Москва гудела, наполняя и без того упругий апрельский воздух тугим звоном колоколов. Над Кремлём и Китай-городом плыли лёгкие редкие облачка и летали стаи испуганных белых голубей. Было тёплое воскресенье, и народ московский, истосковавшись по солнышку, дружно высыпал на улицы. В каком-то праздничном возбуждении, сбиваясь в кучки, перегоняя друг друга и пытаясь громкими криками перекрыть церковный благовест, служилые и торговые люди, девки и парни и «протчие жители мужеска и женска пола» бурным потоком устремились к Кремлю – туда, где всегда что-то происходит, и всегда есть пища для глаз и ушей. Толпа, не вмещаясь в узкую арочную протоку, расплескивалась у входа, пенилась, дыбилась, ударялась о стену, вопила, работала локтями и кулаками и упорно втискивалась вовнутрь.

– Православные, что приключилось? Отчего звонят?

– Видать, пожар где-то случился!

– Да навроде дым ниоткуда не валит.

– Что-то важное царь-батюшка наш хочет объявить!

– Люди добрые, вы не встречали тут робёнка? Годов десяти. Мишка! Куды же ты запропастился, пострел? Мишка!

– Робята, глянь какая краля плывёт! Давай прижмёмся!

– Но-но! Прочь отседова, стригольники! Я вам покажу «прижмёмся»!

– Война! Чую, война будет!

– С кем? Неужли с крымцами?

– Ну, нет уж, крымцы к нам нос навряд ли сунут. Ляхи, видать, опять полезли!

На Кирилловском и Крутицком подворье царила не меньшая давка: дорогу перегородила огромная колымага, стоявшая у ворот дома князя Якова Куденетовича Черкасского, и оттого ажиотаж толпы многократно усиливался. В оставшуюся узкую промежность проталкивались самые нахальные и отчаянные. Выскочив пробкой на свободу, они переводили дух, отряхивались, радовались, что остались живы, и сломя голову бежали дальше – мимо храма Николы Гостунского, через Зарубу к Ивановской площади, к колокольне Ивана Великого и Приказному двору, где уже колыхалось море голов. Сдерживало это море, прижавшись с трёх сторон к домам и образовывая своеобразный мешок, стрелецкое войско – «разных Приказов стрельцы и стольники со знамёнами и барабанами, и со всем ратным строем, в цветном платье».

На площади, получившей своё название от колокольни Ивана Великого, проходили самые различные церемонии, как-то: крестные ходы, приём иноземных послов, оглашение царских указов, возвещение народу важных государственных событий. Так тремя месяцами раньше, когда боярин Бутурлин привёз в Москву Переяславский договор о присоединении Малороссии, на Ивановской площади царь торжественно и принародно изъявлял боярину свою царскую благодарность. Тишайший не страдал честолюбием и охотно показывал подданным отличившихся слуг. Народ должен был знать своих героев.

Крестные шествия обставлялись со всей пышностью и торжественностью, на которую был способен только Третий Рим2. После совершения на Лобном месте действа цветоносия патриарх садился верхом на осла, а какой-нибудь знатный боярин изволил в то время у осляти узду принимать за конец повода и вёл его в город к соборной церкви. Перед ослом с патриархом по три человека в ряд, начиная с низших чинов, шествовали окольничие, думные и ближние люди, стольники, стряпчие, дворяне и дьяки в золотых одеждах. За патриархом следовали дети царя, бояре и думные дворяне, за ними шли купцы «в золотах», а за теми «золотчиками» – стольники, стряпчие, дворяне и жильцы, «которые были не в золотах». По обе стороны процессии в бархатных ферезеях и в турских цветных кафтанах шагали воинские начальники – полковники и стрелецкие головы, а по бокам от них, в один ряд, в цветных кафтанах, с золочёными пищалями шли простые стрельцы. По краям площади, перед резными решетками, окрашенными в самые разные цвета, выставлялся пушкарский наряд: около пушек и полковых пищалей в цветном платье при знамёнах стояли пушкарские головы.

О войне с поляками говорили давно, а 1 октября 1653 года Земский собор приговорил вступить с ними в войну.

Когда бывает с окрестными государствы нелюбье и война, и в то время царь советует с патриархом, и с митрополиты и со архиепископы и с епископы, и с иными болших монастырей властми и говорит с бояры3.

Всё зло на Россию, по мнению бояр, исходило из Польши, поэтому Москва вознамерилась сокрушить Речь Посполитую и вернуть отнятые во время Великой Смуты земли. Обстановка для этого складывалась вполне благоприятная. Дворянская республика Яна Казимира II раздиралась внутренними противоречиями. Науськиваемая крупными магнатами шляхта противилась любой попытке бывшего кардинала4 ввести в стране образцы французского абсолютизма, поэтому между королём и дворянами происходили непрерывные стычки.

Воодушевлённые благоприятной ситуацией и руководствуясь справедливой идеей возврата из-под польской короны исконных русских земель, царь и бояре действовали, однако, не с кондачка, а вполне расчётливо. Если учесть, что к этому времени разразилась Первая Северная война, и что в качестве её участников, кроме Польши и Швеции, выступили ещё Дания, Голландия, Бранденбург и прочие немецкие земли, то можно себе представить, какой крепкий узелок завязывался на берегах Балтики. Прежде чем начинать боевые действия, Москва решила перестраховаться и разузнать, какова же была расстановка сил в Европе. В этих целях Тишайший направил своих послов: К.Г.Мачехина – в Париж, С.С.Евского – в Стокгольм, М.И.Поливанова – в Амстердам, а А.А.Кокошкина – в Копенгаген.

Париж и Копенгаген к московской затее отнеслись отрицательно, поскольку и французский и датский короли рассматривали Польшу в качестве союзника в борьбе с великодержавными устремлениями Швеции. Голландцы заняли выжидательную позицию и дали дьяку Поливанову туманный ответ. И только шведы – правда, осторожно – поддержали планы русского царя и даже пообещали Евскому поставить Москве партию мушкетов.

Шведский трон качался: в 1654 году королева Кристина объявила о своих планах отречься от престола и уехать навсегда из Швеции. Ей с большим трудом удалось навязать парламенту и правительству своего кандидата на роль наследника – двоюродного брата пфальцграфа Карла Густава и передать ему власть. Своим главным противником Швеция считала всегда Данию, но и Польша с её постоянными претензиями на корону Швеции доставляла свейским королям много хлопот, и шведы никогда не забывали о своём старом противнике на востоке. Их осторожность в отношении планов Москвы объяснялась вполне оправданными опасениями за судьбу собственных планов превращения Балтийского моря в море Шведское. Швеция только что вышла из Тридцатилетней войны в Германии, её казна была пустой, и новому королю Карлу Х Густаву позарез были нужны новые источники доходов, к примеру, с балтийской торговли. Русские же могли помешать шведам, потому что, начав войну с поляками, они неизбежно должны были вторгнуться в Литву и Лифляндию и тем самым войти в неизбежный конфликт со шведскими интересами. Поэтому пожелания шведов в этой связи были таковы: пусть Москва делает, что хочет с поляками, но держится подальше от шведских завоеваний в Прибалтике.

Москва, проигнорировав мнение Парижа и Копенгагена и не до конца разобравшись в далеко идущих планах Стокгольма, сочла результаты поездок четырёх послов в Европу вполне благоприятными и приступила к реализации своей затеи.

23 октября 1653 года царь Алексей Михайлович Тишайший собрал всех начальных людей и объявил им, что в предстоящую войну «все они будут без мест». Это вовсе не означало массовые увольнения с занимаемых ими должностей – нет. Просто на время войны упразднялось местничество, и каждый должен был оцениваться не по дородству и происхождению, а по делам своим. Знатным боярам эта весть по нраву не пришлась, но приняли они её с великим смирением, а некоторые даже с видимым одобрением.

Царь знал, что делал. Кичливость бояр часто доходила до абсурда и отрицательно сказывалась на исполнении его наказов. В период военных действий местничество могло привести к непредвиденным последствиям: какой-нибудь воевода-рюрикович мог вполне не прийти на выручку войску, возглавляемому менее знатным боярином или дворянином, поскольку это было ему «невместно»5.

Вскоре был назначен главный воевода – боярин Алексей Никитич Трубецкой, который и стал собирать и готовить войско – и конно и пеше – в поход. К весне военные приготовления были закончены, и 23 апреля 1654 года вся Москва, устремившись в Кремль, устраивала главному воеводе пышные и торжественные проводы на войну. Из распахнутых дверей и окон Успенского собора на площадь доносились слова молитвы, читаемой патриархом Никоном, и народ жадно ловил их, сохраняя благоговейную тишину:

– …на рать идущих… воеводе болярину Алексею… многая лета… болярину Ивану… за Русь святую…

После молитвы возникла небольшая пауза, в конце которой вперёд вышел Тишайший и выступил с высокопарной речью. В ней царь обращался к большим и малым воеводам с наказом «не срамить земли русской и воевать неприятеля» до полной победы. Наказ был торжественно вручён не князю Трубецкому, а патриарху Никону. Патриарх бережно принял от царя свиток с наказом и положил его в киот Владимирской Богородицы, вероятно полагая, что воеводе эта бумага не понадобится, что красноречиво говорило о степени её полезности. Однако в эту замысловатую церемонию Тишайший вкладывал простой, но великий смысл – наказ как бы делался от лица Пресвятой Богородицы.

Вручив наказ воеводе, Алексей Михайлович позвал всех присутствующих к себе на обед, и, поддерживаемый под руки ближними боярами, в золотой с кружевами шубе, в горлатной шапке, вышел на крыльцо. В толпе раздались приветственные крики:

– Слава царю-батюшке, нашему заступнику перед басурманами!

Царь кротко улыбнулся и, дождавшись, когда стихнут голоса, негромким грудным голосом сказал:

– Детушки мои, ребятки драгоценные! Земский собор приговорил начать войну с государством польским. Негоже нам оставлять наших православных христиан под рукою еретиков. Со времён Великой Смуты подпали наши братья под ярмо нечестивых ляхов-еретиков и испытывают тяжкие страдания. Ныне мы провожаем наших ратников на войну для возвращения отверзнутых земель в лоно царства Московского и в лице воеводы Алексея Никитовича Трубецкого даём им наказ биться честно и до конца стоять за землю нашу русскую.

Толпа встретила слова Тишайшего громкими одобрительными выкриками:

– Мы с тобой, великий государь!

– Веди нас, государь, на любого супостата!

– Слава православному воинству! Ура!

– Смерть ненавистным ляхам!

Царь чинно и скромно кланялся, кротко улыбался, а стоявший рядом суровый Никон скупыми мановениями руки благословлял собравшихся, успевая шепнуть царю на ухо приятное известие:

– Любит тебя, народ, великий государь!

Удовлетворив любопытство и любовь народа, царь пошёл к себе во дворец, где в Грановитой палате были накрыты столы, и церемония отпуска главного воеводы продолжилась уже в застольной обстановке. Палата по этому случаю была празднично убрана: в одном окне на золотом бархате были выставлены серебряные часы, в другом – шандан серебряный тож, обставленный рассольниками, в третьем – серебряник с лоханью да серебряная с позолотой бочка с вином; на рундуке против государева места были разостланы ковры; около столпа стоял поставец с золотыми, серебряными, сердоликовыми, хрустальными и яшмовыми сосудами.

Царь встал и произнёс новую речь, не менее богатую разными нравоучениями, чем предыдущая, и передал воеводе списки ратных людей, как бы вверяя теперь их под полное его командование. Но и после этого царские нравоучения не кончились – царь почтил ими также и воевод подначальных:

– Заклинаю вас, воеводы-начальники строго соблюдать Божьи заповеди и наши повеления, повелеваю вам во всём слушаться своих начальников, не щадить и не покрывать врагов и сохранять чистоту нашей православной веры и христианское целомудрие!

Потом при пении священных песнопений принесли на панагии Богородицын хлеб, и царь вкусил от него, трижды отпил из Богородицыной чаши и подал её по чину боярам и воеводам. Духовенство с панагией было отпущено, царь сел, потом снова встал и приказал угощать собравшихся мёдом: начальников – красным, а простых воинов – белым. За столом началось некоторое оживление, но оно вновь было прервано поучительной речью царя, в которой он напоминал Трубецкому, чтобы тот непременно проследил за тем, чтобы все ратные люди исповедались и причастились на первой неделе Петрова поста – без этого русскому православному воинству удачи на поле боя не будет.

Настала очередь воеводы ответствовать царю. Князь тоже был не лыком шит и продемонстрировал искусное владение не только копьём и мечом, но и глаголом. Растроганный царским вниманием, он «растёкся по древу» в самых замысловатых выражениях:

– Твои слова, государь, крепко запали в нашу душу – так крепко, что их теперь не вышибить оттуда никакому ляху. Если пророком Моисеем дана была израильтянам манна, то мы, русские люди, не токмо напитались снедью за сим щедрым столом, но и гораздо обвеселились душевною пищею премудрых и пресладких глаголов, исходящих из твоих царских уст.

Выйдя из-за стола, царь приступил к церемонии «отпуска» своего главнокомандующего. Трубецкой подошёл к царю, Алексей Михайлович взял его обеими руками за голову и крепко прижал к груди. Трубецкой со слезами умиления на глазах тридцать раз поклонился царю в землю. Потом подходили остальные воеводы и по несколько раз кланялись в землю.

Отпустив начальных людей, царь вышел в сени и обратился к дворянами и детям боярским. Он давал им из своих рук ковши с белым мёдом и говорил такие слова:

– На соборах были выборные люди по два человека от всех городов, мы говорили им о неправдах польского короля, и вы всё это слышали от своих выборных. Так стойте же за злое гонение на православную веру и за всякую обиду на Московское государство, а мы сами идём вскоре за вами и будем с радостью принимать раны за православных христиан!

– Если ты, государь, – отвечали ратных дел люди, – хочешь кровью обагриться, так нам и говорить после этого нечего: готовы положить головы наши за веру православную, за государей наших и за всё православное христианство.

Толпа на Ивановской площади к этому времени значительно поредела, но наиболее любопытные и дотошные всё ещё оставались, не отрывая взоров от царского дворца, где проходил пир.

– Что ж теперь дальше-то воспоследует – ты как думаешь, Гришка? – спрашивал мужик лет сорока пяти-шести, в котором по одежде и манерам угадывался бедный московский дворянин.

– Дальше, батюшка, будут проводы самого войска. Им ведь приказано к началу мая быть под Смоленском.

– Ишь ты! Скоро, ох как скоро заплачет Русь!

– Почто плакать-то? Дело справедливое и честное!

– Дело-то, сынок, справедливое, да воеводы лютые. Сами они на рожон не лезут – всё норовят в шатрах да палатках отсидеться, а в сражение посылают таких, как мы с тобой. Тебя-то не возьмут на войну?

– Ещё как могут, батюшка, только не в ратном строю я буду воевать, а в полковых писарях или подьячих.

– А что я тебе сказывал, когда ты был отроком? Учись писать-читать, это, считай, твоя единственная выгода на этом свете.

– Благодарствуй, батюшка. Я ведь и польскому теперь усердно учусь, и немецкому. И повёрстан скоро буду, а это куда уж как хорошо!

– Молодец, сынок, дай только Бог тебе счастья.

Тому, кого звали Гришкой, на вид можно было дать не больше двадцати, хотя на самом деле ему недавно исполнилось уже двадцать четыре. Во всём были виноваты его несерьёзные с озорным блеском глаза, юркая походка и юношеский, не огрубевший голос. Он резко отличался от своего отца, задавленного, видать, жизнью и смотревшего на мир тусклыми глазами, что придавало всему его обличью укоризненный и обиженный вид. Манеры же сына были свободны, взгляд серо-голубых глаз смел и независим, русые волосы, постриженные в кружок, были чисто вымыты и причёсаны, усы и начинавшая пробиваться редкая борода ухожены, а от всей его ладной, невысокой фигуры, облачённой в однобортный кафтан, веяло уверенностью и достоинством.

Это были отец и сын Котошихины. Отец Карп Харитонович служил в Воскресенском монастыре казначеем, а сын его – в Посольском приказе писарем. Впрочем, думный дьяк Алмаз Иванов, стоявший во главе Посольского приказа, в самом ближайшем времени обещал поверстать Гришку, т.е. произвести его в подьячие.

Котошихины, натолкавшись и наоравшись с утра на воздухе, устали и возвращались теперь домой в Замоскворечье в свой небольшой домишко. Пройдя по хлипкому деревянному мосту над Москвой-рекой, они обернулись назад и полюбовались видом Кремля, купавшегося в бронзовых лучах заходящего солнца. Карп Харитонович вздохнул, перекрестился на колокольню Ивана Великого и решительно свернул на узкую улочку. Сын его побрёл рядом. Оживление, охватившее его в связи с церемонией в Кремле, мгновенно прошло.

– Поспевай быстрей! – прикрикнул на него отец. – Не опоздать бы к столу.

Дома их ждала мать и праздничный пирог с рыбой. Котошихины пригласили к себе в гости купцов Силантьевых, за дочь которых сватали Гришку. Искать ему невесту среди обедневших жильцов, писцов да подьячих было делом гиблым, а вот купцы Силантьевы в Замоскворечье считались довольно зажиточными и обещали дать за своей дочерью порядочное приданое. Котошихины сидели в нужде по самое горло. Служба главы семейства в монастыре была больше убыточной, чем прибыльной. Хорошо ещё, что удалось пристроить Гришку к делу, а то бы хоть побирайся с сумой. Родовое захудалое поместье давно отобрал за долги боярин Сицкий, и пришлось подаваться в белокаменную.

Лукерья Котошихина всё ещё возилась у печи, когда муж с сыном возвратились домой. Они молча плюхнулись на лавку. Гришка уставился в потолок, отец жадно потянул ноздрями идущий от стола пар: там под полотенцами, источая тепло и одурманивающий запах рыбы и лука, лежал пирог.

– Да вы что – али на пирог заритесь? – возмутилась Лукерья. – Не дам! Это всё для гостей. Вы всё враз слопаете, что же я на стол поставлю? Нет уж, срамить дом свой я не дам.

– Что ж нам теперь – с голода подыхать? – недовольно буркнул муж.

– Не помрёте! Ишь какие! Вон пожуйте вчерашней репки да запейте кваском – глядишь до вечера и дотянете.

Отец с сыном неохотно вылезли из-за стола.

Вечером пришли Силантьевы и привели с собой дочку. Пока гости чинно здоровались да рассаживались, Гришка стоял в углу и мрачно наблюдал за всем происходившим. Силантьева-младшая была далеко не красавица: нос вздёрнутый утиный, веснушки по всему лицу, сама толстая, как колода – Гришке такие не нравились. Но делать было нечего – сговор уже состоялся, сегодня предстояло договориться о дне свадьбы и приданом. Перечить родителям не было принято.

Купец с купчихой нахваливали дочку: и стряпуха-то она была отменная, и хозяйка из неё получится преотличная, а уж какая она скромница и послушница – не сыскать во всём свете. Лукерья то и дело подкладывала сватьям пирога, Карп тупо смотрел перед собой в столешницу, а молодые сидели рядышком и ничего не ели. Невеста была сыта и вся светилась от счастья, а Гришке кусок не лез в горло.

Стерпится-слюбится!

Ночью Гришка лежал на полатях и слушал, как по улице шёл бирюч и кричал во всё горло:

– Заказано крепко, чтоб изб и мылен никто не топил, вечером поздно с огнём никто не сидел! А для хлебного печенья и домашнего варенья поделайте печи в огородах али на полых местах в земле, подальше от хором, от ветра печи те огородите и лубьями ущитите гораздо!

Москва боялась пожара, и с наступлением весны принимались строгие меры безопасности.

…В день свадьбы Гришки русское войско покидало Москву и в походном строю проходило мимо царского дворца. Войско провожали царь с царицей и патриарх. Впереди ехала дворянская кавалерия, за ней следовали стрельцы в кафтанах – каждый полк в кафтанах своего цвета, артиллерия, солдатские полки и рейтары, организованные на иноземный лад, драгуны, казаки. Никон кропил проходящих святой водой, военачальники спешивались, подходили к царю, он спрашивал их о здоровье, а они кланялись ему в землю. Патриарх напутствовал воинов речью и призывал на них Божие благословение.

Трубецкой и тут не «подкачал» и, поклонясь патриарху в землю, ответил проникновенной речью и обещал от лица всего войска «слушаться учительных словес государя патриарха».

18 мая в сопровождении дворовых воевод к войску отъехал сам Тишайший.

Царствование царя Алексея Михайловича Тишайшего на самом деле вряд ли оправдывало данное ему в народе прозвище.

И правда: назвать вторую половину и особенно третью четверть семнадцатого столетия тихой да благодатной можно лишь с большой натяжкой. За время ношения царём Мономаховой шапки на внешних границах Московии постоянно, не прекращаясь, велись изнурительные для казны и для населения войны то со шведами, то с поляками, то с крымскими татарами, а то и со всеми одновременно.

Внутренние устои государства с завидной регулярностью сотрясались народными бунтами: Медным, Соляным, Псковским, Новгородским, а потом и казацкой вольницей Степки Разина. Крупные волнения, в конце концов, жестоко усмирялись, но разбой, грабежи и убийства, творимые многочисленными мелкими шайками, не прекращались ни на один день, так что царские сыщики с приданными им стрелецкими отрядами без сна и отдыха гонялись за ними по бескрайним российским весям, попутно не забывая воспользоваться своей властью для «обдирательства народа».

Церковь тоже не оставалась в стороне. С благословения царя и его любимца патриарха Никона она со всей своей православной истовостью встала на борьбу за чистоту веры и церковных догматов, вызвав тем самым недовольство значительной части клира во главе с протопопом Аввакумом. Между никонианами и сторонниками старого обряда возник раскол, разгорелась неистовая религиозная распря, породившая феномен раскольничества и старообрядчества, который потом счастливо перекочевал в наследство всем родственникам Тишайшего, управлявшим после него Россией ещё 250 лет.

Видно, у подданных царя ещё настолько были свежи воспоминания о грозном царе Иване Васильевиче и о «деятелях» Великой Смуты, что второй отпрыск семейства Романовых, по сравнению со своими предшественниками на российском троне, показался им просто ангелом во плоти и заслужил прозвище «тишайшего». Известно, что русский подданный может быть доволен и тем, что царь не сдирает с него последнюю рубаху и не лишает живота.

Впрочем, царь Алексей действительно был человеком тихим, мягким, добродушным, благочестивым, богобоязненным и очень добросовестно относившимся к исполнению своих царских полномочий.

– Бог благословил и передал нам, Государю, править и рассуждать люди своя на востоке и на западе, и на юге и на севере по правде, – любил приговаривать он в часы умиления. – Лучше слезами, усердием и смирением перед Богом промысел чинить, чем силой и надменностью.

Царь не переносил жестокости и не позволял жестокого обращения с людьми ни себе, ни другим. Однажды ему донесли, что проживавший в Москве грузинский князь Ираклий за какую-то провинность приказал обрезать нос и уши своему слуге. Возмущённый Алексей Михайлович послал сказать князю, что «если он и впредь намерен поступать так же, то может отправляться в свою Грузию или куда ему угодно, но в Москве таких жестокостей не терпят».

Это вовсе не означает, что царь терпел или поощрял ослушников – иначе какой же он был бы царь? Нет, он их непременно наказывал, но меру наказания им определял весьма своеобразную. Царь был большим шутником и даже из всякого наказания хотел сделать для себя развлечение. Так в любимом селе Коломенском, куда весь двор летом выезжал на «дачу», он приказал вырыть специальную «купель Иордань», в которую отправлял купаться провинившуюся челядь: кого за опоздание, кого за сквернословие, а кого и за порчу блюда или за иную провинность.

– Тем и утешаюся, что еже утр купаю в купели человека по четыре по пяти, а то и по двенадцати, – рассказывал царь любимому стольнику Матюшкину. – Да после купания жалую, зову их ежеден к столу и угощаю.

– Царь-батюшка! – восклицал в порыве обожания суверена конопатый стольник. – Уж ты впрямь гораздо милостив к верховым людишкам! Нашего брата никак нельзя баловать – одна поруха будет.

– Ништо, Прокопий, ништо, – отвечал царь, покрываясь румянцем и поглаживая пухлой ручкой по пухлому животику, – суть наказания – не жестокосердие, а прозрение вины свершённой. Вот так-то, друже! Заговорился я тут с тобой, а мне на обедню пора. Мария Ильинишна поди ужо впереди меня поспела. О-хо-хо-хо-хо! Грехи наши тяжкие…

«Купальщики» бывали очень довольны царским угощением, наедались вдосталь и уходили восвояси, сговариваясь на следующий день непременно учинить ещё какое-нибудь «упущение». Царь был простодушен и хлебосолен и подвоха не подозревал, к тому же вода в купели была тёплая.

Впрочем, Тишайший не был формалистом и, рассердившись, мог и оттаскать какого-нибудь «холопа» за бороду или запросто отдубасить его по спине палкой. Нравы при дворе и вообще в государстве были простые и незатейливые, царь был волен в своих действиях и мог, кого угодно, казнить или миловать. Но он никогда беспричинно не посягал на жизнь, имущество или достоинство людей и если приказывал казнить, то всегда за дело. Например, он не терпел, когда холопы бунтовали против своих господ. Тут разговор бывал короткий, потому что нарушался чин, то есть порядок. А порядок самодержец ставил выше всего на свете. Он просто был убеждён, что «чин» нужно беспременно вносить во все промыслы человека.

– Без чина же всякая вещь не утвердится и не укрепится: бесстройство же теряет дело и восставляет безделье, – рассуждал он в своих произведениях (царь был не без литературных задатков и склонностей к философствованию). Со временем этот дар у Романовых постепенно иссякнет, но для этого понадобится почти целых три века, две смены общественного строя и торжество прогресса.

Одним словом, Алексей Михайлович был царь глубоко положительный, и дальнейшее перечисление всех его достоинств может быть утомительным для читателя. Мы же ограничимся только тем, что закончим этот список указанием на его поистине религиозное подвижничество, аскетизм и умеренность, любознательность и подвижный яркий ум, высокую нравственность и порядочность.

Недостатки? Так кто же их не имеет на Руси.

Да, он бывал временами слишком деликатен и мягок. Он не мог высказать человеку справедливых претензий в глаза, и такое его малодушие на деле оборачивалось византийским коварством, потому что заглаза трудные решения Тишайшему давались легче. Да, Алексей Михайлович не особенно утруждал себя государственными делами и даже относился к ним с некоторой ленцой, но ведь царь был такой же русский, как и все его подданные. Чего же от него требовать? И никто и не требовал. Но зато он знал меру в развлечениях и даже ввёл в русский обиход поговорку: делу – время, потехе – час. Поговорке вообще не было бы цены, если бы царь уточнил, которая величина больше: та, что употребляется на дело, или та, что отведена для потехи. Но все равно: если беспристрастно оценить достоинства и недостатки царя, то всякому станет ясно, что царь Алексей Михайлович был и монархом и человеком с «плюсом».

Так, значит, не напрасно он получил прозвище Тишайший? Выходит, да. Войны, восстания, искания веры, грабежи и разбои всегда сопутствовали русскому бытию – их придумал отнюдь не Тишайший. А суть в том, что при Тишайшем на всём был отпечаток благообразия. В том, что из-за высоких кремлёвских теремов до народа нет-нет, да доходил голос сочувствия к его страданиям и что сам царь подавал искренний пример человеколюбия, смирения перед Богом и добронравия. И при его отце Михаиле Фёдоровиче на Руси восстановились мир и спокойствие, но Тишайшим народ назвал именно сына, хотя при отце ни войн, ни восстаний, ни других крупных катаклизмов вообще зарегистрировано не было. Такое уж время выпало на правление Алексея Михайловича неспокойное, а сам-то царь был «вельми тишайший».

Патриарх Никон был в рассвете своего величия и власти.

Он всё ещё числился в любимцах у Тишайшего и купался в лучах царского внимания и любви. Алексей Михайлович благоволил к своему патриарху, верил ему безгранично и прислушивался ко всем его советам не только по церковным вопросам, но и по мирским делам. В Москве поговаривали, что когда Тишайший в 1652 году стал упрашивать Никона принять патриаршество, тот поставил непременным условием невмешательство царя в церковные дела, но себе выпросил место первого царского советника. Крестьянский сын Никита, постригшийся в 30-летнем возрасте в монахи в Анзерском ските, что на Белом море, под именем Никон, был не в меру честолюбив.

