Перед вами, уважаемые читатели, не мемуары, а сборник рассказов, художественная проза. Но эти рассказы о разведке написаны разведчиком — ныне полковником СВР в отставке.

Борис Николаевич Григорьев, автор рассказов, родился 8 февраля 1942 года в селе Порой Трубетчинского района Рязанской (Липецкой) области. Выпускник переводческого факультета 1-го МГПИИЯ им. М. Тореза.

В 1965–1996 г.г. работал в системе разведки КГБ и СВР, с 1996 г. — пенсионер, полковник запаса СВР.

С 1996 г. занимается писательской деятельностью, сотрудничал с целым рядом российских издательств: «Молодая гвардия», «Вече», «ОЛМА-ПРЕСС», «Гелиос», «Центрполиграф» и др.

Работает в историческом жанре, в серии ЖЗЛ опубликованы следующие книги:

«Карл XII», «Королева Кристина», «Бернадот», «Бестужев-Рюмин», «Остерманы», «Васильчиков», биография советского пианиста К.Н.Игумнова,

В серии «повседневная жизнь»: «Повседневная жизнь советского разведчика», «Повседневная жизнь царских жандармов», «Повседневная жизнь царских дипломатов». Издано 6 книг в Швеции.

Владеет немецким, английским и скандинавскими языками.

Это текст, так сказать, официальной биографии.

Насколько сюжеты предлагаемых рассказов перекликаются с имевшими место реальными событиями, читатели могут только догадываться. Несмотря на свою популярность в Швеции как автора статей и книг, Григорьев, прежде всего, человек долга и никогда бы не выложил на всеобщее обозрение нечто, могущее нанести вред интересам Службы и безопасности Родины.

Б. Н. Григорьев. Автор.

Борька Зайцев (это надо же себе представить!) поступил в разведывательную школу. Борька, предел мечтаний которого не простирался дальше деревеньки Мураново, притулившейся по косогору к речке с романтическим названием «Красивая Меча», мог теперь дать волю своему воображению. Воображению, девственность которого была лишь краешком «опорочена» передачами доктора Сенкевича о странствиях в неведомых странах, был предоставлен теперь небывалый простор. Борька мог теперь тоже вообразить себя путешественником, да не простым, любующимся экзотикой, а человеком загадочным, таинственным, скажем прямо, облечённым что ни на есть самой секретной государственной миссией. Вот скажи об этом кому-нибудь из мурановских, так никто не поверит. Ей-богу, не поверит!

Вообще-то сверхъестественного в этом, если разобраться, ничего не было. Всё-таки институт закончил всего с двумя четвёрками, правда, не простой институт, а институт иностранных языков. Оттуда с немецким и английским языками прямая дорога была либо в разведчики, либо в дипломаты. Ровный характер, умение ладить со всеми, аккуратность в делах и поступках — тоже не мало. Борька крепко помнил напутствие родного дяди Егора, колхозного бригадира, высказанное на проводах в Москву после окончания средней школы. Дядя Егор, вернувшийся с войны весь израненный, тогда сказал:

— Ты, Борька, соблюдай у всём меру: и уперёд не забегай, и в отстаюшших не ходи, а так держись посерёдке. И усе будуть тобой довольны. Вот.

Борька, конечно, не стал уж буквально придерживаться этой выстраданной на войне и на колхозной пашне дядиной премудрости — самолюбие и своё мнение у него тоже было! Ну и что, что из деревни: на деревенских вся Россия держится.

А как брали его в разведку, так это вообще чудеса. Разве мог кто догадаться, что под личиной колченогого, невзрачного и сгорбившегося в три погибели заместителя декана, прозванного в незапамятные времена «Крабом», скрывался кадровик разведслужбы КГБ, бывший фронтовик и разведчик, доставивший командованию не одного «языка»? Так вот оказывается, «Краб» все годы учёбы присматривался к Борьке, терпеливо изучал его личные и деловые качества, характер, сильные стороны его личности, ну и, конечно, отдельные недостатки, пока окончательно не убедился, что он, Борька, подходит для разведки по всем статьям.

Борьке понравилось, как уже на первой беседе кадровик с Лубянки почтительно назвал его Борисом Николаевичем. В институте-то преподаватели обращались к нему по фамилии, а братья-студенты просто звали «Зайцем». А тут… Тут, в этой организации, всё было продумано, разложено по полочкам, чётко организовано и всё предусмотрено, так что комар носа не подточит. Особенно сильное впечатление на Борьку произвели слова о конспирации. Кадровик сказал, что о работе в разведке нельзя рассказывать даже родной матери.

Только Генка Анчифоров, комсомольский вожак курса, сильно подпортил картину с конспирацией. Характеристику для работы в органах разведки Борьке давали в присутствии всего комитета комсомола, и противная Нинка Фомина с пятого курса тоже сидела за столом, раскрыв от удивления свои наглые зелёные глаза, как будто видела его в первый раз. До сих пор она его якобы не замечала и всё шушукалась по углам с москвичами. Ну, так смотри на Борьку и кусай губы от злости — какого парня проворонила!

Так вот: Генка зачитал, как полагается, сплошь положительную характеристику комсомольца Зайцева, а в конце как ляпнет: так, мол, и так, товарищ Зайцев рекомендуется для работы в органах госбезопасности! Как будто нельзя было сообщить, что комсомолец Зайцев направляется на работу в почтовый ящик номер такой-то или придумать ещё что-нибудь поумнее! А тут — здрассте вам, в органы! Теперь весь институт будет знать, в какое учреждение получил распределение Борька-Заяц. А он ведь даже матери написал, что устраивается работать переводчиком в отдел информации одного очень закрытого московского НИИ. Правда, Нинка после слов Анчифорова от удивления чуть со стула не упала, но так ей и надо. «Краб», как мог, посочувствовал Борьке и выразил надежду, что комсомольцы института — твёрдые орешки и противнику о будущей профессии Борьки не проболтаются.

— В случае чего, — сказал он, — тебе поменяют фамилию, и всё будет шито-крыто.

Смена фамилии ещё больше расположила Борьку к будущей работе, и он успокоился. Оставшийся месяц до учёбы в спецшколе Борька провёл в Мураново. Он купался, загорал, с утра брал удочку с банкой навозных червей и уходил на Красивую Мечу ловить пескарей и раков. Он выбирал место подальше от деревни и сидел у воды до самого вечера, даже если рыба совсем не клевала. Одним словом, набирал силу для будущей тяжёлой работы.

Все в деревне нашли его возмужавшим и повзрослевшим. Сидя у задумчивой реки или бродя по Русину лесу, он всё думал-размышлял о будущем, которое всегда прекрасно, а в разведке — особенно. Перед ним вставали различные картины, суть которых всегда сводилась к тому, как разведчик Зайцев докладывает в Москву важную информацию, которая предупреждает страну о неожиданном нападении противника или помогает ликвидировать разрыв с коварным Западом в изготовлении смертоносного оружия.

В деревню из Москвы и других городов приехали дружки Борькиного детства, они звали его «посидеть и вспомнить прошлое», но он всё отнекивался, чем вызвал их недоумение и даже обиду.

— Он теперь с «поплавком», куда нам, работягам, с ним тягаться, — говорили они. — К нему теперь и на козе не подъедешь.

Борьке это было тоже обидно. Он никогда не считал себя гордецом или зазнайкой — просто ему с ними что-то стало неинтересно.

Однако дядю Егора он один раз таки «уважил» и распил с ним под грушей бутылку настоянного на калганном корне «первача». Дядя тоже обратил внимание на меланхолическое состояние племянника и сказал, что думал:

— Ну, ты у нас, Борис Николав, ходишь по селу прямо, как этот… как его… ну как Печорин по Пятигорску. Встряхнись, погуляй, дай душе от городского смрада очиститься.

Но Борька не мог ничего с собой поделать и еле дождался конца отпуска. Уехал в столицу незаметно для всех — без отходной, без проводов и лишнего шума-гама. Одним словом, по-английски.

Ночной ливень, обрушившийся на дачный посёлок, принёс с собой долгожданную прохладу и, как ни странно, бессонницу. Перед отходом ко сну небо заволокло тучами, а к полуночи в воздухе стало так тягостно безмолвно и душно, что было трудно дышать и заложило в ушах. Деревья и кустарники за окном притаились и, казалось, отвернулись от внешнего мира, никого не узнавая и замкнувшись в настороженном ожидании неотвратимого наказания с неба. В неестественных застывших позах встречали учащающиеся вспышки зарниц испуганные кусты сирени и жасмина, приветливая днём рябина и всегда уверенный в себе вяз.

Во сне его опять мучил кошмар. Он возвращается с ответственной встречи с агентом и пытается найти припаркованную в укромном месте автомашину, но его «опель-кадет» куда-то как сквозь землю провалился. Он обыскивает всю парковку, с бьющимся от страха сердцем выбегает на улицу, заглядывает в каждую подворотню, но всё напрасно. Закрадывается подозрение, что машину убрала контрразведка, а значит, встреча прошла под её контролем и ему угрожает провал. Тогда усилием воли он подключает остатки сознания и убеждает себя, что это всего лишь сон, что такое уже снилось, и никакого провала в его памяти не было и быть не может. Безуспешные поиски пропавшего транспортного средства, несмотря на это убеждение, продолжаются всю ночь.

Он не слышал, как с запада налетел порыв ветра — глашатай наступающей грозы, который нахально пробежался по саду, бесцеремонно взъерошил листву на деревьях и кустах и с шумом распахнул форточку в кабинете. Проснулся он от ровного и приятного шума дождя, который, по всей видимости, уже шёл давно и успел заполнить собой всё вокруг. Щемило в области сердца — последнее время он стал ощущать наличие этого органа. Лёжа в постели, он вспомнил, как однажды в детстве, вот так же на даче, посреди ночи проснулся от грозы и долго лежал под одеялом, боясь высунутьcя наружу. Ему казалось, что как только он выглянет из-под одеяла, его либо опалит электричеством, либо убьёт громом, и никто о его смерти не узнает.

Присосок, поселившийся в груди, всё тянул, тянул и не хотел отпускать, и он встал с кровати и подошёл к окну. Свежий воздух приветливо пахнул в лицо и наполнил лёгкие молодой живительной струёй. Он не мог точно сказать, как долго стоял у окна и жадно ловил ртом обогащённую озоном смесь. За окном уже слегка светлело — короткая июльская ночь была на исходе, и близился рассвет, но дождь всё лил и лил не переставая.

Он отошёл, наконец, от окна и зажёг на прикроватной тумбочке лампу, чтобы посмотреть, который час. Его швейцарские наручные часы «Ролекс» показывали без четверти четыре. Что ж, даже гроза не нарушила привычного ритма его ночной жизни. С тех пор как умерла жена, он с точностью до пяти минут всегда — и зимой и летом — стал просыпаться в одно и то же время. Обычно он вставал, ходил по комнате, а потом ложился и под утро засыпал.

А сегодня… Сегодня ему что-то не хотелось возвращаться в быстро остывающую холостяцкую постель. Он присел на краешек деревянной кровати и задумался. Мысли перескакивали с одного предмета на другой и никак не могли зацепиться за что-то определённое — так, лезла в голову всякая старческая чепуха. Да и впрямь он уже может считать себя стариком — это не шутка прожить на свете целых пятьдесят восемь лет! И каких лихих лет! Если сделать поправку на «лихость», то потянет и на все семьдесят пять.

Шум за окном стал стихать, и в кабинете можно было вполне отчётливо различать контуры стоящих в нём предметов: письменный стол, старая этажерка, шкаф, кресло в углу, фотографии в рамках, давно остановившиеся настенные часы с кукушкой. Спать по-прежнему не хотелось, и он стал одеваться. Каких-либо определённых планов в голове не было. Не зажигая света, он ощупью прошёл на веранду, зачерпнул из ведра ковш холодной воды и полил на шею. Громко фыркая, вытерся полотенцем, хотел, было, побриться, но потом махнул рукой и решил сделать это попозже.

