и разнообразие локализации, как осязательное и зрительное пространства, но в нем возможны такие локализации, как «близко» и «далеко», «сбоку», «спереди», «сзади». Тем не менее, все эти слова вызывают в нашем сознании зрительные представления.

Так как пространственные представления кажутся всегда зависимыми от двух разных свойств ощущений, то здесь возможно сочетание элементов акустических ощущений с двигательными ощущениями мускулатуры тела. Этим мы лишь хотим подчеркнуть, что утверждение отсутствия собственного звукового пространства не является окончательным. Описания, сделанные больными, которые одновременно испытывали акустические галлюцинации и псевдогаллюцинации, наводят нас на мысль, что здесь, как и при оптических восприятиях, достоверность связана с переживанием, происходящем в объективном и субъективном пространстве. За такими больными велось весьма разностороннее наблюдение, в то время как те, которые испытывали галлюцинации и псевдогаллюцинации в оптической области, до сих пор, насколько я вижу, были описаны лишь Кандинским.

Здесь мы можем указать на различие двух видов голосов, которые слышала госпожа Краус.

«Мой пациент Перевалов различает в своих субъективных слуховых восприятиях: а) “непосредственную речь” (слуховые галлюцинации) двоякого рода… (громкое и тихое)… Больной полагает, что эти звуки и слова произносят электрики, и они достигают его уха самым обычным путем (например, через отверстия в стенах); б) говорение при помощи особого “тока”, причем этот “ток”, направленный в голову больного, заставляет последнего слышать те или иные слова в соответствии с желанием производящего этот “ток”. Слуховое восприятие в этом случае лишено характера объективности, не локализовано ни в какой точке внешнего мира, неизменно однообразно: больной не замечает разницы в тембре; в) навязчивое мышление без внутреннего слышания…» Похожие случаи неоднократно наблюдались Белларже и Кеппе.

Перевалов утверждает, что голоса не локализованы ни в какой точке внешнего мира. Такое отрицание объективной пространственности часто встречается при псевдогаллюцинаторных голосах. Имеет ли здесь место субъективная пространственность или происходит непространственное слышание, неясно. Но в аналогичных случаях внутренние голоса могут быть локализованы в субъективном пространстве. Такие больные сообщают, что воспринимают голоса как будто из далекого города, находящегося за пределами физически возможного слухового восприятия. Такие галлюцинации описаны как экстр акампинные галлюцинации. Здесь имеет место акустическая локализация, как всегда объединенная со зрительным представлением. К представлениям, но не к восприятиям, относится также зрительное представление находящегося позади и вокруг нас в настоящий момент реального пространства. Акустические псевдогаллюцинации, возможно, могут быть локализованы и в этом зрительном восприятии. С другой стороны, достоверные акустические восприятия, которые достигают нашего уха сзади и сбоку, мы постоянно локализуем в этом представляемом зрительном пространстве. Локализация акустических псевдогаллюцинаций в достоверном зрительном пространстве, напротив, не наблюдается.

Таковы данные о пространственной локализации акустических восприятий и псевдогаллюцинаций. Кажется, их трудно объединить. Скорее всего, объединение было бы возможным при существовании первичного звукового пространства (что тем не менее должно быть подтверждено непосредственным наблюдением). Если бы вся пространственность акустических восприятий была бы вторичной, то тогда при акустических восприятиях было бы безразлично, является ли эта вторичная пространственностъ объективной или субъективной. Тоща акустическая псевдогаллюцинация была бы локализована в достоверном зрительном пространстве, чего тем не менее, как показывают наблюдения, не происходит. Если существует собственное звуковое пространство, то становится ясно, что достоверное оптическое пространство может объединяться только с достоверным акустическим пространством, но не с субъективным акустическим пространством, так как между объективным и субъективным пространством существует абсолютная прерывность.

Тоща можно объяснить и остальное: мы реально окружены как достоверным, так и находящимся позади нас и объектов представляемым оптическим пространством, но только одним достоверным акустическим пространством. Причина этого в строении наших органов чувств. Отсюда между представляемым пространством, поскольку оно является непосредственным продолжением объективного, и этим последним непрерывности в физической области не существует. Поэтому представляемое как непосредственное продолжение оптическое пространство может локализаторно объединиться с достоверными акустическими восприятиями. Таким образом объясняется факт, что в представляемом позади нас оптическом пространстве могут быть локализованы как достоверные, так и псевдогаллюцинаторные акустические восприятия. Это пространство как непосредственное продолжение достоверного оптического пространства способно локализовать акустические восприятия; как представляемое пространство, оно в то же время способно указать локализацию соответствующих представлениям чувственных образований, таких как акустические псевдогаллюцинации.