Церковную реформу он практически начал сразу, как только принял патриаршество. Разночтения и несоответствия в церковных книгах было обнаружено ещё при Максиме Греке, но Никон решил положить этому конец и очистить православную церковь от всякой «скверны». На этом пути патриарх встретил сильное сопротивление, расколовшее не только церковь на сторонников (никониан) и противников реформы (староверов), но и всю страну. Староверы фанатично защищали «веру своих отцов и дедов», и Никон был вынужден применять по отношению к ним силу и власть. Но староверы не сдавались и продолжали отстаивать старые церковные тексты и символы; они уходили на новые, неосвоенные места, в Заволжье, и образовывали на них свои общины, скиты, монастыри и поселения.

Церковная реформа, хотя и продолжалась, но не такими быстрыми темпами, как того желал сам реформатор. Главные противники Никона были уничтожены идейно и физически, удалены из Москвы и повержены в прах. Все они влачили жалкое существование или в тюрьмах, или в ссылках на окраинах царства: Павел Коломенский был лишён сана и сослан, Неронов постригся в монахи, Аввакум – самый умный и непримиримый противник никонианства – выслан с семьёй в далёкую Даурию, Никита Пустосвят и Лазарь под страхом наказания покаялись и умолкли. Прошедший в 1656 году церковный собор утвердил и произнёс проклятие над «двуперстниками»13. Казалось бы, ну что могло угрожать Никону, вознесшемуся на такие выси, что и недруги и друзья называли его вторым царём? Да он собственно и был им. Надменный честолюбец, он считал себя даже выше царя земного, потому что был его посредником с самим Богом.

– Цари только слуги Божии, – говаривал он.

Между тем сопротивление нововведениям в низших слоях церковной системы не ослабевало. Оно тлело подспудным и незаметным жаром, но Никон его чувствовал и потому ополчался на своих противников с ещё большим ожесточением. Иногда ему казалось, что он борется с многоглавой гидрой, у которой вместо отрубленной одной головы сразу отрастали две или три, и бороться с ней уже не хватало сил. Но это были лишь минуты слабости, которую он тут же преодолевал и ни за что не давал себе расслабиться или пасть духом. Тишайший во всём его поддерживал.

Никон требовал от священников трезвой жизни и точного исполнения треб. Многие пастыри погрязли в стяжательстве, привыкли к пьянству, церковную службу справляли небрежно, молитвы произносили скороговоркой, второпях, искажая их смысл или бормоча вместо них самую несусветную чушь. Патриарх же заставлял их читать поучения народу – неслыханная новость, которая никак не нравилась невежественному духовенству. Богослужения в церквях длились часами, и верующие стояли с онемевшими членами, боясь шелохнуться и чем-то выдать своё недовольство. Никон сам прошёл все ипостаси церковной карьеры, служил приходским священником, сидел в монашеских скитах, стоял во главе монастыря и хорошо знал свою братию. Поэтому он не знал к ним снисхождения, был груб в обращении и жесток в наказании. Для него ничего не стоило посадить провинившегося попа на цепь, побить батогами, посадить в тюрьму или выслать в холодные необитаемые края.

Он завёл обыкновение часто переводить священников из церкви в церковь, и это тоже не прибавило ему любви у клира. Кроме расходов на перемещения, священники должны были ездить за перехожими грамотами в Москву, обивать там пороги Патриаршего приказа, ждать приёма, подмасливать дьяков, а «проживаться» в столице вместе с жёнами и детьми было для них очень и очень обременительно. Бедность была определяющей чертой образа жизни рядовых служителей церкви. Попытки их к стяжательству неумолимо пресекались новыми властями.

– У него всё устроено подобно адову подписанию – страшно к воротам приблизиться, – говорили духовные о своём высоком начальнике.

За время церковной реформы многие старые церковные авторитеты были ниспровергнуты и объявлены еретиками. Старые иконы из частных домов изымались и в массовом порядке сжигались. В русской церкви почти не осталось ни одного святого, на которого бы не пало подозрение в ереси. И народ роптал. Он не мог примириться не только с троеперстием, но видел ересь и в новом написании имени Господа Бога «Иисус» вместо «Исус»; он на все лады обсуждал свойства осьмиконечного и четвероконечного креста, распространял слухи о скором появлении Антихриста и о конце света. Никто не любил реформатора – ни простой народ, ни служивые, ни бояре. Верховые люди ненавидели его лютой ненавистью за вмешательство в мирские дела и монополию на советы царю. Он оттеснил их от трона и кормила власти, а такое никогда не прощается. Не любивших Никона было много, и велика была их насердка, но все они терпели, выжидали и молчали до поры.

Повод для того, чтобы рассорить патриарха с царём, скоро представился. Во всём оказались виноваты деньги. Оскудевшая от постоянных войн царская казна требовала пополнения. Народ устал от поборов, и взять с него было уже нечего. Алексей Михайлович высказал пожелание воспользоваться огромными монастырскими богатствами, находившимися в распоряжении церкви.

За Патриархом, под Москвою и в городах, в сёлах и волостях, будет крестьян болши 7.000 дворов… За четырмя митрополиты…12.000 дворов… За десятью архиепископы с 16.000 дворов. За монастыри… в вотчинах их монастырских крестьян с 80.000 дворов, да за монастыри которые в лествице и в Уложенной Книге не написаны, крестьян с 3.000 дворов.

Царь полагал этот шаг вполне справедливым, потому что церковные богатства создавались в основном за счёт государства, богатых даров царя и приношений паствы. Но Никон решительно и категорически отказал Тишайшему в этой просьбе и всеми мерами стал противиться попытке изъятия церковных ценностей. Царь затаил обиду и охладел к своему любимцу. Гордый Никон тоже обиделся, но сделал вид, что царская милость ему безразлична. Противники Никона возликовали и приложили все усилия для того, чтобы раздуть эту ссору.

Началом конца Никона стала его ссора с Тишайшим по поводу порядка водосвятия, произошедшая в 1656 году. По русской традиции вода в канун праздника Богоявления освящалась один раз, в то время как по канонам греческой церкви она должна освящаться дважды. На это расхождение Никону указал присутствовавший в Москве Антиохийский патриарх, но Никон проигнорировал замечание и сделал всё по-своему. Узнав об этом, Тишайший буквально взорвался:

– Мужик, невежда, бл… й сын! – обрушился он на Никона.

– Почто ты оскорбляешь меня? – возразил Никон. – Я – твой духовный отец.

– Не ты мой отец, а святой патриарх Антиохийский воистину мой отец! – вскричал царь в запальчивости.

Следующая и окончательная размолвка с царём случилась летом 1658 года. Из Грузии прибыл грузинский царевич Теймураз, и по этому поводу в Кремле был большой обед. Никона почему-то не пригласили, хотя в подобных случаях ему всегда оказывали честь. Никон вызвал к себе своего боярина Мещерского и послал его в Кремль высмотреть, что на встрече царевича будет делаться, и кто что будет говорить. Чтобы сохранить вид, Мещерскому было дано формальное поручение, объясняющее его появление в Кремле.

При въезде Теймураза в Кремль, как водится в таких случаях, собралась большая толпа зевак, и ехавший на коне впереди процессии царский окольничий Богдан Матвеевич Хитрово, расчищая путь для высокого грузинского гостя, ненароком ударил патриаршего боярина палкой.

– Пошто бъёшь меня, Богдан Матвеевич? – вскрикнул посланец Никона не столько от боли, сколько от обиды. – Мы пришли сюда не просто так, а за делом.

– А ты кто таков? – спросил окольничий.

– Я – патриарший человек и послан сюда самим патриархом Никоном.

– Не дорожись патриаршим именем! – сказал Хитрово, замахнулся своей палкой и теперь уже адресно оставил ею на лбу Мещерского солидную шишку.

Мещерский взвыл и с плачем поспешил к своему патрону. Никон, выслушав боярина, написал Алексею Михайловичу холодное письмо, в котором потребовал наказать виновного. Царь ответил собственноручным посланием, в котором сообщил: «Сыщу и по времени сам с тобою видеться буду».

Однако прошёл день, другой, неделя – царь так и не пригласил к себе патриарха, а окольничий Хитрово ходил по Москве ненаказанным и похвалялся в кругу своих близких, как он поставил на место спесивого слугу Никона.

Наступило 8 июля, праздник Казанской Божьей Матери. По установившейся традиции патриарх в этот праздник служил всем собором в храме Казанской Богородицы. На богослужении присутствовал царь с боярами, Никону показалось, что Тишайший избегает смотреть на него, но служба была сложной и утомительной, и проверить свои наблюдения он не успел. Собираясь на вечерню, Никон послал к царю священника с известием, что патриарх оделся и выходит в церковь. На вечерне царя не оказалось, и Никон понял, что тот на него озлобился. То же самое повторилось и 10 июля в праздник ризы Господней: царь не пришёл ни на вечернюю, ни на утреннюю службу, а послал вместо себя князя Юрия Ромодановского.

Патриарх встретил его в только что выстроенной Малой Крестовой палате, в которую Никон прошёл из своих брусяных хором через специальные сени. В новом жилище и пол, и стены, и голландская печь были украшены изразцами, зеркалами немецкой работы, а все слюдяные оконца были заменены на стеклянные. Под палатой патриарх приказал устроить кухню с огромной печью, так что всё тепло поднималось наверх. Строительство новых хором обошлось в кругленькую сумму – 50 тысяч рублей!

Никон вышел к царскому посланцу в так называемом греческом клобуке с изображением деисусов, четырёх икон, вышитых золотом и украшенном яхонтами, изумрудами, лалами, алмазами и жемчугом. Этот клобук на патриарха возложил в своё время сам царь, и Никон решил непременно подчеркнуть это обстоятельство. Голову патриарха украшала купленная в Голландии серая пуховая шляпа, подложенная зелёной камкой.

Ромодановский не приложился к руке патриарха, а патриарх не сделал даже и движения, чтобы благословить Ромодановского, и говорил с ним стоя.

– Царское величество на тебя гневен, оттого он не пришёл к заутрени и повелел не ждать его и к святой литургии, – сказал князь.

Холод пробежал по спине патриарха, но он и виду не подал, что испугался, и спросил с достоинством:

– За что царское величество на меня изволит гневаться?

По лицу Ромодановского пробежала злорадная усмешка:

– Ты пренебрег его царским величеством и пишешься великим государем, а у нас один великий государь – царь.

Как Никон и предполагал, воду замутили ближние к царю бояре. Они-таки нашли уловку, на которую «клюнул» доверчивый Алексей Михайлович. Но по какой-то необъяснимой причине Никон не захотел взять в расчёт характер царя и извинить его за то, что дал себя уговорить льстецам и интриганам, а наоборот рассердился на него необычайно. И вместо того, чтобы попытаться сгладить возникшую между ним и царём шероховатость, он, закусив удила, бросился в спор отстаивать свою правду. Таков уж был решительный и заносчивый у него нрав: раз задели за живое – держитесь, спуску не будет!

– Я называюсь великим государем не собою. Так восхотел и повелел его величество. На это у меня и грамоты есть несудимые14, писанныя рукой царского величества.

– Царское величество почтил тебя, яко отца и пастыря, а ты этого не уразумел. – Ромодановский укоризненно покачал головой. – А ныне царское величество велел тебе сказать: отныне не пишись и не называйся великим государем – почитать тебя впредь не будет.

Князь едва поклонился и решительным шагом покинул патриаршие покои. Никон заскрежетал зубами и хотел даже приказать слугам задержать нечестивца и наказать отменно, но во время образумился. Ноги отказались повиноваться, бессильно опустившись в кресло, он схватился за сердце. Ему стало трудно дышать, во рту пересохло, но никого на помощь он звать не стал. Скоро гнев прошёл, и он мог рассуждать уже вполне трезво и здраво.

Самолюбие его было уязвлено до крайности. И в голове возник план, как ответить царю на его вероломство и изменчивость. Он принародно объявит о своём отречении от патриаршеской кафедры, и кроткий набожный царь испугается и поспешит к нему с примирением. Нет, он ни в коем случае не хотел лишать себя власти – он только хотел припугнуть царя этим необычным поступком. Своим планом Никон поделился с дьяком Каликиным, дьяк рассказал об этом боярину Зюкину, и Зюкин, пожалуй, самый искренний друг и почитатель Никона, пришёл в ужас. Он тут же прибежал на патриарший двор и стал отговаривать Никона от задуманного.

– Владыка, не делай этого, прошу тебя. – Боярин упал на колени, поймал руку патриарха и поцеловал её. – Не гневи государя. Захочешь вернуться назад – ан поздно будет.

Никон призадумался.

– Ну, будет, будет, встань, – сказал он и пошёл, было, к стойке, где у него лежали письменные принадлежности. Зюкин напомнил ему о самом больном месте. Может написать царю примирительное письмо, сказать ему, что царь не так его понял? Но тут он опять вспомнил про нанесенную ему обиду, остановился на полпути и резко бросил:

– Чему быть суждено, то и сбудется. Иду!

В Успенском соборе, битком набитом молящимися москвичами, шла обедня. Бледный, прямой и сухой, как палка, Никон, одетый в любимую зелёную мантию с красным узором, с белым покрывалом на голове, увенчанным золотым обручем и крестом, в сопровождении служек величаво ходил по амвону, энергично взмахивал кадилом и громким и ясным голосом произносил слова молитвы. На суровом челе его отпечатались смирение, покорность Божьей воле и подчёркнутое чувство собственного достоинства. Во время причастия он дал приказание никого не выпускать из церкви, потому что намерен был говорить поучение. Обедня, наконец, кончилась, и паства замерла в ожидании того, что скажет ей сегодня владыка. Если бы не запрет патриарха, половина, а то и более, прихожан разошлась бы по домам: все они и без поучения изрядно устали, не всем было приятно слушать укоры в свой адрес, а для многих слова Никона вообще были не понятны.

Никон прочитал сперва слово из Златоуста, а потом повернул речь о себе.

– Ленив я стал и не гожусь более в патриархи, окоростел от лени, да и вы окоростели от моего неучения, – сказал он. – Вы называете меня еретиком, иконоборцем, упрекаете меня в том, что переписал книги, камнями меня хотели побить не единожды… Ну что ж, с этих пор я вам не патриарх больше.

Никон на глазах у остолбеневшего народа разоблачился и ушёл в ризницу. Там он написал письмо царю, велел надеть на себя мантию и чёрный клобук, вышел опять к народу и сел на последнюю ступеньку амвона. Встревоженный народ плакал и кричал, что без царёва указа не выпустит его наружу.

Между тем царю уже доложили о том, что происходит в Успенском соборе.

– Я будто сплю с открытыми глазами! – воскликнул царь с тревогой в голосе и отправил в собор князя Трубецкого и Родиона Стрешнева.

– Почто ты патриаршество оставляешь? – спросил Трубецкой, пробившись сквозь толпу к Никону. – Кто тебя гонит?

– Я оставляю патриаршество сам собою, – сказал Никон и вручил князю письмо для царя. На Родиона Стрешнева он даже не взглянул – достаточно того, что он два года тому назад предал анафеме его брата Семёна, осмелившегося назвать свою дворовую собаку «Никоном».

Некоторое время спустя Трубецкой с товарищем появился вновь. Люди в соборе притихли и шёпотом переговаривались между собой, бросая взгляды в сторону Никона. А патриарх неподвижно сидел на ступенях амвона и терпеливо ждал реакции царя.

– Его царское величество просит тебя не оставлять патриаршество, – громко, так чтобы всем было слышно, сказал Трубецкой.

Фигура в чёрном встрепенулась, клобук упал с головы Никона, и он во всём гневе предстал перед Трубецким и народом.

– Даю место гневу царского величества! – вскричал он. – Бояре и всякие люди церковному чину обиду творят, а царское величество управы на них не даёт и на нас гневает, когда мы жалуемся. А нет ничего хуже, как царский гнев на себе носить.

Он хотел добавить о вероломстве царя, об отходе его от данных обещаний и от дружбы, но вспомнил, где находится и с кем разговаривает, и замолчал.

– Ты сам во всём виноват, – возразил Трубецкой. – Называешь себя великим государем и вступаешь в дела государевы.

– Мы великим государем не сами назвались и в царские дела не вступаемся, а разве о правде какой говорили или от беды от какой избавляли, – уже спокойно ответил Никон. – Так мы, архиереи, на то заповедь приняли от Господа, который сказал: «Слушая заповедь, Меня слушает». Прошу у царского величества какую-либо келью для себя, где бы я мог приклонить голову. – На последние слова он не пожалел в голосе ни скорби, ни сочувствия к себе.

– Келий на твоём патриаршем дворе, сколько хошь: можешь жить в любой, – сказал Стрешнев, нагло улыбаясь Никону в лицо.

Все кругом замерли в ожидании патриаршего ответа.

Никон раздумывал не долго: он снял с себя мантию, взял в руки грубую деревянную палку, заготовленную, по-видимому, заранее, перекрестился и вошёл в толпу. Народ расступился и выпустил его из церкви. Патриарх, опираясь на палку, отправился пешком на подворье Воскресенского монастыря. Там он пробыл два дня в ожидании хоть какой-то реакции от царя, но Тишайший молчал, словно рыба, Никона к себе не позвал и объясняться с ним не хотел. Тогда Никон велел отвезти себя в Воскресенский монастырь и там дал волю своему нраву.

Первым делом он учинил проверку монастырской казне, правильному распределению съестных и других припасов, соблюдению общего порядка в монастыре и новых религиозных канонов. Срывать зло было больше не над кем, так он отводил душу над игумном, монахами, послушниками. Он лично правил суд над провинившимися, совал нос в каждую книгу, в каждый реестр, заглядывал во все кладовые, переворачивал всё кверху дном и всё никак не мог успокоить расходившееся сердце. Впереди него вприпрыжку бежал дьяк Каликин и приговаривал: «Вот изволь, владыко, убедиться, как они тут блюдут порядок!»

Особенно тщательно Никон проверял монастырскую казну. Когда они вошли в келью хранителя казны Карпа Котошихина, Никон был на большом взводе: везде, где он прошёл, были вскрыты большие нарушения и упущения, и всех виноватых он велел тащить пока в подвал для последующей разборки.

Котошихин, худенький мужичонка лет пятидесяти, сорвал шапку с головы, обнаружив на ней сбитые реденькие русые волосёнки, бросился на колени перед патриархом и стал ловить губами его холёную руку:

– Благослови, владыко…

– Встань, сударь, и не егози! Показывай, как ты распоряжаешься божьими деньгами! – Никон громко стукнул тяжёлым посохом о каменный пол. Янтарые чётки на левой руке заходили ходуном на золотой цепочке.

– Не изволь беспокоиться, владыко, строго блюду порядок и ни единой полушки не пропадает втуне. Всё идёт на пользу братии и Богу.

– Это мы сейчас проверим. Каликин, начинай ревизию.

Никон сел на скамейку, опёр уставшее тело на суковатую палку и затих. Каликин потребовал от Котошихина мешок с деньгами, драгоценности, расходные документы, расписки и начал всё внимательно изучать, подносить ближе к глазам, нюхать и просматривать бумаги, считать в уме, складывать и вычитать, а Карп Котошихин стоял рядом и шёпотом повторял за ним все вычисления:

– Капуста по 26 алтын 4 деньги, коровье масло по одному рублю двадцать копеек пуд, итого шесть рублёв; и мёд по той же цене, значится, за шесть пудов будет семь рублёв двадцать копеек. Сто грецких орехов по десять копеек за орех, итого десять рублёв… Пять рублёв и восемь гривен с алтыном на дрова, семь рублёв на оказание помощи сирым и вдовам, восемнадцать рублёв на покупку убоинки…

– Вот так-так! – торжествующе вскричал Каликин. – Жирновато выходит, то-то я гляжу, рожи-то у всех у вас лоснятся!

– Я что… я – подневольный. Как игумен прикажет… – пояснил Котошихин, шмыгая носом.

– А мы и игумна спросим, правда, владыко?

Владыко дремал или делал вид, что дремал, и на риторический вопрос дьяка Каликина не отвечал. Проснулся он от резкого вскрика – документация казны была не такой уж обширной:

– Вот оно, преступление-то! А говорил, Карп Харитонович, что всё у тебя в порядке! – Каликин торжествующе тыкал грязным пальцем в бумагу: – Не сходится тут у тебя, недостача обнаружена, владыко!

– И большая? – поинтересовался Никон.

– Цельных пять алтын, великий государь.

– Да как ты смел! – вскричал патриарх. – Пять алтын! Да я тебя… Да ты…

– Это никак невозможно, – залепетал Котошихин дрожащими губами, – я намедни сверял – всё сходилось. Ей-богу не вру!

В подтверждение сказанного казначей перекрестился.

– Ты что же, cтригольник, Бога всуе вспоминаешь, да ещё крест двуперстый на себя накладываешь! – вскричал Никон. – Слуги! Взять его и отдать за вахту!

– Великий государь! – Котошихин бросился на колени. – Не вели казнить, вели миловать! Дьявол попутал, по привычке это я сложил два перста…

Вошли какие-то молодцы – то ли монахи, переодетые стражниками, то ли стражники, переодетые монахами, взяли трясущегося Котошихина под руки и уволокли прочь. Ревизионная комиссия во главе с Никоном тронулась проверять дальше.

Из подвала Воскресенского монастыря Котошихина свезли в Земский приказ, потому что Карп Харитонович не принадлежал к клиру, следовательно, Патриаршему приказу он был не подсуден. Думский дворянин Прокопий Елизаров, правивший дело Котошихина, пропустил мимо ушей обвинение в двуперстии и предложил ему возместить обнаруженную недостачу монастырской казне. Но когда он узнал, что у того таких денег нет, то вынес решение конфисковать у «московского служивого человека Котошихина Карпа сына Харитонова избу со всем скарбом частью в пользу Патриаршего, частью в пользу Земского приказов», а большей частью – в собственный карман.

После такого правёжа бывший казначей Воскресенского монастыря и дворянин Карп Котошихин вместе с женой оказался на улице. Прежде чем пропасть без вести, он через одного дьяка в Посольском приказе успел известить о происшествии сына Гришку, посланного в далёкую Ливонию ответным человеком, и просил его замолвить перед своим начальством словечко о прощении и возвращении дома.

Дьяк Каликин, проходя на другой день после ревизии мимо казначейской, увидел на полу какой-то блестящий предмет. Он нагнулся, поднял его, поднёс ближе к свету и увидел, что это была монета достоинством в пять алтын. Дьяк ухмыльнулся, сунул монету в карман и пошёл дальше по своим делам.

Никон же, войдя в Воскресенский монастырь, вступил на долгий путь страданий и мытарств, на котором было отстранение от патриаршества, ссылка в монастырь, месть за прежние прегрешения, полное забвение и длинная скучная жизнь.

А в нынешнюю службу от лета 1651 года, за продолжением Польския войны, многие люди рейтары и солдаты, на боех и приступах, и сидячи в осадах, и стояв долгое время многими розными городами, с голоду померли…

…Где-то в лесах скрывался гетман Гонсевский, он делал оттуда вылазки на русское войско и даже осмеливался показываться в непосредственной близости от Вильно. Воевода Данило Мышецкий напрасно гонялся за гетманом, устраивал ему засады и подсылал к нему своих соглядатаев. Литовцы ловко маневрировали и то и дело меняли свои позиции, приспосабливаясь к быстро меняющимся событиям, а князь просто не успевал во всём этом во время сориентироваться. Пока гонец доскачет до белокаменной, пока он дождётся приёма у царя, пока дьяки да стряпчие в Посольском приказе разберутся, в чём дело и придут к какому-нибудь мнению, пока гонец с царскими указаниями доберётся обратно в Литву, глядишь, эти указания уже и устарели.

– Что ж мне теперь – клопов ею давить, этой царской грамотой? – хотелось закричать Мышецкому во весь голос, но он сдерживался. Не только вслух произнести такие слова, но и думать так опасался. Упаси Бог проговориться во сне! Вмиг донесут царю. Слово и дело государево!

Князь Никита Одоевский сидел в душной и тесной каморке с тусклыми оконцами, выходящими на узкую грязную улочку, и проклинал тот час и день, когда согласился возглавить русскую делегацию на переговорах с поляками. Он торчал в Вильно уже больше года, но мирного докончания, которого так жаждали в Москве, он так пока и не добился.

Обещание литовцев и поляков избрать на польский трон московского царя оказалось лишь хитрой уловкой, предназначенной для того, чтобы остановить успешные боевые действия в Литве войска царя и получить передышку. Князь со товарищи и вкупе с сыновьями Фёдором и Яковом не сумел разгадать коварного замысла и чуть было не попал в опалу к Тишайшему. Но Бог миловал, и теперь речь уже не шла о том, чтобы посадить на польский престол московского царя – надо было бы хоть как-то замириться с панами, чтобы высвободить силы для войны с королём свеев.

За окном моросил мелкий и противный дождик, в доме тоже сырость, на душе одна сумрачность, а у этих литовцев даже дров, чтобы растопить печь, не выпросишь.

То ли дело сейчас в Москве: приказал бы растопить мыльню, принести из погреба холодного клюквенного кваса, снять со стрешни парочку мягких берёзовых веничков да велел бы Афоньке-ключнику с чувством и толком пройтись ими по грешным телесам своим. А после баньки, выбивши всю лишнюю дурь из-под толстой кожи, обливаясь потом, вприпрыжку – скок-скок в смежный теремок к Евдокеюшке под бочок!

Истосковалось, ох как истосковалась плоть по сладостно-мучительному истязанию! Как она там его любушка без него пропадает? Хозяйство, небось, всё захирело, если вовсе не разворовано и не разграблено. А может, прибрала всех сродственников и челядь зараза, прилипшая к Москве несколько лет подряд? Сказывают, на боярских дворах живых осталось меньше, чем погребенных. Города и волости опустели – всех снесли на погосты. Куда же смотрит Всевышний? За что такая напасть на православное христианство? Откуда пошло нелюбье на Руси?

А от царя-то благодарности не дождёшься, да и на подарки он не так уж горазд. Сызмальства находится рядом с царём – начинал ещё стольником первой статьи при отце его Михаиле Фёдоровиче, и рындой с бердышем у трона стоял, потом командовал войском, воеводствовал в Астрахани, руководил подготовкой Соборного Уложения, опять воевал, до комнатного боярина дослужился – а всё не угодишь. Такова уж царская служба: сегодня шуба с царского плеча, а завтра за самое малое неисправление – своя голова прочь. Так и ходишь по лезвию ножа, того и гляди, свалишься в пропасть. Господи, если бы знать, как и где угодить, не ошибиться и не прослужиться! Но разве может кто проникнуть в промыслы государевы? Хотелось от обиды топать ногами, от тоски и безделья – реветь белугой, а от безысходности – сорвать на ком-нибудь злость.

Главное, не с кем слова молвить в этом медвежьем углу. Сын кровный Федюшка заболел в одночасье и тут же в Вильно помре на его руках. Яков в войске находится, а он остался один-одинёшенек. Вон Ванька Прозоровский, слышь, назначен вести переговоры со свеями. Ему хорошо там в Валлисаари – ему в помощники Бог сподобил дать самого окольничего Афанасия Лаврентьевича Ордын-Нащокина. Сам Ванька-то дурак-дураком, кроме курицы да коровы, никаких иноземцев отродясь не видал, но зато Нащокин молодец, башковит да умён, все науки прошёл, всё знает, всё умеет: и как к чужеземцу подобраться, и чем и как его прельстить, как тайну заветную у него выведать, какую грамоту царю отписать и что его царскому величеству посоветовать. Вот князь-то Прозоровский с ним как у Христа за пазухой. А у него, Никиты Ивановича, никаких таких помощников нету и не предвидится. Правда, числится в его свите подьячий Гришка Котошихин, он и на перо боек, и по-польски кумекает и вообще холоп сообразительный, но не будешь же впускать в свои мысли какого-то безродного дворянишку Котошихина! Прозвание-то какое имеет: Ко-то-ши-хин!

– Стёпка! – зычно закричал Одоевский. – Стёпка! Поди сюды немедля!

За дверью послышался шум и топот, дверь скрипнула и в проёме показалась кудлатая голова слуги – лицо смиренно, а в глазах – бес.

– Я туточки, ваша княжеская милость!

– Подойди поближе: что же мне кричать тебе через всю горницу что ли?

Стёпка, парень лет двадцати, медленно и с опаской вошёл в покои и остановился посредине.

– Что стал-то? Не бойсь, иди, не съем авось!

– Ага, как же! – ответил Стёпка. – Намедни так отодрали, что и по сей день ухо горит.