В доме, кроме него, никого не было, и до сих пор это не казалось ему ни плохим, ни хорошим признаком. Так уж сложилось: в городе он больше жить не хотел, а сюда, на дачу в Огородниково, к нему ездила только жена, да и то на выходные, потому что не могла расстаться со своей работой. Сын был занят своими студенческими делами, и на дачу его нельзя было затащить никакими уговорами. А вот он расстался с городом и со своей работой без всякого сожаленья. И ведь как он любил свою профессию, гордился ею, не мыслил без неё своего существования!

Пять или шесть лет тому назад, вернувшись из очередной загранкомандировки, он вдруг поймал себя на мысли, что работа стала не интересной, бессмысленной и вообще лишней в жизни. Он сидел у начальника, отчитывался о выполнении задания и неожиданно поднял голову и взглянул ему в лицо. Мутносерые глаза шефа были наполнены безразличием и скукой. Трудно сказать, почему, но это потрясло его до такой глубины, что, ещё не отчитавшись до конца о проделанной работе, он тут же принял решение «завязать».

Никто, в том числе и жена, не понял мотивов этого спонтанного решения. Сотрудники в его возрасте, наоборот, любыми способами старались продлить своё «оперативное долголетие», а он добровольно решил уйти на пенсию. Его уговаривали остаться, обещали перевести на более спокойную и интересную работу, но он был непреклонен. На проводах, вопреки ожиданиям и сложившейся процедуре, он не «пустил слезу», а смеялся и искренне радовался уходу «на гражданку». При этом за стенами служебного здания у него не было ни одного предложения о том, чем заняться и на что употребить свободу, чем окончательно поверг своих коллег в недоумение.

Жена никогда не понимала его по-настоящему, хотя и ни в чём и никогда ему не перечила и, можно сказать, безупречно выполняла свою супружескую роль. Выполняла роль… Грустно всё это. Между тем, он сам во многом виноват в том, что у них за двадцать пять лет благополучного вроде бы брака не возникло той близости, о которой он когда-то мечтал в молодости. Думается, Ольга тоже страдала от этого, но изменить что-либо в их отношениях уже не могла. Его работа заслонила всё в их жизни, да и пробыли они все эти годы вместе, если хорошенько посчитать, не более пяти-шести лет. Дома были лишь скоротечные встречи, разговоры урывками, бодренькие наставления типа «не тужите, не скучайте тут без меня» и слишком частые и долгие расставания. Дома его не было не днями и неделями, а месяцами и годами. Какая уж тут могла возникнуть близость!

Оказавшись на пенсии, он стал большим домоседом. Жена продолжала работать в школе, а он сидел дома, занимался хозяйством, ждал её возвращения, ходил по магазинам и готовил ужин. Им обоим показалось, что наконец-то появился шанс как-то всё наладить, склеить, но и тут судьба распорядилась иначе. Прошёл уже год, как Ольги не стало. Исподтишка подкралась коварная и страшная болезнь и в считанные месяцы отобрала у него жену.

А сын — что сын? Отца он тоже видел мало, больше слышал о нём от матери. Нет, жаловаться было бы грешно, Алёшка вырос вполне приличным парнем, но он живёт своими интересами, и что на душе у отца, его просто не интересует.

…Дождь перестал совсем, а в окнах веранды забрезжили первые отблески солнечных косых лучей. Он натянул на ноги резиновые сапоги и вышел на порог веранды. Его встретила привычная суета проснувшихся пернатых, он жадно, всеми органами чувств ловил каждый признак просыпания природы, и морщины на его лице раздвинулись в мягкой улыбке. Вот зачем он сбежал из города, поселился в старом домишке и отрёкся от всей суеты! Чтобы каждое утро вновь открывать подтверждение незыблемости мироздания и заданного раз и навсегда круговорота природы. Теперь это стало для него насущной необходимостью. Жизнь в Огородниково, даже если он ничего не делал, отнюдь не казалась ему одинокой и скучной. Собственно, и скучать-то было некогда: поддержание режима жизнеобеспечения в условиях русской дачной патриархальщины не оставляло времени на сибаритство, и это помогало наполнить его существованье каким-то новым смыслом, смыслом наслажденья самой жизнью, а не её видимостью.

— Что-то ты, Алексеевич, сегодня рановато поднялся! — услышал он с соседнего участка высокий женский голос. — Тоскуешь всё?

— Да нет, я просто так… Погода уж больно хороша, — ответил он слегка раздосадовано. Соседка Мелькова имела обыкновение как-то бесцеремонно и некстати вторгаться в его мысли и, признаться, всегда попадала в точку. — Пойду прогуляюсь.

— Пойди, пойди. Ишь, какая благодать опустилась на нас грешных, — запела она с напускной смиренностью. — Теперь огурчики пойдут, помидорчики, капустка…

Мелькова обработала и засадила овощами весь участок и каждый день ходила на станцию торговать выращенной продукцией. Пару раз она предлагала продать ему клубнику, крыжовник, но он наотрез отказывался. Верх своей дачи, оставшейся в наследство от умершего мужа, представителя средней торговой номенклатуры, а также летнюю пристройку вдова сдавала на лето дачникам, и он был невольным свидетелем того, как она по каждому поводу скандалила с ними и третировала их почём зря. Особое недовольство у неё вызывали дети, которые так и норовили без её разрешения то сорвать с грядки созревшую ягоду, то полакомиться яблоком, то уронить на парник мяч. Вставала она, правда, с первыми лучами солнца и возилась на огороде до позднего вечера. Крепкая была женщина, двужильная.

Его маршрут проходил по дачной улочке, потом сразу поворачивал в сосновый лесок, петлял по утоптанной тропинке и неожиданно упирался в зеленоватое зеркальное блюдце небольшого, но глубокого пруда. Там он останавливался у деревянных грубо сколоченных мостков, осматривался окрест, наблюдал за редкими рыболовами, тщетно пытавшимися выловить из зеленоватой воды полудохлых ротанов, а затем медленно раздевался и с разбега прыгал «солдатиком» в воду. Он делал «круг почёта» вдоль отвесных глинистых берегов водоёма и опять возвращался к мосткам. Растеревшись докрасна полотенцем, он мелкой рысцой пробегал несколько раз вокруг пруда и садился на мостках, чтобы слегка поразмышлять — в основном о том, что сделано и что ещё нужно будет сделать в течение предстоящего дня.

Мысли о прожитом тут в голову не приходили, для этого было особое место — дом. Лесной пруд почему-то настраивал его мозг на самые приземлённые и будничные дела, а если что из прошлого и вспоминалось, то самое-самое последнее, на поверхности лежащее: болезнь, смерть и похороны жены, ремонт прохудившейся крыши. Потеря жены сплошным и высоким забором отделила всё прожитое, и память была не в силах перелезть через него.

Сегодня он оказался единственным живым существом у пруда.

С поверхности воды поднимались клубы пара. Если хорошенько присмотреться, то можно было представить, что кто-то снял крышку с готовой вот-вот закипеть кастрюльки и забыл её опять закрыть. И вот теперь вода в ней постепенно остывает, а струйки пара становятся всё тоньше и тоньше и скоро совсем исчезнут.

Он бултыхнулся в тёплую после дождя воду и с удовольствием искупался. Когда закончил обычную процедуру, присел на мостки, подобрав под себя ноги и положив голову на колени. От головы к телу пробежала приятная нега — так было в детстве, когда мать гладила его по голове, чтобы успокоить или помочь поскорее заснуть. Он закрыл глаза и сразу окунулся в мягкое и приятное розовое облако. Он не мог сказать, сколько времени находился в таком полудрёмном состоянии, но вздрогнул оттого, что его позвали:

— Альёша! Где же ты? Альёша, иди ко мне милый!

Что за чертовщина!

Какой Алёша? Здесь нет никого, кто носит это имя. Так звали когда-то одного человека. То есть, собственно его… Но это было там, и кто здесь, в ста километрах от Москвы, в затерянном в лесах и огородах дачном посёлке, спустя столько времени мог узнать об этом?

— Ну, что же ты, Альёша? Ты меня слышишь?

Он протёр глаза, оглянулся — вокруг него сгрудились молчаливые деревья и больше — никого. Хотя нет, подожди, вон там, кажется, мелькнуло белое платье.

— Тина! Неужели это ты? Тина! — закричал он и бросился в лес.

Да, это она, его Тина! Она одета в его любимое белое в розовую полоску платье, её роскошные светло-шёлковые волосы выбились из-под соломенной шляпки, в руках китайский зонтик. Боже мой! Почему деревья встали у него на пути, и отчего она так быстро идёт? Она ведь сейчас исчезнет в лесу, и тогда он её никогда больше не увидит!

— Тина! Подожди! Я сейчас!

Он рванулся сквозь кусты дикого орешника, оцарапал до крови лоб, но выбрался, наконец, на полянку и в отчаянии протянул к убегающей фигуре руки:

— Тина! Стой, не уходи!

Фигура неожиданно остановилась и обернулась:

— Гражданин! Как вам не стыдно преследовать одинокую женщину! Ведь вы уж вроде бы и не в таком возрасте, чтобы…

Перед ним стояла молодая симпатичная незнакомка с корзиной в руках, на дне которой лежали два свежесрезанных подосиновика.

— Простите… Мне показалось… — Он схватился за горло, покраснел и закашлялся.

— Странный какой-то, — сказала незнакомка, развернулась и ушла собирать грибы.

Он постоял, посмотрел ей вслед и медленно побрёл обратно. Дом он бросился на кровать и не вставал с неё до тех пор, пока не стало смеркаться. Чувство стыда и глубокого раскаяния мешало ему оторвать голову от подушки и открыть глаза.

Заходящее солнце медной вспышкой на мгновение озарило серые, обрамленные в холодную сталь окна высотного здания, но скоро его слабые лучи стали один за другим, снизу вверх, гаснуть, как будто по стене размашисто прошелся старательный гигантский ластик-невидимка, оставивший после себя одни мертвые темно-свинцовые глазницы.

Над городом сразу стали опускаться сумерки.

В сквере повеяло сыростью, чувствовалось близкое дыхание остывшего моря. Он приподнял воротник плаща и зябко поежился. Часы на ратуше справа глухо пробили четверть девятого. Где-то сзади призывно зазвенел трамвай, по прилегающим улицам нескончаемым потоком двигались автомобили, со всех сторон слышалось мерное шуршание шин да изредка доносился сдержанный скрежет тормозов. Рабочий день давно кончился, но люди со своими хлопотами беспрестанно сновали по городу.

Наконец, сквер, в который он забрел отдохнуть после длинного и утомительного дня, стал быстро, словно по команде пустеть. Первыми поднялись со скамеек чистенькие, ухоженные и как-то благопристойно упакованные старички и старушки. За ними последовали чопорные, полные достоинства няньки, волочившие за собой, как на буксире, сердитых и раскормленных детей, которые до смерти устали от их бесконечных нотаций и назиданий. Последней сквер покинула молодая, отчаянно целующаяся парочка — они так и ушли, не разрывая сомкнувшихся уст и поддерживая друг друга своими телами.

Свежий ветерок ворвался на аллею, заметая под скамейки последние пожухшие листья и, словно ночной сторож перед закрытием парка, напоминая последним посетителям, что пора уходить.

…Он прибыл в эту северную столицу рано утром. Огромный многоэтажный паром, вместивший в свое чрево, кроме людей, автобусы, грузовики и легковые автомобили, доставил его в свободную гавань точно по расписанию. Он сошел на берег вместе с другими пассажирами, в основном туристами из Америки, без всякого таможенного и пограничного контроля, взял такси и попросил отвезти на Центральный вокзал. Там сдал чемодан в камеру хранения и приобрел билет на вечерний поезд. Впереди оставался целый день, и он решил посвятить его знакомству с городом. Это всегда было для него источником дополнительной энергии: радость открытия неизведанного органично сочеталась со служебной необходимостью, и он никогда не чувствовал при этом каких-либо неудобств.

Но в этом городе он сразу почувствовал себя иначе. Город странным опосредованным образом не принимал его, оставаясь чужим и холодным. Он осознал это не вдруг, но по мере того, как смешавшись с толпой туристов, бродил по залам королевского дворца, а потом блуждал по тесным улочкам Старого города, им все более овладевало ощущение неприкаянности, пустоты и тревоги. Было такое впечатление, что внутри поселился невидимый и коварный хищник, который исподволь, не причиняя физической боли, пожирал внутренности.