Эти немногие замечания скорее являют трудности, вызванные разнообразием фактов о пространственной локализации акустических восприятий, чем дают решение. Так как мы придаем большое значение разъяснению постановки вопросов, то дальнейшее рассмотрение второстепенных сторон освещаемых здесь проблем заняло бы слишком много места и отвлекло нас от цели.

Существование особого осязательного пространства признается всеми. Мы тоже признаем непосредственную разницу объективного и субъективного осязательного пространства, того, в котором мы производим достоверные осязательные восприятия и в котором формируются наши осязательные представления, например, округлость шара, но существует большое различие между субъективным зрительным и субъективным осязательным пространством. Оно состоит в том, что мы можем представить себе осязание в непосредственной близости от нашего тела. Оно происходит всегда «на теле», в то время как объекты зрительных представлений могут быть удалены на очень большое расстояние. Может быть, на этом основании соответствующее различие между галлюцинациями и псевдогаллюцинациями зрения и слуха, в области осязания не наблюдалось. Не обнаружено оно и до сих пор. Я, впрочем, не сомневаюсь, что при благоприятных обстоятельствах способные к наблюдениям больные могут установить это различие.

Представим себе еще раз все, что является «достоверным». Достоверными являются объекта нормального восприятия, достоверной — наклонность линий в примере Цельнера, достоверны последовательные образы, слабый свет и самый тихий шорох, достоверны истинные ложные восприятия, голоса, иллюзии и т. п. Все эти феномены могут быть различными как в генетическом, так и во всех других отношениях, общим для них является достоверность. Мы уже видели и ниже рассмотрим подробней, что достоверность и реальность — не одно и то же, и что между констатацией достоверности и оценкой реальности имеется существенное отличие.

В чем заключается «достоверность», нам еще не стало ясно. Для сознания это нечто данное, в противоположность образности. Но тем не менее мы хотим знать, как она связана с элементами, которые мы таким же образом анализируем в восприятиях и представлениях. Мы не знаем, являются ли элементы ощущений в обоих случаях различными. В отношении пространственных свойств мы обнаружили, что пространственность разделена на объективное и субъективное пространство, что все достоверное имеет место в объективном пространстве, и что между обоими пространственностями существует прерывность.

Итак, мы подходим к третьему элементу, действиям. Из ощущений объекта получаются путем «подразумевания» и противопоставления. Способы этого противопоставления различны.

Различают действия «устанавливающее» (все действительные или признаваемые действительными) и «не устанавливающие», только «подразумевающие» (оставляющие открытым вопрос о реальности или истинности предмета или обстоятельства), действия, которые подразумевают предмет как имеющийся в наличии или отсутствующий и т. д. Можем ли мы таким образом обнаружить противопоставление достоверности и образности в различии действий? Кажется, что это так. Что касается материала восприятий, мы можем усомниться в существовании принципиального отличия, рассматривать оговоренную пространственностъ как нечто недостаточное для понимания достоверности, виды мнения наверняка принципиально различны; существуют виды «мнения», когда мы подразумеваем как нечто достоверное, или же как представление, образ, как внутреннее представление или, предположим, псевдогаллюцинацию. Кроме действий, подразумевающих предмет как реально присутствующий, отсутствующий или вообще нереальный, есть действия, которые, независимо от того, какое из только что перечисленных действий основывается на них, подразумевают предмет как достоверный или представляемый. С другой стороны, при как таковых ощущениях и как таковой пространственности, прежде чем они путем действий станут объектами — если мы попытаемся представить себе невозможное — не имеет смысла говорить о достоверности. Во- первых, нам должен быть дан предмет, он сразу будет либо достоверным, либо образным.

Этого взгляда, кажется, придерживается Гуссерль’. Этому противопоставлена точка зрения Мессера, которая характеризует восприятие как «устанавливающий» объективирующее действие и согласно которой присутствие и достоверности предмета в восприятии основывается на составных частях ощущения. Наши рассуждения могли бы подвергнуть сомнению последнее, равно как и то, что «устанавливающее» действие, соответствующее нашему суждению о реальности, не относится к восприятию, даже если имеется в большинстве нормальных восприятий. В своих рассуждениях Мессер ограничивается областью нормальных восприятий, что послужило поводом для вполне устойчивого определения. «Подразумевание достоверности» имеет много разных способов выражения. Это может быть «устанавливающее» и «не устанавливающее» подразумевание, в последнем случае при оптических восприятиях это может быть подразумевание отражения, иллюзии, образа, света, галлюцинации. Все это имеет отношение к исследованию оценки реальности.