– А ну-ко ся нишкни! Ишь какой шустрый стал. Вот отправлю обратно домой да сошлю в деревню – там скоро узнаешь, почём фунт лиха. Драл тебя за дело. Следующий раз не забывай, дурак, почистить сапоги как следует. Господин твой – посол самого царя московского Алексея Михайловича, разве может он перед всей голозадой чужестранщиной в грязных сапогах появляться?

– Никак не можно, ваша княжеская милость – это позор!

– Вот то-то и оно – позор! Ну да ладно, ухо заживёт до свадьбы. Пришли-ка ты ко мне Гришку Котошихина.

– Слушаюсь, князь Никита Иванович!

Стёпка ушёл, а царский посол стал глядеть в потолок и задумчиво чесать бороду. То, о чём до обеда рассказал ему подьячий, крепко засело в голове. Надо было как-то решаться, тем более что успех предприятия обещал, возможно, крутой поворот в переговорах, конец его долгого и бесплодного сидения в Вильно, царские милости и почести от бояр. Но ежли это всё ловушка литовцев и поляков, ежли это хитрая подлость, задуманная для срыва переговоров, то тогда ему не сносить головы. Надо было решать, а решать князь привык только за себя и за своё добро. За государство в России решал царь, а его холопам дозволялось только думать и советовать. Вся заковыка и заключалась в том, что думать и советовать было некогда, а решать надо было немедля, сейчас.

В дверь постучали, и в комнату заглянуло озорное лицо Стёпки:

– Вот он, ваша княжеская милость, Григорий Карпович Котошихин собственной персоной!

– Сгинь, насмешник! – взвизгнул Никита Иванович. – Ишь взял за правило литовские куртуазии выделывать! Нам этого не надобно. «Собственной персоной!» Заходи, Григорий, я давно тебя жду.

Стёпка ухмыльнулся и исчез, а в комнате появился Котошихин. Он подошёл к столу, за которым сидел посол, и молча поклонился.

– Садись, чего стоишь? В ногах правды нет. – Одоевский не был грубым крепостником и неотёсаным мужланом – во всяком случае, к Котошихину Одоевский относился с опасливым уважением, потому что тот был один из самых дельных и способных членов делегации. Жаль только, что возрастом и чином не вышел. А может, он вовсе подослан Дементием Башмаковым соглядатайствовать за ним, потому и ходит гоголем? А с Тайным приказом шутки плохи.

– Покорно благодарю, ваша княжеская милость, но мне сидеть в твоём присутствии негоже. Я уж постою.

По лицу Одоевского пробежала едва заметная гримаса неудовольствия, но он был всё-таки дипломатом, а не каким-нибудь калужским бирюком и потому словесами своего неудовольствия не выдал.

– Ну что ж, постой, раз тебе так сподручней, – мягко согласился он. – Я что тебя позвал: доложи-ка мне ещё раз, что с тобой утром приключилось.

– Изволь, князь Никита Иванович. Однако, я вряд ли что скажу тебе нового. Вышел я, как всегда, прогуляться и зашёл в торговые ряды, посмотреть, чем там торговые люди торгуют. Залюбовался я конским нарядом арабским, остановился и попросил купца показать. Купить-то я все равно не смог бы, потому как больно дорог, а вот подержать в руках, пощупать – не удержался. У нас дома таких не делают. Смотрю, любуюсь, а купец стал на меня наскакивать и бормотать что-то по-своему, по-бусурмански. Я понял, расхваливает свой товар, предлагает купить, значит. Я только улыбаюсь и молчу, а он всё лезет и лезет, возьми, мол, не пожалеешь. И тут слышу из-за спины голос чужой: «Что, москаль – понравилось?» Сказано это было по-русски. Оборачиваюсь – и вижу вроде знакомое лицо, а кому оно принадлежит, убей Бог, не вспомню. Понравилось, говорю, вещь хорошая, только дороговата для меня. Ну, отвечает тот, этому можно помочь, а сам так глазами и зыркает, так и играет! Я молчу, возвращаю упряжь купцу и иду дальше своей дорогой, а незнакомец не отстаёт, догоняет меня и идёт рядом. Я, говорит, точно знаю, кто ты, зачем здесь и чем занимаешься. Ты, говорит, сподручный у князя Никиты Одоевского, а зовут тебя Григорием Котошихиным, а что денег у тебя нет, это понятно, казна-то московская оскудела от всяких войн, вот царь тебе и не платит.

– Потише ты с этими словами, неровен час услышит кто, – зашикал на рассказчика князь.

– Да, – продолжил Котошихин, значительно понижая тон, – вот царь-де вам шиш платит. Это, отвечаю, не твоё собачье дело, как государь вознаграждает слуг своих. Сам-то, спрашиваю, кто будешь. Сам-то я, отвечает, буду на службе пана Гонсевского, великого гетмана Литовского, а зовут меня Янушем Квасневским. И тут, ваша княжеская милость, я вспомнил, где эту харю усатую зрел. Изволь вспомнить, князь, нашу первую сходку с литвянами. Сей господин подносил нам на подносе чаши с вином фряжским. Одет он был в польский малиновый кунтуш и…

– Как же не помнить – помню! – уверенно сказал Никита Иванович, перебивая Котошихина. – Он ещё не по чину чаши сии раздавал. Первому, собака, подал не мне, послу московскому, а этой лисе императорской Але… Агре…

– Точно так, ваша княжеская милость, Алегретти, послу кесареву. Ну, так я продолжаю… Я ему – от ворот поворот, а он не уходит и своё гнёт. Мол, зря ты на меня собачишься, лучше вникни в моё предложение. Ладно, соглашаюсь, излагай своё подлое предложение и уходи с глаз долой. И тут он мне зашептал на ухо, что, ежли, мол, кто-то из русского посольства сообщил бы ему тайным обычаем, о чём царь Алексей Михайлович пишет в своих затейных грамотах князю Одоевскому, али упреждал бы его о замыслах воеводы Мышецкого, то пан Гонсевский, мол, не постоял бы в цене и щедро вознаградил этого человека.

– Ах, он мерзавец, ах дьявол! – вскричал Одоевский. – Надо же такое умыслить в рассужденьи русского человека! В харю ему за это!

– Я так и поступил, ваша княжеская милость. Развернулся своей правой и со всей силы звезданул ему в ухо.

– Молодец, Григорий, истинно говорю, молодец! Это по-нашему!

– Квасневский отлетел в сторону, но не упал, а бросился ко мне с окровавленной рожей опять. Видать, я промахнулся и съездил ему не в ухо, а по носу. Но ничего, я замахиваюсь сызнова и думаю наградить его промеж глаз, а он кричит: «Стой, Котошихин, погоди не бей!» Уходи, кричу, а то зашибу ненароком до смерти – так я распалился, Никита Иванович, что готов был разорвать его на части. Стой, дурак, кричит, не того бьёшь, я-де зла на тебя не держу, знай, что я тебя испытывал. Гонсевский приказал-де подойти к тебе с прельстительным предложением, но ты мне по душе оказался. Гетману я скажу, что ничего, мол, у нас с тобой не вышло, а ты знай, что я, со своей стороны, готов помогать русскому посольству. Сказал так, вытер кровь на челе, повернулся и ушёл. Стой, говорю, подожди, где тебя найти-то? Захотите – найдёте, сказал он и исчез. Вот такая, значит, история.

– Да-а-а! – закряхтел князь. – Исто-о-рия! Что делать-то будем, Григорий?

– Мыслю я так, ваша княжеская милость: мне надобно снова с ним встретиться и поговорить начистоту, чего он хочет и какую пользу может принести нам.

– Это я уже слышал. А что если литвяне заманивают нас в петлю? Ишь ведь всё как повернулось: то деньги предлагал от Гонсевского, а то вдруг переметнулся на нашу сторону. Чудно всё это, истинный Бог, чудно.

– Так бывает, Никита Иванович. Чую я, что Квасневский нас не обманет. В случае чего мы сперва сыщем, за кого он себя пролыгает, а как удостоверимся, что не обманывает, так и в пользу пустим. Сдаётся мне, князь, мы тут не проиграем.

– Тебе легко говорить «не проиграем». Ответ-то кто держать будет? Чьи денежки Квасневский получать будет? Были бы у меня свои, я бы не пожалел их, а то ведь деньги-то казённые, тратить их без спроса не положено.

– Почему не положено? Положено, – уверенно ответил Котошихин. – Но не более двадцати рублёв зараз. И сумма на эти дела тебе отпущена – две тысячи рублёв.

– А откудова тебе это известно, холоп? А? Говори!

– Не вели казнить, князь, ненароком вычитал в царской грамоте.

– Ненароком? Я вот прикажу сейчас тебя выпороть батогами, будешь потом знать, как ненароком подглядывать за царём и царским послом!

Котошихин упал на колени и сказал:

– Прости, ваша княжеская милость, Христом Богом клянусь, я никому не говорил об этом и не скажу. Останется тут навеки. – Для пущей убедительности подьячий стукнул себя в грудь.

Князь долго и внимательно смотрел на Котошихина – навроде не похож на соглядатая Башмакова, потом подошёл к нему поближе, взял за лицо, повернул его к себе, опять долго сверлил его своим колючим взглядом, бросил, отошёл и кратко бросил:

– Ладно, встань. Прощаю тебя на сей раз. Но строптивость свою, Гришка, умерь. Иначе не сносить тебе головы. Теперь слушай: сыщи этого Квасневского, поговори с ним и прощупай, как следует. Потом вернёшься, доложишь, будем вместе думать, как поступать. Иди!

– Премного благодарен, вашей княжеской милости. – Котошихин подбежал к князю, поймал его руку и поцеловал. – Я, князь, добро помню. Можешь смело надеяться на меня, как на себя. Мы, Котошихины, люди не родовитые, зато прямые и честные.

– Поживём – увидим, – пробурчал посол и махнул рукой. – Иди, время не терпит.

Котошихин ушёл и сгинул с концами. Никита Иванович все гляделки проглядел, сидя у окна, но Гришки и след простыл. Стало смеркаться, и Одоевский велел Стёпке зажечь свечи и принести ужин с холодными закусками. Закуски были съедены и запиты вином, а посланный всё не шёл и не шёл. У князя стали появляться нехорошие мыслишки: уж не предался ли его подьячий полякам? Он велел постелить себе на лавке и попытался подремать при свечах, но кусали клопы, так и провертелся на лавке до самого утра. Сон одолел, когда стало светать, и тут сразу раздался стук в дверь. В комнату просунулась кудлатая заспанная физиономия Стёпки:

– Ваша княжеская милость, проснитесь! Григорий Карпович явился, да не один, а с каким-то литвином!

– Свят-свят-свят! – засуетился князь, вскакивая с лавки и приводя себя в порядок. – Чтой-то он сразу так, без предупреждения?

– Не могу знать, ваша милость.

Посол зевнул, перекрестил рот и строго сказал:

– Пущай войдут.

За окном прокричали вторые петухи, в каморку заглянули первые косые лучи солнца, во дворе начинался новый день. Дверь распахнулась, и на пороге появился Котошихин, а за ним – статный литовец, одетый в богатое польское платье.

– Вот, князь Никита Иванович, привёл к вашей милости важного человека.

Литовец сделал несколько шагов вперёд, сделал глубокий поклон и представился:

– Януш Квасневский, владелец Паневежской усадьбы.

Одоевский набычился и ответил еле заметным надменным поклоном:

– С чем прибыл до нас, пан Квасневский?

– Имею честь предложить свои услуги вашей милости и русскому войску.

– Похвально, похвально. – Выражение лица Одоевского несколько смягчилось, и он пригласил Квасневского и Котошихина к столу. – Садись, ясновельможный пан, и ты, Григорий, тоже. Усядемся рядком да потолкуем ладком. Слыхали мы о вас, пан Квасневский, как же, как же…

– Весьма польщён, князь, что моя скромная персона заинтересовала вас.

– Ну, уж не прибедняйся, пан Квасневский, ведь ты никак в доверенных лицах у самого гетмана литовского ходишь!

– Это так, княже, отрицать не стану.

– И где же сейчас твой гетман обретается? В каких местах?

– Это совсем недалеко от Вильно. Если вы мне доверяете, я могу показать.

– Доверять-то доверяем, – Одоевский переглянулся с Котошихиным, и тот еле заметно кивнул головой, – но мы и проверить можем. Ежли, к примеру, мы отведём тебя к воеводе Даниле, так поможешь ему поймать Гонсевского?

– Помогу.

– Никита Иванович, он готов хоть сейчас выехать к месту, – первый раз вмешался в разговор Котошихин. – Мы обо всём столковались. Пан Квасневский желает поступить на службу к нашему государю.

– Это так, – подтвердил Квасневский. – За мной пойдут и другие фамилии. У нас многие желают служить царю московскому, а не королю шведскому Карлу.

– Дело говоришь, дело, – похвалил Одоевский. – Ну что ж, ежли ты готов, то Григорий Карпович отведёт тебя немедля к Мышецкому, а вы там обо всём тихим обычаем и сговоритесь. Годится?

– Так, – подтвердил Квасневский вставая. – Надобно поспешить, пока гетман не переместился на другие позиции.

– Вот и ладненько. А как закончите дельце, приходи ко мне с Григорием. Там и потолкуем, как дальше быть да куда плыть.

– Благодарим покорно, княже.

Квасневский встал, поклонился и вместе с Котошихиным вышел в сени.

Гетман Гонсевский вместе со своим отрядом через два дня был окружён русским войском в лесу и после короткой схватки схвачен и взят в плен. Позиции поляко-литовцев на переговорах с князем Одоевским после этого заметно смягчились. В Москву из Вильно был отправлен гонец с письмом, в котором князь Никита излагал мысли о способе достижения мирного докончания с поляками. Большая часть донесения была посвящена изложению первостатейной заслуги посла в деле пленения с помощью «верного человека» гетмана Гонсевского. Похвальные слова высказывались также и в адрес главного воеводы князя Юрия Долгорукого и воеводы Мышецкого, с которым посол водил дружбу ещё во времена Плещеева и Траханиотова. Плещеев и Траханиотов сгинули за взятки, казнокрадство и нанесение обиды народу русскому (царствие им небесное!), а дружба с Мышецким сохранилась.

Котошихин за дело Квасневского получил от князя Одоевского невнятную благодарность и вскоре по вызову Ордын-Нащокина был отослан в посольство князя Прозоровского в Валлисаари, что под Нарвой. Князь Никита только тогда по-настоящему оценил способности подьячего, когда тот садился на своего Буланку, чтобы тронуться в путь к новому месту службы.

В Валлисаари намечался перелом в русско-шведской войне. Обе стороны устали от бесплодного противостояния, и начались осторожные зондажи в направлении перемирия. Шведы направили в Москву комиссара Конрада фон Банера, которого принял дьяк Посольского приказа Алмаз Иванов. Оба дипломата договорились начать мирные переговоры, в связи с чем посла Густава Бъельке и членов его посольства выпустили из тюрьмы и отправили восвояси домой в Швецию.

21 мая 1658 года был заключен выгодный для России Валлисаарский договор, действовавший три года вплоть до заключения Кардисского мира и позволявший русским закрепиться в Прибалтике на завоёванных землях. Но, как всегда на Руси водится, закрепить свои военные успехи дипломатическими средствами Москве не удалось. Шведы не успокоились на этом и стремились подвергнуть Валлисаарское перемирие ревизии.

Афанасий сын Лаврентьев Ордын-Нащокин, был человеком образованным и начитанным. Родился он в 1607 году в семье мелкопоместного дворянина Лаврентия сына Денисова в городе Опочке, что близ славного города Пскова. Заезжий поляк обучил его польскому и латинскому языку и навсегда поселил в его душе уважение и почитание к Польше. Где-то в 30-х годах он познакомился с псковским дворянином Василием Колобовым и вскоре женился на его дочери. От этого брака родились два сына: Воин и Василий.

Афанасий, кроме языков, разбирался в механике и математике, обладал цепким аналитическим умом и умел «слагательно» подавать свои мысли на бумаге. В 40-х годах он поехал в Москву, вошёл в круг московской приказной братии и вскоре был замечен царём Михаилом Фёдоровичем и приближен ко двору. Тогда Ордын-Нащокин представил царю несколько аналитических документов, в которых была сформулирована программная мысль о том, что России, не отвергая иностранные заимствования, следует идти к международному утверждению своим путём, используя в первую очередь свою самобытность, свой исторический опыт и накопленные знания и мудрость.

Когда Москва, едва успев оправиться от последствий Смуты, вновь почувствовала приближение внешней угрозы со стороны Оттоманской империи и Речи Посполитой, Михаил Фёдорович отправил Ордын-Нащокина с разведывательно-дипломатической миссией к молдавскому господарю в город Яссы, который тогда оказался в точке пересечении интересов Востока и Запада. Нужно было реально оценить размеры этой угрозы и сделать прогноз относительно возможных сроков и путей реализации захватнических планов Стамбула и Варшавы. Ордын-Нащокин выехал из Москвы не с пустыми руками, а вельми нагруженный поминками – серебром, рухлядью, камкой и чеканкой, предназначенными преодолевать препятствия на пути к выведыванию тайных замыслов врагов России.

Афанасий Лаврентьевич блестяще справился с поставленной перед ним задачей. Добравшись до Ясс окольными путями, чтобы не привлекать к себе и дорогостоящему багажу излишнего внимания, Нащокин перво-наперво посетил господаря Василия Лупу. По тайному уговору между царём и господарем было условлено, что посланец Москвы поступает на службу к Лупе и обязуется выполнять все его указания и распоряжения. Москвич получил от господаря удобную резиденцию, слуг, гардероб местной одежды и немедленно приступил к выполнению своей секретной миссии.

Ордын-Нащокин разумно пользовался предоставленной ему «крышей», то есть, не отказываясь от выполнения своих новых обязанностей в ясском дворе, уделял основное внимание наказу царя Московии, а господарь, со своей стороны, не перегружая его своими поручениями, всячески содействовал успеху тайной миссии Нащокина. Говоря современным языком, между эмиссаром Москвы и руководителем учреждения прикрытия было достигнуто разумное и достаточное равновесие.

Вся нужная информация сосредотачивалась в Стамбуле. Кто мог проникнуть в столицу Оттоманской империи? Купцы и монахи. Оставалось только найти к ним подход и уговорить их выполнять тайные поручения. Золото и православие – материальная и идеологическая основа вербовки – сыграли тут решающую роль. Сам Василий Лупа, приодевшись в московские собольи, песцовые и куньи меха, и глава молдавской православной церкви помогали организовывать регулярную добычу информации о положении в турецком и польско-литовском лагере. В Москву полетели доклады об обстановке на российской границе, о содержании антирусских выступлений в сейме Польши в 1642 году, о планах крымских татар сделать набег на Россию, о коварстве литовских князей и их сговоре против московского царя.

Нащокин возвращался из Молдавии не только с приятными воспоминаниями о добрых и преданных союзниках, но и вёз личное послание В. Лупы к московскому царю, в котором молдаванин писал: «Где ни услышу де какое дурно к Его царскому Величеству, или што де мне укажет Его царское Величество, и аз де готов ему, государю, головой своей служить.» Основа присоединения Молдавии к России была уже заложена, оставалось лишь ждать момента, когда Россия станет настолько сильной, чтобы быть в состоянии защитить своих союзников.

Не успел Нащокин отдохнуть после своей поездки в Молдавию, как ему снова пришлось собираться в дорогу. Над Москвой сгущались тучи большой войны: на западных границах государства появились признаки совместного выступления Польши и Дании. С Польшей было более-менее ясно, но с какой стати в лагере противников России очутилась Дания, Москве было не совсем понятно. Афанасий Лаврентьев поспешил прибыть на место и приступить к выполнению царского поручения, исходившего теперь уже от Алексея Михайловича.

Времени на раздумье не было – первые польско-датские отряды уже накапливались на восточной окраине Речи Посполитой, и их выступления против России можно было ожидать со дня на день. Если в Молдавии Нащокина выручили православные иерархи, то почему бы не обратиться к ним за помощью и на сей раз? Как известно, в Литовском княжестве, наряду с католической, существовала сильная православная церковь, настроенная весьма дружелюбно к Москве, и Нащокин поехал в Вильно и встретился там с архимандритом Духова монастыря Никодимом. Архимандрит согласился выведать планы Польши и Дании и отправился в Варшаву. Некоторое время спустя в Москву было отправлено «затейливое», то есть шифрованное, письмо, в котором говорилось: «Дания не намерена ссориться с Россией из-за неудавшегося сватовства принца Вольдемара к русской царевне Ирине Михайловне, а поляки в одиночку на нас не нападут – кишка тонка». В Москве перевели дух – одной угорзой стало меньше.

Следующая серьёзная миссия, которая выпала на долю «русского Ришелье»15, была связана с усмирением Псковско-Новгородского бунта, возникшего в 1650 году из-за обычного русского своекорыстия, дикого невежества населения и запоздалых действий властей.

История бунта восходит к Столбовскому договору. По этому грабительскому для России трактату к Швеции вместе с населением отошли некоторые новгородские земли, и когда шведы взялись проводить там политику ассимиляции и принуждать русских принимать лютеранскую веру, то многие из бывших новгородцев стали убегать и укрываться в русских пределах. Согласно этому же договору, Швеция и Россия обязывались всех перебежчиков задерживать и возвращать обратно. У русских не хватило совести депортировать своих соплеменников к шведам, и Москва договорилась со Стокгольмом не выдавать своих братьев шведам, а платить за них денежный и натуральный (зерном и хлебом) выкуп.

Осенью 1650 года случился недород, и цены на хлеб вздорожали. Купец Емельянов, которому московское правительство поручило скупку хлеба на выкуп русских беженцев, под предлогом «соблюдения царской выгоды» и очевидно не без ведома местных властей решил на этом заработать и установил на вывоз хлеба из Пскова монополию. Он просто-напросто запретил продавать хлеб всем другим купцам. Естественно, в городе возникло недовольство, зароптали чёрные люди, возникли слухи, что бояре «сдружились с иноземцами, вывозят зерно за границу и хотят оголодить русскую землю». Кто-то сообщил, что в Псков из Москвы едет швед и везёт деньги для бояр.

И правда: агент шведского правительства Нумменс как раз возвращался через Псков из Москвы домой с двадцатью тысячами рублей, полученными в счёт компенсации за русских перебежчиков. На улицах Пскова раздались крики: «Немец едет! Везёт казну из Москвы!» Когда Нумменс подъехал к Завеличью, где стоял гостиный двор для иноземцев, народ схватил его во «всенародной избе», отнял деньги и посадил под стражу. Потом толпа бросилась к дому Емельянова, но монополист успел скрыться. Тем не менее, в его доме нашли царский указ на откуп зерна, в котором было написано, что «сей указ тайный, и штобы этого указа никто не ведал».

Всё это только подтверждало подозрения народа в том, что дело с откупом не чисто, и псковитяне приняли свои меры. Перво-наперво, они прогнали воеводу Собакина и установили в городе свою власть, после чего отправили в Москву челобитчиков с жалобой. Царь-де выслушает посланцев и рассудит по справедливости. В числе челобитчиков находился Ордын-Нащокин, «случайно» оказавшийся в это время в Пскове.

Аналогичная история произошла в соседнем Новгороде. Туда в это время случайно заехал датский посланник Граб, но его приняли за «шведа с царской казной», и началась обычная «гиль»: посланника, как водится, схватили, обобрали, избили и посадили в кутузку. Во главе народного правительства Новгорода встал приказный человек митрополита Никона Иван Жеглов, а воеводе Хилкову выразили недоверие. Жеглов тоже отправил в Москву челобитчиков, которые утверждали, что датчанин Граб со своими людьми первый напал на новгородцев, а они только защищались. И в Пскове и в Новгороде жители целовали крест на том, «чтобы всем стоять заодно, если государь пошлёт на них рать и велит казнить смертью, а денежной казны и хлеба за рубеж не пропускать».

Митрополит Новгородский Никон, уже тогда славившийся своей суровостью и справедливостью – качествами, мало популярными в русском народе, наложил на всех бунтующих проклятие. Такое огульное осуждение со стороны церковного иерарха всех «честных людей новгородских» только ещё крепче ожесточило и сплотило бунтовщиков. Когда Никон вышел в народ и стал уговаривать мятежников «остепениться», те ответили кулаками, камнями и улюлюканьем. «Великое наше солнце сияющее», – писал митрополит в письме царю, – “ и ныне лежу в конце живота, харкаю кровью, и живот весь распух; чаю скорой смерти, маслом соборовался».

Никон выжил, чтобы «прославиться» в истории своими церковными реформами на посту патриарха России, а усмирять бунт псковичей и новгородцев пришлось долго. Царь менял воевод, посылал войско во главе с князем Иваном Хованским, давал обещания, грозил, объяснял причины вывоза хлеба и денег в шведские земли, обращался за помощью к церкви, но бунтовщики не сдавались: они не пускали в города царских представителей и требовали возвращения из Москвы своих челобитчиков.

В конце концов, бунт был подавлен с минимальными для населения жертвами. Народ, включив Афанасия Ордын-Нащокина в свою делегацию жалобщиков, однако не догадывался о том, что, пользуясь доверием своих земляков и царя, Нащокин играл двойную игру: сдерживая экстремистские настроения бунтовавших, он одновременно настоятельно рекомендовал Тишайшему не применять крайних мер по отношению к ним, а использовать политику кнута и пряника. Царь внял уговорам третея Нащокина, стал маневрировать и в конечном итоге с его помощью переиграл своих оппонентов. Опочкинский дворянин, мотаясь между царём и народными представителями Пскова и Новгорода, сумел-таки добиться нужного компромисса. Правда, откусить от царского пряника бунтовщикам не удалось, а вкусить кнута смогли достаточно. Но по сравнению с карательной экспедицией, которую к новгородцам в своё время снарядили Иван III с Иваном IV (Грозным), это наказание было просто детским.

Понятное дело, за время работы в Посольском приказе Нащокин изрядно насмотрелся на нравы и обычаи бояр и думных дворян, окружавших царя, и был об их способностях не очень высокого мнения. Самолюбивый до чрезвычайности, жёлчный и неуживчивый, Нащокин везде и всюду выставлял себя перед царём единственно умным и способным человеком в государстве, бранил и унижал бояр и дьяков, вооружал против них Тишайшего и потому был всеми ненавидим. Служилые всех званий и чинов, по его словам, не видели «стези правды, и сердце их одебелело завистью». Все они погрязли в местничестве, воровстве, взятках и казнокрадстве, и он открыто презирал их за это и тоже люто ненавидел. Противники вовсю старались подставить ему ножку и уличить перед царём в «неверной» службе.

«Государево дело ненавидят ради меня, холопа твоего», – писал он не без напускного смирения царю вслед поступившему на него очередному доносу врагов своих. – «Прошу тебя, государь, откинуть от дела своего омерзелого холопа».

Но Нащокин продолжал оставаться в фаворе у Алексея Михайловича ещё некоторое время. Своей любовью к Польше и всему польскому «русский Ришелье» оказал, однако, медвежью услугу царю и России, переориентировав военные усилия русской армии с Польши на Швецию.

Нащокин был осторожен, предусмотрителен и весьма недоверчив к людям. В пик своего фавора у царя он даже удостоился титула «царственныя большия печати и государственных великих, посольских дел оберегатель». Но это было потом, а пока, с началом военных действий в Лифляндии, Афанасия Лаврентьевич вернулся к себе в Псков. Вскоре он был назначен воеводой отвоёванного у Литвы города Друи и начал играть ведущую роль в военно-дипломатических действиях России в Прибалтике. В период русско-шведских мирных переговоров в Валлисаари карьера «русского Ришелье» продолжала ещё подниматься круто вверх, а основные его деяния на дипломатическом и разведывательном поприще предстояло ещё совершить.

Посольский Приказ; а в нём сидит думный дьяк, да два дьяка, подьячих 14 человек. А ведомы в том Приказе дела всех окрестных государств, и послов чюжеземных принимают, и отпуск им бывает, а также Русских послов и посланников и гонцов посылают в которое государство прилучится… Да для переводу и толмачества переводчиков Латинского, Свейского, Немецкого, Греческого, Польского, Татарского и иных языков с 50 человек, толмачёв 70 человек…

…Нарва, по сравнению с Вильно, была городом небольшим, но европейским с правильно спланированными улицами, черепичными крышами, ратушей, торговой площадью и толстенной, выстроенной по всем правилам фортификации, крепостной стеной. В городе преобладало шведско-датско-немецкое население, а местные эстонцы и чухонцы в основном находились в услужении у первых.