Когда он плотно перекусил в итальянской пиццерии «Quatro Staggioni» и потом пришел в этот скверик, чтобы перевести дух и разобраться в своих смутных ощущениях перед дальней дорогой, то окончательно понял, что дело не в городе, а в нем самом. Это открытие насторожило его в большей степени, чем если оно было вызвано посторонними причинами, например, обнаружением «хвоста»…

Вот то-то и странно, что с этой точки зрения все было спокойно. В первой стране своего маршрута, естественно, пришлось попотеть, чтобы как следует провериться и убедиться, что местная контрразведка к его персоне интереса не проявляет. Это внушало уверенность и в том, что в следующей стране шансы попасть в поле зрение спецслужб, по крайней мере, не увеличивались. Так оно и оказалось, и теперь можно было слегка расслабиться.

Но расслабление не наступало.

Ранее ему не приходилось заниматься само копанием — свои аналитические способности он проявлял большей частью в служебных целях и тратил их на сугубо посторонние обстоятельства и факты, которые формировали его окружение и создавали рабочий микроклимат. Тут все было ясно. Другое дело — внутренний мир. Им заниматься до сих пор было незачем и некогда: полуголодное детство в глухой черноземной деревушке, преждевременные для его возраста заботы о хлебе насущном, «десятилетка» в соседней деревне, в которую он бегал шесть лет подряд, проделывая каждый день по несколько километров в один конец, такие же полуголодные студенческие годы и работа, которая завертела сразу вихрем, не оставляли времени на такую непозволительную роскошь, как самоанализ.

И вот теперь, сидя на скамейке в пустынном сквере чужого города и находясь в самом начале своего пути, он вдруг сталкивается с необходимостью разобраться в самом себе, необходимостью настолько настоятельной, что грозит вытеснить из сознания другие приоритеты, а это никак не вписывалось в его намерения. Сейчас нужно было полностью сосредоточиться на полученном в Москве задании, к выполнению которого надо будет еще приступать, а тут такие дела. Да, все это не ко времени…

Он закрыл глаза и вытянул ноги, чтобы размять окоченевшие члены. Приятная дрема стала незаметно подкрадываться к нему, но усилием тренированной воли он сумел подавить ее и заставить себя думать о деле. Перед глазами встала конспиративная казенная квартира с функционально расставленной мебелью, стол с бутербродами и бутылкой «армянского», куратор Александр Петрович вместе с начальником отдела Виктором Николаевичем, последние напутствия перед дальней дорогой. Сколько таких проводов было в его оперативной биографии, а вот в памяти всплыли почему-то эти, последние.

Запомнились все подробности этой оперативной посиделки: необычно проникновенное, отеческое слова, сказанное Михаилом Ивановичем на прощание, крепкое объятие в прихожей, терпкий ядреный запах «Явы» пополам с коньяком, рапорт о переводе с накоплений денег для матери, оставшейся в деревне, и беседа о неожиданной встрече с Наташей, подругой детства и юношества, которая произошла во время его последнего наезда на родину…

Как нелепо все тогда получилось! Каким глупым несмышленышем казался он себе теперь! Зачем он наговорил ей столько резких слов? Жизнь оказалась намного сложней, чем он себе представлял ее по книгам Островского и Фадеева. Если бы он не оттолкнул ее, разобрался, понял и, наконец, простил ее ошибку, может сейчас не пришлось бы раскаиваться? Понадобились годы, чтобы прийти к такому выводу. Ах, этот юношеский максимализм, который облачается в тогу принципиальности!

А может не все еще потеряно? Ведь тогда, на улице районного центра, где он столкнулся с ней нос к носу, Наташа искренне обрадовалась встрече! Ее глаза и улыбка на усталом лице были почти прежними. Почти… Она теперь свободна, одна воспитывает сынишку, работает инспектором ГорОНО и, вероятно, страшно одинока. А им всего по тридцать пять, все еще можно исправить, вся жизнь еще впереди.

И правда, хватит ошибок! Вот вернется в отпуск и съездит к ней, поговорит обо всем. Ну, какой же он дурак, что ничего путного не сказал ей на прощание, нес какую-то чушь об интересной работе, о хороших друзьях в Москве, а главного так и не сказал, Ну ничего, теперь-то он все спросит и решит. Только когда это будет? Надеяться на отпуск раньше, чем через полгода, нельзя — так сказали ему на проводах начальники. И действительно, что это он размечтался! Надо еще добраться до намеченной страны, выполнить несколько поручений Центра, вернуться назад… За это время Наташа опять замуж выскочит. С какой стати она его будет ждать, если она даже и не знает о его намерениях?

Под скамейкой послышалась какая-то возня, кто-то мягкий и по-домашнему теплый терся о штанину. Он нагнулся, чтобы посмотреть, кто пожаловал к нему в гости, и почувствовал, как что-то шершавое и влажное погладило его по носу.

— Ну-ка вылезай давай на свет божий! Кто это еще тут лижется?

Он нашарил под скамейкой туловище и двумя руками ухватился за него. На свет божий вылезла хитрая лисья мордочка, а затем, упираясь для вида, появилась рыжая дворняжка. Она усиленно завиляла пушистым хвостом, умильно заглядывая ему в глаза. Взгляд собаки выражал такую гамму чувств — смущение, просьбу, тоску, одиночество и неприкаянность, что у него самого невольно защипало в глазах.

— Ах, дурашка, откуда ты такой взялся? — Он запнулся, потому, что поймал себя на мысли, что последнюю фразу он произнес по-русски. Ругнув себя за невольное нарушение конспирации, он перешел на «родной» английский — и тут же был ошеломлен новой страстной попыткой собаки достать языком лицо. — Что ты, что ты, малыш успокойся. Ты потерялся, наверное? А где же ты оставил своего хозяина?

Псу вряд ли были известны русский и английский языки, но он, тем не менее, внимательно прислушивался к голосу незнакомца, наклоняя свою умную мордаху то на один бок, то на другой. Приветливая людская интонация его не обманывала, пес почувствовал в незнакомце родственную душу и опять подпрыгнул, норовя отплатить за внимание лаской.

— Ну, хорошо, хорошо, оставайся, я тебя не гоню, не волнуйся. Да ты, наверное, голодный, бедняжка? Что ж тебе дать? — Он пошарил в карманах, но ничего съестного не нашел. — Что же мне с тобой делать? Ага, погоди-ка, пойдем со мной. Да идем, идем, не сомневайся!

Он встал со скамейки, оглянулся по сторонам и пошел на светлое электрическое пятно тротуара. Посреди этого пятна стояла будка торговца сосисками. Время было позднее, основной потребитель сосисок уже прошел, и теперь по улице текла празднично одетая толпа. Разряженные в клубные пиджаки породистые мужчины вели под руки женщин в вечерних туалетах, от которых за версту пахло дорогими французскими духами. Вокруг слышались смех, радостные возбужденные голоса, шум от колес длинных лимузинов, хлопанье дверей.

Продавец, эмигрант из Югославии, собирался уже закрывать свое заведение и уходить, когда обнаружил, что из темноты к нему направляется какой-то человек с собакой.

— Что угодно господину?

Поскольку господин не ответил, он перешел на английский язык и задал

вопрос снова:

— Чем могу служить, мистер?

— Мне, то есть не мне… а впрочем, все равно. Дайте, пожалуйста, пару сосисок и булочку.

— С кетчупом или с горчицей? — механически спросил югослав.

— Ни то, ни другое. Просто две сосиски и булочку, если вас не затруднит.

— Конечно, не затруднит, мистер. Айн момент.

Югослав ловко завернул сосиски в разрезанную пополам булочку и подал их покупателю. Тот нагнулся и исчез под окошком. Любопытный продавец высунулся наружу и глянул вниз: там он увидел, что иностранец сидит на корточках и кормит сосисками собаку.

— Это ваша собака, мистер?

— Нет, то есть да… моя.

— Приблудная?

— Похоже на это.

— Да, и в этой богатой стране есть бедные люди и бездомные собаки. — Югослав вздохнул чему-то своему, славянскому, и стал изнутри закрывать окошко будки. Всего хорошего, мистер. Мне пора домой. О-хо-хо-хо-хо!

— До свидания. Пошли, дружок, обратно.

Ставни закрылись, югослав продолжал возиться за ставнями, сворачивая свою скудную торговлю, а они вернулись на сквер и устроились на той же скамейке. Пёс сидел у него в ногах и преданно смотрел в глаза, как бы пытаясь понять, о чём думал его новый хозяин. А тот, помолчав некоторое время, распахнул полу плаща и пригласил собачку к себе. Та не заставила себя долго упрашивать, прыгнула под бок, свернулась клубочком и умиротворённо закрыла глаза. Он накрыл её полою плаща:

— Вот так-то вдвоём будет теплее.

Трудно сказать, сколько времени они просидели так, тесно прижавшись друг к другу и размышляя каждый о своём. Он опять вспомнил своё деревенское детство, мать, так и не устроившую свою личную жизнь, село, разместившееся вдоль отлогого берега речки, возвращающихся на полуторке после работы на колхозном поле молодых горемычных баб, оставшихся без мужиков — почти всех забрала война проклятая. Как наяву услышал их протяжную песню о казаке, уехавшем на войну и не вернувшемся с поля боя; увидел себя, худющего послевоенного пацана, идущим по огородной стёжке к реке, чтобы смыть прилипшую за день грязь и усталость. Вот он, сбросив рубашонку и штаны, пробует ногой тёплую, как парное молоко, воду и в предвкушении приятной прохлады замирает на мгновение, прежде чем нырнуть в зеленоватую пучину. В этот момент из-за небольшого перелеска возникала песня. Она звучала сперва совсем слабо, временами пропадала в неглубоких овражках, но потом выныривала, набирала силу, подпрыгивала вместе с певцами и прерывалась на ухабах, словно пластинка на неловко подвинутом патефоне, постепенно заполняла поднадречный просторный луг и вдруг сразу вырывалась на затихшую гладь зазоревавшейся речки, как бы завораживая своей печалью. Как тогда много пели, несмотря на безрадостную и серую жизнь!

А собака видела свои собачьи сны, в которых главное место занимал новый хозяин. Ей снились сосиски с пшеничной булкой и конечно же её новое место рядом с ним, в его доме. Глядишь, и кончится её бездомное бродяжничество по перенаселённому, но такому пустому и чужому городу! Какая же собачья жизнь возможна без доброго и любящего хозяина?

На башенных часах городской ратуши пробило десять. До отхода поезда оставалось чуть больше часа, и надо было собираться в дорогу. Собака мирно дремала. Сон её только изредка прерывался надрывными вздохами, словно у человека, пережившего тяжёлое горе.

Он долго не решался встать, но время неумолимо отсчитывало секунды, минуты. Пора!

Он приподнялся со скамейки, и животное инстинктивно вздрогнуло от испуга и спрыгнуло на землю. Пёс в недоумении посмотрел на человека и сразу прочитал в его глазах неотвратимый приговор.

— Извини, малыш, мне надо идти. Я не могу тебя взять с собой — ты понимаешь? Так уж получилось, ты тут не причём.

Вряд ли с ним разговаривали раньше по-русски — если кто-то когда-нибудь разговаривал с ним вообще. Но странное дело — пёс его понимал. Живой блеск в глазах собаки потух, она вся как-то опустилась, поблекла, потускнела, хотя надежда ещё не совсем покинула её.

— Прощай, дружок, не поминай лихом.

Он застегнул плащ на все пуговицы и бросил на плечо ремень сумки.

— Иди, иди, я уже опаздываю.

Собака медленно развернулась и, опустив хвост, пошла прочь. Сделав несколько нерешительных шагов, она снова оглянулась. Человек удалялся от неё по дорожке сквера, освещённого скупым муниципалитетным электричеством. Перед поворотом налево он остановился и бросил последний взгляд назад. Она хотела было уже броситься ему вслед, но человек свернул на боковую дорожку и пропал в темноте. Она постояла в раздумье несколько секунд и заковыляла в противоположном направлении.