В характере объективности в противоположность характеру субъективности и достоверности в противоположность образности различие действий кажется нам очевидным. «Подразумевание» одного и того же объекта как достоверного или образного лежит в этом противопоставлении. Вопрос о том, исчерпывается ли этим различие или нет, мы оставляем нерешенным. Не исключено, что свойства ощущений и пространственные свойства являются неразделимыми, всегда связаны с достоверностью или образностью и должны быть тогда признаны их необходимым элементом. Характер объективности является пока что общим словом для непосредственно данного феномена, о котором мы не знаем окончательно, описан ли он с достаточной полнотой, если его признают видом действий, способом предметного мышления. Мы разъяснили, какие проблемы здесь содержатся. Хотя мы не открыли ничего существенно нового, зато разграничили некоторые весьма запутанные вопросы и выработали структуру.

Даже если в достоверности содержится особое качество элементов ощущения или нечто другое — дело не в том, что в сознании «подразумевание достоверности» выводится из других элементов. Генезис характера объективности лежит вне сознания.

Этот характер — нечто данное, не подвергнутое оценке, что можно довести до сознания, но нельзя постичь.

Мы подошли к вопросу о генезисе дескриптивно конечного характера объективности. Как происходит, что ощущения получают их особые свойства, что восприятия обладают объективной пространственностью и что предметность, которая для нашего сознания всегда является либо достоверной, либо обратной, приобретает свою достоверность. Какова причина и комплекс причин достоверности, комплекс, который обычно обусловлен более отдаленными причинами внешних раздражителей, в случае патологии — другими процессами? Мы сразу можем установить, что ничего об этом не знаем. Мы думаем, что на данный момент даже нет метода, который помог бы нам. Но необходимо охарактеризовать несколько точек зрения. Имеются три пути объяснения через внесознательные процессы, что мы хотим показать тремя типами объяснения характера объективности.

1. Путем экспериментального установления связи с соматическими процессами. Точка зрения Кандинского, что условием характера объективности является раздражение субкортикальных ганглиев, это лишь предположение, а не опыт. Утверждение, что достоверность возникает путем раздражения чувственной поверхности коры головного мозга, звучит неконкретно и очень мало значит. Этому нет опытного подтверждения.

2. Теория внесознательного психического события. Липпс считает, что все представления имеют тенденцию становиться полными переживаниями, это значит, достоверными галлюцинациями. Если бы не обычные противодействия, так бы и происходило всегда. Сюда же относятся взгляды Фрейда о генезисе галлюцинаций. Различие между галлюцинациями и псевдогаллюцинациями либо не всем известно, либо ему мало придают значения. Поэтому данные теории рассматривают характер объективности в узком смысле, не учитывая детальность представлений или независимость от воли.

3. Путем допущения каузальных отношений между элементами, которые существуют в сознании отдельно друг от друга, чьи каузальные отношения, правда, непонятны, но лежат вне сознания и поэтому гипотетичны. Особенно важны для этого вида объяснения ощущения органов. По Вернике, в их наличии лежит разница между восприятием и представлением, их существование имеет следствием объективный характер. Критика значения ощущений органов представлена у Гольдштейна, к которой я не могу добавить ничего существенного.

Анализ достоверности ложных восприятий и нормальных восприятий по сравнению с образностью представлений дает в итоге нечто само собой разумеющееся, что не является возражением против правильности анализа. Об этих «простых» вещах часто забывают, но при настоящем положении учения об обманах чувств их необходимо выделить. Если будет обнаружено сперва упущенное из виду основополагающее разделение характера достоверности и оценки реальности, то обособление псевдогаллюцинаций Кандинского как патологических представлений, которое все еще не пользуется признанием, будет снова подтверждено. Наконец, сознание этих само собой разумеющихся различий является базой для дальнейшего исследования, особенно оценки реальности.

Мы всегда отличали мнение о достоверности предметов от мнения об их реальном существовании.

Это различие для нормальной жизни кажется искусственным, так как оба обычно совпадают. Обман чувств, как в случае Цельнера, а до этого и ложные восприятия наводили нас на мысль о разделении этого единства. Единство состоит в том, что любая достоверность убеждает нас в реальности объектов. Если мы рассматриваем обманы чувств как таковые и не рассуждаем о них на основе ранее имевшегося опыта, то критерием их реальности будет достоверность.

Но достоверность — это не единственный критерий. Сознание реальности может иметь гораздо более широкую основу. От недифференцированного состояния, при котором каждая достоверность опрометчиво, без критического подхода принимается за реальность, когда вообще не встает вопрос о реальности, до рассуждений о реальности и ее исследования ведет долгий ряд иерархических психических процессов, которые предшествуют сознанию реальности.