Валлисаари располагалась в нескольких верстах от Нарвы и являлась во всех отношениях резким контрастом к тем удобствам, которые Котошихин видел в Вильно. Однако свеи русское посольство в Нарву не допускали, а более крупных населённых пунктов, где можно было бы расположиться русскому посольству, не оказалось. Вот и кочевали князь Прозоровский да окольничий Ордын-Нащокин со товарищи из одной деревни в другую, меняя одну грязную постель на другую и подставляя свои белесые дородные телеса то валлисарским, то пюхестекульским, то тормсдорфским клопам. По злости и повадкам все эти клопы принадлежали к одной породе – в этом Гришка Котошихин скоро убедился самолично.

Князь Прозоровский числился послом царя лишь номинально. На практике все дела вершил доверенное лицо Тишайшего окольничий Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин. Котошихин нашёл его в деревне Пюхестекуле. Стоял декабрь, когда в Ливонии устанавливается самая неустойчивая погода, когда с вечера может ударить крепкий морозец, а к утру с моря подует сильный ветер, нагонит низкие свинцовые тучи, из которых, словно из дырявого решета хлынет дождь со снегом. И тогда ноги из лифляндской грязи не вытащить.

Въехав в деревню, Котошихин обнаружил её совершенно пустой, и показать ему местонахождение Нащокина никто не мог. Он долго стоял в раздумье, пока за спиной не услышал крики и брань. Два рейтара тащили на веревке упирающуюся тёлку, за ними шла чухонка и ругала их, на чём свет стоит на своём языке. Затянувшаяся военная кампания съела все ливонские припасы, подвоз харча из Новгорода и Пскова был не регулярным, поэтому снабжение армии, согласно обычаям того времени, ложилось на местное население.

Котошихин спросил, где можно найти своего будущего начальника, и один из рейтаров, не выпуская из рук коровьего хвоста, кивком головы показал ему на нужный дом. Промокший и иззябший, Котошихин слез с замытаренного долгой дорогой коня у самой большой избы, на которую ему указали, и заспанный челядник провёл его внутрь. Когда Григория вошёл в жарко натопленную комнату, царский любимец ходил из угла в угол и надиктовывал писцу свои мысли, чтобы использовать записи при составления грамот или памятец на имя царя:

– «Обычаи некоторых королей заключать союзы с республиками и вместе ополчаться против христианских же самодержцев можно называть не иначе, как безрассудными.» Написал? – Ордын-Нащокин, не обращая внимания на вошедшего Котошихина, подошёл к сидевшему за отдельным столом писцу и склонился вместе с ним над бумагой. – Не поспеваешь? Экой ты растяпа! «Не иначе» написал слитно, «безрассудными» – разбил на два слова! И кто только тебя учил грамоте? Ладно, потом перепишешь, записывай дальше: «А ещё надобно было бы соединиться всем европейским государям, чтобы уничтожить все республики, которые есть не что иное, как матери ересей и бунтов». Написал? Далее: «Также мыслю, Великий Государь, что для пущего закрепления здешних земель за Москвою и умиротворения порядков было бы полезно набирать солдат из таможильцев и исполнивать ими наше поредевшее войско. Охотники имеются, да и где нужно, можно и силу применить». Всё, на сегодня хватит. Иди отселева, надоел.

Писец молча собрал свои принадлежности и, пятясь задом, исчез за дверью.

Ордын-Нащокин проводил писца недовольным взглядом, обернулся, наконец, на Котошихина, прищурив хитрые глазки:

– Видал, каков грамотей? – произнёс он тихим дребезжащим голоском. – Ты и будешь подьячий Григорий Карпов сын Котошихин? Наслышаны мы о тебе и о твоей службе при князе Одоевском, наслышаны. Государю нашему вельми нужны прямые и исправные слуги. Смотри, служи мне честно, а будешь кривить – себе же хуже сделаешь. – Котошихин приложил правую руку к сердцу и в знак своего будущего усердия поклонился. – Похвально, что владеешь польским и немецким языком, но надобно приобщаться и к свейскому наречию. Мне нужны крепкие поручители и искусные толмачи, – продолжал дребезжать Нащокин. – Грамоты писать умеешь ли?

– Приходилось, ваша милость. Начинал в Посольском приказе писцом, а потом подьячим, сподобился и в посольстве князя Никиты Одоевского составлять царские грамоты.

– Ну, вот и добро. Сам-то из каких будешь?

– Из обедневших мы, из дворян…

– Ништо! Сам таков! Главное, как ты склонен к делу. А то у нас любят али ненавидят дело, смотря по человеку, который его делает. Меня вот не любят, и делом моим пренебрегают. А работы тут – непочатый край, аж самому приходится корпеть над письмами. Вот и ослобонишь меня от этой маяты. Ты вот что: сейчас тебя определят на постой, приди в себя маленько да принимайся за работу. К тебе приведут человечка одного, он по-нашему ни бельмеса, зато по-немецки разумеет. Ты запиши слово в слово, что он расскажет. Справишься?

– Да что тут особенного? Делов-то…

– Нет, любезный, дело это наиважнецкое и тайное. Запишешь его слова – и забудь про него, а сказанное сохрани вот здесь. – Нащокин стукнул себя рукой по груди. – Никто, кроме тебя знать не должен, о чём он поведал, и что ты записал. Смекаешь? Дело-то государственное!

Нащокин приблизился к Котошихину и последние слова не говорил, а прошептал в ухо. Гришка почувствовал, как по спине пробежал холодок. Приобретённый за эти годы опыт свидетельствовал, что приобщение к государственным тайнам сулило одни только неприятности. Но он твёрдо, как учил когда-то отец, ответил:

– Не изволь беспокоиться, ваша милость. Я умею хранить тайны.

– Истинно говоришь, отрок? Не лукавишь?

– Не приучен, ваша милость.

– Ну, тогда забирай перо и чернила и ступай.

– Слушаюсь, ваша милость.

Котошихину выдали месячное верстанье из рассчёта 13 рублей в год, челядник отвёл его в соседнюю избёнку, где грязный нестриженый и небритый чухонец определил его в заднюю комнату. На деревянной кровати была постелена незамысловатая постель, рядом на грубо сколоченном столе стоял жбан с водой и кружка, под столом была спрятана табуретка. Подьячему было не привыкать к такой обстановке, и в Москве и в Вильно он не был избалован роскошью и комфортом. Единственное, по чему истосковалось его молодое тело, была баня. Вот чего ему сейчас не хватало, но разве чухонцы смыслят что в парилке?

Умывшись с дороги и отведав чашку какого-то варева, принесённого хозяйкой, он, было, прилёг на кровать отдохнуть, но в дверь постучали, и в комнату вошёл хозяин-чухонец:

– К вам гости.

Гришка вскочил с кровати, пригладил на голове волосы, оправил кафтан и приготовился к встрече. Тот же челядник Нащокина, который определил его на постой, ввёл в комнату средних лет мужчину, одетого в немецкое чистое платье и гладко выбритого.

– Согласно уговору, – бросил челядник и оставил Гришку с незнакомцем наедине.

Гришка пододвинул гостю табуретку и предложил ему сесть. Тот ответил благодарностью на немецком языке, осмотрел гришкины «хоромы», сел с большим достоинством и приготовился рассказывать.

– Не торопись, любезный, сей секунд. Я только заправлю чернильницу и достану перо. – Котошихин взял с мокрого подоконника высохший пузырёк с чернилами, плеснул в него из стоявшей рядом бутылки чернил, достал ножичек, ловко и быстро зачинил гусиное перо, уселся на кровать, пододвинул поближе к себе стол, чтобы удобнее было писать, и сказал:

– Валяй, немец, рассказывай. – Каким-то шестым чувством Гришка почувствовал зависимое положение своего гостя, а потому принял в разговоре с ним развязный тон.

– Я не немец, а швед, – поправил без всякой обиды незнакомец, терпеливо ожидавший момента, когда, наконец, этот русский закончит свои приготовления.

– Для меня всё едино: швед ты или немец. Главное дело, речь твоя немецкая.

– Я могу говорить и на своём языке, если господин того пожелает, – предложил тот с достоинством.

– Нет уж, давай сказывай на немецком, мы тут свейскому языку не обучены.

– И напрасно, господин, очень напрасно. Русским людям знание нашего языка в скором времени ой как понадобится.

– Вот когда понадобится, тогда и выучим.

Швед неодобрительно посмотрел на Котошихина и решил дискуссию на этом прекратить:

– Я готов. Записывай. Войско шведское состоит из пехоты, кавалерии и артиллерии. Всего в Эстляндии и Лифляндии риксмаршал Хорн имеет около 8 тысяч, включая три полка пехоты, полк кавалерии и около 300 пушек, половина которых бронзовые, а половина – железные. Пехота состоит из пикинеров и мушкетёров, набранных в основном в Финляндии и других странах, однако офицерами при них состоят шведы. Каждый полк имеет в своём составе по 2 эскадрона, в эскадроне – 4 роты, из 8 рот в полку – 3 роты мушкетерские. Написал?

– Не гони, не успеваю за тобой!

– Торопись! Времени у меня мало. Пошли дальше. Кавалерия, как и пехота, делится на полки, эскадроны и роты. Она состоит в основном из драгун. Драгуны – суть те же мушкетёры, посаженные на коней. У каждого драгуна – своя лошадь, а у офицеров, смотря по чину, от 2 до 12. Записал? Теперь добавь об артиллерии: пушки стреляют ядрами и гранатами, каждое орудие обслуживается 1—2 канонирами. В основном пушки крепостные и установлены во всех десяти крепостях, кроме Вастселийны и Алуксне. Всё войско рассредоточено по крепостным гарнизонам, их, как я уже сказал, десять. Примерно половина всей пехоты, кавалерии и артиллерии находится в Риге.

– Вона как! Потому мы зубы-то и поломали об неё!

– Не только, – спокойно возразил швед. – Если бы не было постоянного подвоза питания и снаряжения с моря, крепость бы сдалась. Вам нужно завести флот на море, чтобы воспрепятствовать связи Стокгольма со здешними крепостями.

– Флот? – удивился Гришка. – Флот – это не для нас. Мы к нему не приучены.

– А надо учиться! Ну, да ладно, пошли дальше. Пиши: корона расплачивается с войском деньгами и зерном. Больше всех получают канониры, потом кавалеристы, а потом уже пехотинцы. Шведы и немецкие наёмники, по сравнению с финнами и местными, получают почти в два раза больше. Обмундирование казённое получается один раз в год.

– И что, в свейском войске есть и русские? – поинтересовался Котошихин.

– Есть и русские. Это пленные, но больше всего из тех, кто оказался на землях, захваченных шведами сорок лет тому назад. Некоторые из них в офицерских чинах ходят.

– Ишь ты! – удивился Гришка. – Воюют, значит, против своих.

– Жить захочешь, и тебя заставят воевать против своих, – сказал лазутчик.

Гришка с неприязнью покосился на шведа, но ничего не сказал.

Швед говорил с час подряд, и Гришка изрядно устал, записывая его донесение. Сообщённые им сведения оказались интересными и важными. Гришка еле успевал записывать данные о том, где и какие шведские отряды располагались, где находился главнокомандующий Бенгт Горн, какие настроения в отношении войны с русскими господствовали в королевском дворе в Стокгольме, что происходило со шведскими войсками в Польше и Литве.

В конце своего рассказа швед попросил Котошихина устно передать «Апанасу Нашчокину», что следующий раз он появится в местечке Тормсдорф ровно через месяц. Гришка обещал всё в точности передать Афанасию Лаврентьевичу, после чего швед ушёл.

«Какой важный гусь!» – подумал Котошихин, глядя ему вслед. – «И какие только расчёты принудили энтого шведа войти в искушение изменить своему королю? Одно дело – литвин Квасневский: как никак он ближе к русским, а этот… Ведь случись что, шведы его не помилуют и повесят на первой осине, как пить дать!»

Котошихину при этой мысли стало жалко шведа, рискующего своим животом ради незнамо какой выгоды. Деньги? Но ведь важнее живота своего ничего на свете не бывает. Али нет? А вот поди-ты, не боится, значит. Дюже отчаянный попался свей. Не токмо русские, выходит, нарушают положенный каждому христианину обычай и закон.

Когда Котошихин постучал в дверь к Нащокину, то услышал, как тот громко распекал какого-то воеводу за то, что его ратники притесняли местное население грабежами и поборами.

– Пошто невинный народ должен страдать? – срывался на визг Ордын-Нащокин. Воевода что-то говорил в своё оправдание глухим невнятным голосом, но понятны были только слова Ордын-Нащокина: – Что же он подумает о нашем государе православном, которому они только что присягнули на верность? А? Разве мы бусурманы какие?

Дверь отворилась, и мимо Гришки опрометью пробежал красный атаман войска Донского. Это его казаки, привыкшие к грабежам, «поляковали» в завоёванных землях и стали предметом недовольства Нащокина, вникавшего во все мелочи царёва поручения. Афанасий Лаврентьевич бегал по комнате и сокрушённо махал руками:

– Лучше бы я на себе раны видел, токмо бы невинные люди такой крови не терпели! Кто там? А, это ты, подьячий. Входи!

Ордын-Нащокин внимательно прочёл запись, сделанную Котошихиным и остался доволен. Устную передачу, касающуюся условий следующей встречи с тайным соглядатаем, царский окольничий прокомментировал словами:

– Ровно через месяц поедешь в Тормсдорф, встретишь там шведа, опросишь его, как положено, а добытое привезёшь мне.

– Как же так? Ваша милость намедни строго-настрого приказала мне забыть про него.

Афанасий Лаврентьевич долго и внимательно всматривался в Котошихина, так что тот струхнул и уже ругал себя за дерзкий нрав и длинный язык.

– Испужался что ли, что не справишься? – усмехнулся Нащокин.

– Да нет, я просто так… беспричинно.

– Беспричинно чирей на заднице не садится, не токмо язык поворачивается. Но мне по нраву твоё сумление, подьячий. Мнится мне, ты спрашивал для ясности. Так?

– Так, ваша милость.

– Ну вот, ясности для и говорю тебе: следующий раз примешь шведа сам. Привыкай к тайным делам.

– Премного благодарен, ваша милость.

– Прибудешь в Тормсдорф под каким-нибудь предлогом, чтобы никто не догадался, что у тебя к этому шведу интерес есть. Край кишмя кишит ворами и соглядатаями польского и свейского короля, так что надобно держать ушки на макушке.

– Смекаю, ваша милость.

– Постой, не уходи. Женат ли ты, подьячий?

– Два года как женат.

– А детки имеются?

Котошихин улыбнулся:

– Нет, ваша милость, Бог ещё не сподобил на деток-то. Как женился, так всё время в отъезде.

– А меня вот Бог сподобил на двоих, да…

Нащокин не договорил, вспомнив, что негоже ему откровенничать со своим подчинённым. Старший сын Афанасия Лаврентьевича Воин был примерно того же возраста, что и этот вот молодой подьячий, только Котошихин уже давно состоит при посольстве, исправно несёт службу государеву, а его сын дома под юбкой у матери прячется да с дворовыми девками в укромных местах обжимается. При мысли о сыне Нащокин нахмурил брови, а потом всё-таки спросил:

– Скучаешь, поди, по жёнке-то?

– Как же не скучать, ваша милость? Одна она теперь там без меня мается– страдает.

– Потерпи, Григорий, вот мир со свеями справим и поедем к себе домой в первопрестольную. Любишь Москву-то?

– Люблю.

– А я – нет. Я, вишь, псковской, в Опочках, недалеко отселя родился. Да вот жизнь закрутила… Да…

Он опять задумался о чём-то своём. Казалось, он вообще забыл, что рядом с ним стоит Котошихин. Но нет, не забыл.

– Ладно, подьячий, иди спать. На сегодня делов тебе никаких не предвидится.

Такая служба, а особливо такой начальник Гришке очень понравились, и он шёл к себе в избу в приподнятом настроении, шлёпая без разбору по лужам в кромешной темноте. От его внимания не ускользнуло, что и сам он чем-то приглянулся Нащокину. И не ошибся: вскорости боярин оценил Гришкины усердие и смекалку, независимые суждения и честность, приблизил его к себе и сделал одним из своих близких помощников.

Нащокин собирал политическую и военную информацию о шведах, а потому был в курсе главных событий на балтийском театре военных действий. Переговоры, которые русское посольство вело со шведами, были для Нащокина хорошим прикрытием. Одновременно тайная деятельность окольничего оказывала неоценимую услугу и переговорному процессу.

После поездки в Тормсдорф Котошихин ненароком узнал, как зовут шведского лазутчика. Им оказался отставной то ли шведский, то ли померанский капитан Йоханн фон Горн. Раз «фон», то видать, важная птица, подумал Котошихин. Ай да Нащокин! Везде поспевает! И когда же он успел подцепить «фона»?

Рано утром, когда рассвет едва забрезжил за кормой, корабль перестало так сильно качать, а когда обессилевший от морской болезни Котошихин дотянулся подбородком к круглому оконцу, то увидел, что бескрайнее море кончилось, и судно вошло в большую протоку – то ли залив, то ли реку. Прямо на Гришку глядели своими зловещими жерлами пушки грозной крепости.

– Это – Мэларен, а там – Ваксхольмская крепость, предназначенная сторожить подходы к Стокгольму, – объяснил Гришке шкипер Страндберг. – Теперь до столицы рукой подать. Вот сейчас за поворотом и сам город покажется.

Солнце уже поднялось над кромкой горизонта и послало свои первые лучи на шведскую землю. Природа словно ждала этого сигнала и сразу ожила: в кустах защебетали пташки, на правых пологих берегах Мэларена показались стада коров и овец, на левом крутом берегу тоже чувствовалось пробуждение какой-то жизни. Котошихин стоял на мостике рядом с капитаном Страндбергом и жадно всматривался вперёд. Вот показался изгиб, Мэларен под углом уходил вправо, и из-за кустов ольхи выплыл пролёт моста, соединявшего Город с Южной слободой – Сёдермальмом, а за ним – набережная с лесом корабельных мачт, а за набережной стеной поднимался сам город – ровные ряды больших каменных островерхих крытых черепицей домов, увенчанных двумя-тремя церковными шпилями. Стокгольм рос и расширялся, с правой стороны взору Котошихина открывались постройки города ремесленников Норрмальма, ставшего теперь частью столицы. Здесь отливались пушки для королевского войска, строились корабли, размещались солдатские и матросские казармы, а во дворцах жили и работали правительственные чиновники.

Чуден наш мир, ох как чуден и многолик! По территории Москва была огромной – намного больше шведской столицы, но Стокгольм был другим городом, совсем не похожим на Москву. И травка, и деревья, и воздух вроде тот же самый, ан нет – всё в нём иное. Жизнь в городе бурлила и била ключом, он весь был пронизан делом и подчинялся только делу, в то время как белокаменная оставляла впечатление ленивого и спящего бездельника, просыпавшегося каждое утро с немытой рожей. Понятное дело, Швеция стала великой европейской державой, шведские короли перекраивали карту Европы, страна втягивалась в крупные исторические события, и Стокгольм должен был соответствовать тому статусу, который Швеция приобрела за последние пятьдесят лет. Он тоже будто проснулся от провинциальной спячки и теперь спешил наверстать упущенное. Иностранные путешественники сравнивали его кто с Венецией, кто и с Константинополем.

Котошихин плыл в Швецию с царским поручением – он был послан к королю Карлу ХI с ратификационной грамотой, утверждавшей вымученный в долгих родах Кардисский мир. Пока велись завершающие мирные переговоры, король Карл Х неожиданно помре, не дожив и до сорока лет, и его место заступил малолетний сын. Нынешнему королю Карлу ХI исполнилось недавно всего пять лет, и за его несовершеннолетием страной управляло опекунское правительство во главе с всесильным канцлером Магнусом Габриэлем Делагарди.

В начале августа Котошихин с переводчиком и тремя челядниками выехали верхом из Москвы, через десять дней добрались до Ревеля, потом сели на попутный корабль, два дня и две ночи плыли по безбрежному морю, и вот теперь прямёхонько прибыли в Стекольню! Голова у всех ещё кружилась от морской качки и сумбурных путевых впечатлений. Особое удивление у Котошихина вызвала способность судна ориентироваться в безбрежном море.

– Ничего удивительного, – пояснил, улыбаясь, бородатый шкипер. – Есть такой навигационный прибор – компас называется. Он показывает стрелкой на север, а уж от неё, от стрелки-то, берётся нужный курс.

Шкипер Страндберг оказался человеком разговорчивым и любопытным. Он работал на шведскую торговую фирму и перевозил товары между Стокгольмом и Ревелем. Всю дорогу они с Гришкой беседовали о жизни, он интересовался тем, как живут русские, а Котошихин, естественно, расспрашивал его про шведов. Шкипер втихомолку ругал Карла Х за то, что тот постоянно лез в войну с соседями, вместо того чтобы развивать с ними торговлю.

– Война потребовала больших средств, а Швеция – страна маленькая, вот и придумали наши короли содержать армию за счёт завоёванных земель. Но и этого было недостаточно для покрытия военных расходов, и тогда прибегли к изъятию у дворян и помещиков земель и имущества. Редукция называется.

Котошихину было в диковинку слушать, как подданный поносит своего суверена – было жутко и интересно. Видать, не только подданным царя было туго – свеи вон тоже жалуются.

– И ты не страшишься вот так-то поносить своего короля? – удивился Гришка.

– Почему же – боюсь. Но ты же не донесёшь на меня? – Страндберг пытливо посмотрел на Котошихина.

– Как можно! – возмутился тот. – Ты же ко мне с доверием…

На набережной Норрмальма, куда шкипер направлял корабль, уже можно было различить фигурки отдельных людей. Котошихин собрал всех своих спутников на палубу и готовился сойти на берег. Он придирчиво осмотрел громоздкий багаж, в котором лежали подарки для шведов – королю, министрам и прочим чиновникам, попрощался с капитаном и в который раз повторил в памяти данные ему в Посольском приказе инструкции: чести и достоинства государя великого не терять, никаких обещаний никому не давать, а только внимательно выслушивать шведов и крепко всё запоминать, без ведомости приглядывать за своими помощниками, чтобы не баловали, интересоваться всем новым и необычным, а по возвращении домой – во всех подробностях отчитаться о поездке.

– В Стекольне не приходилось бывать, но мыслю, что и там, как везде поминки любят. Не подмажешь – не поедешь! – говорил ему Ордын-Нащокин, напутствуя перед дальней дорогой.

На корабле давно уже убрали паруса, и судно медленно скользило по водной глади, приближаясь к норрмальмскому берегу. С мостика раздалась команда шкипера, и в воды Мэларена с носа и на корме пошли два тяжёлых якоря. Свободной стоянки у стенки набережной не оказалось, поэтому корабль оставался пока на рейде в ожидании своей очереди. Матросы уже спускали на шкотах шлюпку, предназначенную для высадки на берег русских дипломатов. Переводчик и трое слуг с опаской спустились по очереди в шлюпку, перенесли туда багаж, весивший чуть ли не целый берковец, и только потом по зыбкому верёвочному трапу корабль покинул Котошихин. Грести было недолго, шлюпка ткнулась носом о деревянную стенку спуска, один из матросов выпрыгнул на берег и закрепил конец верёвки о железную тумбу. Русское посольство по ступенькам полезло наверх. Набережная оглушила их криком и гамом разношёрстной толпы, состоящей из моряков, солдат, купцов, грузчиков и прочего разного люда. Даже по сравнению с Москвой поразило обилие нищих и пьяных.

Неподалёку стоял выделявшийся богатой одеждой господин, в котором Котошихин признал своего знакомца по Дерпту и Ревелю комиссара Адольфа Эберса. Он стоял и дожидался, когда русская делегация выгрузится на берег. Приветливо улыбаясь и всем своим видом излучая радость по поводу прибытия русских гостей, швед шёл к ним навстречу, словно старый знакомый. Впрочем, он выполнил все условности протокола, ответил церемонным поклоном на поклон Котошихина, осведомился о превратностях пути и о здоровье членов делегации и только после всех протокольных церемоний перешёл на дружеский тон.

Русских ждали две кареты: в одну Эберс пригласил Котошихина с толмачом, а в другой, более просторной, разместились слуги с багажом. Беседу переводил переводчик, назвавшийся Баркхусеном. В представлениях Москвы, главный человек посольства не мог опускаться до владения иностранным языком и переговоры со шведами должен был вести через переводчика. Чтобы подчеркнуть дружественный настрой по отношению к Стокгольму, сыскали для этих целей человека, знавшего шведский язык. Впрочем, Котошихин ещё раньше выяснил для себя, что шведы в большинстве своём говорили по-немецки, да и шведский язык был близок к немецкому, поэтому, слушая шведскую речь, он узнавал достаточно много знакомых слов и часто догадывался, о чём шла речь.

Кареты совсем недалеко отъехали от набережной и остановились у небольшого двухэтажного дома, специально выстроенного для размещения членов иностранных миссий. Там им на втором этаже выделили несколько комнат.

– Отдыхайте, приводите себя в порядок, а завтра я за вами заеду и покажу город, – сказал Эберс.

– А когда же мы будем представлены канцлеру Делагарди? – поинтересовался Котошихин.

– О, граф очень и очень занят, он сейчас в отъезде и принять вас не сможет, – объяснил Эберс. – Нужно ждать.

Ждать было не привыкать – это было уделом всех посольств в то время, так что Котошихин не очень удивился такому раскладу и даже порадовался, что получше узнает шведскую столицу и шведов. К моменту прибытия русского гонца в Стокгольм шведское правительство было занято серьёзной проблемой, ставящей под угрозу не только завоевания предыдущего короля, но и само существование королевства. Старый противник Швеции – Дания – оправилась от поражения, нанесённого ей Карлом Х. Король Фредрик III собрал сильное войско и опять стал угрожать шведам. Датский король освободился от обременительного влияния своей аристократии и сделал опору на низшие сословия. Шведским властям такое развитие событий казалось опасным, призрак революции по типу той, что совершил в Англии Кромвель, мерещился дворянско-монархическому правлению Делагарди, приобретая всё более реальные угрожающие формы и очертания. Южная провинция Сконе, только что отнятая у Дании, того гляди должна была, не успев «ошведиться», снова отпасть и вернуться в лоно датской короны. Делагарди маневрировал, интриговал, собирал силы и изо всех сил оттягивал решающее военное столкновение с датчанами.

Канцлер всегда близко стоял к трону: несколько лет он находился в фаворитах у королевы Кристины, был зятем и правой рукой в бозе почившего короля Карла Х и основным вдохновителем похода шведов на Польшу. Шведско-польская война могла быть объектом особого исследования с точки зрения того, как можно начинать и вести войну, не имея в казне ни одного талера. Делагарди вместе с другим советником короля – генералом Хансом Кристоффером фон Кёнигсмарком – взялись сделать первый взнос на эти цели из собственных средств. Канцлер происходил из богатой и знатной семьи, а Кёнигсмарк, как многие шведские офицеры и генералы, составил себе огромное состояние в последние годы Тридцатилетней войны. Самый крупный куш он взял в Праге в 1648 году, в которую ворвался с помощью австрийского перебежчика обманом и сокровища которой он со своим отрядом обчистил до последнего талера.

Денег, правда, хватило только на то, чтобы нанять в германских княжествах и герцогствах наёмных солдат, а остальные средства на финансирование военных действий добывались уже за счёт оккупированных земель и побеждённого противника. Этому шведы научились ещё при короле Густаве II Адольфе, говаривавшего, что «война сама прокармливает войну». После неожиданной смерти Карла Х шведская армия осталась без вождя, и Стокгольм поспешил военные действия в Польше и Дании закончить подписанием мира. Теперь солдат нужно было распускать по домам, потому что платить им было нечем.

Все короли династии Васа были воинственны, честолюбивы, грубы, упрямы, своенравны и отличались друг от друга лишь степенью авантюризма и сумасбродства. Исключение в этом ряду не составляла и королева Кристина, единственная дочь Густава II Адольфа, прославившаяся тем, что посвятила своё правление развитию искусства, поощрению добра и любви, а затем приняла католичество, отреклась от трона в пользу своего кузена – грубого мужлана и солдафона графа Пфальц-Цвайбрюккенского, ставшего королём Карлом Х Густавом, и уехала жить в Италию. Кульминационной точкой в истории этой династии и великодержавия Швеции вообще стало правление Карла ХII, почву для будущих блестящих походов и бесславного конца которого подготовили дедушка Карл Х и отец Карл XI.