Вскоре темнота поглотила и её.

…Вагон медленно тронулся с места, загремев сцеплениями. В окне поплыли неясные очертания платформы, одинокие фигуры провожающих, бледнолицый железнодорожник в мундире, носильщик, толкающий перед собой пустую тележку. Через несколько минут поезд втягивался в южный пригород и, набрав скорость, начал отбивать колёсами стальную чечётку, пожирая шпалы и рельсы, унося полусонных пассажиров прочь от сутолоки одного города в кутерьму другого.

Полковник Донцов Глеб Тихонович, человек долга и принципов, только что вернулся с обеда и тут же стал шарить в ящиках стола пачку «столичных», оставшихся ещё с прошлой антитабачной кампании. Он не курил уже почти год с тех пор, как прозвенел «первый звоночек» и начальник терапевтического отделения популярно объяснила ему, чем всё это может закончиться, если курильщик не образумится и не избавится от вредной привычки.

Вредная привычка! Если бы не она, ещё не известно, сколько опрометчивых поступков совершил бы Глеб Тихонович в своей жизни. В самых критических ситуациях сигарета помогала принять ему взвешенные и трезвые решения — особенно тогда, когда посоветоваться было не с кем. Конечно, никотин убивает человека, но ведь не всё, что опасно для здоровья, вредно в жизни. Кто будет спорить, что в интересах здоровья ему следовало бы остаться на родной Задонщине и вообще не соваться в большой город? Ан нет! Человеческая натура, находящаяся в постоянном противоречии с требованиями медицины, всё время сталкивает человека со здоровой колеи жизни и выводит на интересную.

Поводом для «срыва» послужила беседа в столовой. Начал её однокашник Донцова по спецшколе и коллега по первой загранкомандировке, ныне один из «боссов» службы, Мишка Гогоберидзе, известный в народе по кличке Коба. Раньше Коба своё родство с меньшевиком Церетели «заминал для ясности», но последнее время, когда вместо партийных собраний стали проводить дворянские, он стал его выпячивать.

— Я пришёл к выводу, — начал Коба, складывая нож с вилкой на пустую тарелку из-под парных биточков, — что так называемая идейная основа вербовки иностранцев уже не срабатывает и только создаёт для оперативного состава вредные иллюзии.

— Совершенно согласен с тобой, — поддержал Кобу Серёга Безродных — Идеологическое противостояние двух систем закончилось, мы приступили к строительству капитализма. На нашу долю остались только деньги да компромат.

Безродных являл собой типичный вариант «позвоночника», пришедшего в разведку в том возрасте, когда нормальные люди уже уставали от вербовок. Тем не менее, он благодаря своим связям в самое короткое время сделал сногсшибательную карьеру, о вербовках зная лишь понаслышке.

— Здравствуйте, приехали! — возразил Донцов. — У каждой страны, а уж у России особенно, есть идеология, отличающая её от остального мира. Это сейчас у нас смута и безвременье, но скоро всё это кончится.

— И вообще сейчас наступило царство денег, — нравоучительно продолжал Гогоберидзе, не обращая внимания на Донцова. — Пора отбросить все упования на компромат и идеологию. Компромат аморален по своей сути, а идеология, как я уже сказал, больше не работает. Давно уже не работает — ещё когда мы только начинали свою карьеру в разведке, я убедился, что…

— Конечно, твой-то личный опыт как раз и подтверждает теорию о бесполезности использования всякой основы, — съязвил Глеб Тихонович и пожалел — Мишка был злопамятным и не прощал выпадов в свой адрес. Ну, да чёрт с ним, Донцову нечего его бояться, он свою карьеру сделал, а «наверх» отнюдь не стремится. В рядовые не разжалуют, дальше Африки не пошлют. Но Гогоберидзе, казалось, пропустил укол Донцова мимо ушей и, как ни в чём не бывало, продолжал развивать свои взгляды на разведку в современных условиях.

— Необходимость в приобретении агентуры на современном этапе тоже становится сомнительной, — безапелляционно изрёк он, сплёвывая косточки от компота на тарелку. — Достаточно устанавливать с иностранцем доверительный уровень отношений и работать с ним на добровольных началах.

— Постой, постой, Коба, ты что мелешь? — заволновался Донцов. — Мы что, по-твоему, вербуем их под дулом «Макарова»?

— Ну не под дулом, но под определённым моральным нажимом, — парировал Гогоберидзе.

— А когда ты женился на своей Нинон, ты разве не использовал на неё моральное давление?

— Допустим. — Губы Кобы растянулись в тонкой ниточке.

— Но в ЗАГСЕ её за язык никто не тянул говорить «да»?

— Это другое, — уклонился от ответа потомок грузинского меньшевика Церетели. — Нашёл с чем сравнивать. Сейчас настали другие времена. Уже виден конец столетия, а мы всё барахтаемся в дремучем средневековье.

— Может быть, к тебе поступила информация о том, что ЦРУ и СИС отказались от вербовок агентуры и переходят на работу с доверительными связями? Может американский или английский резидент шепнули тебе, что они уже выбросили на свалку истории весь набор оперативных методов, для того чтобы завербовать у нас агента?

— Попрошу без инсинуаций, — обиделся Коба и поднялся из-за стола. — Результаты взаимодействия службы с бывшим нашим противником превосходят все ожидания.

Коба отличался тем, что всегда оказывался во главе какого-нибудь новшества. Когда партия и правительство провозгласили курс на оказание помощи сельскому хозяйству, он первый выступил на общем собрании разведчиков с предложением организовать подсобное свиноводческое хозяйство. Теперь он возглавлял ставший модным последние годы участок сотрудничества с зарубежными спецслужбами и считал это сотрудничество единственно полезной формой разведывательной деятельности. — Если ты не веришь в плодотворность взаимодействия разведок, приходи ко мне, я тебе дам почитать наш годовой отчёт.

— Я и без тебя знаю, какие у вас там результаты, — отмахнулся от него Донцов. Дурят вас «цэрэушники» и «сисовцы» почём зря, а вы принимаете их дезу за чистую монету. А вы что в рот воды набрали? — набросился Глеб Тихонович на двух коллег, молча наблюдавших за спором. — Или вы тоже разделяете эти гнилые взгляды? — Гогоберидзе при этих словах демонстративно встал и, не говоря ни слова, удалился из столовой. — Чем же разведка будет тогда отличаться от дипломатии?

— Тихонович, не будь максималистом! — по-отечески похлопал его по руке Безродных. — Будь проще, и народ к тебе потянется.

— Пошёл ты, знаешь куда? Нашёл время и место ёрничать!

Донцов резко отставил в сторону стакан с компотом, поднялся из-за стола и зашагал из столовой. То, что его не поддержали коллеги, возмутило даже больше, чем конъюнктурное выступление Кобы. Ладно Безродных — он сроду живого агента в глаза не видел и всю свою карьеру делал на партийной работе, но Гришка Рогожин — он-то чего молчал?

…Глеб Тихонович вдыхал никотин с такой жадностью и силой, что сигареты едва хватило на три затяжки. Тогда он взял ещё одну и выкурил её уже с толком, чувством и удовольствием. Организм чутко реагировал на проявленную заботу и тут же успокоился, в голове прояснилось, а сердце прекратило попытки вырваться из грудной клетки.

На столе зазвонил телефон. Звонил начальник подразделения, от которого Глеб Тихонович когда-то ездил в длительную командировку в Англию. Оперативная судьба уже давно забросила Донцова в другой географический регион, и поэтому он несколько удивился, с чего бы вдруг ему стал звонить сам Дикушин, руководитель английского отдела.

— Глеб Тихонович, — без всяких предисловий начал свой разговор Дикушин, — ты не мог бы зайти ко мне на полчасика?

— Нет проблем, Дмитрий Иванович. Когда я мог бы подойти?

— Давай часика в три. Годится?

— Конечно.

«Уж не наклёвывается ли вторая командировка в Англию?» — подумал Донцов. — «А что: молодёжь нынче к вербовкам не очень-то привержена, а я, старый дурак, ещё могу».

Донцов знал, что на неофициальной бирже труда он как оперработник котируется достаточно высоко, а для разведчика почётней и заманчивей, чем загранкомандировка, ничего на свете не бывает. Не удивительно, что после звонка Дикушина в глазах Донцова появился характерный блеск, а сердце стало сладостно замирать и сбиваться с ритма. Перспектива «тряхнуть стариной» вдохновила его ещё на одну сигарету. Выкурив её уже без всякого наслаждения, он водворил пачку в ящик, решив, что в потворстве своей натуре зашёл слишком далеко.

Все отделы занимались сманиванием «результативных» работников из других подразделений. Высокое начальство этих начинаний не поощряло, но смотрело на них сквозь пальцы. Тем не менее, когда ситуация выходила за рамки, обиженный руководитель, у которого «уводили» сотрудника, мог наделать много шума и причинить серьёзный моральный урон тайно договорившимся сторонам. Сотрудник, получивший заманчивое предложение из другого отдела, должен был проявить большое изобретательство, чтобы не испортить отношений со своим прежним начальником — ведь если дело сорвётся, обстановка для него на рабочем месте покажется куда как мало приятной! Самая беспроигрышная позиция заключалась в том, чтобы, дав своё принципиальное согласие на переход, всю полноту инициативы предоставить новому начальнику. Поэтому свой визит в английский отдел Глеб Тихонович обставил с соблюдением необходимых мер предосторожности.

Догадка о загранкомандировке и использовании его услуг оказалась правильной, но только наполовину.

— Я вызвал вас в связи с делом «Племянника», — сказал Дикушин, усаживая Донцова за приставной столик и приглаживая свою пышную поседевшую шевелюру.

— «Племянника»? С ним что-нибудь случилось? — заволновался Глеб Тихонович.

«Племянник» был его самым первым и, вероятно, самым значительным приобретением для службы. Он был завербован на основе, которая не значилась ни в одном учебнике по оперативному искусству. Одни говорили, что «Племянник» пошёл на сотрудничество по материальным соображениям, другие утверждали, что речь идёт о стопроцентной морально-этической подоплёке, третьи пытались найти в поступке британца идейное начало, но всё это было не то. Начальству пришлось тогда долго ломать голову, прежде чем дать санкцию на включение «Племянника» в агентурную сеть.

Донцов на долгие годы стал предметом зависти коллег и ходячим примером для всех молодых сотрудников разведки. Тогда в разведке царил здоровый дух корпоративности и доверия, так что особого секрета из крупной вербовки в английском отделе начальство не делало, и слух о ней распространился по всем кабинетам. Нельзя сказать, что это не льстило самолюбию Глеба Тихоновича, но слава его не испортила, и своим положением любимчика начальства он в карьерных целях не пользовался. Больше того, и в последующих двух командировках он не бездельничал, а приобретал новых источников, не уступавших по своим разведывательным возможностям «Племяннику».

Поэтому все разговоры о том, чтобы разведка перешла на работу с доверительными связями и отказалась от одного из главных методов своей работы, Донцов с возмущением отметал с порога и воспринимал их как индульгенцию для лентяев и неудачников, которых последнее время становилось всё больше, и которые вербовать либо не хотели, либо не умели, а в разведку шли, чтобы съездить за государственный счёт за границу и сделать карьеру. Перестройка и развал Союза ничего хорошего для разведки не принесли — народ валом повалил на «гражданку» и на «вольные хлеба». Начальство тоже скисло и растерялось; служба, как корабль, получивший в морском сражении тяжёлые пробоины и лишившийся навигационных приборов, медленно, почти вслепую лавировала между скалами и подводными рифами, избегая встречи с противником.

— С ним действительно что-то случилось, — сказал Дикушин и подал какой-то документ. — На вот, почитай последний отчёт из резидентуры.

Донцов мельком пробежал документ, изобилующий общими местами, словно шутовской наряд дешёвыми побрякушками — свидетельство либо скудости ума, либо лукавства его составителя. С трудом он добрался, наконец, до главного: «Племянник» перестал выходить на встречи. Такие сообщения вербовщики, отошедшие от работы со своим приобретением, воспринимают если не как личное оскорбление, то с большой ревностью. В этом отношении они похожи на родителей, которых вызвали в школу, чтобы сообщить о неуспеваемости любимого чада.