В недифференцированных состояниях, характерных для низкой ступени развития, при помрачении сознания, при недостатке внимания по отношению к безразличным объектам надо рассмотреть характер действительности объектов. К этому мы перейдем после того, как рассмотрим дифференцированные процессы оценки реальности.

Если после того, как будет поднят вопрос о реальности, характер реальности будет вытеснен определенным суждением о реальности, то имеет место непосредственная оценка реальности, если она опирается исключительно на переживаемую в этот момент достоверность; опосредованная оценка опирается на более широкий базис воспоминаний и других суждений.

Непосредственно суждение о реальности выступает по отношению к любой достоверности с некой психологической неизбежностью. То, что Земля — диск, что Солнце и звезды всходят и заходят и день за днем вращаются вокруг нас, воспринимается так достоверно, что должно считаться за действительное, пока обстоятельные и сложные рассуждения на основе плановых восприятий не привели нас к опосредованной оценке реальности: на самом деле Земля — шар и вращается вокруг самой себя и вокруг Солнца.

Принцип, в соответствии с которым идет поиск истины в опосредованных оценках реальности, состоит в требовании непротиворечивой связи между различными восприятиями. Если одни и те же линии в случае Цельнера мы можем видеть то параллельными, то под углом, то только одно восприятие может быть правильным. Привлечение дальнейших восприятий, например, измерения, подтверждает одну из имеющихся возможностей. Воспоминание имевшихся ранее восприятий и логически очевидные суждения приводятся так, чтобы подвести к опосредованной оценке реальности, которая отвечает требованиям критики. Никогда критический разум не будет уверен в отдельно взятом суждении, отдельно взятом воспоминании или восприятии, для него существует лишь их непротиворечивое согласование, которое, будучи проверенным с самых разных сторон, даст ему эту уверенность.

Критическое обоснование опосредованных оценок реальности, как видим, едва ли имеет завершение. Всегда можно найти новый материал для размышлений. Уверенность никогда не бывает окончательной. Кого однажды охватило сомнение, что он такими окольными путями может прийти к верному суждению о реальности, того не оставит скепсис в отношении правильности отдельного результата. Разум как инструмент, как способность мыслить, и личность с ее более или менее живой критической потребностью являются каждый в своем роде условием того, насколько далеко по этому пути может продвинуться индивид, опираясь на объективные рассуждения.

Объективные суждения не являются единственным источником опосредованной оценки реальности. Лишь единицы задумывались и пытались проверить, почему Земля вращается вокруг своей оси и вокруг Солнца. Большинство судит на основании общепризнанного мнения. Уровень образования, культуры и круг общения влияют на нашу опосредованную оценку реальности. Так, мы можем противопоставить понимаемую и принятую на веру оценку реальности.

В непосредственной оценке мы находим соответствующее противопоставление. Объективные непосредственные оценки реальности выражают реальность объектов восприятия на основе достоверности восприятий. Напротив, непосредственная оценка реальности, не будучи обоснована объективно, возникает из желаний, надежд, опасений. Одна больная, которая правильно оценивает все свои псевдогаллюцинации, считает псевдогаллюцинаторное явление Бога очень значительным и непосредственно чувствует реальность, которую выражает в суждении, в то время как она объективно противостоит всем прочим псевдогаллюцинациям. В таких случаях опосредованная оценка выносится позже, как и всевозможные основания, которые должны быть объективны, придут позже. Но первое суждение о реальности было все же непосредственным, и через это усложнение становится только вторичным по отношению к опосредованному.

Схематично представим все обобщения:

I. Недифференцированное состояние. Всего лишь характер действительности объектов.

II. Дифференцированное состояние. Определенные суждения.

А. Непосредственные оценки реальности.

1) На основании достоверности.

2) Обусловленные желаниями, надеждами, опасениями.

Б. Опосредованные оценки реальности.

1) Опосредованные критическими рассуждениями на основе опыта и логической очевидности.

2) Опосредованные верой в выученные и общепризнанные суждения.

Какой вид оценки реальности имеет место, зависит:

1) от культурной среды, в которой живет индивид,

2) от интеллекта и развития личности,

3) от состояния сознания и направленности внимания.