Да, Швеция несомненно превращалась в великую державу. Она завоевала всю Прибалтику, активно участвовала в Тридцатилетней войне, выступив там в роли спасительницы протестантского населения, Вестфальский мир 1648 года принёс ей большие территории в германских княжествах, а шведская армия доказала своё право на то, чтобы считаться самой современной и сильной на континенте.

Но удержать завоёванные территории шведам всегда было трудно. Каждый раз давали о себе знать ограниченные ресурсы страны, истощаемые непрерывными войнами. Шведское население голодало, по всем дорогам брели нищие, среди крестьян назревало недовольство дворянством и помещиками, владевшими более чем двумя третями национального богатства Швеции. Страна стояла на пороге большого и болезненного передела собственности между государством, то есть королём, аристократией, нарождавшейся буржуазией, крестьянством и церковью, – передела, который найдёт своё завершение лишь в конце правления Карла ХI. Он найдёт средства для того, чтобы сохранить за Швецией статус мировой державы. Он осуществит редукцию – изъятие у аристократии значительной части земель в пользу государства, проведёт реформы, оздоровит экономику страны, обеспечит ей несколько лет мирного развития и создаст сильную, хорошо обученную армию.

А пока этот король ходил под стол пешком.

Война явилась сущим разорением для государства российского. Она требовала постоянного пополнения казны и ратных сил. Служилых и середних людей без конца собирали по городам и весям и отправляли на войну. Многие из них разбегались по окраинам, их ловили, наказывали, но ощутимых результатов в укреплении войска всё равно не наступало. Устало село, поставляющее т.н. даточных людей, мобилизуемых на всякого рода царские работы. Семьи лишались рабочих рук, сельское хозяйство приходило в упадок. Из последних сил напрягались поселяне, поставляющие государству и ратным людям продовольствие. Торговые и промышленные люди, обложенные десятой деньгой, вынуждены были теперь платить пятую – такой указ был издан царём в 1662 году.

А для нынешния Полские и Свейские войны сбирано со всего ж Московского государства, со всяких торговых людей, и с вотчинниковых и с помещиковых крестьян и бобылей, сперва двадцатую денгу, потом десятую денгу не по один год; а в 1662-м и 3-м годах собирали со всякого чину людей… пятую денгу серебряными денгами…

Пятая деньга основательно подорвала торговлю и промышленность России, но положение ещё более усугубилось, когда Тишайший, при подсказке своего тестя Милославского, провёл радикальную финансовую реформу. Чтобы собрать как можно больше серебра в оскудевшую казну, царь распорядился выпустить медные деньги, которые должны были заменить ходившие до сих пор серебряные. При этом все налоги царь приказал взимать серебром, а расплачиваться с «бюджетниками» – медными копейками, грошовиками и полтинниками.

– Так деется во всех полунощных странах, – увещевал царя дорогой тестюшка князь Илья. – Христианские государи издавна чеканят медную монету. И ничто: народ не жалуется.

Что хорошо в «полунощных» странах, не всегда оказывается подходящим на Руси. Народ сразу насторожился и стал прятать серебро в сундуки или закапывать его в землю. Кто побогаче бросились в массовом порядке скупать серебро на медные деньги. Если первоначальный курс серебра против меди в 1658 году был один к одному, то к 1660 году за рубль серебра давали уже рубль и 10 алтын, а два года спустя серебряный рубль поднялся в цене до 26 алтын и 4 деньги. Благородный металл, в противность хитрой задумке, большей частью шёл мимо царской казны и оседал на руках у населения.

Но этого было мало. Поскольку процесс чеканки медной монеты был намного проще производства серебряных денег, то назначенные для наблюдения за производством новой валюты головы и целовальники «искусились» этой простотой и начали чеканить свою монету и пускать её на рынок. Результат не заставил себя ожидать. В государстве российском началась обвальная инфляция – кажется, первая в его истории. Царь велел наказывать фальшивомонетчиков, отсекать им руки, гвоздями прибивать к стенке денежного двора, заливать им растопленным оловом горло, но репрессивные меры не помогали, и добрая половина денег продолжала чеканиться мимо царской казны.

И тут в Москве распространился слух, что князь Милославский и царский любимец Матюшкин потворствуют фальшивомонетчикам и вместо того, чтобы их наказывать, как царь приказал, выпускают преступников на волю. Милославских в народе не любили. У всех ещё на памяти был безобразный поступок князя, помешавшего молодому царю жениться на княжне Евфимии Всеволожской. Смотрины устраивал Милославский и ещё несколько ближних бояр. Одевать невесту в царские одежды было поручено всяким мамкам да нянькам, и Милославский подговорил одну из них стянуть невесте волосы на затылке так крепко, что когда княжна предстала перед женихом, то не выдержала боли и упала в обморок. По наущению же Милославских все сразу закричали, что невеста больна падучей. Царь рассердился за обман и распорядился сослать всю семью Всеволожских в Тюмень. Женился царь потом на дочери Милославского.

Бороться со слухами на Руси – это всё равно, что плевать против ветра. Все слухи рано или поздно кончаются большой гилью и распрей. 5 июля 1662 года от рождества Христова, когда царь удалился на отдых в своё любимое село Коломенское, на Лобном месте собралось тысяч пять народа. На возвышенное место поднимались какие-то люди и зачитывали подмётные письма, настраивающие москвичей против Милославского и Матюшкина. Инфляция, сопровождаемая несправедливостью, имеет обыкновение сильно возбуждать страсти. И возмущённая толпа закричала:

– Идти к царю и требовать от него, чтобы он выдал виновных бояр на убиение!

Простодушные, коих на всех митингах оказывается больше, немедленно двинулись с Красной площади на село Коломенское, а которые похитрей – те кинулись грабить дома ненавистных бояр и служилых людей.

Бывшие в Москве бояре заранее предупредили Тишайшего о сборище на Лобном месте, и когда толпа прибыла в Коломенское, царь приказал тестю вместе с Матюшкиным спрятаться в самом надёжном месте – в покоях у царицы Марии Ильинишны, а сам пошёл в церковь, чтобы подтвердить бытующий в народе образ царя-боголюбца. Алексей Михайлович настолько был увлечён службой, что когда толпа окружила церковь, он даже не стал прерывать своих молитв и выстоял всё богослужение до конца, несмотря на доносившийся с улицы грозный рёв.

Отстояв службу, Алексей Михайлович вышел к народу. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как тут же был окружён бурлящей толпой.

– Что, детушки, взбаламутилися? – кротко обратился к народу Тишайший. Несмотря на испуг, он сделал над собой усилие и изобразил улыбку.

Детушки, как водится, стали кричать и перебивать друг друга, и естественно, ничего разобрать в этом гаме было невозможно. Стоявшие рядом с царём бояре сделали попытку утихомирить разошедшихся людишек, но добились только противоположного: людишки завопили ещё громче и неистовей, а из задних рядов в бояр – как ближних, так и дальних – полетели камни. Слава Богу, на Тишайшего ни один камень не упал. Он стоял, бледный, жалкий, беспомощный и улыбался.

Наконец вперёд выскочил какой-то человек, поднял вверх руки и закричал:

– Тихо, так вашу …! Охолонитесь! Так царь-батюшка разве вас услышит? Я буду сказывать, зачем мы к нему пришли!

Тишайший не терпел сквернословия и в своё время даже издал указ о борьбе с ним, но в данный момент на мат никак не среагировал – видно, посчитал его к месту и времени. Народ постепенно успокоился, человек повернулся к царю и с достоинством заговорил:

– Царь-батюшка, дозволь слово сказать. Мы тут не захребетники какие, а все люди православные и пришли к тебе за ради правды, которая тебе не ведома. Знай, что тесть твой совместно с боярином Матюшкиным и прочими свойственными людьми обманывают тебя, покрывают за посулы воров-делателей медных денег и ввергают нас всех в расходы великия! Издорожались мы до последней нитки, и жить стало не на что. Хотим, чтоб ты избыл этих бояр и выдал их нам на суд праведный! Так я сказываю, народ православный?

– Та-а-ак! – всколыхнулась толпа.

– Вот, значитца, и всё наше дело к тебе, царь-государь.

– Благодарю вас за правду, люди московские. Обещаю учинить сыск по всей строгости и правде настоящей. Воры будут наказаны, а вы идите обратно домой с Богом, – как-то скороговоркой, довольно неубедительно произнёс царь.

– Не верим! Выдай нам Милославского здеся!

– Вы что ж: царю не верите? – вскричал один из ближних бояр князь Иван Андреевич Хованский.

– Не верим! – бесновалась толпа. – Вынь нам да положь Милославского с Матюшкиным туточки!

– Детушки! Обещаю исполнить своё слово нерушимое! Вот вам моя рука! – Царь протянул к толпе руку.

Толпа замерла. Человек, говоривший от имени толпы, выскочил вперёд и ударил с царём по рукам. В толпе раздались одобрительные крики: «Вот этта верна-а-а! Эт-та по-нашенски!». Русские люди настолько же возбудимы, насколько отходчивы. Противники медно-денежной реформы при виде идущего на компромисс царя дрогнули и стали поворачиваться в обратную сторону. Через несколько минут вся процессия уже топала по дороге в Москву. Царь облегчённо вздохнул, с надеждой осенил уходящих крестом – для любого русского сановника нет вида приятней, чем спины ходоков – и пошёл к себе во дворец собираться для розыска в столицу. В Москву же покамест был послан князь Иван Хованский, которому царь поручил до своего прибытия уговаривать бунтовщиков.

Когда Иван Хованский, победитель шведов под Гдовом, известный под прозвищем «Тараруй», то бишь, Пустобрёх, появился в Москве, он застал бунтующих в Белом городе у дома купца Шорина. Шорин отвечал за сбор в Москве пятой деньги на жалованье ратным людям, и через то зело опротивел народу. Самого Шорина дома не оказалось, и мятежники схватили его пятнадцатилетнего сына, который, переодевшись в крестьянское платье, хотел было скрыться. Хованский попытался увещеваниями вызволить младшего Шорина из беды, но толпа окружила князя вместе с его малочисленной стражей и вынудила отступить:

– Ты, Хованский, человек добрый, и нам до тебя дела нет! Нам нужны бояре-изменники и их воры-пособники. Вот гость Шорин – нужный нам человек.

Князь был крут и горяч, но на сей раз решил судьбу не испытывать и поскакал в Коломенское, чтобы доложить обо всём царю. Толпа, схватившая сына Шорина, угрозами заставила малого наговорить на своего отца, что будто он уехал в Польшу с изменными боярскими письмами, и вслед за Хованским тоже отправилась в Коломенское. Правда была добыта, и её надо было предъявить царю.

Боярин Фёдор Куракин, на которого была оставлена Москва, беспрепятственно выпустил толпу из Москвы, а потом приказал запереть все ворота и стал вылавливать оставшихся в столице грабителей. Поймав человек с двести и наведя некоторый порядок в городе, он отправил в Коломенское отряд стрельцов в количестве 3000 человек.

А толпа, вышедшая из Москвы с младшим Шориным, встретилась с толпою, возвращавшейся из Коломенского, и уговорила последнюю «повернуть оглобли» обратно к царю. Повторного прибытия мятежников в Коломенском никто не ожидал. С царицей вдругорядь случился обморок, а Милославский с Матюшкиным опять полезли прятаться в сундуки. Царская охрана вела себя робко, потому как оказалась слишком малочисленной, чтобы сладить с мятежниками. Сам царь уже садился на коня, чтобы ехать в Москву, однако снова оказался окружённым мятежниками и некоторое время оставался почти один на один с разъяренной толпой.

Подталкиваемый самыми рьяными смутьянами, младший Шорин подошёл к царю и сбивчиво рассказал об измене своего отца.

– Стража, взять его! – приказал Алексей Михайлович, подыгрывая толпе. Шорина взяли под руки и увели. – Видите, ребятушки, я еду в Москву, как и обещал. Что же вы не держите своего слова?

– Ты нам голову не морочь! – зло закричали из толпы. – Выдай сначала Милославского со товарищи, тогда и успокоимся. Если добром не дашь, то мы их сами возьмём по нашему обычаю!

Царь сидел на коне и был обращён лицом к московской дороге, а толпа стояла к ней спиной и не видела, как посланные Куракиным стрельцы входили в село. Увидев царя, окружённого бунтовщиками, они побежали ему на помощь. Царь тоже проявил находчивость: он ударил коня нагайкой, бросил его прямо на толпу и закричал:

– Ловите и бейте бунтовщиков!

Придворные и стража опомнились, взялись за оружие и окружили царя. Ходоки были безоружные, среди них началась паника, и толпа мгновенно рассеялась. Часть людей бросилась к Москве-реке, часть – обратно на московскую дорогу, кто спрятался в лесах и соседних деревнях, а многие были перебиты и схвачены на месте. Человек сто пятьдесят царь приказал для острастки повесить в Москве, некоторых били кнутом, клеймили буквой «Б» – «бунтовщик» и ссылали на вечное поселение в Сибирь, Астрахань и на Кавказ.

Медный бунт был подавлен, но медные деньги имели хождение ещё один год.

А потом их снова заменили на серебряные.

Первый «западный» финансовый эксперимент с треском провалился.

И видя царь, что в денгах почало быть воровство великое и много кровопролития учинилося, а те медные денги год от году подешевели…, велел те медные денги отставить и не торговать.

Бунт Григорий Котошихин вместе с другими подьячими и писцами переживал в стенах Посольского приказа, выглядывая из окошка на паперть Архангельского собора, чтобы убедиться, не прорвалась ли толпа в Кремль. Они не услышали, как сзади к ним подошёл повытчик Савелий Собакин и начал «охаживать» их указкой по спинам:

– Вам бы всё бездельничать, сучьи сыны! – засипел он, брызгая на них слюной. – Вам велено что делать? Ты, Гришка, закончил столбцы про свейские дела? А? Завтра спросит думный дьяк – что я ему отвечу? А ты, Никишка, опасную грамоту для голландцев переписал? А ну по своим местам!

Ох уж эти столбцы! Ох уж эти опасные грамоты! Надоели они всем хуже горькой редьки. То ли дело находиться при каком-нибудь посольстве – по крайней мере, что-то новое увидишь. Или попасть бы в Казённую палату, где вместо документов и книг хранились царские сокровища: посуда, драгоценности, меха, мебель и прочая и прочая. Из запасов Казённой палаты отбирались поминки для иностранных послов и королей, работали там, как правило, люди торговые, понимающие толк в вещах. Сам дьяк Алмаз Иванов, купец гостиной сотни, начинал свою карьеру в Казённой палате.

После возвращения из Стокгольма Котошихин был определён в повытье, занимающееся шведскими, датскими, голландскими и английскими делами, во главе которого стоял приписной дьяк Собакин, во всех отношениях оправдывающий своё прозвище. Он строго следил за тем, чтобы подчинённые ему младшие подьячие и писцы во время и аккуратно составляли записки, отписки, справки и прочие документы, подшивали бы их в столбцы, приобщали в тетрадки, а из тетрадок сшивали и посольские книги – основные источники сведений по той или иной проблеме или стране. Сам Собакин сочинял документы и подписывал некоторые из них – отсюда и звание такое – приписной подъячий. С него тоже спрашивали по всей строгости.

Все разбежались по местам и начали скрипеть перьями. Двери и ворота были заперты на запор, и все со страхом ждали своей участи, понимая, что если бунтовщики проникнут на территорию Кремля, то несдобровать никому. Разница между Посольским (внешним) и другими (внутренними) приказами простым людям была не ведома. Все служилые для них были людьми ненавистных бояр, а значит, считались ворами и изменниками.

После Кардисского мирного докончания Котошихина в Москве ждал сюрприз: его избёнка была взята на царя! Мало того, что

«…Когда я находился при заключении кардисского мира, у меня отняли в Москве дом со всеми моими пожитками, выгнали из него мою жену; всё сделано было за вину моего отца, который был казначей в одном московском монастыре и терпел гонения от думного дворянина Прокофья Елизарова, ложно обнесшего отца моего в том, что будто он расточил вверенную ему казну монастырскую, что впротчем не подтвердилось, ибо по учинении розыска оказалось в недочёте на отце моём только пять алтын, равняющихся 15 шведским рундштюкам; но несмотря на то мне, когда я вернулся из Кардиса, не возвратили моего имущества, сколько я ни просил и на заботился о том».

Во время Медного бунта Гришка никакого страха не испытывал и в глубине души в чём-то и сочувствовал бунтовщикам: а как же можно было выжить прочим незнатным людям при такой-то дороговизне? А то, что некоторые бояре наживались на скупке серебра, было всем известно. Он сам слышал, как Ордын-Нащокин пенял их и говорил, что «на этих бл… й креста нет». Он всё чаще задумывался над смыслом происходившего и всё чаще приходил к неутешительным выводам.

Беспричинное изъятие из жизни родителей и полное разорение семьи послужили для Гришки дополнительным толчком к осмыслению своего положения. Вернувшись из Кардиса и не обнаружив родителей, он кинулся их искать, но Карп Харитонович и Лукерья Егоровна словно под землю провалились. Сказывали, что после того как отца обвинили в казнокрадстве и лишили дома и имущества, родители временно снимали угол у своего старого знакомца. Он рассказал Гришке, что в одно прекрасное утро родители встали и ушли в неизвестном направлении. Куда Гришка ни обращался, везде натыкался на один и тот же ответ: не знаем, не известно, не ведомо.

– Как же так это всё получается? – жаловался Гришка товарищам. – Отец мой ни в чём не виноват оказался, а меня со света сживают. За что?

Приказные сочувственно качали головами, чесали в затылке, а Собакин посоветовал «поджать хвост» и не пикать:

– Откель тебе известно, что за родителем твоим або ещё какие провинности не числятся?

Гришка какое-то время ещё надеялся восстановить справедливость и попытался заручиться поддержкой у своего начальства. Но патриарх Никон уже давно лишился власти и влияния, а устранить вызванные им неправду и обиду всё ещё было невозможно. Кроме того, никому до Котошихиных не было дела – все так же бедствовали, голодали, перебивались с кваса на хлеб и дрожали, как осиновые листы перед всемогуществом царя и произволом его приспешников.

Алмаз Иванов помогать отказался:

– У Прокопия Елизарова, знать, рука сильная оказалась. Надо бы тебе судейским мзду какую положить – глядишь, дело бы и поправилось.

Но откуда у Гришки такие деньги? Он и так еле сводил концы с концами. Жёнка уже давно жила у своих родителей, мыкать горе по чужим углам не захотела, а он принципиально отказался идти в примаки, к тестю и тёще глаз не показывал, пристрастился к вину и жил бобылём: то там переночует, то там переспит, то в Приказе на ночь останется.

Он с каждым днём всё острее чувствовал, что вырваться из порочного круга бедности и унижения ему, вероятно, уже никогда не удастся. Последнее время ему подняли жалованье аж на целых семь рублёв, но дороговизна всё съедала. Царь наградил его за удачную поездку в Швецию, Алмаз Иванов ценил его способности, однако всё это было зыбко и неустойчиво. В любой момент царь мог сменить милость на гнев, а дьяк Иванов мог попасть под опалу. Утешало только то, что многие подданные царя находились в ещё худшем состоянии.

Да и в целом картина жизни складывалась для Котошихина в довольно мрачных и удручающих тонах. Он не мог не видеть, что Европа, несмотря ни на что, всё-таки продвигалась к свету и образованию, и сравнение родины с Европой постепенно склонялось не в пользу первой. Больше всего его возмущала склонность соплеменников к невежеству, обману и преследованию ближних. Царь жаловал бояр не по разуму, а по породе, и сидели они в Думе, брады свои уставя друг на друга и ничего не разумея. Основным их занятием были интриги, местничество да мзда. В быту господствовал мордобой, произвол и доносы. Самые знатные бояре не гнушались сводить счёты друг с другом на кулачках, смертным боем на палках или «конным сражением», при котором они хлестали друг друга кнутами и нагайками. Самым распространённым способом мести считался донос, втягивание противника в разорительную тяжбу, подкладывание недругу какой-нибудь вещи, якобы украденной у истца21.

Из всех видов обманства самый отвратительный – брачный. Подсунуть жениху негодную лядащую девку, замордовать, низвести супругу до рабской покорности считалось в порядке вещей. Женская неверность осуждалась, но не принималась в расчёт, если она совершалась с иностранцем. Считалось, что соблудить с иноземцем простительно, потому что дитё от него родится крещёное по православному обычаю. А вот если русский мужчина соблудит с иноземкой, то грех будет непростительный, ибо дитё от этого блуда родится некрещёное, а от этого православию будет нанесён урон.

Благоразумный читателю! не удивляйся сему: истинная есть тому правда, что во всём свете нигде такого на девки обманства нет, яко в Московском государстве.

За измену со своим соплеменником замужнюю женщину полагалось закапывать живьём в землю, оставляя на поверхности одну голову. Для наблюдения за ними оставляли специальных сторожей, которые следили за тем, чтобы им не подавали ни есть, ни пить и чтобы умирали они голодной смертью.

Но как это ни удивительно, несмотря на все эти строгости, измена жён была довольно частым явлением. Неисчислимы были хитрости, на которые они пускались, чтобы облегчить свою участь. Например, жена одного ближнего боярина донесла царю, что её муж будто бы умел лечить подагру, но скрывал это от царя, страдавшего этой болезнью. Узнав об этом, Тишайший приказал дать боярину батогов. Когда же бедолага и после этого продолжал уверять, что ни о каких «средствиях против подагры» не слышал, царь пригрозил ему смертной казнью. Боярину ничего не оставалось, как пойти в лес, нарвать там каких-то трав и сделать для царя ванну (которая, кстати, очень облегчила его страдания).

Бедствием на Руси было сплошное сквернословие. Грубейшая брань с поминовением родителей была принята как на улице, так и в присутственных местах и в семьях. Её позволяли себе даже духовные лица и монахи в божьих храмах. Тишайший стремился уничтожить матерную брань на Руси и увещеваниями и батогами. По его указу в места скопления народа посылались переодетые стрельцы, призванные следить за «чистотой воздуха» и на месте наказывать виновных. Средство оказалось бездейственным: сами же стрельцы при исполнении служебных обязанностей выражались с такой витиеватостью и сложностью, которая вызывала у объектов их пристального внимания одну лишь зависть и большое желание научиться тому же.

Среди служивых людей, включая сотрудников Посольского приказа, бытовало мнение, что «кормление» за счёт государства или использования служебного положения является вполне естественным и даже законным делом.

– Ведь кормятся же воеводы в городах, так почему же нам это может быть запрещено? – говорили приказные и не упускали возможности поживиться. Взятка, подкуп и мздоимство были обычны на Руси, к ним относились как неизбежному явлению, например, как к дождю или снегу22.

Сперва всё это шокировало молодого приказного, но со временем сердце его привыкло и огрубело, и если он ещё не брал посулы, то скорее всего оттого, что служба в Посольском приказе, в отличие от других, не предоставляла ему такой прямой возможности. В других приказах, связанных с обслуживанием внутренних потребностей страны, без посулов и мзды прожить было просто невозможно: жалованье царь и бояре постоянно задерживали и не выплачивали годами.

Кто бывает счастлив службою своею и после сродичей своих, и за тем бывает много, а иному после сродичей своих не достанется ничего, и живёт с малого.

В Москве объявился посол Бенгт Хорн. Он прибыл по поручению Госсовета Швеции добиться от русских уступок в торговых делах. В 1660 году шведы запретили русским купцам свободный вывоз меди из Швеции, объявив на неё государственную монополию. В отместку за это царь Алексей Михайлович ввёл монополию на лён и коноплю. Бенгт Хорн хотел договориться о привилегиях для шведских купцов в России, не предлагая Москве ничего взамен. Естественно, он уехал с пустыми руками, оставив в Шведском тупике23 вместо себя резидента Адольфа Эберса.

Адольф Эберс был тёртый калач: пока Гришка обретался на войне со шведами и поляками, Эберс исполнял должность комиссара шведского подворья и был правой рукой у посла Адриана Мюллера. Теперь, приехав в Москву во второй раз, он являлся шведским резидентом и землю рыл под собой, чтобы снабжать Стокгольм секретными сведениями о военном и политическом состоянии России. При этом он не гнушался никакими средствами, действовал главным образом с помошью подкупа и интриг и, не стесняясь, грубо вмешивался во внутренние дела русских. На него работали не только русские, но и проживавшие в Москве иностранцы. Ещё Афанасий Лаврентьевич говаривал в Дерпте, что комиссар Эберс на словах мягко стелет, да потом на деле больно жёстко спать.

Котошихина приставили к Эберсу в качестве соглядатая и ответного человека. Кардисский мир был заключён, но нужно было контролировать соблюдение его условий, уточнять отдельные моменты, связанные с проведением границы, обоюдным возвращением пленных и перебежчиков, а также налаживать торговлю между обеими странами. Поэтому переговоры со свеями продолжались, и в Стекольню тоже была послана русская миссия во главе с окольничим Барятинским, которого потом сменил окольничий Василий Семёнович Волынский.

В специальном наказе Посольского приказа приставу Григорию Котошихину говорилось: «…к резиденту свейскому Адольфусу Эберсу приезжати по все дни и быти ему к нему ласковым и приветливым и береженье к нему держать справное, чтоб ему, резиденту, и его посольским людем от русских людей и ни от кого иного бесчестья не было… и того беречи накрепко, чтоб к резиденту и к его людишкам иноземцы и русские люди не хаживали и ни о чём с ними не разговаривали, и вестей никаких им не рассказывали, и письма никакого к ним не подносили… И при случае у этого резидента исподволь спрашивати, какие наказы от короля своего Каролуса он получил в Стекольне и каким мнером он разумеет вести дела свои на Москве…»

Шведский комиссар и русский подьячий встретились как два старых друга. Алмаз Иванов, прикрепляя Котошихина к шведской делегации, имел в виду как раз это обстоятельство: ведь его подчинённый хорошо знал шведа, установил с ним довольно короткие отношения и, следовательно, при определённых обстоятельствах мог рассчитывать на конфиденциальность шведа.

Но Алмаз Иванов плохо знал Эберса и вряд ли предполагал, что тот имел на Котошихина точно такие же виды. Комиссар присматривался к подьячему более двух лет и имел возможность изучить некоторые нюансы его поведения. Например, от его проницательных серо-голубых глаз не укрылось недовольство Котошихина своим положением. Котошихин ещё в Стокгольме рассказал ему о судьбе своих родителей, о размерах своего верстанья и о дороговизне в стране, и швед тут же взял это на заметку. Уже на второй или третий день он пригласил Гришку на угощение.

Угощаться с прикреплёнными иностранцами не возбранялось, и подьячие охотно принимали от них приглашения, тем более что обильные возлияния, которыми сопровождались такие угощения, давали возможность выведывать полезную информацию. Но в то же время т.н. крестоцеловальные грамоты предписывали царским слугам «ни на какие прелести не прельщатися и ни в чём… государю своему не изменити», т.е. фактически служилым людям принимать от иностранцев подарки запрещалось.

Котошихин прибыл на шведское подворье в новом казённом платье, выданном из царских запасов. Нужно было показать свеям, что подданные русского царя живут в роскоши и довольстве, а Россия – страна сильная и богатая. Идти по городу в расшитом золотом кафтане Гришке запрещалось, поэтому он пришёл к шведам в обычном затрапезном виде, а платье за ним до самой Немецкой слободы нёс специальный челядник.

А где бывают послы, посланники и гонцы поставлена на посолских дворах… вахта: у послов сотник, а с ним стрельцов по 100 человек или 50, смотря по послом, сколько у него людей… чтобы им кто не учинил какого бесчестия и задору.

Когда Гришка, переодевшись в представительскую одежду, появился перед Эберсом, тот пришёл в изумление:

– Я бы вас, господин Котошихин, встретив на улице, не узнал!

Он повёл Гришку в трапезную, в которой стоял богато накрытый стол. Обращало на себя внимание обилие графинов и бутылок с разными водками и винами. Для каждого стояла особая тарелка, на которую можно было накладывать угощение.

Для Котошихина заморский этикет был уже не в диковинку, и он умел при случае пользоваться ножом и вилкой. Среди своих же, русских, нравы за столом были самые примитивные: тарелки подавались только в самых богатых домах и в самых торжественных случаях, но не менялись до конца пиршества, несмотря на многочисленные смены блюд. Вилки и ножи были большой роскошью. На пирах щи, супы или похлёбки наливали в одну большую миску на несколько человек. За столом сквернословили, икали, рыгали, фыркали, громко чавкали, сморкались и вытирали пальцы об скатерть, не стеснялись громко выпускать из брюха лишний воздух, а, наевшись до отвала, тут же засыпали.