— Не понимаю, — смущённо пробормотал Донцов. — Ведь до последнего времени он не подавал никакого повода для того, чтобы…

— Абсолютно никакого, — подтвердил Дикушин. — Он регулярно и пунктуально выходил на встречи и приходил не с пустыми руками. А потом просто пропустил очередную встречу, проигнорировал запасную, сорвал «железную» явку…

— Странно, — сказал Глеб Тихонович. — Наверняка случилось что-то такое, что мешает ему соблюсти хотя бы элементарные приличия предупредить нас. Он не такой человек, чтобы просто уйти от нас.

— Возможно, — согласился Дикушин, — но не исключены и сюрпризы. Англичане, знаете ли, интересные чудаки — не мне вам об этом говорить. Короче, я предлагаю вам съездить в Лондон и выяснить на месте, в чём там дело.

— А резидентура не пыталась как-то найти «Племянника»?

— Знаете, Глеб Тихонович, мы им пока в этом отказали. Работник там молодой, резидент неопытен и горяч. Думается, будет лучше, если этим займётесь вы лично, а резидентура вам поможет. С вашим руководством я уже договорился. Все формальности отдел берёт на себя. Ознакомьтесь с последними документами и — вперёд! Заодно и проветритесь на свежем альбионском ветерку. Согласны?

…Через три недели Глеб Тихонович сидел в кресле аэрофлотовского ИЛа, летевшего по маршруту Москва-Лондон. Для того чтобы скрыть волнение в груди, вызванное предстоящим скорым свиданием со своей оперативной юностью, он то листал какой-то журнал, то смотрел в иллюминатор, а то переключался на своё любимое хобби, пытаясь отгадать, с какой целью направлялся в Англию тот или иной пассажир. Но чтиво быстро надоело, за иллюминатором проплывали однообразные горы из перин и пуховиков, а пассажиры оказались на редкость не интересными типажами, так что мысли, как бы он ни пытался их отогнать, всё равно концентрическими кругами сходились на том же «Племяннике», а перед глазами всплывали строчки лондонского отчёта, подписанные мелкой заковыристой подписью «Перов».

Донцов готов был вылететь в Лондон немедленно — хоть на следующий день после беседы в кабинете Дикушина, но англичане, как водится, «помариновали» его с визой. Визовой режим для русских «друзей» западники так и не отменили, а скорее даже ужесточили.

Вербовку англичанина вряд ли можно было назвать сплошным триумфальным действом. Глебу Тихоновичу пришлось над ней много покорпеть, но больше всего нервов подпортило ему собственное начальство, наотрез отказавшееся верить в её реальность. Да и как было можно поверить в то, чтобы представитель одной из самых аристократических семей Англии, с Кэмбриджским дипломом в кармане и ежегодным доходом, выражавшимся солидной пятизначной цифрой (в фунтах, а не в долларах), неизвестно по каким соображениям согласился сотрудничать с советской разведкой. Ни в какие ворота это не влезало, и особенно тесно было в головах начальников — сплошь и рядом интеллигентов в первом поколении, выходцев из рабочих и крестьянских семей. Всем мерещилась коварная интрига контрразведки или, в лучшем случае, невменяемость самого завербованного. Но когда курочка стала приносить золотые яйца, сомнения, естественно, отпали, и начался звон литавр, бой барабанов, а в воздухе запахло лавровым листом.

Конечно, его Берти — так звали «Племянника» — должен был быть эксцентричной личностью, но только Донцов имел представления об истинных размерах и пропорциях этой эксцентричности. У него, правда, хватило ума не сразу сдёргивать со своего кумира покрывало и выставлять его Москве напоказ совершенно голым. Центр должен был постепенно привыкнуть к его «буржуазным выходкам и эскападам», вызванным лондонским туманом и высокой концентрацией в жилах голубой крови. В конце концов, для службы эти внешние проявления невинного поведения «загнивающего класса» были не так уж важны — главное, что он снабжал Москву важной и достоверной информацией.

«Племянник» был завербован в то время, когда разведка была маленькой, но зато в ней работали великие энтузиасты. Сам псевдоним агента указывает на то, что всё тогда было просто и надёжно. Сейчас, когда в среде кадровых сотрудников разведки появились предатели и перебежчики, вряд ли агент такого ранга получил бы псевдоним, дающий хоть малейшую зацепку для расшифровки настоящего имени. А «Племянник» на самом деле был племянником лорда Д., бывшего вице-губернатора Индии и ближайшего сподвижника Уинстона Черчилля, а также единственным наследником дяди как по финансовой, так и по политической части.

Все предки «Племянника» по отцовской линии были военными — генералами или адмиралами, не был исключением из этого правила и его отец — он служил офицером в королевском военно-морском флоте и умер, когда Берти был безусым кадетом Королевского морского колледжа в Дартмуте. Учился он хорошо, но на втором году обучения у него обнаружили дефекты то ли зрения, то ли слуха, и он покинул колледж, чтобы поступить в частную школу в Итоне, а по её окончании — в Кэмбриджский университет. В Кэмбридже Берти стал весьма популярной личностью: его обаяние, непревзойдённое чувство юмора и эрудиция покоряли как студентов, так и преподавателей. К его мнению — точному, взвешенному и почти всегда оригинальному — прислушивались и молодые, и старые. Несмотря на небрежное отношение к лекциям и учебным программам, на экзаменах он всегда получал высшие оценки, особенно по истории, восполняя недостаток программных знаний целым потоком информации, полученной на стороне, и повергая своих экзаменаторов в полное изумление. Уже на первом курсе он получил кличку «Вундерберти», которая сопровождала его и по дальнейшей жизни.

В университете, где царила свобода мнений и нравов, Берти Д. пристрастился к алкогольным напиткам, гашишу и прочим излишествам. К счастью для него, употребление наркотиков не оставило заметного следа на его здоровье и поведении, но спиртное и случайные связи стали его постоянными спутниками жизни. Донцов был шокирован, а ещё больше — пуританский московский Центр. Руководство Центра с большим трудом смирилось с этими недостатками и поставило перед Донцовым задачу попытаться избавить агента хотя бы от чрезмерного употребления спиртного, потому что напоминать английскому джентльмену о его интимных нюансах Донцов категорически отказался. Он знал, что это будет воспринято Берти как личное оскорбление, и на сотрудничестве тогда можно было ставить крест. Впрочем, если хорошенько разобраться, то его бурная жизнь для разведки являлась скорее плюсом, ведь среди друзей Берти было немало носителей секретной информации.

Встретил его Донцов совершенно случайно в одном пабе, в который он стал заходить в поисках связей. Завсегдатаями паба, по некоторой информации, были сотрудники Форин Офиса. Это было его третье или четвёртое посещение бара, которое, как и прежние, обещало обернуться напрасной тратой времени, потому что сотрудниками упомянутого почтенного ведомства в баре и не пахло. Донцов, которому уже наскучило продолжать опыт по испытанию стойкости своего мочевого пузыря, допивал третью кружку пива, чтобы, наконец, достойно удалиться и признать очередное поражение, как вдруг дверь паба распахнулась, и в зал буквально ввалился молодой и хорошо одетый человек в цилиндре, белом шарфе и с тростью в руке — ни дать ни взять дэнди Элджернон из пьесы Оскара Уайлда «Как важно быть серьёзным».

Судя по всему, пришелец с улицы, как и уайлдовский герой, был далёк от серьёзного отношения к жизни и уже с порога, подбрасывая ноги вверх не хуже танцовщицы из «Мулен Руж», возвестил, отчаянно фальшивя, о своём кредо:

— Без женщин жить нельзя на све-ете, нет!

Вряд ли немногочисленных посетителей паба удивили недостаточные вокальные данные новичка — скорее им не совсем по душе пришлось грубое и несанкционированное вторжение в интимную, почти домашнюю атмосферу паба, так что все они подняли головы из-за столиков и — кто с возмущением, а кто с недоумением на законопослушных лицах — воззрились на любителя женщин. С нескрываемым любопытством смотрел на него и Донцов, задержавшийся на какой-то миг у стойки бара.

— Какого дьявола уставились? — довольно дружелюбно спросил завсегдатаев пришелец. — Не видели пьяных джентльменов?

По залу пронёсся ропот, кто-то рядом с Донцовым прошипел:

— Так это сам молодой лорд Д., господа!

— И это у нас называют сливками высшего общества! — сказал кто-то предосудительным и довольно громким голосом. — Позор!

Не обращая ни на кого внимания, молодой лорд Д., покачиваясь на длинных ногах, вышел на середину зала и громко спросил:

— Леди и джентльмены! Meine Damen und Herren! Мадам и месье! Попрошу вашего внимания. У меня, к величайшему сожалению, в кармане нет ни пенса. Я стал жертвой своего нерасчётливого обжорства в ресторане, в котором и спустил всю наличность. Кто из вас, леди и джентльмены, ссудит бедного подданного английской королевы на то, чтобы купить в этом богоугодном заведении стаканчик виски? Очень пересохло в горле.

Кто-то засмеялся, предвкушая бесплатное развлечение, но большинство леди и джентльменов зашикало, засвистело, закричало. Пропившийся лорд с протянутым цилиндром стал обходить столики, но никто не бросил ему и самой жалкой монетки. Некоторые отворачивались в сторону и делали вид, что в упор не видят протянутого головного убора. Людям явно импонировал шанс унизить представителя «так называемого высшего обществ», и они его не упускали.

Наконец, очередь дошла до Донцова. Расплатившись у стойки, он собирался уйти.

— Месьё, ваша очередь плюнуть мне в лицо! — услышал он совсем рядом голос и почувствовал специфическое амбре, замешанное то ли на коньяке с виски, то ли на джине с ромом, и узрел протянутый перед ним пустой цилиндр. Зал замер, ожидая реакции «месьё», и Донцов всеми фибрами своей души почувствовал это затаённое напряжение.

«Ну, жлобьё, я вам докажу, что мы не чета вам! Чёрт с ним с фунтом, не обеднею, а вот покажу широту нашей русской души», — подумал Донцов и достал бумажник.

— Держите, сэр! — Он раскрыл бумажник и бросил купюру на дно цилиндра. — Выпейте за моё здоровье!

Зал зашелестел от такого неожиданного хода.

— Ура-а-а! — заорал лорд, показывая всем одной рукой банкноту, а другой — подбрасывая цилиндр в воздух. — Я выиграл! Я выиграл пари! Идёмте со мной, дружище, идёмте на улицу, вы сейчас всё поймёте!

Молодой человек под недовольный ропот завсегдатаев паба потянул Донцова за рукав к выходу.

— Эй, вы, неверующие! — крикнул победитель пари, как только оказался на тротуаре. — Вы все видели? Человечество не вымрет и не пропадёт, пока среди нас живут люди, подобные этому джентльмену.

Донцов увидел, как двое молодых людей оторвались от окон бара и медленно подошли к ним. Они смущённо сняли цилиндры и с деланной церемонией поклонились перед спутником Донцова:

— Сэр, вы оказались правы. Вы выиграли, и мы готовы расплатиться с вами на месте.

Оба отсчитали по несколько крупных купюр и передали их своему приятелю.

— Надеюсь, вы разделите ваш выигрыш с нами? — спросил лорда Д. другой молодой человек.

— Держите карман шире! — ответил тот. — Не имею ни малейшего желания сидеть с вами за одним столом. Вам место — на свалке истории! Честь имею! — Он снял цилиндр и в свою очередь отвесил им глубокий поклон.

— Ну, знаешь! Как знаешь! О ревуар!

Проигравшие пари откланялись и исчезли в ночи. По их реакции Донцов заметил, что они были сильно смущены и уязвлены происшедшим.

— Кто это? — спросил он лорда Д.