В этом обзоре требует пояснения понятие «характер действительности». В характере действительности содержатся как бы само собой разумеющаяся оценка, положительная значимость по отношению к недействительности. Существует опасность, что мы при интерпретации задним числом присовокупим очевидное логическое переживание, говоря о его объективном значении. Это логическое переживание мы обнаруживаем только после того, как, стимулированная сомнением, будет вынесена позитивная или негативная оценка реальности. Положительное суждение о реальности, которое по своему значению совпадает с характером действительности объекта первоначального восприятия, мы должны психологически отделить от этого, так же, как и отрицательную оценку реальности. Любое переживание характера действительности своеобразно пропадает с суждением, оно становится осознанным, более сложным, поднимается на другую высоту, в то время как характер объективности остается одинаковым во всех случаях. Во сне, где редко идет речь о противопоставлении реально-нереально, переживается только характер действительности, не суждения о реальности, так же во всей полноте наших обычных непроверенных восприятий. О характере действительности имеет смысл говорить лишь при определенных низших ступенях психической жизни, находящихся в связи либо с состоянием сознания, либо с направлением внимания. «Характер действительности» должен быть признаком состояния недифференцированности. По значению, которое можно логически интерпретировать, это либо верное, либо неверное суждение. Поэтому он может быть исправлен и как психотическое переживание может исчезнуть. Это отличает его от характера объективности, который, как внелогичный, ни правильный, ни неправильный элемент, остается одинаковым и не может быть исправлен, да и не нуждается в этом.

Оба направления, основанных на понимании анализа, а именно вид оценок и их происхождения, применимы ко всем бредовым идеям и ко всем, ложным суждениям, не только к таким, которые возникают на основе ложных восприятий[77]. Мы используем это понимание, чтобы прийти к непонятному как к элементарному симптому, например, к элементарным бредовым идеям или здесь к ложным восприятиям. Поскольку, применяя вышеописанные методы, мы можем сделать понятными для нас идеи больного из его ложных представлений без помощи дальнейших «непонятных» условий, то эти идеи уже не становятся непосредственными проявлениями болезни. Если таким образом все бредовые идеи стали понятными, то ложные представления являются единственным симптомом.

Если мы хотим понять неправильные суждения о реальности, сделанные больным на основе ложного восприятия, то мы должны прежде всего знать, как получены ложные восприятия, как они наступают, какое содержание имеют. Само собой разумеется, что оценка реальности зависит от вида ложных восприятий. Мы их должны сперва установить, если хотим понять суждение больных о реальности или обнаружить, что они непонятны.

Прежде всего, истинные ложные восприятия достоверны; только патологические представления, которые Кандинский описал как псевдогаллюцинации и которые даже сейчас часто причисляются больными и психиатрами к истинным галлюцинациям, лишены этой достоверности. Далее все зависит от того, обладают ли достоверные ложные восприятия теми же качествами, что и действительные восприятия, или им присущи какие-либо особенности — прозрачность или «телесность», у акустических восприятий это может быть особый призвук и т. д. Тогда важно, обладают ли они устойчивой локализацией в пространстве или движутся, и зависят ли они тогда от субъекта. Далее — наступают ли ложные восприятия всегда одним и тем же образом, связаны ли они по содержанию, которое может казаться больному неслучайным, сочетаются ли они с прежним опытом, и, наконец, является ли само содержание абсурдным или возможным, важным или безразличным. Этот неполный обзор должен был бы в виде примера показать, чем определяется вопрос о видах ложных восприятий. Некоторые пункты нам надо будет обсудить на основании конкретных случаев. Впрочем, эту область нужно описывать специальным изображением ложных восприятий.

Если мы хорошо представляем себе все имеющееся ложные восприятия и суждения о реальности, то интересно рассмотреть виды реальности, подразумеваемые больными. Липман различает у делирантов три вида суждений о реальности. Больные либо знают, что это заблуждение, либо принимают его за реальность, либо за некий спектакль. Другие больные думают, что испытали сверхъестественное воздействие, допускают существование двух различных миров действительности. Возникают самые сложные идеи о каузальных связях между этими переживаниями, за которыми больные не в состоянии ни признать реальность, ни отрицать ее.

Наш обзор при анализе суждения о реальности показывает, что в каждом направлении существует множество возможностей. Бесполезно, так как это не дает ничего нового, систематически разрабатывать все эти возможности и снабжать примерами. Вместо этого мы приведем ряд случаев, которые продемонстрируют, как бывает представлено суждение о реальности. Эти случаи требуют доработки. Дело не в том, чтобы накопить как можно больше материала, сколько найти характерные случаи, в которых психические связи, насколько это возможно, просматриваются, чтобы можно было отделить ясное развитие мыслей от неясных элементарно-патологических исходных пунктов. Скорее всего, это случаи интеллектуальных и образованных больных.