– Какая самая лучшая водка в вашем государстве? – поинтересовался Эберс, подводя Котошихина к столу.

– Есть вино доброе, вино боярское, но самое лучшее и крепкое – двойное.

– Это что же: надо пить в два раза больше? – заржал швед, усаживаясь за стол и заправляя салфетку за ворот.

– Нет, господин Эберс, двойное вино – это водка с перегоном. Бывает и тройная, и четверная…

– А что же пьют ваши женщины? – поинтересовался Эберс.

– Женщины употребляют сладкое вино, разбавленное патокой. Но больше всего на Руси пьют мёд и квас.

– Ну, господин Котошихин, давайте выпьем за наше совместничество! Я очень рад, что именно вас приставили к шведской делегации, – сказал Эберс, как только Котошихин уселся за богато накрытый стол.

– Мы люди подневольные, – скромно ответил Котошихин.

Они чокнулись хрустальными кубками и выпили. Гришка уже не раз пробовал заморские вина, и они ему нравились, особенно фряжские. Они не сразу, как, к примеру, польская водка, ударяли в голову, а только подогревали и создавали приятную лёгкость в голове.

Эберс затронул тему винных откупов. Он находил решение царя отдать ввоз, производство и торговлю спиртными напитками в руки таможенных и кружечных голов и целовальникам правильным, однако полагал, что царю следовало бы построже следить за выполнением назначенными лицами своих обязанностей.

– Ваш царь слишком мягок! – говорил Эберс, внимательно наблюдая за выражением лица Котошихина. – Русским нужен такой царь, которого бы они боялись. Иван Грозный был самым лучшим для вас царём. Очень надеюсь, что Бог откроет царю Алексею Михайловичу глаза на все бесчинства бояр. Если этого не произойдёт, Россия погибнет, потому что бояре всё разворуют.

Котошихин согласно поддакивал комиссару, но высказываться по такой скользкой теме не решался. Да и рассказывать про «такое» Алмазу Иванову было опасно.

– Мы оченно довольны своим государем, – ответил он скромно.

Эберс сделал вид, что другого ответа он и неожидал.

Потом ответный тост пришлось сказать Котошихину. Он провозгласил здравицу за здоровье комиссара и за успехи шведского посольства.

– Но, дорогой Котошихин, – нагло заявил Эберс после того, как выпил, – ведь успехи шведского посольства – это неуспехи русских. Как же вы провозглашаете такой крамольный тост?

Гришка смутился и замешкался, не зная, что ответить. Он хотел, было, сказать, что успех шведов не обязательно означает неуспех русских, как Эберс снова заговорил:

– А может вы и вправду желаете мне успеха? Не только из-за дипломатической куртуазности?

– Да нет, я думал… – Котошихина странно смутил наглый пронзительный взгляд комиссара. Обычно такой скорый на слова, сегодня он почему-то оказался не в состоянии достойно ответить шведу. Голова странно набухла, гудела как колокол и плохо соображала. От фряжских вин ему никогда так не было плохо. Уж не подсыпал Эберс какого-либо зелья в бокал? Вроде ничего такого он не заметил. Но подсыпать можно было заранее в графин. Но тогда почему не пьянеет сам хозяин? Может, он принял противоядье?

Гришка по-дурацки улыбался, тряс головой и мычал, силясь сказать шведу что-то очень важное, но у него всё никак ничего не получалось. Потом перед глазами поплыли круги, Эберс как будто куда-то удалился, и теперь его голос звучал издалёка, глухо и тяжеловесно, словно в бочку:

– Послушай, любезный Котошихин! – перешёл Эберс на «ты». – А почему бы нам между собой не сотрудничать? Ты будешь передавать мне сведения о планах Посольского приказа, а я тебе буду сообщать о наших планах? И русская сторона, и шведская только продвинется в своих усилиях к взаимному согласию. Несогласие часто возникает из-за незнания друг друга, по причине недоверия. Кому от этого будет плохо?

– Ник… кому от этого плохо не… не будет, – выговорил, наконец, Котошихин.

– Вот и отлично. Пью твоё здоровье, Григорий Котошихин. А это тебе в знак благодарности от меня. – Эберс достал из кармана мешочек и сунул его в карман Гришкиного кафтана.

– Что это? – спросил Гришка и полез в карман, но Эберс остановил его:

– Не надо здесь. Дома достанешь и посмотришь. – Он прошептал: – Там сорок червонцев. Купишь подарки себе и жене.

– Какие червонцы? – глупо спросил Гришка, пытаясь безуспешно встать на ноги.

– Тссс! Нас услышат, – зашипел швед и приставил палец к губам. – Иди проспись, так-то лучше будет. Потом поговорим.

Он легко поднял Котошихина из-за стола, и тот без сопротивления дал отвести себя в соседнюю каморку. Там Эберс положил Гришку на кровать, потоптался около и ушёл.

Когда подьячий проснулся, было уже утро, и он вспомнил, что ему надо срочно возвращаться в приказ – Собакин требовал ежедневного отчёта от своих подчинённых. Что же он скажет ему? Что пропьянствовал со шведом и ничего не узнал?

Сейчас было бы не плохо принять внутрь похмелье – мелко нарезанную баранину в рассоле, заправленном уксусом, перцем и солёными огурцами, но где её раздобудешь? Шведы об этом кушанье и понятия не имеют!

Гришка полез пятернёй в голову, и в этот момент в дверь постучали. Вошёл свеженький, как огурчик, улыбающийся Эберс.

– Выспался? – спросил он, как ни в чём не бывало. – Вот и хорошо.

– Мне нужно идти, – прохрипел Котошихин, глядя в деревянную половицу.

– Понимаю, – ответил швед. – Тебе надо что-то сообщить своему начальству. Скажи им, друг мой, что я, мол, проговорился за обедом, и сказал, что шведская сторона не будет настаивать на том, чтобы русские выдали нам перебежчиков из Ингрии или Нарвы или заплатили за них выкуп. Для Стокгольма намного важнее закрепить своё владычество в Лифляндии и иметь с Москвой добрые отношения. Понял?

– Да.

– Ну, вот и хорошо.

– Но, господин хороший, мне-то вас пока отблагодарить нечем!

– Какие пустяки! Сочтёмся позднее. Не думай об этом, друг мой, ступай.

Собакин с пристрастием изучал Котошихина, когда тот взошёл к нему в палату, но после того как тот в деталях изложил выуженные у шведа важные сведения, остался довольным. Он похвалил Гришку за справную службу и попросил продолжать «гнуть эту линию со шведом и дальше».

Вообще приписной дьяк показался ему чем-то радостно возбуждённым. О причинах радости Собакина поведал подьячий Мишка Прокофьев. Он рассказал Гришке, что с бывшим «лифляндским воеводой» Ордин-Нащокиным приключилась беда: когда он с Артамоном Матвеевым находился в Украине, царь послал к нему с важными бумагами и деньгами его сына Воина. Но Воин к отцу не поехал, а направился прямиком к полякам и попросил там прибежища. Где он сейчас обретается, никто не ведает. Это был удар по положению Афанасия Лаврентьевича, и его враги уже с вожделением ждали того дня, когда его длиннобородую голову можно будет лицезреть на позорном шесте. Все знали, что окольничий имел большое пристрастие к полякам, любил всё польское и даже бравировал этим. Ведь это он предлагал царю заключить вечную дружбу с ляхами ценой уступки Украины под скипетр Речи Посполитой!

– Союз с Речью Посполитою может сделаться страшным для всех турских и нетурских басурман, – говорил Нащокин царю.

Его слепое преклонение перед Польшей привело к тому, что воспитание Воина он поручил двум польским пленным панам. Вот и результат этого воспитания! Собакин, зная, что Алмаз Иванов сильно ревновал Нащокина к царю, узнал первым эту новость и теперь хотел обрадовать своё начальство приятной новостью.

Вопреки всем ожиданиям, Тишайший не изменил своего отношения к Нащокину. Когда тот возвратился из Украины и припал к стопам царя, умоляя казнить его лютой смертью за измену сына, царь поднял его на ноги и с назиданием изрёк:

– Сын твой – человек молодой и хочет увидеть руку нашего Творца на сем свете. И как птица после чужеземных стран возвращается в своё гнездо, так и Воин вспомянет гнездо своё телесное, наипаче же душевное привязание ко святой купели, и к вам скоро воротится. Выпори его, как следует, вот и вся недолга!

…Дома Гришка полез в карман и достал кошелёк с деньгами: там на самом деле лежали, весело поблескивая, новенькие золотые червонцы. Гришка пересчитал их – червонцев было сорок, в два раза больше годового царского жалованья – и хотел, было, побежать к жене рассказать, какое счастье им привалило, но потом подумал, что неплохо было бы отложить червонцы на чёрный день, а то, может быть, купить на них избёнку. Он взял себе одну монету на опохмелье, а остальные спрятал за икону.

На следующий день Котошихин, собираясь на шведское подворье, мучился и всё гадал, как ему следует себя вести с Эберсом, потому что было стыдно. Он уже подумывал вернуть шведу деньги, но вспомнил, что часть их уже истрачена, а добыть недостачу было негде. К тому же его обуяла злость и жгучая обида: злость на горькую судьбу, в одночасье разбросавшую по миру всю семью, словно головешки по пожарищу; обида на продажных и алчных судейских приказчиков, позарившихся на жалкое имущество отца; обида на начальство, не пошевельнувшее и пальцем, чтобы помочь найти правду. Может быть, тайный сговор с Эберсом произошёл к лучшему? Так он хоть сможет им всем отомстить за нарушенную жизнь. И нечего жалеть: что случилось, того, значит, не миновать!

Эберс же вёл себя ровно и спокойно, словно никакой договорённости намедни между ними и не было. Котошихин начал уже думать, что швед всё забыл, и что всё это ему примстилось во сне. Но через неделю Эберс отвёл Гришку в укромный уголок и спросил:

– Ну что, друг мой Котошихин, знамо ли тебе, что отписал окольничий Барятинский о своей встрече с канцлером Магнусом Габриэлем Делагарди?

Котошихин удивился проницательности шведа, но потом вспомнил, что днём раньше к шведам из Стекольни прибыл гонец. Выходит, Эберса специально уведомили об этом. Такое объяснение как-то успокоило Гришку, и он с отрешённостью бычка, ведомого на бойню (чему быть, того не миновать!), рассказал комиссару всё, что ему удалось прочитать в стокгольмской отписке Барятинского царю.

Когда послы, окольничий Василий Семёнович Волынский и его товарищи вели переговоры, я принёс Эберсу на шведское подворье данный этим послам царский наказ и другие бумаги для снятия копий…

С тех пор он уже самолично, без понукания, сказывал шведскому комиссару тайны русского посольства в Стекольне, забыв о крестоцеловании и отбросив в сторону все угрызения совести. Между тем ему хорошо было известно содержание статьи 2 главы II «Уложения» от 1649 года: «…кто при державе царского величества хотя московским государством завладеть и государем быть, а для того своего злого умышления начнёт рать собирать, или кто царского величества с недруги начнёт дружитися и советными грамотами ссылатися, и помочь им всячески чинить, чтоб тем государственным недругам… Московским государством завладеть или какое дурно учинить… такова изменника… казнити смертью…»

Швед, видя такое дело, перестал сообщать Котошихину свои секреты, не видя в этом больше никакой необходимости. К тому же Ордын-Нащокин опять уехал на русско-польские переговоры, а замещавший его дьяк никакой отчётности о работе Котошихина с Эберсом не требовал.

Особенно интересовал Эберса добытый им откуда-то слух о том, что царь Алксей Михайлович, убедившись в том, что иностранцы злоупотребляют русским гостеприимством и откровенно занимаются «шпионством», собирался ликвидировать институт иностранных резидентов. Гришка подтвердил, что такие меры обсуждаются и для примера рассказал, как в Москву не допустили посла Польши, поскольку было заведомо известно, что он ехал туда заниматься тайным соглядатайством. Комиссар Эберс немедленно уведомил об этом Стокгольм.

– Кто же у вас на Москве ведает такими делами? – поинтересовался как-то Эберс.

– Наиглавнейшим в этом деле явялется ближний боярин Борис Иванович Морозов, – объяснил Котошихин. – Он держит в руках всех, кто выслеживает иностранных соглядатаев. Послами и их слугами занимается, понятное дело, Посольский приказ.

– А вот, к примеру, в чьё ведение попадёт шведский или английский путешественник в Новгороде и в Архангельске? – допытывался швед.

– А на местах этим ведают служилые люди Разрядного приказа.

Гришка был хорошо осведомлённым человеком и для шведской тайной службы был просто находкой.

Для успокоения совести Гришка разов по сто в день повторял молитву: «Господи Иисусе, владычица моя Богородица, помилуйте мя грешного!». Один грамотей сказал ему, что если эдак три года твердить молитву, то наступит прощение всех грехов. Он теперь не пропускал ни одной праздничной службы и регулярно ходил в церковь.

Комиссар Эберс доложил в Стокгольм, что ему удалось завербовать в Посольском приказе важного тайного агента. «Оный субъект», – писал комиссар, – «хотя и русский, но по симпатиям – добрый швед. Он обещался впредь извещать меня обо всём, что будет писать посол Волынский и какое решение примет Его Царское величество относительно Вашего Королевского величества».

В конце письма Эберс сделал приписку, что на подкуп агента он затратил сто червонцев, не считая угощения, подтвердив тем самым, что шпионаж – неиссякаемая золотая жила и для вербовщиков, и для их жертв.

Война с Польшей продолжалась в виде мелких стычек, в которых успех оказывался то на одной, то на другой стороне. И русские, и поляки устали от многолетнего противостояния, исчерпав все свои силы и средства и продолжая воевать больше из упрямства и сохранения престижа, чем из надежды добиться успеха.

Основным камнем преткновения в споре между обоими государствами стала отколовшаяся от Москвы Украина. Изменник Выговский, избранный в гетманы мимо сына Хмельницкого, умело играя на недовольстве полковничьей верхушки неуклюжими мерами царских ставленников, на определённое время сбил народ с панталыка и открыл для царя Алексея Михайловича на юге ещё один опасный театр военных действий. Впрочем, народ украинский ещё хорошо помнил прежние польские порядки и бесчинства польских панов, и запорожские казаки стали задумчиво дёргать себя за усы и всё чаще молить Бога за здоровье царя Алексея Михайловича.

– Ваше величество, – докладывал королю Яну Казимиру гетман Потоцкий после того, что он увидел на местах, – не изволь ожидать для себя ничего доброго от здешнего края. Все жители его скоро будут московскими. Они того хотят и только ждут случая, чтобы достигнуть желаемого.

Так оно потом и вышло. Подрос сын Хмельницкого Юрий, и верные царю казаки прогнали Выговского, избрав Юрия гетманом. Чаша весов на Украине снова стала склоняться в сторону Москвы, но не надолго. Юрий Хмельницкий, в отличие от отца, был слабым правителем и не удержал в руках булаву. Скоро власть на Украине захватил гетман Дорошенко, начавший опять интриговать против Москвы, татар и Польши одновременно – он мечтал о самостийной Украине.

Ян Казимир давно уже понял, что войну с Московией нужно было как-то завершать. В промежутках между военными действиями он посылал в стан русских своих послов, прощупывал, насколько податливыми и уступчивыми сделались они за эти годы, но до мирного разрешения спора было ещё далеко. Москва, заключив мир со шведами, не поддавалась на предложения поляков, требовавших целиком отдать им и Украину и Белоруссию. Ордын-Нащокин, частенько бывавший на этих съездах уполномоченных, считал, однако, условия поляков вполне подходящими и готов был пожертвовать Малороссией, но царь, несмотря на всё уважение и дружбу, которую он питал к своему любимцу, и слушать не хотел о том, чтобы возвращать православных братьев своих и сестёр под ярмо католиков.

«Наияснейшего Великого Государя, Его Королевского величества Пана всемилостивейшего, милосердного монарха, приказавшего меня пожаловать своим Королевского Величества верстаньем на год по сту рублёв и быть при его милости Канцлере Литовском всеподданейше благодарю…»

Не коротко ли вышло титло? Тишайший в своё время приказал его бить батогами за упущенье одного единственного слова при написании его титла. Может, круль Ян Казимир так же обидчив, как и его русский брат? Да нет, кажись, он ничего не упустил, ему и раньше приходилось сочинять грамоты польскому королю. А сто рублёв, ежели разобраться, не такие уж и большие деньги, особенно применительно к здешним ценам. Могли бы быть и пощедрее к нему. Он ведь не какой-нибудь там поручик Борятин – тому и десятой части за глаза хватит! Ну да ладно, на первых порах хватит, а там ещё попросит и намекнёт о своих услугах.

«И аз просил наихрабрейшего Пана Канцлера о том, чтобы ехать мне к Вашему Королевскому величеству в скорых днях для разговоров тех, которые ниже сего опишу, и через Ваше Королевское величество, наияснейшего Великого государя милости добиваться на устройство в службу Вашу, чтобы всегда состоять мне при Вашей особе…»

Канцлер Христофор Пац, конечно, храбрый правитель, но в тонких дипломатических делах разбирается плохо. Излагать ему соображения, касаемые судеб всего государства польского, бесполезно – это всё равно, что метать бисер перед свиньями. Литвяне всегда стремились к самостоятельности и в первую очередь блюдут свою пользу. Нет, Гришке надо беспременно пробраться в Варшаву к самому Яну Казимиру. Там, только там сможет он во всей полноте развернуть свои способности и заслужить у короля почёт и уважение.

Гришка вспомнил, сколько он мытарств претерпел, прежде чем вошёл в доверие у литовцев. Сначала его по этапам и без всяких церемоний, как обычного пленника, привезли в литовскую столицу и бросили в каталажку. В ней он просидел на хлебе и воде не меньше недели, пока кто-то про него не вспомнил и вызвал на первую беседу, скорее походившую на допрос с пристрастием. Ещё через неделю его представили секретарю Христофора Паца, и только после этого – самому наиясновельможному пану канцлеру. Приходилось столько раз пересказывать одно и то же, что под конец Гришка стал путаться, что только усугубляло подозрение к нему.

В дверь кто-то постучал. Котошихин вздрогнул и выронил из рук перо прямо на бумагу. Ну вот! Чернильная клякса угодила как раз на титло! Не везёт ему с этими титлами! Придётся опять заниматься переписываньем и клянчить у канцлеровых слуг бумагу.

Последнее время он что-то стал особенно пуглив, опаслив и недоверчив. Каждую минуту ему мстились длинные руки Ордин-Нащокина, пославшего своих людишек выкрасть вора и изменника Котошихина из польских пределов. Гришка знал, как упорно и настойчиво пытались русские послы в Стекольне достать самозванца и вора Тимошку Анкудинова и его товарища Алёху Конюховского! Не ровен час и поляки могут выдать его обратно в Москву – переговоры-то с русскими послами всё ещё продолжаются. Надобно бы принять другое обличье и прозвание. Не век же ему сидеть под охраной канцлера, когда-то и в мир выйти придётся.

– Кто там? – хриплым голосом спросил он. Опять кто-то проник к нему мимо Прошки! Уж сколько раз он его предупреждал – всё бесполезно. Заснул, видно, опять али отлучился куда. Вломятся вот так людишки Башмакина али Нащокина – к смерти изготовиться не успеешь, не то чтобы сгинуть куда. До чего же глупого челядника подсунули ему литвины! Как же, говорили, земляк твой, будешь доволен.

– Это я, Григорий Карпович, поручик Борятин!

Дверь открылась, и в комнату просунулась кудлатая русая голова с испитым опухшим лицом и застрявшими в густых русых волосах стеблями сена. Опять этот шаленый поручик!

– Входи, почто пришёл?

– Григорий Карпович, я к твоей милости… Помоги, не дай умереть. Голова – словно чугун звенит с утра. Одолжи хоть малую толику на похмелье!

– Проси у гетмана Яны Сапеги! Он твой начальник теперь. Ведь ты к нему предался, стало быть, проходишь по его ведомству. Я же хожу под канцлером Пацом… Но это временно, собираюсь припасть к стопам самого короля польского.

– Григорий Карпыч, хватит измываться надо мной!

– Я же тебе уже сколько давал? Забыл?

– Никак нет, ваша милость, только я пока… Вот получу за службу у литвян… Беспременно верну долг.

– Не дам! Опять пропьёшь. Ступай, у меня дело срочное.

– Не по-христиански ты поступаешь, Григорий Карпыч! Душу свою не губи, помоги ближнему своему, попавшему в лихую беду!

– Я тебя, Авдюха, сюда на аркане не тащил – сам пришёл. Ну и что? Не ндравится? То-то! Думать надобно было, прежде чем в омут сигать!

– Так ты и сам, Григорий Карпович, такой же! – обиделся Борятин.

– Я такой же? – взвился Котошихин. – Ошибаешься, милок! Я не чета тебе! Я у самого Афанасия Лаврентьевича в подручных ходил! Я со свейскими послами разговоры вёл! В ихнюю Стекольню ездил с поручением царским! А ты что такое? Хвосты кобылам заносил? Какая я тебе ровня?

– Вона! Нашёл чем хвастать! Так если ты так высоко вознёсся, что ж ты к полякам тогда переметнулся?

– Дурак, ты Авдей! Мне смерть грозила! Никакого иного решенья для меня не было! А ты на что польстился? На злотые польские? На службу королевскую? Чем тебе-то плохо было, и чего ты тут добился?

– А ничего. – Борятин понурил голову. – Спьяну и решился. На воеводу полкового разозлился вот и… Теперь, конечно, горько жалею, да поздно. А может не поздно? Как ты думаешь, Григорий Карпович? Может быть, мне обратно податься?

– А как же! Поезжай, непременно поезжай к князю Долгорукому! Поклонись ему до земли, он тебя давно дожидается и встретит со всеми почестями: и плети ремённые маслом смажет, и колышек берёзовый вытешет и почётным местом посадит тебя на него, и угощенья свинцового в горло выльет! Ворочайся!

– Не трави ты мне душу, дьяк! – вскричал Борятин, хватаясь за голову. – А то я не отвечаю за себя! – Поручик взглянул исподлобья на Котошихина, и тот отпрянул от него, словно от прокажённого. – Дашь на водку али нет?

– На, чёрт кудлатый, – только отвяжись от меня! Вот навязался по мою душу, окаянный.

Котошихин порылся в кармане кафтана, нащупывая монету наименьшего достоинства, и протянул её Борятину:

– Теперь твой долг возрос до пятидесяти копеек или…

– Сочтёмся на том свете! – перебил его Борятин, оскалившись, словно волк, выхватил монету и выбежал из комнаты.

Гришка перекрестился, вздохнул с облегчением, походил по комнате, успокоился и выглянул в окно. По двору всё так же бегали глупые куры и важно переваливались с боку на бок утки, а в грязной луже лежал тощий с чёрными пятнами боров; под навесом стоял чей-то конь и ел из торбы овёс. Знакомый челядник канцлера стоял с какой-то девкой и пытался обнять её за талию, девка лениво отбивалась и громко смеялась.

– Тьфу! – не выдержал Гришка и пошёл к столу, чтобы продолжить своё обращение к королю. Ладно, переписку набело он оставит на потом, когда составит весь текст обращения.

«Хочу службу показать добрую и веру крепкую в Вашу королевскую милость до конца живота моего хранить. Упрошаю Ваше Королевское Величество позволить мне припасть к стопам Вашим и поведать, что нынче на границах делается меж Москвою и Свеями, також на Украйне и меж Татарами, и для того могу аз Королевскому Величеству способы к войне давать на то пристойные и годные, потому как к тем вестовым делам, будучи на Москве в Посольском приказе, крепко дознался…»

Вот пусть теперь Долгорукий локти покусает от злости. Всыпят ему поляки по первое число по подсказке Котошихина, глядишь, царь-батюшка прозреет, кому он поручил своим войском руководить. Вот и посмотрим, кто тогда верх возьмёт: князь Юрий Алексеевич али Григорий Котошихин. Гришка хоть и небольшой человек, а владеет способами влиять на дела междугосударственные! Вместо того чтобы обижать Котошихиных, надо было привечать их да жаловать по уму-разуму. Король польский вроде не такой глупый, чтобы отталкивать от себя такого человека, и Гришка покажет себя ему с самой выгодной стороны.

«…Также мне наведано было, где нынче Чернецкий с войском и Татарове, чтоб к походу их на Москву о дорогах написать податные. Ведаю також о Офанасии Нащокине, где он был и как посольство своё на Украйне правил. К тому же ещё упрошаю, что я поведал о способе войны, чтоб дан был мне землемерный чертёж о рубежах Польских и Литовских с Московским: Ливония с Москвою, Украина и Татария с Москвою».

Тут никакой измены нетути – поляки и без меня всё давно проведали. Зато вес Котошихина в глазах поляков сразу вырастет. Вот! Теперь как бы не забыть написать о рогатках шпанских!

«Если Королевскому Величеству угоден будет умысел мой о том, как крепко учинить рогатки, что по-немецки есть шпанштейтеры, что они будут к пехоте годны лучше и легче Московских, и умысел о том, чем разрывать Московские рогатки, прошу, чтоб был мне отведен двор особый и даны б были шестеро человек плотников, два человека кузнецов, железа, сколько надобно, да пять долот, три сверла разные, два топора лёгкие…»

Не запутаться бы мне в этих рогатках окаянных! Не такой я уж и дока по этой части. Однако ж и тут надо мне о себе заявить. Валяй, Гришка, не бойся, набивай себе цену, проси больше!

«…Також были бы даны кузницы, сколько человек пригоже для делания заступов, топоров, бердышей, кирок, чтоб всё то по Королевского Величества воле справлено было годно и пристойно, и чтоб был лес годный на те рогатки, и чем разрывать рогатки Московские».

Нет, видно, не справиться мне с этими рогатками одному. Авдей-то Борятин мне дюже пригодится в этом деле. Это он подвёл к мысли о том, чтобы продать себя подороже полякам. Без него мне не справиться. Э-хе-хе-хе-хе! Надо бы и о нём позаботиться – глядишь, другом моим станет на чужбине-то. Всё-таки мы одного поля ягоды с ним, и нам надо держаться вместе.

«Прошу Ваше Королевское Величество умилосердиться над тем Москалём, который предался на имя Короля к Гетману Литовскому. Приходит ко мне и плачет слёзно, не может ни чрез кого достать, чтоб Король пожаловал его своим жалованьем, как ему Бог на сердце положит. А на Москве он был добрым поручиком, и от его милости Гетмана Великого Литовского есть у него универсал, и Королевскому Величеству будет добрый слуга, у пехоты в ученье и в рогатках помощник. Григорий Котошихин.»

Ну вот, кажется, и всё. Авось Бог за участие моё в несчастном поручике своими милостями не оставит. Все мы люди, все мы человеки, однако.

Он вздохнул, достал новый лист бумаги, сел за стол и принялся переписывать своё сочинение набело. Это заняло не так много времени. Поставив, наконец, под ним свою подпись, он отодвинул лист бумаги подальше от глаз, полюбовался, подул на невысохшие места и хотел, было, уже идти с ним к Христофору Пацу, как вспомнил, что о самом главном он написать забыл.

«Сделаем приписку», – подумал Котошихин и снова уселся за стол. – «Так многие у них тут делают».

«Прошу Его Королевское Величество милости о том, чтобы мне госпóда была отведена на двух Москалей и на хлопца и челядника моих, которые уже при мне, чтоб мне в той господе учинить себе покойность, а на дворе – промысл работный.

Так же упрошаю, чтоб мне через кого дойти и Королевскому Величеству поклониться и приходить бы в Палаты, в которые мочно».

Котошихин сложил бумагу в виде пакета и сверху надписал:

«Сиё моё написание честно да вручится и вельми упрошаю, чтоб добрый ответ на него учинён был».

– Прошка! – крикнул он, как только кончил писать.

В комнату вошёл малый лет сорока, опрятно одетый и постриженный в кружок.

– Чего изволите, пан Котошихин?

Обращение «пан» подкупило Гришку, и весь его пыл мгновенно улетучился. В первый раз в жизни у него появился слуга, и ощущение было не лишено приятности.

– Это… Знаешь, сбегай на двор к канцлеру и попроси у тамошнего канцеляриста пару листов бумаги для меня.

– Бесплатно не дадут, пан Котошихин.

– А ты попроси, как следует – вот и дадут!

– Пробовал. Без денег не получается.