— А! Двое моих знакомых по клубу. Я поспорил с ними, что сейчас зайду в бар и попрошу у посетителей на выпивку. Мои приятели утверждали, что все люди — эгоисты, и рассчитывать на то, что кто-то проявит сочувствие к прожигателю жизни, это всё равно, что надеяться на то, что в полночь над Трафальгарской площадью взойдёт солнце. Я же утверждал, что всё не так плохо, что люди… Одним словом, мне было достаточно одного донора, чтобы выиграть пари. Донором оказались вы, и я готов выполнить любое ваше требование. Но сначала давайте вместе прокутим и этот фунт, и выигрыш.

— Нет, нет, тратьте деньги сами, — возразил Донцов, — Вы выиграли, вам и…

— Не согласен! — громко запротестовал собеседник. — Вы даже не представляете, что вы для меня сегодня сделали! Вы не позволили мне потерять веру в человечество. Вы только подумайте: веру в человечество! Я восприму ваш отказ как личное оскорбление.

— И напрасно, — урезонивал разошедшегося лорда Донцов. — К тому же мне пора домой.

— В таком случае потребуйте от меня чего-нибудь. Как я уже сказал, я готов выполнить любое ваше пожелание.

— Любое? — переспросил Донцов.

— Любое! — Лорд Д. стоял на качающихся ногах и улыбался. — Говорите, чем я могу быть вам полезным.

Донцову вдруг пришла в голову совершенно шальная мысль — такой уж шальной оказался этот вечер:

— Согласитесь на меня работать?

Англичанин изменился в лице:

— Работать? На вас, сэр?

— Да, на меня.

— А что вы такое из себя представляете? Вы, кажется, иностранец? — спросил он.

— Да, я русский. («Ну, всё, — подумал Глеб, — сейчас развернётся и уйдёт!»).

— Русский? Надо же какая удача! Я никогда не встречался с русскими, хотя много о них слышал. Я, кажется, догадываюсь, что вы от меня хотите. Хорошо, вы можете полностью располагать мною. Я не шучу, — добавил он, увидев на губах спонсора ироничную улыбку.

— В таком случае, не хотите ли вы зайти куда-нибудь и всё обсудить хорошенько?

— С удовольствием.

Они зашли в какой-то итальянский ресторан на Вестминстер Бридж-роуд и просидели в нём целый вечер. Мало сказать, что Донцову повезло: ему повезло чрезвычайно! Молодой прожигатель жизни работал в Форин Офисе, был в восторге от своего нового русского друга и предлагал ему дружбу, деньги и даже ключ от квартиры. Сошлись на том, что Донцов будет брать от него только информацию.

Когда пришло время рассчитываться, лорд сказал:

— Мистер Глеб, позвольте мне сегодня уж до конца воспользоваться вашим гостеприимством. У меня тут немного не хватает. Добавьте из своих, потому что я хочу оставить полученный от вас фунт на память. Это будет моим талисманом.

Позже «Племянник» часто вспоминал об этом вечере. Свою встречу с русским разведчиком он считал знаковой, потому что в тот момент подводил черту под своей прежней безалаберной жизнью и собирался начинать новую. Какую? Он и сам не знал, если бы не мягкая, но настойчивая подсказка Донцова.

— Вы даже и представить не можете, что тогдашнее пари для меня значило, — сказал он ему на очередной встрече. — Я дошёл до точки и стоял на распутье. Жить так, как я жил, больше не имело смысла. Я разочаровался в работе, в карьере, вообще в людях. Мои приятели находили всё это смешным и не естественным и говорили, что я бешусь от жира — жизнь и так хороша, как она есть, а о человечестве пусть заботятся профсоюзы и правительство. Но меня это не устраивало. И надо же: именно вы попались в тот вечер на моём пути! А я ведь падал в пропасть, и кто знает, что бы со мной стало, если бы я в тот вечер встретил не вас, а прохиндея из сайентологической секты, францисканского монаха или, к примеру, ирландского террориста.

«Племянник» был разочарован тем, что его страну и Европу захлестнула волна американской культуры, которая для него была абсолютно не приемлема. Поэтому антиамериканские настроения также сыграли свою роль в его вербовке на советский флаг. Эпизод с «Племянником», с точки зрения теории и практики вербовочной работы, был, конечно, из ряда вон выходящим, и ни в одном учебном пособии такие случаи не упоминаются. Он не был русофилом, не был и пламенным социалистом и сторонником коммунистической идеи. Он был простым английским лордом, разочаровавшимся в современном, насквозь пропитанном ложью и лицемерием обществе. Такое в жизни лордов, вероятно, случается. Не каждый день, конечно, но изредка имеет место быть.

У него к тому же сформировалось чисто интуитивное представление о том, что в стране, раскинувшейся на огромных просторах от Балтики до Тихого океана, делалось что-то справедливое, привлекательное и перспективное для человечества, а судьба человечества была почему-то не совсем чуждой для молодого лорда. Конечно, признание за советским обществом будущего не пришло к «Племяннику» в одночасье, и чтобы решиться на такой поступок, нужно было обладать немалым мужеством. Уже позже, когда «Племянник» втянулся в работу, он сказал Донцову:

— Теперь я с трудом могу себе представить, чтобы любой уважающий себя человек мог жить в королевстве и не работать на вашу страну.

В то же время Донцов знал, что таких потенциальных агентов в Англии было не так уж много, чтобы строить на них основные оперативные планы, но не так уж и мало, чтобы совсем списывать их со счетов. Их трудно было найти — всё равно, что иголку в стоге сена, но зато, наткнувшись на такого человека, достаточно было дать ему первый стимулирующий толчок в нужном направлении, и человек был ваш. Советский Союз в глазах мыслящих людей выглядел тогда очень привлекательно. В воздухе пахло революцией, кумиром интеллектуальной молодёжи был Герберт Маркузе; наиболее нетерпеливых на баррикады и в боливийские джунгли звали Че Гевара и Троцкий (из могилы); экономика, политика и философия Запада исчерпали себя и не обнадёживали слишком радужными перспективами на будущее.

…Все сомненья и неуверенность в искренности намерений «Племянника» отпали, как только он приступил к работе. А первый разведывательный материал он принёс Донцову уже на третьей встрече. Затем последовал ещё один, другой, третий и много-много других материалов, доставленных из рабочего кабинета «Племянника» в кармане, в папке, в портфеле, а потом и в чемодане! Это было лучшим доказательством того, что агент сотрудничает честно, хотя сбор характеризующих материалов и проверка биографических данных продолжалась ещё очень и очень долго.

Накануне встречи с Донцовым «Племянник» уволился из Би-Би-Си, где проработал около двух лет, и стал личным секретарём заместителя министра иностранных дел, и эта ключевая должность давала ему доступ к несметному количеству информации, так что таскать её приходилось чемоданами. Дело по добыче секретной информации упрощалось ещё тем обстоятельством, что шеф «Племянника», человек не глупый и превосходно ладивший со своими подчинёнными, имел одну слабость: он был чрезвычайно ленив. Корпению за письменным столом он предпочитал светскую рассеянную жизнь, а потому охотно принимал приглашения в рестораны, кино, театр или варьете. «Племянник» не стал писать на него жалобу вышестоящему начальству, а попросту взвалил всю работу на свои плечи. Когда шефу нужно было составить отчёт или проанализировать какую-нибудь проблему, он обращался к «Племяннику», а тот был рад услужить шефу. Молодой лорд был хорошо подготовленным дипломатом, так что выполнял он все поручения чётко, быстро и грамотно. Шефу оставалось только поставить на документе свою подпись, и первый экземпляр немедленно шёл в канцелярию премьер-министра, несколько экземпляров — другим заинтересованным членам правительства, а один лишний — в советское посольство. Спустя некоторое время шеф проникся к «Племяннику» таким доверием, что поручил вести ему учёт всех документов и шифртелеграмм, поступавших с международных конференций, в которых участвовали делегации Великобритании. Благодаря «Племяннику» Москва находилась в курсе всех шагов и планов, которые Англия и её союзники предпринимали на международной арене.

Проблемы безопасности стали возникать уже в «медовый» период сотрудничества. Было неразумно и опасно встречаться с «Племянником» в центре Лондона, нашпигованном полицией и секретными агентами МИ-5, но «Племянник» относился к этому достаточно легкомысленно.

— Ты слишком преувеличиваешь шансы нашей МИ-5, дорогой Глеб, — беспечно шутил «Племянник» каждый раз, когда Донцов заводил разговор о соблюдении конспирации. — Это такие скучные бюрократы, что им никогда и в голову не придёт выставить за мной слежку. Ты же, как я понимаю, перед встречей проверяешься. Таким образом, вероятность того, чтобы наши встречи будут зафиксированы контрразведкой, исключается.

— Берти, ты легкомысленен, как… как мальчик! Англичане, в моём понимании, — очень осторожные и предусмотрительные типы, а ты — какая-то не типичная британская особь. Пойми, нас могут совершенно случайно «засечь» твои знакомые или полиция.

Но «Племяннику» было лень добираться до лондонских пригородов, и он продолжал настаивать на том, чтобы встречи проходили в центре города неподалёку от места его работы. Понадобились месяцы, в ходе которых ему всё-таки пришлось столкнуться с некоторыми мало приятными накладками (к счастью, не имевшими для их сотрудничества каких-нибудь серьёзных последствий), прежде чем он, наконец, согласился уступить требованиям Донцова о переносе встреч в более безопасные места.

…Лайнер слегка тряхнуло, и на табло на русском и английском языках зажглись предупреждения о том, что самолёт пошёл на посадку. В салоне наступила давящая на ушные перепонки вязкая тишина, в которой потонули все звуки. Донцова всегда в эти минуты охватывал какой-то суеверный страх — вероятно оттого, что он чувствовал себя абсолютно незащищенным перед лицом колоссальной стихии, в которой теперь комариком барахтался хрупкий летательный аппарат. Наконец облака стали рассеиваться; в просветах между ними замелькали правильные зелёные геометрические фигуры; под ложечкой перестало сосать, и теперь предстояло пройти всего лишь одну неприятную процедуру — паспортный и таможенный контроль. По своей дотошности и тщательности английские контролёры, как понял из своего опыта Глеб Тихонович, были большие доки.

В аэропорту Хитроу за последние годы многое изменилось, и Донцов с трудом узнавал знакомые по памяти контуры. Паспортный контроль не претерпел изменений, зато таможня стала явно либеральней, предоставляя ему теперь право как пассажиру, которому нечего было декларировать при пересечении границы, выбрать «зелёный» коридор. Вообще-то он лукавил, следуя за большинством пассажиров: в портфеле, который он нёс в руках, лежало несколько бутылок водки — презент сотрудникам посольства и резидентуры, но это было не в счёт, дипломатический паспорт давал право не принимать во внимание такие мелочи.

При выходе из зала контроля к Донцову подошёл молодой сотрудник консульского отдела. Донцов с удовлетворением отметил, что за прошедшие годы лондонская резидентура поумнела и не направила своего работника для встречи командированного. Встречал Донцова «чистый» дипломат. Они сели в «вольво», и за окном замелькали знакомые названия пригородов и очертания окраин Лондона: Ричмонд, Чизуик, Фулхэм, Кенсингтон. Машина скоро подъехала к большому окружённому парком особняку, в котором располагалось посольство. Здоровенный «бобби» в знак приветствия приложил руку к шлему. Ворота открылись, машина въехала в парк, и консульский работник проводил Донцова в комнату для приезжих.

Командировочные его ранга и профиля предпочитали не рисковать и останавливались не в городской гостинице, а на территории своей страны. Впрочем, выигрывая в безопасности, Донцов проигрывал в конспирации, потому что каждый его выход из посольства в город будет фиксироваться контрразведкой. Но так в жизни всегда: в одном выигрываешь, в другом проигрываешь.