Различие психозов при различном интеллектуальном уровне и различной ступени образования и культуры в литературе редко подчеркивается. Для систематического исследования этих различий наука едва ли созрела, так как мы находимся в большом затруднении, если должны с уверенностью сказать, какие феномены, собственно, являются «теми же самыми». Общая психопатология, во всяком случае наибольшее количество сведений, получает от стоящих на более высоком уровне развития индивидов и образованных людей. Только когда общие психопатологические исследования покажут нам, в каких формах в дифференцированных состояниях наступают различные феномены, мы сможем распознать недифференцированные и классифицировать их. В то же время анализ дифференцированных индивидов знакомит нас с более важной проблемой — проблемой, в какой степени психозы или психопатологические симптомы, которые мы рассматриваем как типы, во всем их существовании зависят от определенных ступеней культуры. Это можно пояснить несколькими примерами.

Безразлично, что за человек страдает параличом. Мы узнаем и идентифицируем паралич. Идет ли речь о готтентоте, или об образованном европейце. Но как обстоит дело с циклотомией? Эта болезнь, которую прямо-таки можно было бы назвать болезнью образованных, культурной болезнью, так как почти все пораженные ею обычно производят особо дифференцированное впечатление, характеризующееся прежде всего субъективными симптомами. Только чуткие, способные к наблюдению и изложению своих мыслей люди могут дать характерную симптоматику. Менее восприимчивые, не рефлектирующие натуры едва ли имеют подобные жалобы, но имеют периодические расстройства, которые нужно объективно констатировать. Диагноз в этом случае затруднителен. Идет ли речь вообще о том же самом процессе? — Другой случай: при диагнозе Dementia praecox, кроме установления известных элементарных симптомов, большую роль играет поведение всей личности, вопрос, имеет ли место «сумасшествие» или нет. Неестественность, чудачества, странности и все то, что вместе можно назвать неясностью, и замкнутость в характере этих людей в некоторых случаях является решающей. Людей с развитым интеллектом и вместе с тем образованных людей, которые могут довести до нас, до нашего чувственного понимания свои переживания, чьи жизненные интересы и чувства стоят ближе к нашим, мы с гораздо меньшей легкостью рассматриваем как непонятных, неестественных и странных. Параноинальные формы Dementia praecox — не только гебефренически-кататонические — мы диагностируем гораздо труднее у образованных, чем у людей без образования. В силу нашего сочувственного понимания мы гораздо более склонны предполагать дегенеративные психозы странного вида.

Эти более редкие случаи, напротив, не кажутся нам странными, а только отдифференцированными. Мне кажется, они предназначены показать нам, как в дифференцированном состоянии проявляют себя процессы, которые мы видим в большом количестве и за недостатком хорошего наблюдения и описания неясных форм при всех тех параноидальных процессах, каких много наблюдается в лечебницах.

Похожим образом дело обстоит с ложными восприятиями и суждениями о них. Мы знакомимся с ними не посредством наблюдения по возможности многих случаев, а с помощью по возможности подробного исследования больных, обладающих интеллектом и пониманием. Знания, полученные от немногих, научат нас распознавать только грубо обозначенные феномены у большого числа пациентов.

В нашем исследовании мы иногда, особенно если оно касается особых видов обмана чувств, с трудом можем прийти к ясному результату. Эта трудность характерна для всей психопатологии, так как непосредственными наблюдателями являемся не мы, а больные. Мы можем стимулировать их наблюдение только с помощью вопросов, сделать их способ выражения более четким и менее допускающим ложное толкование, удостовериться, что, собственно, они имеют в виду[78]. Мы опасаемся либо навязывания больному своими вопросами четкого различия, либо боимся не увидеть эти важные различия в его переживаниях, если больной сам не подходит к этому. Это подтверждается особенно в отношении ложных восприятий. Насколько трудно получить точные и надежные сведения о свойствах обмана чувств, узнал и сам Фехнер, несмотря на то, что он опрашивал только здоровых и образованных людей, чтобы получить сведения о картинах воспоминаний, последовательных образах и т. д. Он говорит, что очень трудно даже самому получить надежные данные и найти для них правильный способ выражения. «Тщательное и неоднократное самонаблюдение с “удерживанием” обманов чувств, определенная постановка вопроса при работе с другими, боязнь вложить в их уста ожидаемые ответы — все это должно быть непременным условием. В отношении некоторых пунктов едва ли может быть дана объективная гарантия, что, опрашивая других, мы были верно поняты и правильно понимали сами, и что внутри наблюдения имели место сравнимые обстоятельства». Мы относимся к больному как экспериментатор к участнику эксперимента, как это происходит в некоторых современных психологических экспериментах, которые придают особое значение последующим описаниям переживаний испытуемыми. Но мы лишены всех преимуществ тех экспериментов. Мы не можем сами быть участниками эксперимента, мы имеем лишь очень скудный материал по гипнотическим галлюцинациям и иллюзорным переживаниям из собственной жизни. Мы почти никогда не можем далее варьировать условия наступления интересующих нас явлений. И наконец, мы можем лишь очень редко наблюдать больных в то время, как они непосредственно испытывают обман чувств. При острых психозах больные менее склонны по нашей просьбе приступить к самонаблюдению, а в большинстве случаев неспособны к этому. Только исследование по окончании психоза показывает нам, что испытывал больной. У хроников обманы чувств тоже не бывают настолько часты, что мы можем уловить момент их наступления и присутствовать при этом. Так объясняется факт, что вся казуистика получается результатом исследований постфактум.