– Эх, ты-ы-ы! Ты без денег спробуй, – вот тогда тебе цена будет иная. А с деньгами и дурак сможет.

Тем не менее, Котошихин порылся в кармане, достал мелкую монетку и кинул её Прошке. Тот ловко поймал её на лету, поклонился и вышел. Русский, а каким ловким приёмам да фасонам успел обучиться за границей. Сколько же здесь нашего люда обретается!

Добиться наивысочайшего внимания в просвещённом Польско-Литовском королевстве было так же не просто, как и на Руси Кондовой – даже если этого внимания просил перебежчик из стана противника, обладавший важной информацией. Наивысочайшие особы во всех странах и государствах быстро привыкают к тому, что их внимания жаждут и добиваются всеми способами, поэтому у них со временем вырабатывается стойкий иммунитет против любых вторжений в сферу их царственного спокойствия – основного принципа, на котором зиждется правление тщеславного и недалёкого правителя.

Послание Котошихина, судя по всему, вручилось Яну Казимиру «честно», но «доброго» ответа от него не воспоследовало. Напрасно Котошихин считал канцлера Великого княжества Литовского плохим дипломатом. Христофор Пац передал обращение москаля по назначению, но снабдил его своими комментариями. Комментарии были убийственными: Котошихин – мелкая сошка в приказном хозяйстве московского царя, пытающийся выдать себя за важную персону. Всё, о чём бывший дьяк пытается поведать его величеству, не представляет собой никакого секрета, во всяком случае, для Христофора Паца. Его собственные лазутчики снабжают его канцелярию куда более интересными сведениями о московитах.

Почему канцлер поступил таким образом?

Во-первых, перебежчики и раньше не вызывали у него симпатий уже только по одной причине, что изменивши своему царю, они всегда могут изменить и чужому королю.

Во-вторых, канцлер вёл негласные переговоры с Ордин-Нащокиным, которые были настолько важными для заключения мира, что Котошихин и его тайны не шли с ними ни в какое сравнение.

В-третьих, судьба Гришки на этих переговорах предрешалась самым неудачным для него способам: после заключения мира все пленные и беглецы должны будут возвращены московскому правительству.

Поэтому для Яна Казимира не имело никакого смысла втягиваться с какой-то тёмной личностью в недостойные игры, которые могут потом сильно навредить в сношениях с Москвой. Пац рекомендовал королю оставить пока обращение Котошихина без ответа, а все его просьбы – без последствий. Достаточно будет и того, что канцлер уже выделил ему на проживание сто рублей. Если обстановка изменится, к услугам Котошихина можно будет всегда вернуться.

Ян Казимир, подозревая всех литовцев в сепаратизме и измене, редко когда верил им, но в данном случае был вынужден признать все доводы канцлера разумными. Впрочем, королю на самом деле было не до Котошихина и его секретов, потому что снова испортились отношения со шведами. Причиной этого были всё те же его претензии на шведскую корону, к которым он постоянно возвращался и которые казались ему куда более обоснованными, чем у своего малолетнего двоюродного племянника Карла XI. Его агенты в Стокгольме снова потерпели поражение от канцлера Делагарди, ревностно защищавшего права малолетнего Карла Одиннадцатого и внимательно следившего за каждым шагом польского короля Юхана Казимира26.

Понятное дело: Делагарди не дурак, чтобы спустя рукава наблюдать за тем, как претендент делает подкоп под трон. Действия всех регентов диктуются лишь одним правилом: продержаться на вершине власти как можно дольше. Для них совершеннолетие королевского наследника хоть бы не наступало вовсе, но именно благодаря ему он вознёсся на высшую ступень власти в Швеции.

Холодным сентябрьским утром Котошихин на собственном коне, купленном ещё в Вильно, въехал в Варшаву. В кармане от ста рублей оставалось чуть более половины, но Гришка надеялся отложить оставшиеся деньги на чёрный день, если, конечно, удастся поступить на службу. Вильно всего лишь была вассалом Варшавы, так что посредничество Паца до сих пор лишь мешало установлению прямого контакта с Яном Казимиром и его приближёнными. Теперь он свободен и может сам выходить на нужных людей в польском королевстве.

Польская столица, вопреки ожиданиям, не поразила воображения шляхтича Селицкого. Дважды в неё с боями входило войско Карла Х, и город всё ещё лежал в руинах. Целых, не тронутых домов в нём осталось меньше половины, а количество жителей в нём сократилось тысяч до семи-восьми. По сравнению с Москвой, человеческим муравейником, в которой проживало более сорока тысяч жителей, польская столица выглядела отстойником для сонных мух. Даже Вильно, тоже пострадавший от войны, выглядел намного лучше Варшавы – во всяком случае, ни по количеству жителей, ни по архитектуре, ни по пышности нарядов верхушки панского общества литовская столица нисколько не уступала польской, а в некотором отношении – к примеру, по чистоте и аккуратности – и превосходила её. Да и порядка у литвян и на улицах, и в головах было больше.

На окраинах Варшавы ютились такие же убогие избушки и домишки, как в Москве. Обитатели этих «хором» – жиды, ремесленники, бродяги, мелкие торговцы, обедневшие шляхтичи, отставные солдаты – копошились в пыли и грязи, кричали, бранились, дрались, мирились, утверждая своё право на жизнь. Правда, чем ближе Гришка подъезжал к центру города, тем чаще ему стали попадаться богатые дома, окружённые высокими палисадами, празднично одетые паны и их домочадцы, едущие в каретах или верхом, уличные торговцы, зазывалы, офицеры, солдаты, рейтары, запорожские казаки, татары, зеваки, нищие и прочие обыватели и гости города. В этом смысле уличная картинка была праздничной, богатой и живописной по-московски.

Вон едет навстречу шляхтич в богатой, но изношенной одежде: бархат на кунтуше весь поистёрся, застёжки местами поотрывались, из правого сапога торчит большой палец, в шапку воткнуто простое петушиное перо, но сидит, подлец, на коне с таким важным видом, словно владеет всеми богатствами мира. За душой ни гроша, а чванства и гордости хватит на десяток московских бояр-толстосумов.

Вон встретились две открытые кареты, кучера натянули вожжи и с трудом сдерживают горячих коней, в то время как седобородые седоки, сняв шляпы и не обращая внимания на то, что их экипажи перегородили дорогу, церемонно раскланиваются друг с другом.

А вот сквозь толпу пробирается какая-то восточная процессия – вероятно, прибыл турецкий или крымский посол, четверо слуг несут на плечах закрытый портшез, а пятый идёт впереди и – где криком, где нагайкой – прокладывает своему господину дорогу.

А вот проскакал небольшой отряд уланов, нещадно давя пешеходов, так что они еле успели увернуться из-под ног разгоряченных коней.

Вся эта публика оживлённо разговаривала между собой, отчаянно жестикулировала, торговалась до хрипоты, и от её гама и шума с непривычки закладывало в ушах.

Котошихин остановил коня у одной корчмы, и маленький жидёнок, выскочивший из дверей, тут же подхватил коня за уздечку и отвёл его к привязи. Гришка пошёл внутрь, навстречу вышел пожилой жид:

– Что будет угодно пану?

– Мне угодно перекусить с дороги и отдохнуть.

– Пожалуйте, ясновельможный пан, к столу. Сейчас всё будет готово. Пиво, вино, водка?

– Квас у тебя есть?

– Квас? Квас, ясновельможный пан, у нас не водится. Вы из Московии?

– Нет… Да, только вернулся. Знатный квас делают в Москве, вот и привык.

Ни к чему знать корчмарю, что он русский. Сошлись на пиве. Проклятый корчмарь никак не хотел брать шеленги и злотувки, а согласившись, заломил за постой и еду такие деньги, на которые в Вильно Котошихин прожил бы несколько дней. Насытившись, Котошихин поднялся наверх, где ему была уже отведена комната и постелена постель, и завалился спать. Сегодня никаких дел – добрые дела начинаются с утра.

Наутро, расспросив хозяина корчмы о том, как пройти к королевскому дворцу, Котошихин отправился добиваться у Яна Казимира аудиенции. Стража, состоящая из французских кирасир, остановила его на дальних подступах ко дворцу и отвела в караульное помещение для выяснения личности. Караульный офицер, с трудом понимавший по-немецки, послал нарочного во дворец, который вернулся не раньше, чем через час и передал, что король просто так никого сейчас не принимает и прежде чем его величество захочет кого выслушать, необходимо подать в канцелярию двора письменное прошение по существу дела. О том, что письмо на имя короля Гришка подал ещё из Литвы, офицер не хотел и слушать.

Весь следующий день Григорий занимался составлением нового письма, и только на третий день письмо было готово. Тот же француз принял у него бумагу и сказал, чтобы заходил справиться о результате ходатайства через неделю. Но через неделю офицер повторил то же самое – прошение ещё не рассмотрено, и нужно прийти ещё раз.

Ничего приятного для себя Котошихин не узнал и в следующий раз и ещё в следующий. Между тем деньги на проживание таяли, и Гришка решил жестоко экономить на питании. Скоро ему пришлось продать коня и переехать в более отдалённый от центра Варшавы и скромный постоялый двор.

Только спустя месяц его, наконец, принял важный и напыщенный чиновник из канцелярии короля. Окидывая презрительным взглядом просителя, поляк сообщил, что прошение пана Селицкого в настоящее время рассматривается, но когда по нему будет принято решение, он сказать затрудняется.

– Сие, пан Селицкий, от меня не зависит, а токмо от его королевского величества. В настоящее время наш круль находится в Кракове, и как только он соблаговолит возвратиться в Варшаву, то мы непременно доложим ему о вашем деле.

Когда Котошихин выходил из дворца, то в приёмной зале он обратил внимание на стайку жмущихся к стенке людей в знакомых длинных кафтанах с меховой оторочкой и длинными рукавами и в высоких меховых шапках. Сердце у него при их виде ёкнуло: это были люди из Посольского приказа! С чем они приехали в королевский дворец, Котошихин мог только догадываться. Кроме переговоров о мире, московские послы наверняка имели поручение потребовать от поляков выдачи изменника и вора Котошихина.

Один дьяк из свиты долго и внимательно рассматривал Григория, пока тот проходил мимо и открывал дверь. Слава Богу, никого знакомых среди посольских вроде не было, да и они вряд ли могли узнать Гришку, который был одет теперь в немецкое платье, сбрил бородку и отрастил, как заправский шляхтич, усы. Но встреча была не из приятных. Первым его желанием было вернуться обратно к служащему дворцовой канцелярии и попросить его спрятать в надёжном месте. Однако он во время сдержался, понимая, что такой неучтивостью только разозлит поляка и навредит себе на будущее. То и дело оглядываясь назад, он поспешил обратно в корчму, взбежал наверх в свою каморку, дрожащими руками собрал свои нехитрые пожитки и пошёл искать другое место.

Промаявшись всю ночь на грязной постели, Котошихин встал спозаранку и поспешил во дворец.

– Я же просил вас, пан Селицкий, прийти на следующую неделю! – удивился канцелярист, увидев перед собой Котошихина.

– Ясновельможный пан! Не обессудьте на меня за бестолковость, но я не мог больше ждать, потому как вчера… Скажите, не таитесь, зачем прибыли московские послы?

– Ах, вон в чём дело! – Поляк нахмурил брови. – Пан Селицкий, пусть это вас не касается. Это – дело польского короля и только его! Больше я ничего по этому поводу сказать не могу.

– Добросердечный пан! – Гришка бросился перед поляком на колени. – Не губите мою жизнь, которую я честно хочу положить к стопам его превеликого королевского величества Яна Казимира. Не выдавайте меня обратно в Москву! Там ждёт меня смерть неминучая!

– Встаньте, пан Селицкий! – строго произнёс чиновник. – Как вы могли подумать такое? Вы получили в Вильно универсал, в котором ясно указано, что находитесь под защитой и покровительством польской короны. Идите домой и приходите за ответом в следующую пятницу.

Гришка вернулся в корчму и заказал себе бутылку польской водки. Он уже слегка приобщился к этому забористому напитку. Водка слегка туманила мозги и позволяла хоть на некоторое время погасить холодное пламя страха и подозрений, теснившихся в его груди. Засыпал он в полублаженном состоянии, но утром все проблемы и связанный с ними страх возникали вновь, и тогда он прибегал к тому же, самому испытанному, лекарству. Он теперь совсем не верил заверениям королевского чиновника и вообще полякам и продолжал пребывать в полной неопределённости – будто подняли его на дыбу, а палач где-то запропастился, но вот-вот должен вернуться и приступить к своей страшной работе.

Когда в груди пана Селицкого поселился червь сомнения, сказать было трудно. Может, он заворочался ещё при встрече с первым литовским дозором, когда его грубо связали, в рот заткнули кляп и, бросив на коня, приволокли в лагерь. Какой-то важный полковник долго допытывался о причинах, которые побудили московского дьяка перебежать к врагам, не верил рассказам, топал ногами и даже съездил ему один раз по шее. Тогда он старался не принимать это в расчёт, считая эти «неудобства» временными и вполне объяснимыми. Ему бы только добраться до высокого начальства, оно-то должно было по заслугам оценить его и наградить за важные сведения.

Первые сомнения возникли на другой месяц его «сидения» в Вильно. Ему, правда, дали место для жилья, слугу, денег и, в конце концов, с интересом выслушали все секреты, которыми он располагал, но с принятием на королевскую службу не торопились. Котошихин гнал прочь от себя эти сомнения и твёрдо верил в свою звезду. И вот теперь, когда мысль о безысходном положении окончательно настигла его, он пытался потопить её в дурмане забытия. Гришка проходил тяжёлую школу всякого эмигранта и перебежчика, для которого пышный праздник горячего приёма быстро сменился унылыми и безысходными буднями забвения и черствого равнодушия.

Деньги, полученные в Вильно, уже давно закончились, и Котошихин начал тратить последние, вырученные от продажи коня, а решения о поступлении на королевскую службу всё не поступало. Лето 1665 года уже клонилось к осени, год его скитаний в Литве и Польше заканчивался, но положение его до сих пор оставалось неопределённым. К зиме нужно было обзаводиться тёплой одеждой, а купить её было не на что. Котошихин обносился, опустился, перестал бриться, мыться и стал похож на бездомного бродягу. Он как-то отупел, внутренне окоченел в своей безысходности и плыл по воле житейских волн, не пытаясь сопротивляться. Он уже больше не ходил во дворец, потому что стыдился своего вида. Ему было сказано сидеть дома и ждать вызова к королю, и он сидел, ждал, пил водку, спал, сидел и ждал…

Когда зарядили проливные окладные дожди, он вылез из своей конуры во двор и с тоской поглядел на тяжёлые свинцовые тучи, заполонившее небо. В Москве теперь готовятся к зиме, народ запасается квашеной капустой, солёными грибами, складывает в подвалы свёклу, репу, мочит клюкву, бруснику, варит квас, медовую брагу. Эх, хватануть бы сейчас жбанчик кваска с хреном и опохмелиться!

Вызов к королю! Как же! Ждут его там! Ну да пусть будет всё, как будет!

Но однажды что-то нашло на Гришку – то ли злость забрала, то ли котошихинская гордость взыграла, – и он бросил кубок с вином на пол, умылся, сходил к цирюльнику, почистил одежду и решительным шагом отправился во дворец.

До дворца он не дошёл, потому что уже на его подступах он остановился и понял, что появился там не во время. Огромная площадь перед дворцом и все соседние улицы были забиты войсками. То и дело мимо него скакали конники, куда-то спешили пешие офицеры и солдаты, вот за упряжкой тяжеловозов прогремела по брусчатке небольшая пушчонка. В воздухе царило возбуждение, а собравшиеся на улицах зеваки взахлёб обсуждали происходившее.

Гришка подошёл к одному такому кружку и прислушался к разговорам. Из них он понял, что в государстве польском происходят важные события, и что Яну Казимиру всё это время действительно было не до Котошихина. Оказывается, шляхта, недовольная профранцузской линией короля, в частности его намерением ввести новый порядок наследования польского трона и назначить своим преемником сына, взбунтовалась и выступила против. Во главе т.н. конфедератов встал сам гетман Любомирский. Два года тому назад конфедераты потерпели поражение от Яна Казимира, но теперь собрали новое войско. Король тоже не терял времени и собирал силы. Собравшееся в спешном порядке у дворца войско должно было выступить под местечко Монтвы, чтобы сразиться с конфедератами.

– Помяните мои слова, но наш круль будет побит под Монтвами, и как провинившаяся собака вернётся суда обратно, – утверждал один из поляков, похожий на бедного шляхтича.

– И на чём же основывает пан свои заключения? – поинтересовался другой, похожий на ремесленника.

– Круль уже полгода не платит жалованье войску. Его солдаты сразу разбегутся, как только конфедераты ударят на них.

– Говорят, гетман Любомирский тайно прибыл к войску и будет лично руководить сражением, – сообщил третий.

– Ну, тогда все вина и любовницы короля достанутся гетману, – высказал своё предположение первый. – Круль слишком много внимания уделяет женщинам и возлияниям, чтобы выигрывать сражения.

Не дожидаясь, чем кончится этот разговор, Гришка поспешил домой. Он и раньше слышал о бесчинствах шляхты, но не придавал этому большого значения. Оказывается, дело зашло вон как далеко. В стране бунт! Гришка вспомнил жалобы корчмарей и содержателей постоялых дворов на разгулявшуюся шляхту и понял, что они не врали. Действительно, в Речи Посполитой происходили неимоверные вещи. Страной правил не король, а несколько магнатов, сгруппировавших вокруг себя панов и шляхтичей и без зазрения совести торговавших интересами страны ради собственной корысти.

– Ремесла позорны и смрадны. Они не подобают ни одному честному человеку. Купцы забывают о правде и вере. Польское право запрещает эти мещанские занятия шляхтичу, – говорили паны, промотавшие свои состояния и имения, а сами толпами шли в услужение к магнатам.

Не желая заниматься ремеслом или торговлей, шляхтичи, однако, не утратили жадности до денег, которых у них никогда в достатке не было. Поскольку крестьян своих шляхта уже обобрал до нитки, и с них взять было нечего, то она устремила свои взоры на города. В городах процветала торговля, ремёсла, бойко шла торговля, а в торговле были жиды – значит, деньги были там.

Постепенно магнаты начали захватывать городские земли и устанавливать там свои порядки. Они поделили города на участки – так называемые юридики – и ввели на них систему, похожую на оброк и барщину. В юридиках отменялись все городские вольности и вводились свои порядки, в том числе и судебная власть, угодные тому или иному магнату. Происходил грабёж городского населения среди бела дня, асессорские суды были полны жалоб горожан, но ни магистраты, ни сам король были не в силах что-либо поделать с этим. У магнатов были свои отряды, они огнём и мечом наводили в юридиках нужный им порядок и никого на свою территорию не пускали.

Грабить собственный народ было делом и не позорным, и не смрадным.

Некоторое время спустя до Гришки дошла неутешительная весть о том, что конфедераты-таки разбили короля под Монтвами, и что король заключил с ними мировую – понятное дело, на их условиях. Король отказался от идеи сделать своего сына наследником трона, и конфедераты добились полного всевластия в стране. Высшие органы власти – сеймы – превращались в говорильни и по сути дела ничего не решали. Достаточно было одному шляхтичу сказать: «Не позволяю!», и сейм – местный или всепольский – не мог уже принять нужное решение. Всё это называлось красивыми латинскими словами «либерум вето».

Полное всевластие всех – это уже анархия.

За Яном Казимиром остались теперь только представительские функции, так что отныне он мог со спокойным сердцем отдаваться прекрасному полу и винам. Шведского престола его лишили, русского трона не завоевал, польский трон он фактически потерял, – так что ж оставалось? Оставались эмиграция в любимую Францию, возвращение к кардинальской мантии или монастырскому клобуку. Забвение, бедность, одиночество до конца оставшейся жизни…

Шляхетская республика Речь Посполитая дышала на ладан.

Интуиция Гришке подсказывала, что в Польше ему делать больше было нечего. Больше того – оставаться там было опасно. Дело шло к заключению мира с Москвой, Яну Казимиру было плевать теперь на интересы страны, шляхта воевать устала, и король мог быстро договориться с послами Тишайшего о мире, а этот мир ничего хорошего ему не сулил. И в одно прекрасное октябрьское утро Гришка, не рассчитавшись с хозяином, сбежал из города. Он решил пробираться в тёплые края, о которых ему когда-то рассказывал один дьяк, побывавший с посольством в славном городе Риме.

– Зимы там, братцы мои, не бывает! – рассказывал дьяк, закрывая глаза от умиления. – Дома топить не надобно, одёжа тёплая не требуется, кругом растут диковинные плоды, всё полыхает и благоухает цветами благовонными! Не страна, а чистый рай пресветлый!

Тогда дьяку никто не поверил. Главное, что никто из слушателей не мог даже на минуту представить себе житьё без холодной зимы. Потом-то Гришка слышал подобные же рассказы от других иностранцев, и конечно поверил. Всеобщая несправедливость и тут распорядилась, по мнению Котошихина так, что с лихвой наделила европейские народы теплом и солнцем, оставив на долю русских лютые морозы, сугробы и дикие мрачные леса.

Теперь у Котошихина появилась цель, и он решил её добиться. Что он там будет делать? А то же самое, что и в Литве или Польше. Небось, не пропадёт! Авось, обустроим свою жизнь как-нибудь!

Первым делом Котошихин поставил своей целью добраться до города Ченстохова. Оттуда его путь через герцогство Силезское и маркграфство Моравское проляжет до Вены, а там… там видно будет.

В Ченстохове жить было дешевле, чем в столице, да и силезская осень оказалась помягче, но все равно Гришка ужасно зяб в своём зипуне, а главное – страшно голодал. Может быть, он и не добрался бы до своей цели, если бы не везение. Отмерив за неделю пешего путешествия вёрст двести, он доплёлся, наконец, до местечка Жарнув и присел на сломанное колесо, оставленное кем-то на обочине дороги. Поля кругом были совершенно голые – только в рощицы да овражки ветер согнал кучки пожухшей листвы. По московским понятиям, зимы в здешних краях вовсе не было, но дули такие пронзительные ветры, от которого некуда было спрятаться. Леса тут давно были вырублены и выжжены. Дрожа от холода и голода и чуть не отдавая Богу душу, Гришка сидел на колесе и тоскливо смотрел на небо. Позвать что ли на помощь Всевышнего? Только он, Вседержитель милостивый, мог бы даровать замерзающему путнику тёплый ночлег и сытную еду.

И он начал вспоминать слова молитвы, которую иногда приходилось читать в бытность свою в Москве, но слова в голову не приходили – видно все их выдуло этим треклятым ветром. Вместо этого почему-то вспомнились слова заговора, которые он услышал под Смоленском от одной бабы, у которой он ночевал в пути из Москвы к князьям Черкасскому и Прозоровскому:

– Батюшки ветры, батюшки вихари! В тёмном лесе, в топком болоте стоит изба, в той избе живёт стар-матер человек. У того стар-матера человека есть три девицы, три огненные огневицы; у них есть три печки: печка медна, печка железна и печка оловянна. Они жгли дрова – жгли жарко, ярко, пылко, ёмко. А вы с теми девицами совокупитеся, соложитеся и пустите мою тоску и пустите мою сухоту вон с дымом, с паром, с жаром…

О совокуплении сразу с тремя девицами в положении Гришки думать не приходилось, а вот картинка с избой и тремя жаркими печками в ней так и стояла перед глазами!

– Эй, добрый человек!

Сначала Гришка не понял, что обращались к нему. Потом сообразил, оглянулся и увидел крытую повозку, из окна которой торчала голова в чёрной сутане. Ксендз! Ну и ну: молитву правил к Покровителю всех православных, а ответ пришёл от Бога католиков. Выходит, Бог обладает способностью к перевоплощению в зависимости от местонахождения верующего? В России он православный, а в католических странах – католик? Чур-чур-чур! Что за мысли еретические овладевают им! Это всё от голода.

– Ты меня, батюшка? – переспросил Котошихин, тыкая себя пальцем в грудь.

– Вас, вас, сын мой – кого же ещё! – подтвердила сутана и поманила его к себе пальцем – Подойдите поближе. Мне нужна ваша помощь.

Дрожа всем телом, Котошихин на полусогнутых ногах подошёл к повозке и остановился от неё в двух шагах в ожидании.

– Мне нужно снять с повозки сундук. Он довольно тяжёлый, и мой кучер в одиночку с ним не справится. Помогите ему, пожалуйста.

– С моим удовольствием, батюшка.

Кучер слез с облучка и полез наверх отвязывать сундук. Развязав крепление, он стал подавать сундук на Гришку вниз. Котошихин упёрся в него слабыми руками, ухватился за перевязь и постепенно стал опускать его на землю. Тяжесть оказалась не по силам, и Гришка чуть не выронил поклажу из рук. Ух! Сундук шлёпнулся на ногу, Гришка вскрикнул от боли, но зато удар был смягчён, и сундук в целости и сохранности оказался на земле.

– Благодарю вас, добрый путник. – Ксендз вылез из повозки, повозился, открыл крышку сундука, достал из неё какой-то предмет, закрыл крышку и попросил поднять сундук обратно наверх. Когда всё было закончено, и кучер занял своё место, ксендз начал рыться в кармане, но ничего не нашёл, но, увидев на лице Котошихина разочарование, произнёс:

– Я не взял с собой мелочи, сын мой. Но я с удовольствием подвезу вас до того места, которое окажется и на моём пути. Вам куда нужно?

– До Ченстохова, батюшка.

– До Ченстохова? Вы следуете в Ченстохов? Надо же какое совпадение! Мне тоже туда. Поднимайтесь ко мне в повозку, я вас довезу. Мне скучно одному, и мы прекрасно проведём время вместе.

Ксендз приказал кучеру трогаться и начал расспрашивать, кто он и откуда, а Гришка отвечал согласно принятому на себя новому обличью. Ксендз слушал, кивал головой, но в глазах его стояло явное недоверие. Больше всего смущали его неприглядный внешний вид пана Селицкого и сильный акцент.

– Вы, я вижу, из восточных областей, пан Селицкий? – поинтересовался ксендз.

– Да, батюшка, я прибыл из княжества Литовского.

– И вы – православный?

– Истинно так, батюшка.

– В Польше священников принято называть святым отцом, – поправил ксендз. – Зовите и вы меня так.

Сомнения церковника окончательно исчезли, когда Гришка в подтверждение своего статуса извлёк из котомки литовский универсал и показал его ксендзу. Это окончательно расположило его в пользу попутчика, и Гришка благополучно добрался с ним до места назначения. В пути ксендз его, слава Богу, покормил, а когда въехали в город, он даже пригласил Котошихина к себе в гости.

– Вон видите шпиль на церкви, сын мой? Это мой приход. Буду рад встретиться вновь. Желаю удачи.

– Спасибо, святой отец.

Повозка затряслась по мощёной мостовой в сторону церкви, а Гришка зашагал в другую сторону.

– Как же, жди меня к себе в гости, дьявол чернокрылый! Ишь раскатал нос! Нужна мне ваша вера поганая!

Основания для таких слов у Гришки были. В конце пути ксендз злоупотребил гостеприимством и стал беззастенчиво уговаривать Котошихина перейти в католическую веру. Ловец человеческих душ аргументировал вербовку тем, что католику в Польше и вообще в Европе намного проще устроить свою жизнь. Оно, может быть, и так, только переходить в католичество русскому православному было немыслимо.

– Мы от своей веры не отступимся, – упрямо твердил Котошихин. – Вера наша нам отцами и дедами завещана. Как же я пойду на такое?

– Но позвольте, пан Селицкий, почему же бы вам тогда не поселиться в Московии? Там вам откроются больше возможностей сделать карьеру, – возражал ксендз.

– А потому, что я уже там был и делать мне там нечего.

– Вон как! – изумился поляк и замолк. Неизвестно, что он мог подумать, но остаток дороги он молчал и ни о чём Гришку больше не расспрашивал.

«Есть море железное, на том море камень Алатырь, на этом камне сидит муж, железный царь, высота его от земли до небеси, заповедает своим железным посохом на все четыре стороны от востока до запада, от юга до севера, стоит подпершись, заказывает своим детям, укладу ли красному и железному, каменному и простому, и проволоке, и железу литому, стали и меди красной и зелёной, чугуну, серебру и ядрам.

Подите вы, ядра, к пушечным ядрам, мимо меня, раба Божия Григория, и моих товарищей в заговорном оружии, всегда и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь».