Умывшись с дороги и переодевшись во всё свежее, Донцов пошёл к резиденту. Они не были знакомы, а потому беседа носила довольно официальный и натянутый характер. Возможно, резидент был несколько обижен недоверием, проявленным к нему со стороны Дикушина, пославшего к нему своего полномочного контролёра, и теперь, когда контролёр объявился, особого радушия не проявлял. Резидент держался строго «в рамках», без всякого ажиотажа принял подарки для себя и сотрудников, выслушал для проформы содержание задания командированного, повторил уже известные Донцову факты по поводу «Племянника» и, искусно избегая назревавшую неловкую паузу, предложил нанести визит вежливости к послу. Таковы были неписанные правила дипломатического этикета, которого должен был придерживаться каждый обладатель дипломатического паспорта, прибывающий в краткосрочную командировку. Правила эти были навеяны неприятными воспоминаниями о тех незапамятных временах, когда появление в посольстве человека с Лубянки, иногда справедливо, а чаще наоборот, связывалось с неприятностями и всякого рода сюрпризами. Чтобы успокоить посла и всю его «чистую» половину, резидент обязательно должен был представить ему своего коллегу из Москвы и наглядно продемонстрировать, что никаких козней против него «ближние соседи» не затевают.

— Мне хотелось бы побеседовать с Перовым, — сказал Донцов, когда они после визита к послу снова вернулись к резиденту.

— Нет проблем, — заверил его резидент после некоторой заминки. — Только он сейчас занят в городе и появится к вечеру. Вы будете у себя?

— Я бы хотел немного пройтись по городу. Вернусь часика через два-три.

— Добро. Как раз к этому времени подтянется Перов, и я вам позвоню. Желаю приятного времяпровождения.

…Перов оказался не таким уж и молодым сотрудником. За его плечами была работа в Скандинавии, которая, по бытующим в службе представлениям, являлась неплохой школой для молодых разведчиков. Донцова удивила и внешность оперработника, и его манера говорить. Это был худощавый и малорослый человечек, похожий то ли на хорька, то ли суслика и при самой разнузданной фантазии никак не вписывающийся в контекст агентурного сотрудничества с природным британским аристократом. Кадровики, несомненно, допустили брак, принимая решение о приёме такого кандидата на работу в разведку. Разведчик должен всё-таки обладать более-менее привлекательной внешностью, чтобы рассчитывать на адекватное восприятие со стороны иностранца.

Английский писатель Моэм, в молодости работавший в разведке, недаром говорил, что мир совершенно иной для мужчин ста семидесяти и ста девяноста сантиметров роста. А Перов не дотягивал даже и до ста семидесяти и был обычным «хануриком», как любила выражаться дочка Донцова, характеризуя своих мелкорослых одноклассников. Но самое главное, Перов не блистал и интеллектуальными способностями. Говорил он тоненьким, чуть ли не детским дискантом, язык его был беспомощным, а фразы — коротенькими, неуклюжими и примитивными. Интересно, как он выражал свои мысли на английском языке?

Ничего нового к тому, что он уже изложил в своих оперативных отчётах в Центр, Перов добавить не смог и находился в полном неведении относительно причин, по которым так неожиданно прервалась связь с «Племянником».

Если бы Перов был достаточно наблюдательным и опытным агентуристом, то от его внимания вряд ли бы ускользнули хоть какие-то незначительные, на первый взгляд, детали поведения агента, указывающие на отклонения от нормы. Чтобы знать эту норму, оперработник должен постоянно изучать своего партнёра, отмечать любые неровности и шероховатости его характера и обязательно находить объяснения любому нестандартному поступку. Но, судя по всему, такие мысли в голову Перова не приходили. Просто удивительно, как он попал в разведку, и кто мог принять решение о его допуске к работе с таким ценным агентом и такой незаурядной личностью, каковой несомненно являлся «Племянник».

— Расскажите, пожалуйста, как проходила последняя встреча с объектом, — попросил Донцов, надеясь отыскать хоть какую-нибудь зацепку.

— Ну, помнится, он это… опоздал, значит, на несколько минут…

— На сколько конкретно?

— Кажется, минут на семь-восемь, — неуверенно ответил Перов.

— А имели ли место опоздания раньше?

— Насколько помню, нет. — Перов насторожился, личико его сморщилось, и весь он съёжился, а в глазах отразился неподдельный страх. Вопросы Донцова его пугали, теперь он, ожидая со стороны представителя Центра подвоха, начнёт фантазировать, и правды от него не добиться.

— А как он объяснил вам своё опоздание?

— Видите ли… я не спросил его об этом, а сам он…

— Напрасно, совершенно напрасно, — назидательно произнёс Донцов. Он уже с трудом сдерживал поднимавшееся в груди раздражение.

Восстановить ход встречи оказалось для Перова непосильной задачей: он краснел, напрягался, путался в своих собственных высказываниях, и, в конце концов, Донцов отпустил его с Богом, понимая всю бесполезность дальнейших усилий. О результатах беседы он немедленно доложил резиденту.

— По моим понятиям, Перов не только не способен руководить «Племянником», он вообще не годится для работы в разведке, — сказал он без всяких обиняков. — Вы знали о том, что он — не подходящая фигура…

— Да знал, я знал, — с досадой в голосе сказал резидент. — Мне его буквально навязали в Центре. Михаил Георгиевич пристал с ножом к горлу: «Возьми да возьми, авось оботрётся».

— Коба? — сорвалось с языка Донцова.

— А то кто же! Перов — один из многочисленных его племянников, только остальные пристроены в центральном МИДе, а этот… этому, видите ли, приспичило пойти непременно в разведку! А тут англичане выперли из страны очередную партию ребят и загребли у меня всех опытных сотрудников резидентуры. Остались одни бедолаги типа Перова. Пришлось ставить его в поле. Я думал, это временно, поручил ему провести пару-тройку встреч с «Племянником», пока Центр не подошлёт кого-нибудь посильнее, а тут всё это и случилось.

— Понятно, — тихо произнёс Донцов. Ему слишком хорошо были известны подобные ситуации. Англичане в таких случаях предпочитают не задавать лишних вопросов, чтобы не получать в ответ ложь. К резиденту он почувствовал даже нечто вроде симпатии, да и тот, кажется, немного оттаял. Они немедленно приступили к обсуждению дальнейшего плана действий, поглощая одну чашку растворимого кофе за другой. Вечер кончился тем, что резидент, в нарушение правил конспирации, пригласил его к себе домой на ужин. Простое человеческое тепло стоит большего, чем сухие инструкции о безопасности, решил Донцов и принял приглашение.

…Лондон вёл себя как заправский охотник, подстерегающий свою добычу. Он расставил на всех тропах десятки скрытых от постороннего глаза ловушек, силков и капканов, организовал на наиболее вероятных направлениях засады из самых метких стрелков, а для устрашения и деморализации намеченной жертвы выставил гонщиков с трещотками и собаками, которые должны были выгонять зверя либо под пули стрелков, либо в зубастые пасти капканов. Странно, что никто или почти никто из тысяч обитателей города не видел этого грандиозного игрища. Кто знал, молчал, а кто говорил — ничего не знал об этом.

Догадывался обо всём этом один человек — сам объект охоты. Вернее, он был знаком со сценарием, в котором ему была уготовлена незавидная роль того самого зверя, но он пока слабо представлял, приглашено ли на это сафари ещё одно лицо, из-за которого он, собственно, появился на берегах туманного Альбиона, и если приглашён, то в каком качестве. Впрочем, охота по-настоящему ещё не началась, и Глеб Тихонович Донцов, предназначенный на заклание, отнюдь не собирался заказывать службу на помин своей души, а намеревался дать Лондонскому Охотничьему Клубу настоящее сражение. На его стороне был опыт, знание города и преимущество первого хода. Чтобы там ни говорили, как ни хитры и изворотливы будут охотники, но когда дело дойдёт до драки, то инициативу в своих руках будет удерживать все равно он, а участники облавы будут вынуждены только реагировать на ходы и приёмы, которые им покажет «московит».

А пока улицы города заполнены безмятежной публикой, снующей от одного дома к другому по своим вечным нуждам; сверху на неё безучастно внимают часы Вестминстерского аббатства, одноглазый адмирал с Трафальгарской площади да чёрные вороны, усевшиеся на кромку Тауэрской башни. И никому дела нет до того, что какой-то английский лорд уже три месяца не выходит на встречу с человечком из русского посольства, носящим псевдоним «Перов», и что некто Донцов Глеб Тихонович, проповедующий какие-то там принципы, стал объектом пристального внимания парней из МИ-5.

После первой же вылазки в город Донцов убедился, что контрразведчики все эти годы не сидели сложа руки и встретили бывшего подопечного во всеоружии. Главное достижение «наружников» состояло в том, что их почти не было видно, хотя Донцов чувствовал их присутствие всеми фибрами своей извращённой шпионскими страстями души. Чтобы «вытащить» слежку на свет божий, со стороны разведчика требовались дополнительные усилия — к примеру, надо было бросить «шузо-топтания» по лондонскому асфальту и пересесть хотя бы в автомобиль. Но и тут надо было держать ухо востро, потому что англичане задействовали в работе единовременно по три-четыре машины, слежку вели с опережением, по параллельным улицам, а машину, державшуюся сзади объекта и корректирующую действия остальных участников облавы по радио, меняли каждые четверть часа. Так что юридических оснований для констатации наличия НН у Донцова не хватало, и выручала только интуиция.

Но всё это не очень удручало старого работника. Для такой работы, как разведка, слежка являлась нормальным атрибутом, положенным в каждой игре хандикаппом — вроде какого-нибудь фантастического чудовища в телеигре «Форт Байярд», страшного только для новичка со слабыми нервами. Угнетающе действовало исчезновение «Племянника» и отсутствие каких бы то ни было признаков его присутствия в городе.

Чем меньше времени оставалось до конца командировки, тем с большей скоростью отлетали от календаря дни недели, и тем меньше теплилось в груди Донцова надежды на то, что ему удастся отыскать «Племянника» и выяснить причину, по которой он прекратил сотрудничество. Дежурства ни по месту его жительства, ни по месту работы ничего не дали: там по очереди «торчали» то Донцов, то Перов, то сам резидент, но «Племянник» им так и не попался. Они переворошили газеты и просмотрели в них все сообщения о несчастных и смертных случаях за последние месяцы, а один архивный агент был извлечён из своего оперативного небытия и проверил все последние поступления в морги, суды и тюрьмы, но всё было напрасно — «Племянник» как сквозь землю провалился.

Единственная ценная информация, добытая по делу, сводилась к тому, что дядя агента, старый лорд Д., несколько лет тому назад в весьма преклонном возрасте скончался в своём родовом именье. Полковник вспомнил, что «Племянник» в своё время довольно часто наведывался к дяде, не пропуская ни одного уикэнда. Поскольку в субботу и воскресенье в городе всё равно делать было нечего, Донцов решил попытать счастья в английской глубинке и проверить, вступил ли «Племянник» в наследство.

Один из последних столпов британской империи окончил свои дни в графстве Девоншир. Почему бы новому владельцу имения не оказаться на уикэнд дома? Да и самому Донцову захотелось встряхнуться и выехать из шумного города на природу. Для этого случая резидент организовал ему соответствующую экипировку, в которой его вполне можно было принять за какого-нибудь отставного чиновника, выезжающего на загородный пикник. Пропетляв по просёлочным дорогам и убедившись в том, что «хвост» отсутствует, Донцов приказал шофёру ехать, не теряя времени, прямо к цели.

Дом был хорошо виден издалека и сразу разочаровал его своей пустотой и запущенностью. Окна первого этажа были заколочены ставнями, ворота закрыты на замок, а сад и двор заросли кустами и сорной травой до такой степени, которые исключали малейшую возможность прикосновения к ним человеческой ноги за последние год-два. Донцов, оставив машину с оперативным шофёром, долго бродил вокруг забора в надежде обнаружить хоть какой-нибудь намёк на присутствие за ним сторожа, привратника или, на худой конец, собаки, но всё было безнадёжно глухо и печально.