Те суждения, которые высказываются не о реальности, а о собственных переживаниях, мы называем психологическими суждениями. Рассматриваемые нами психологические суждения таковы: я переживаю тот или иной факт, я уверен, что вижу или слышу это достоверно, воспринимаю этот процесс. Соответствующие суждения о реальности звучали бы следующим образом: я уверен, что этот предмет существует, что он реален, что этот процесс происходит на самом деле.

Психологическое суждение является определяющим в вопросе, являются ли чувственные переживания достоверными или они похожи на представления. Из психологического суждения мы узнаем не только то, что фактически переживает больной, но и сам больной может впасть в заблуждение, если его психологическое суждение было ошибочным[79]. Особый случай, если процесс, подвергаемый суждению, существует только в воспоминании, а не в моментальном переживании. Очень часто о воспоминаниях судят неправильно, особенно если явление длилось очень короткое время. Мы сами можем наблюдать перед сном, как мимолетность образов делает невозможным суждение о том, находились ли они в субъективном пространстве или в темном фоне, возникающем при закрывании таз. Если бы явление было более стабильным, мы могли бы скорее судить о нем. Психологическое суждение о достоверности в присутствии явлений (а не воспоминаний) и при ясном состоянии сознания не будет ошибочным, если вопрос, побуждающий к наблюдению, будет поставлен правильно.

Мы переходим к описанию отдельных случаев, которые покажут нам действенность и значение психологического суждения.

Галлюцинации могут наступать вместе и образовывать связные события, как в первом из описанных случаев. Содержание галлюцинаций такого рода может быть связано по смыслу с восприятием или внутри себя. Эти процессы являются переживаниями в том смысле, в каком выступают все восприятия и в нормальной жизни. Напротив, мы хотим зарезервировать слово «переживание» для связей, оторванных от обычного переживания, которые наполняют душу реальным восприятием либо при полной отрешенности, либо при странном переплетении с реальным восприятием при изменении сознания. Эти переживания — нечто большее, чем просто связные галлюцинации. Галлюцинации в них — только элемент. Эти переживания нуждаются в особом изучении, что не относится к нашей теме. Суждение о реальности ложных восприятий как во время этих переживаний, так и по их окончании может быть проанализировано в достаточной степени, если мы знаем формы переживания. Суждение о реальности по истечении переживаний было предметом изучения при алкогольном бреде. Последним об этом писал Штерц (Президуальное помешательство у алкогольных делирантов. Общий журнал по психиатрии, 17, 1910). Поправка «понимается» из ощущения противоположности при совершенно разных состояниях сознания при бреде и нормальном состоянии, далее — из абсурдности содержания многих галлюцинаторных переживаний. Наоборот, понимают остаточный бред — это значит, оттянутая, запаздывающая или отсутствующая корректировка — уменьшение противоречия между обоими состояниями (небольшие потемнения сознания, литический исход бреда), из ошибочных рациональных рассуждений больного до систематизирующих бредовых объяснений при незначительном потемнении сознания, причем осознание — признание здесь противопоставлено не просто похожему на сон переживанию, но другому, неправильному осознанию, или, наконец, от недостатка инициативы и энергии к критической деятельности мысли как часть явления ступорозного и эйфорического состояния слабости. Штерц подчеркивает, что нельзя путать это состояние слабости и недостаток интеллекта. При недостатке интеллекта, даже если он в высокой степени, после бреда наступает корректировка. Все эти связи, которые становятся очевидно «понятными», Штерц подкрепляет несколькими историями болезни, которые демонстрируют разнообразие и смену отношений в индивидуальной действительности.