– … А ещё хочу напомнить Вашему Превосходительству о тех услугах тайных, которые я, будучи в Москве, оказывал комиссариусу Адольфу Эберсу, благодаря которым правительство свейское узнавало о тайнах Московского двора. Когда окольничий Волынский со товарищи вёл переговоры с вашими послами, я принёс на шведское подворье данную ему от Посольского приказа инструкцию и другие бумаги для снятия с них копий, за что господин комиссар подарил мне сорок рублев… В бытность мою в Стекольне я хотел остаться там и попроситься на службу к Его Величеству Карлу ХI, да сей комиссар Эберс отсоветовал мне это делать по причине крайней нужды, которую он имел во мне в Москве…

Гришка смирно стоял посреди большой залы и внимательно слушал, как молодой переводчик-чухонец переводил с русского на шведский его прошение. Якоб Таубе, длинный, как коломенская верста, с усами и клиновидной бородкой а-ля Густав Адольф, в дорогом, но засаленном камзоле, стоял за столом и смотрел в окно на реку, по которой плыли баржи, лодки и прочие мелкие судёнышки.

– … Прошу Ваше превосходительство, а также Его Королевское Величество дать мне какую-нибудь должность по моим силам и услать меня подалее от отечества моего. Бог даст, я в год выучусь читать и писать по-шведски. С тех пор как я оставил Москву и прибыл сюда, никто ещё не знает о моём местопребывании. Впредь во всю жизнь обязуюсь служить Его Королевскому Величеству, всемимилостивейшему государю моему честно и пристойно. Если же Вашему Превосходительству не угодно принять меня, прошу и умоляю содержать письмо моё в тайне, дабы мне не попасть в беду, а я, несмотря на это письмо, мог бы безопасно ехать в Москву, а вы к моей погибели не открыли бы всего и не послали бы письма моего вслед за мной в Москву. Если бы я сколько-нибудь уверился в помощи короля, я бы сообщил ещё более добрых вестей, которых теперь время не позволяет написать. Верный холоп и слуга Гришка Котошихин.

Толмач кончил переводить, а генерал-губернатор всё стоял и смотрел в окно.

Наконец, он медленно повернулся, подошёл к Котошихину и спросил по-немецки:

– Боишься?

– Боюсь, ваша милость, ох как боюсь! – Гришка истово перекрестился. – Нечто они меня в покое оставят?

Таубе, не скрывая брезгливости, спросил:

– Мне не нравится, что ты хитришь, Котошихин! Хочешь ли ты на самом деле служить нашему королю?

– Всенепременно, ваше превосходительство! Иначе зачем бы я к вам прибыл?

– Я этого пока не знаю. Ведь ты побывал у врагов наших, в королевстве польском и литовском. И зачем ты просишься в Швецию, если оставляешь за собой возможность вернуться к своему прежнему государю?

– Так в княжестве Литовском я очутился не по своей воле, а потому, что мне было сподручней туда сбежать – ведь Литва была рядом, рукой подать. А потом я, правда, мыслил послужить Яну Казимиру, но не против короля вашего свейского. А когда выяснилось, что в королевстве польском началась смута, я решил податься сюды. Ваша милость, я не вру: ваша страна остаётся для меня единственным прибежищем. Если ваша милость мне откажет, мне останется только сунуть голову под топор – истинный Бог так! Так что я оченно обнадёжен, что какая-то лазейка для меня останется.

– Вот-вот, Котошихин. Ты не службы у нашего короля ищешь, а лазейку для себя.

Гришка упал на колени и запричитал:

– Это не так, ваша генеральская милость! Спросите у комиссариуса Эберса! Я со всем моим хотением и чистой совестью иду под вашего короля. Мне пути назад нетути!

– Встань, Котошихин! Я не люблю этого! – Таубе вернулся за свой стол и сел. – Каковы были причины твоего бегства из Польши? Что ж польский король не обласкал тебя? Смута, как ты говоришь, вряд ли тут была помехой. – По тонким губам генерал-губернатора пробежала усмешка. Швед вёл себя так, словно видел Котошихина в первый раз в своей жизни. Что ж он – запамятовал что ли?

– Поляки ведут дело с Москвой к замирению, ваша милость. Они хотели выдать меня обратно в Москву, и посадили меня в тюрьму, да мне удалось оттуда сбежать, – приврал он на всякий случай.

– Но ведь и у нас с Москвой договор о том, чтобы возвращать пленных и беглецов на их родину.

– Ваша милость, да откеля они прознают, что я у вас буду обретаться? Ведь никто и не дознается, что я к вам прибился. А раз так, то и выдавать меня…

– Это я понимаю, – перебил Таубе. – А зачем ты врёшь, что пять лет тому назад хотел остаться в Стокгольме? Ведь это не так.

Ага, помнит-таки Котошихина!

– Истинная правда, ваше превосходительство! Не вру! Спросите комиссариуса Эберса – он вам всё расскажет! – Гришка и тут сознательно лгал, полагаясь на неведение Таубе. Да если и узнают потом, когда он уже будет в безопасности, в Стекольне, они не посмеют его обидеть.

– Ну, хорошо, я устал уже… О каких таких важных вещах ты хотел нам сообщить дополнительно к тому, что упомянул уже в письме?

– Это касательно мирного докончания царя с польским королём, ваше превосходительство. Мне стало доподлинно известно, что Афанасий Лаврентьев Ордин-Нащокин хлопочет о мире с Польшей и возбуждении войны со Швецией из сугубого мщения. Он зело обижен на то, что тайными стараниями вашими был отставлен от посольства и от управления всеми делами в Ливонии, а посему тщится найти в Яне Казимире союзника противу свейского короля.

Таубе усмехнулся: кому-кому, а уж ему хорошо было известно, что идея мира с поляками вытекала из общей концепции Ордин-Нащокина о необходимости союза с ними. Личные обиды были тут не причём. Беглец либо врёт, либо не понимает этого и просто хочет показать свою ценность. А устранение Нащокина от переговоров, естественно, было в интересах шведов. Зачем им был нужен умный, ловкий и хитрый переговорщик? Он, Таубе, комиссар Эберс и другие славно потрудились для того, чтобы царь сослал своего друга из Москвы.

– Это нам известно. Что ещё имеешь сообщить нам? Чем докажешь свою преданность королю?

Гришка заколебался: говорить или не говорить про Йохана фон Хорна? Да что уж тут в бирюльки-то играть! Раз решился – так исполняй дело, не тяни! А то ещё, глядишь, прикажут связать по рукам-ногам, да отвезут сей час в Новгород!

– Ваша милость, я хотел бы передать вам с глазу на глаз!

Таубе сделал знак переводчику выйти.

– Говори.

– Стало быть, дело касается измены. Некто Йохан фон Хорн, отставной шведский капитан, состоит на тайной службе у Ордин-Нащокина. Он осведомлял его во время войны с вами, сказывал о вашем войске, снаряжении воинском и планах. – Гришка видел, как брови Таубе при этих словах подскочили вверх. Ага, наконец-то задело за живое! – Он и по сей день продолжает своё воровское дело. Встретился я с ним в Любоке и притворился, что нахожусь там в посылке по приказу царя – он мне и выдал одну великую тайну и просил передать её в Москве.

– Какую тайну? – Таубе приподнялся с кресла.

– О том, что ваш флот имеет намерение напасть на город Архангельск и взять тамошнюю торговлю под свой контроль.

Зима в Стокгольме выдалась снежная и вьюжная.

Пресные воды Солёного залива стянуло толстым слоем льда, и ни одно судно не могло войти в порт – все вставали на якорь на рейде Юргордена.

Тьма и холод составляли единое целое, а бледный диск небесного светила, еле угадываемый за тяжёлыми серо-свинцовыми облаками, тщетно напоминал о наличии иных миров в этой ледяной пустыне. Пронизывающий кости ветер волок двухмачтовый барк по клокочущей воде, словно обыкновенную неуправляемую льдину. Море плевалось в него потоками воды и брызг, которые тут же превращались в бесформенные наросты льда. Команда «Сигтуны» устала скалывать лёд с бушприта, с фальшборта и с прочей оснастки корабля, но работа не прекращалась, потому что в противном случае судно могло перевернуться кверху килем.

Позади остались многочисленные острова и островки, заливы и проливы с их коварными мелями и подводными скалами. Незнакомому с фарватером мореплавателю вряд ли бы удалось пробраться незамеченным к шведской столице, а если бы он и попытался это сделать, то на пути его встретили бы пушки Ваксхольмской крепости. А море всегда достаточно глубоко, чтобы похоронить любой корабль.

Ошалевший от холода и болтанки, Гришка сидел в капитанской каюте и вместе с Эберсом грелся у небольшой чугунной печки. Капитан ушёл на мостик, чтобы распорядиться спуском якоря. На берег пассажиров должна была доставить шлюпка, и от одной мысли очутиться на неустойчивой скорлупке в пенящейся ледяной воде у Гришки начинал сосать под ложечкой.

Двое суток в море и общая участь сухопутной беспомощности после нарвского отчуждения на какое-то время снова сблизили бывших напарников по работе. Но общих воспоминаний хватило лишь на несколько минут разговора, да с час Гришка рассказывал Эберсу о своих приключениях в Польше. Примерно столько же понадобилось шведу, чтобы ввести Котошихина в курс предстоящих событий. Куда было девать остальное время, никто из них не знал. Последние часы перед высадкой на берег они тупо молчали, уставившись на огонь в печке, и со стороны можно было подумать, что в каюте находились два чужих друг другу человека.

Да так оно и было: кроме досады, никакого иного чувства у Эберса появление Котошихина в Швеции вызвать не могло. Завербованный перестаёт интересовать вербовщика, как только агент выбывает из игры, и Гришка это сразу почувствовал. Ещё в Нарве, когда Котошихин, наконец, встретился с Эберсом, то одним из первых из уст комиссара он услышал вопрос о возможности возвращения Котошихина в Москву и продолжения там сотрудничества со шведским резидентом.

За бортом загремела цепь, барк стал на якорь, и в каюту зашёл капитан.

– Господин комиссар, мои матросы спускают шлюпку. Соблаговолите пройти на выход.

– Благодарю, херр Граббе! Я уж и не чаял добраться до дома живым и невредимым.

– Ну что вы, комиссар! Ничего опасного наше путешествие не представляло. Вот, помню, при высадке наших войск в Данциге…

– Я доложу о тебе, Граббе, адмиралу Врангелю! Он будет рад услышать, что в его подчинении служат такие офицеры.

– Благодарю вас, господин Эберс! – Капитан отдал честь и услужливо распахнул дверь каюты.

– Эй, боцман, приготовиться к приёму пассажиров! – крикнул он, перегнувшись через фальшборт.

Слева от носа барки просматривался целый лес мачт – шведский флот зимовал в своей гавани у Шеппсхольма. Эберс пропустил Котошихина первым к болтающемуся на ветру верёвочному трапу, а сам наблюдал сверху, как его бывший агент, с опаской переступая ногами по зыбким ступенькам, с большим трудом спускался вниз. Когда волна кончиком гребня лизнула Гришку по ногам и, ударившись о борт, окатила брызгами, он закричал и судорожно вцепился в канат.

– Пошёл, пошёл, не задерживайся! – закричал капитан.

Но Котошихин повис и ни за что не хотел выпускать канат из окоченевших рук. От страха он не мог даже крикнуть «караул». Наконец матросы на шлюпке изловчились, схватили его за ноги и силой оторвали с трапа. Гришка ударился обо что-то лицом, но благополучно приземлился на зыбкое дно шлюпки. Сверху с криками то ли расставания с капитаном, то ли предупреждения освободить место в шлюпке спускался Эберс. За ним подавали – один за другим – их дорожные сундуки. Гришкин сундучок шмякнулся с особенно большим звоном – звенели серебряные риксдалеры, радуясь своему возвращению на родные берега. То-то погулять придётся!

Когда шлюпка мячиком запрыгала по волнам, из носового орудия «Сигтуны» раздался выстрел, возвещая Юргорденскому гарнизону о своём прибытии. Шлюпка ещё не подошла к берегу, а у кромки льда уже забегали фигурки в темно-зеленых мундирах, потом подъехал экипаж, запряжённый двумя лошадьми.

Эберса с беглым русским в Стокгольме ждали.

Цепляясь за протянутую с берега чью-то руку, Котошихин впервые подумал, что ему уже никогда не суждено вернуться в родное отечество, и что Стокгольм станет его последним пристанищем.

На следующий день Гришка съехал из казённой квартиры и переселился к Данелиусу, или, как он его стал звать, к Данилушке. Королевский переводчик жил в Сёдермальме, знакомом для Гришки районе, по которому он прогулялся ещё в первый свой приезд в Швецию. В Сёдермальме с тех пор почти ничего не изменилось: те же домишки, окружённые садами и огородами, затрапезного вида обыватели, ленивые собаки и драные кошки на улицах, дикие нравы с драками, попойками и проституцией, – бедность, разврат и ежедневная борьба за выживание. Было впечатление, что Котошихин вернулся в своё родное Замоскворечье.

Анастасиус неплохо говорил по-русски, и Гришке не пришлось прибегать к немецкому, чтобы объясняться с ним. Что касается его красивой и молодой жёнки Марии и её бойкой сестры Ханны, свояченицы Данелиуса, то с ними он объяснялся на первых порах через хозяина или языком жестов.

Котошихину на втором этаже отвели отдельную комнату – небольшую, но чистую и светлую. Под окном рос куст сирени, чуть подальше от куста были видны грядки картошки, капусты, лука и ещё какой-то зелени. За кров и услуги хозяин запросил восемь риксдалеров в месяц. Гришка начал было торговаться, но, в конце концов, согласился. Он находился у них на полном обеспечении: и кормили его, и поили, и обстирывали, и убирали комнату. Хозяин с первого же дня начал обучать его шведскому языку.

На работу они стали ходить вместе с Данилой. Поднявшись рано поутру, они пили приготовленный Марией или её сестрой кофе и шли пешком через весь Сёдермальм, поворачивали к заливу, переходили понтонный мост и вступали в Старый город. Королевский переводчик был неразговорчив и за всю дорогу удосуживался перемолвиться с постояльцем двумя-тремя незначащими фразами. Гришке это было не понятно – со шведским менталитетом он начинал только знакомиться. Впрочем, Баркуша тоже был швед, но его было не сравнить с Анастасиусом – живой, общительный, разговорчивый. Выходит, и шведы были разные.

Гришка шёл в государственный архив, находившийся в ведомстве канцлера Делагарди, а Анастасиус направлялся в коллегию переводчиков, располагавшуюся рядом. Переводческая служба у шведов была поставлена хорошо, большое внимание уделялось переводчикам русского языка, в штате коллегии всегда состояло три-четыре квалифицированных специалиста. Они требовались всюду: и на дипломатической службе, и в торговле, и при опросе пленных. Кроме того, переводчики день и ночь трудились над переводом шведских законов и религиозной литературы, распространяемых на территориях с русским населением.

На работе секретарь архива Эрик Рунель отвёл ему комнату со столом, дали стопку бумаги с письменными принадлежностями и приставили помощника – антиквариуса Гадорфа, в обязанности которого входило обеспечение подсобными и справочными материалами. Сначала надлежало ознакомиться с тем, что уже было написано на предложенную тему. После работы Анастасиус, как правило, заходил за Гришкой – иногда в обществе Баркуши, и тогда они шли втроём в кружечный двор и пили там пиво. Гришке такая жизнь была по нраву.

Гришка с большим интересом прочитал записки Герберштейна, потом ему принесли труды Одсборна, Бусова и Пера Перссона. Последнего посылал в Россию ещё Карл IХ, и его «Достоверное и правдивое известие о некоторых событиях, произошедших в великом княжестве Московском» было посвящено Великой Смуте. Автор в духе официальной доктрины Швеции времён Тридцатилетней войны обвинял в нём во всех мыслимых и немыслимых грехах поляков и католиков, но Гришке все равно было небезынтересно узнать кое-какие важные события из истории своего отечества. Второй труд Перссона назывался «История великого княжества Московского» и состоял в основном из заимствований, взятых у того же Герберштейна и других иностранцев, посетивших Московию.

К маю Котошихин прочитал всё о России, чем располагали архивы канцелярии Делагарди, и стал думать над планом своего будущего произведения. После ознакомления с записками иностранных путешественников и дипломатов Котошихину стало ясно, что ему было что рассказать шведам, и что его познания о собственной стране были куда глубже и достоверней, нежели у какого-то Перссона. У него появилась уверенность в том, что его записки получатся намного интереснее и точнее отразят состояние России на сегодняшний день. Созрело в голове и их название: «О России в царствование Алексея Михайловича».

– Ты когда заплатишь мне деньги, шведский Тацит?

На пороге дома, опершись руками о притолоку, стоял Данила. На нём была грязная, порванная в нескольких местах рубаха, босые ноги торчали из стоптанных деревянных башмаков, волосы были всклокочены, губы искривлены злой презрительной усмешкой, а из глаз сверкала ненависть. Таким королевского переводчика Котошихин видел впервые.

– Ты про что, Данилушка? – миролюбиво ответил Гришка. – Какие деньги?

– Плата за постой! Ты задолжал мне за два месяца!

– Ах, это… так у меня сейчас нету денег. Были, но… кончились. Да ты не беспокойся, я заплачу.

– Мне нужны деньги сейчас. Если не заплатишь, не пущу в дом.

За спиной хозяина мелькнуло злорадное лицо свояченицы.

– Ну ладно, на тебе задаток, а остальное я верну завтра. Мне должны вернуть долг.

Гришка полез в карман и вытащил оттуда несколько монет:

– На, держи.

Данелиус выхватил деньги и пропустил Гришку в дом.

– Эх, Данилушка, что – деньги? Всё это суета сует! Знаешь, где я сейчас был? Не знаешь! То-то! Угадай.

– И не подумаю. – Анастасиус оттолкнул от себя Гришку, который полез, было, к нему обниматься.

– А где же наша разлюбезная хозяюшка? Мария! Ты куда спряталась? Нехорошо, Данилушка, ой как нехорошо обижать жёнку.

– Не твоё дело, – оборвал его хозяин, надевая на себя нечто в виде плаща.

– Ясное дело, не моё, – охотно согласился Гришка. – Ты куда? Возьми и меня с собой.

Анастасиус хмуро взглянул на Котошихина:

– Ладно, пошли.

Котошихин догадывался, что хозяин взбеленился на него неспроста. Задержка квартплаты была только предлогом, чтобы придраться к постояльцу. Не иначе как свояченица донесла ему про них с Марией. Ну и пусть. Ему теперь все равно.

А Данелиус тоже пустился в загул. То ли измена жены задела его за живое, то ли была ещё какая на то причина, только последнее время он приходил домой пьяный, смурной, и все домочадцы старались не попадать ему на глаза. Почти каждый день он пропадал у русских купцов, и те его изрядно и исправно накачивали – да так, что Анастасиус вползал в дом на карачках. Мария пыталась на него воздействовать, журила, просила, умоляла прекратить пьянку, но всё было напрасно. Тогда она уходила к соседям, чтобы переждать там, пока муж не протрезвеет. Данелиус не только не внимал её просьбам, но и частенько её поколачивал.

Стоял жаркий августовский день. Они молча шли по улице, не обращая внимания на зазывные клики развратных финских девок, выглядывавших почти из-под каждой подворотни. Данелиус шёл в излюбленное своё место – пивную отставного капитана Свена Гёте. Там он довольно быстро спустил только что полученные от Гришки деньги – правда, не без помощи самого Гришки, и пока Котошихин мирно калякал о том-о сём с капитаном, переводчик куда-то исчез.

Домой Гришка вернулся к семи часам вечера. Каково же было его удивление, когда обнаружил, что Данелиус уже был дома. Он, очевидно, отходил ко сну, но был на взводе и разгуливал по комнате в ночной рубахе и туфлях на босу ногу. Котошихин пребывал в самом безмятежном настроении, которое ему захотелось передать хозяину.

– Данилушка, куда же ты пропал, дорогой?

– Ты мне надоел, вот я и ушёл, – зло огрызнулся тот и беспокойно забегал туда-сюда по комнате. Из кухни выглянула свояченица, – похоже, Марии в доме не было. – И вообще я решил, что тебе не место в моём доме. Собирай свои пожитки и проваливай прочь.

– Как же так, Данилушка? – удивился Гришка. – Мы же вроде бы давеча договорились…

– Ни о чём мы не договорились, русская свинья!

– Ты шутишь? – опешил Котошихин.

– Нисколько. – Данелиус подошёл к Котошихину, схватил за рукав и начал тащить его к двери. Котошихин сообразив, что хозяин не шутит, попытался вырваться и всё толком объяснить, но тот крепко вцепился в одежду и не выпускал. Гришка рванулся – рукав кафтана затрещал по швам.

– Ах, ты так? – обозлился Гришка. – На, получай!

Он размахнулся и что есть силы звезданул Данелиуса кулаком по уху.

Данелиус отпустил Гришку, отшатнулся и снова набросился на него. Он тоже не остался в долгу и больно ударил его под самый дых. Гришка задохнулся и согнулся пополам от боли, а Данелиус наскочил на него, вцепился обеими руками за горло и стал душить. Гришка стал отчаянно отбиваться, началась потасовка. Они повалились на сундук, и Гришка раскровенил об его угол всё лицо. Выбившись из сил, оба скатились с сундука на пол и продолжали бороться там, нанося друг другу беспорядочные удары. Данелиус продолжал держать Котошихина за горло, и Гришка стал слабеть. Он понял, что хозяин сильнее его и вот-вот задушит.

Собрав последние силы, Гришка попытался подняться на ноги, но это у него не получилось. Катаясь по полу, противники задели стол, стол закачался, и Гришке прямо под руку свалился кухонный нож. Не раздумывая, он схватился за рукоятку и инстинктивно наугад полоснул Данелиуса ножом. Данелиус вскрикнул, отпустил Гришку и закричал благим матом:

– На помощь! Убивают!

Он встал на ноги и, подняв левую руку к свету, с испугом наблюдал, как кровь из разрезанной ладони стекала на пол. Гришка тоже поднялся, и тяжело дыша, не выпуская ножа из руки, недоумённо смотрел на него. Откуда ни возьмись, появилась Ханна. Набравшая до сих пор, словно воды в рот, она вдруг завизжала, будто резали её саму:

– А-а-а-а-а! Убили! Люди, на помощь!

– Ты что? – тихо произнёс Данелиус. – Ты… меня… Вор! Убийца! Ты своровал у себя в Москве, а теперь прокрался в мой дом… чтобы украсть у меня жену! Ну, погоди, сейчас я с тобой разделаюсь.

Данелиус с решительным видом пошёл на Гришку.

– Стой! – предупредил Котошихин дрожащим голосом. – Я сейчас сам не свой! Не ходи!

Но Данелиус со сжатыми кулаками и горящими от бешенства глазами продолжал наступать.

– Я тебя уничтожу, паршивый московит! Ты узнаешь, как паскудничать в доме у честного шведа!

Гришка испуганно попятился, выставив руку с ножом впереди себя, но Данелиус, не обращая внимания, бесстрашно шёл прямо на него. Неожиданно Гришка упёрся спиной в стену – дальше отступать было некуда. Он заверещал и прямо перед носом у Данелиуса замахал ножом:

– Не подходи!

– Попался! – С победоносным криком Данелиус ринулся вперёд прямо на нож. Лезвие мягко наполовину вошло в живот и остановилось, потому что Данелиус обеими руками перехватил Гришкину руку с ножом. Какое-то время оба противника стояли неподвижно и в оцепенении смотрели друг другу в глаза. Первым пришёл в себя Котошихин и резким рывком выдернул руку с ножом. Данелиус захрипел, обмяк и стал валиться на Гришку, а тот от испуга, не помня себя, нанёс ему ещё два удара ножом: один в грудь, а потом, когда тот свалился под ноги, – в спину.

Хозяин, поджав колени к подбородку, свернулся на полу клубочком и затрясся всем телом. Вокруг него сразу образовалась лужа крови.

– Ты что наделал, подлец? Ты же убил его! – вне себя закричала свояченица и подскочила к Гришке, чтобы то ли ударить его, то ли отнять нож.

Котошихин лениво махнул рукой, и нож по касательной достал свояченицу по животу.

– А-а-а-а! – заверещала по-поросячьи Ханна и, прижав руку к ране, бросилась вон из дома.

Гришка, всё ещё не понимая, что произошло, стоял посреди комнаты и смотрел на нож. Потом он увидел, что вся его одежда была вымазана в крови. Он открыл было рот, чтобы произнести что-то, но не смог – слова застряли у него в горле, и его тут же вырвало.

Тогда он бросился на пол рядом с Данелиусом и то обнимая его, то толкая, словно пытаясь разбудить, запричитал:

– Данилушка, дорогой… Как же это? Я не хотел, прости меня заради Христа!

Но королевский переводчик только хрипел и плевался кровью.

Когда в дом вбежали люди – два стражника, Мария и её сестра, соседи, Гришка с ножом в руке ходил по комнате и исступлённо повторял странные слова:

– Не надо было плеваться… Не надо!

Труп Котошихина будет вскрыт и употреблён Уппсальским профессором Улофом Рюдбеком в научных целях. Кости бывшего подьячего царя Алексея Михайловича будут нанизаны на медную и стальную проволоку и более 200 лет будут служить в качестве учебного пособия для студентов-медиков. Вклад Котошихина в развитие шведской медицины, к сожалению, никто не заметит и не оценит.

Улоф Баркхусен переведёт записки Котошихина на шведский язык, они будут переписаны в нескольких экземплярах и под разными названиями храниться в архивах знатных людей Швеции и в библиотеке Уппсальского университета. Насколько его труд послужил на пользу шведам, сказать трудно, но, несомненно, время от времени использовался ими при оценке поведения своего восточного соседа.

Царь Алексей Михайлович будет царствовать долго и счастливо, и даже женится ещё раз и произведёт на свет сына, который изменит всю Русь и сокрушит Швецию.

Ян Казимир скоро отречётся от трона и удалится во Францию в монастырь, предоставив Польше возможность несколько лет обходиться без короля.

Карл ХI продолжит дело своего отца и подготовит почву для великих походов своего сына – Карла ХII. Однако осуществить свои далеко идущие планы Карлу ХII помешает сын Тишайшего царя России. В тихом омуте всегда черти водятся.

А.Л.Ордин-Нащокин в 1671 году будет отправлен царём в отставку, и он удалится от мирской суеты в монастырь, где и отдаст душу Богу. Сын его Воин по возвращении из-за границы некоторое время будет отсиживаться в отцовской деревне, потом его сошлют в Кириллов-Белозерский монастырь, но после Андрусовского мира – триумфа дипломатии отца – его освободят. В 1678 году Воин Афанасьевич уже стольник, потом воевода в Галиче-Костромском, а потом следы его затеряются во тьме веков. Он скончается, не оставив потомства.34

М. Г. Делагарди сохранит своё высокое положение до самой смерти.

Патриарх Никон, выйдя из милости у Тишайшего, кончит свою жизнь в монастыре. Простит его уже царь Фёдор, но большой радости царская милость ему уже не доставит. Раскол церкви будет продолжаться и без русского Лютера и за несколько веков соберёт обильную «жатву» – десятки тысяч «старообрядцев» найдут в ней огненный конец.

Князь Яков Черкасский умрёт в том же году, что и наш главный герой. Народ его любил, потому что он верно служил царю, был способным воеводой и не побоялся выступить против родственника царя мздоимца Морозова.

Его со-воевода Прозоровский Иван Семёнович кончит плохо: в 1670 году его в Астрахани казнит Стенька Разин.

Князь Юрий Алексеевич Долгорукий, из-за которого Котошихин сбежал в Литву, разобьёт Стеньку Разина под Симбирском. В 1676 году он будет «работать» начальником Стрелецкого приказа, то есть в должности министра обороны страны. В 1682 году, во время стрелецкого бунта у него убьют сына, после которого останется неутешная вдова. На похоронах князь слишком громко шепнёт своей невестке: «Не горюй, голубка, щурёнка они поймали, а вот щуку-то в пруду оставили! Мы им ужо отомстим!» Стрельцы, услышав такое заявление, тут же отловят «щуку» и убьют её.

Дементий Башмаков будет заведовать при царе Фёдоре печатным делом.

А у лифляндского помещика Фридриха Вильгельма Паткуля родится сын Йоханн Рейнхольд, который возглавит борьбу своих земляков против редукции и войдёт в историю Второй Северной войны как один из главных её идеологов и вдохновителей антишведского альянса.

Но это будет тема уже для другой книги.