Изолированные ложные восприятия были, по нашему мнению, псевдогаллюцинациями. Он не связывал их с моментальными реальными восприятиями. Он принимал их за галлюцинации, за исключением тех кратких моментов, когда они все же казались ему реальностью. Когда я спрашивал его, насколько громкими были голоса, приглушая свой голос до шепота, он все время говорил, что голоса звучали еще тише. Объясняется это только тем, что под «громкостью» он подразумевал достоверность. На самом деле произнесенные слова, даже если они произнесены очень тихо, все же реальны. Его голоса не были реальностью, если даже звучали для него гораздо более отчетливо, чем тихий шепот. Поэтому больной и говорил, что голоса были еще тише, ибо он все время чувствовал, что они, собственно, были совсем другими, что они, если здесь уместно употребить прилагательное «громкий» вместо «достоверный», вообще не были громкими. Это были достоверные, детальные, не зависящие от волевого усилия, внезапно приходящие и уходящие представления. Так как больной вследствие этих их свойств не признавал их «своими», его психологическое суждение о реальности было неустойчивым или неверным, ибо, введенный в заблуждение, он пытался установить их объективную пространственную локализацию. Ему казалось, что он слышит голоса «позади голоса», «совсем далеко». Это неправильное восприятие фактов при произвольных и пластических представлениях вполне обычно.

Мы говорим также об оптическом представлении. В этом случае, задавая нужные вопросы, намного легче определить различие при дифференцированном оптическом пространственном восприятии. При акустическом это всегда более сложно, если человеку не свойственны истинно ложные восприятия и псевдогаллюцинации одновременно. Один писатель рассказал мне, какой психологический ход он использовал во время написания одной из своих драм. По его словам, он слышал абсолютно четко, что говорят действующие лица, и только записывал услышанное. Это была очень тихая речь, доносящаяся словно откуда-то из далекой комнаты. Но он слышал ее очень отчетливо, хотя и слушал пассивно, разглядывая при этом отверстие, проделанное червяком в старом дереве столешницы. Если принять во внимание дальнейшие обстоятельства, становится совершенно ясно, что речь идет о достоверных непроизвольных представлениях (как говорят многие поэты, «это не они пишут стихи, а стихи им как бы “пишутся”), т. е. не о галлюцинациях. Но в данном случае это происходит с человеком, имеющим опыт употребления абстрактных понятий, он указывает на локализацию представлений во внешнем объективном пространстве или, скорее, думает, что они локализованы, тогда как в действительности их локализация иная.

Необходимо напомнить о том, что при неясных акустических восприятиях относительно легко произвольно локализовать их. Иногда можно слышать шумы попеременно, справа, слева или сзади. Эта иллюзия может быть довольно достоверна. Вполне понятно, что с представлениями, имеющими свойства псевдогаллюцинаций, поступают подобным же образом. Акустические псевдогаллюцинации локализуются в оптическом представляемом непосредственном окружающем пространстве. Можно представить себе ближайшую комнату и предположить, что голос слышен оттуда. То, что здесь действительное окружение, несмотря на его одновременную реальность, все же функционирует в этом переживании как представляемое, ускользает от психологически нетренированного взгляда.

Следующий случай разъяснит нам пространственную локализацию акустических восприятий и представлений. Нам важно показать, что психологическое суждение является фактором, принятие которого во внимание делает возможным, с одной стороны, прийти к установлению фактов чувственных феноменов, с другой — к пониманию суждения о реальности.

Суждение о реальности в этом случае не обладает той абсолютной уверенностью, как в предыдущем случае с фрейлейн Мерк. Наш больной был осторожен. Он констатировал «странные вещи» и опасался, что может существовать подобное, с его точки зрения, кошмарное явление — передачи мыслей. Возможно, это ужасное, нагонявшее страх, могло одновременно привлекать и раздражать такую личность. Во всяком случае, он успокаивался, получая от врача заверение, что такого не существует.

Несмотря на колебания, этот больной производил впечатление, что ему с самого начала была ясна нереальность всех его ложных восприятий, и что его сомнения не воспринимались серьезно. Он производил впечатление, отличное от того впечатления, которое производят больные, говорящие о своих голосах рассудительно, и по которым заметно, что они в конечном счете все же убеждены в действительности существования голосов. Если те в какой-то мере и размышляют о нереальности для них очевидно реальных голосов, то наш больной подумывал о реальности для него очевидно нереальных восприятий. И то, что они так непосредственно признавались нереальными, зависит, вероятно, от того, что больной в выраженной психологической оценке реальности не заметил их характера псевдогаллюцинаторности. То, что он не заметил их, могло одновременно вызвать локализацию в объективном пространстве и те не совсем серьезно воспринимаемые размышления о реальности.