Было уже далеко за полдень, когда Донцов вернулся к машине, и солнце уже стало склоняться к западу. Стоял октябрь, но было по-июньски тепло, по небу плыли паутинки, воздух был упруг и звонок, в ушах звенело от тишины и безмятежного спокойствия, и самое лучшее, что можно было бы сейчас сделать — это расстелить скатерть-самобранку, достать из корзины всякую снедь, откупорить бутылку пива, подкрепиться простой пищей, а потом, зажмурив глаза, лечь на зелёную ещё траву, забыть обо всём на свете и слушать. Слушать чёткий стук колёс на железной дороге в полутора милях от шоссе, деловитый щебет дроздов в кустах боярышника, лёгкий шелест ветра в ветвях раскидистого вяза или мягкое стуканье перезрелых яблок о землю…

«Вероятно, именно в такое время Исаак Ньютон открыл свой закон тяготения», — подумал Глеб Тихонович и почему-то ему позавидовал. — «Видно, старею, и игра в казаки-разбойники начинает утомлять. Что ж, значит, я переоценил свои ресурсы, пусть молодые побегают, а нам пора на покой».

От этих мыслей стало совсем грустно.

— Сейчас выедем на дорогу, свернём направо и доедем вот до этой деревни, — сказал он шофёру, отгоняя прочь набежавшую грусть и тыча пальцем на карте в нужное место.

— Как пожелаете, — согласился шофёр и завёл мотор. Он привык выполнять, что скажут, везти туда, куда покажут, и никогда не возражал.

Через десять минут они въехали в деревню, и Глеб Тихонович попросил притормозить около паба. Он попросил подождать его минут десять в машине, а сам открыл дверцу и направился в заведение с громким названием «Король Георг IV». Несмотря на дневное время, в зале находилось несколько посетителей, местных эсквайров, одетых по случаю субботы в клетчатые пиджачки и кепки или шляпы типа «здравствуй-прощай». Они все, как один, разом повернулись в сторону Донцова, сразу распознали в нём чужака, а некоторые — даже иностранца, но через минуту также дружно отвернулись от него и продолжили увлекательные беседы о скачках, садовых розах и котировке ценных бумаг на лондонской бирже. Появление в английской провинции иностранца — это не такой уж эпизод, чтобы отвлечь современного сельского жителя от обычных занятий.

Донцов заказал себе кружку «Гиннеса» и стал отхлёбывать из неё, не отходя от стойки.

— Вы не находите, что в этом году осень несколько запоздала? — с самым глубокомысленным видом обратился он к пожилому бармену.

— О да, сэр, на моей памяти такой октябрь был только в 1960 году. Я служил тогда на авиабазе на Кипре, и как сейчас помню, в августе киприоты объявили о своей независимости и дали нам хорошего пинка. Всех отправили в отпуск, и я приехал сюда к маме и очень удивился, что тут было ничуть не прохладней, чем в Средиземном море.

— Оу! Вот как! — страшно удивился Глеб Тихонович.

— Да, сэр, можете мне поверить, что так оно и было: дело шло к ноябрю, но жара стояла такая, что… — В 1960 году Донцов находился в Англии, но ему что-то не припоминалось каких-либо резких отклонений в климате страны. Бармен явно исстрадался по живому собеседнику и воспользовался представившейся возможностью, чтобы излить душу хорошему человеку. Все люди сейчас стали издёрганными, нервными, потому что вечно куда-то спешат, а этот джентльмен явно никуда не торопился.

— А скажите, милейший, что лорд Д. всё ещё жив? — прервал поток слов Донцов и попросил ещё одну кружку пива.

— Лорд Д.? О нет, сэр, лорд Д. давно уже умер. А вы его знали?

— Да, мы когда-то встречались с ним, — глядя вдаль, подтвердил Донцов. — Чудесный был человек, настоящий британец.

— Совершенно верно изволили заметить, сэр, семья Д. — это гордость нашей нации. Таких людей сейчас можно по пальцам пересчитать. Именно на них держалась Британия, и как только они стали уходить, мы всё потеряли. Теперь на наших островах погоду делают индусы, пакистанцы, мулаты с Ямайки, зулусы, арабы, — все, кто угодно, но только не коренные жители островов. Кстати, вы отлично говорите по-английски, но сдаётся мне, вы не англичанин, — заметил бармен.

— Вы правы, дорогой, я швед.

— То-то я вижу, что у вас типичный скандинавский акцент! Помнится, когда я был в Стокгольме…

— Скажите мне, любезный, а что у преставившегося лорда никого из родственников не осталось? Помнится мне, у него был то ли племянник, то ли племянница…

— Как же, как же! Племянник! Отличный молодой человек. Правда, после смерти дяди он довольно редко стал приезжать сюда, и у нас его почти никто не помнит. А когда покойный сэр Д. был жив, он не пропускал ни одного уикэнда, чтобы навестить его. Я отлично помню наследника имения — он как-то разбил у меня графин с вином и заплатил за него втрое больше, чем он на самом деле стоил. Современная молодёжь, вы понимаете, сэр… Они сорят деньгами направо и налево. Впрочем, некоторые утверждают, что он сделал хорошую карьеру в Лондоне, но точно не могу сказать, какую. Чего не знаю, того не знаю. Да… — Бармен перешёл на доверительный шёпот: — Доходят слухи, что имение уже давно кем-то куплено, но я этому не верю, сэр.

— Куплено? Почему? Кем?

— Говорят, что старый лорд в конце своей жизни позволил себя охмурить какому-то шарлатану и ударился в благотворительность. Вы ведь должны знать, сэр, что последнее время вера у людей расшаталась, появились всяческие секты и нечистоплотные проповедники, скупающие не только души, но и их недвижимость…

— Печально, весьма печально, если всё это соответствует действительности, — вздохнул «швед». — Впрочем, жизнь продолжается. Желаю успеха! — Полковник допил пиво и приподнял соломенную шляпу.

— Куда же вы, сэр? Вы не попробовали нашего крепкого ирландского! — Бармен с видом человека, только что потерявшего своего лучшего друга, через окно проводил Донцова взглядом до машины. — Да, вот это настоящий джентльмен — не чета нашим «клетчатым»! Настоящего воспитанного человека, ценящего задушевную беседу, за версту видно! А эти всё бубнят и бубнят про дерби да конский навоз!

В знак презрения к надоевшим клиентам бывший военнослужащий кипрской авиабазы набросился с тряпкой на мокрые кружки и бокалы.

Поездка в Девоншир лишний раз подтвердила, что с «Племянником» произошло что-то неординарное. Донцов написал короткую телеграмму в Москву с описанием всех предпринятых по поиску шагов и мер и запросил согласия Дикушина на возвращение в ближайшее воскресенье домой. Через день пришёл ответ, состоящий из одного слова «согласны», и Глеб Тихонович с тяжёлым сердцем стал готовиться к отъезду. Он не привык к поражениям, и ставить точку на своей заграничной карьере таким бездарным способом было не в его правилах. Однако делать было нечего, и он с тяжёлым сердцем приступил к культурной программе, то есть к закупке по возможности дешёвых, но «сердитых» сувениров для родных, друзей и знакомых. «Шоппинг» был для него «шоккинг» — хуже занятия не придумаешь, но и его надо было сделать так, чтобы не было стыдно вернуться в Москву.

…Он шёл в каком-то полузабытьи, уныло рассматривая прохожих и время от времени заглядывая в витрины магазинов. Перед отъездом из Москвы ему выдали рекомендации о том, что наиболее удачные покупки можно сделать в районе вокзала Уотерлоо, и теперь он ходил, обтекаемый со всех сторон толпой приезжающей и отбывающей публики и чертыхался по чём зря, потому что лондонцы, как и москвичи, привыкли ходить быстро и сокращать путь по кратчайшей прямой, а потому не очень-то церемонились с отельными праздношатающимися полковниками российской разведки, встречающимися у них на пути.

Он остановился у своего старого приятеля — театра «Оулд Вик» и вспомнил, что в своё время довольно частенько заглядывал туда посмотреть какой-нибудь спектакль с участием гремевших тогда на весь Старый и Новый Свет Лоренсом О”Харой, Литицией Блюбёрд или Майклом Стрэтфордом. Этот театр во многом напоминал ему Малый или Художественный театры: такой же солидный — в основном классический — репертуар, тщательное отношение к драматургии и режиссуре, добротная — с перевоплощением по Станиславскому — игра актёров и вообще трудно уловимая, но чётко осязаемая внутри здания атмосфера таинственности и очарования.

Развешанные по бокам от входа афиши приглашали на спектакли какого-то итальянского коллектива, и это почему-то неприятно разочаровало его, словно он целенаправленно искал этой встречи со своим прошлым. С чувством обманутого любовника он пошёл от театра дальше по Уотерлоо-Роуд, свернул на Лоуэр-Марш и хотел уже по виадуку пересечь железнодорожные пути, чтобы по Уэстминстер-Бридж вернуться в Сити, как вдруг, бросив случайный взгляд налево, остановился: перекрёсток улиц вдалеке показался ему знакомым, и он поддался инстинктивному желанию рассмотреть его поближе.

Он не ошибся: пройдя до конца Лоуэр-Марш, он вышел на Уэстминстер Бридж-Роуд и сразу узнал ресторанчик, в который они зашли тогда с «Племянником». Внешне ресторан с тех пор почти не изменился — он работал, колокольчик на двери то и дело заливался весёлым смехом, и Глеб Тихонович одно время даже подумал заглянуть туда, но, вспомнив о том, что лишних денег на это у него уже не оставалось, постоял некоторое время и пошёл обратно.

Он миновал Каунти Холл — большое административное здание — и вышел на свой любимый мост, непременно снимаемый всеми туристами и фотографами. Кстати тогда они с «Племянником» шли этим же путём, только в противоположном направлении. Точно! Они вышли тогда вон из той улочки — как она называется? — ага, Кэнон Роу, Пушечный Ряд по-русски, а до этого, значит, вон из того переулочка. Выходит, ноги привели его сами туда, откуда всё берёт начало, в том числе и эта командировка. Но что это? Неужели… неужели это тот самый бар, в котором он двадцать с лишним лет тому забрасывал крупноячеистую сеть на правительственных чиновников? Нет сомнения, бар сохранился в том же виде, в котором он оставил его в ту роковую ночь: та же дубовая массивная дверь, те же окна, разбитые на металлические клетки, даже, кажется, стены окрашены в тот же терракотовый цвет. Круг замкнулся! Да, хорошо это или не очень, но уж такова старая добрая Англия: она может сохранить самые малые и еле заметные следы, которые ненароком оставляют на ней и жители, и их гости.

Донцов решил непременно зайти в бар и выпить на прощание (или со свиданием) кружку пива. Чёрт с ними с сувенирами! Он не на шутку разволновался и, открывая дверь, чуть не столкнулся с выходившим оттуда джентльменом.

— Бег йор пардон! — опередил его англичанин и посторонился, пропуская Донцова внутрь.

— Сорри, — больше по привычке, чем из почтения бросил на ходу Донцов и нырнул в полумрак, словно щука, простившаяся было уже со своей жизнью, но выпущенная обратно в реку смилостивившимся рыбаком. Сердце у него часто и сильно забилось, как только он вдохнул пропитанный алкогольными испарениями и табачным дымом тяжёлый воздух паба.

Изменилась лишь подсветка в баре и мебель — она стала более современной. Всё остальное законсервировалось в том неприкосновенном виде, в каком он оставил его двадцать лет тому назад: те же гравюры с изображением лошадей и загорелых стильных жокеев на стенах, те же низкие сводчатые потолки с плафонами в центре и по углам, те же дубовые панели и, кажется, всё тот же, но обросший бородой бармен, навалившийся всей своей тучной фигурой на стойку. Впрочем, дарта тогда, кажется, не было. В дальнем углу, рядом с замаскированным тяжёлыми портьерами входом в туалеты, Донцов рассмотрел несколько молодых людей, лениво метавших в цель маленькие дротики. Это уже было знамением нового времени — двадцать лет тому назад все увлекались игрой в «трик-трак».

На этот раз он сел за свободный столик и позволил обслужить себя молоденькой официантке. Она быстро принесла пинту холодного и аппетитно выглядевшего пенистого напитка и поставила её перед ним на картонную подставку. Он с удовольствием отхлебнул пару глотков и по привычке огляделся. Ему снова показалось, что и посетители паба подобрались сегодня по тому же признаку, который бы удовлетворял сценарию двадцатилетней давности. Ему стало немножко не по себе: или сегодня слишком много «мстится», или кто-то специально потрудился собрать статистов из той поросшей быльём мизансцены, расставил старые декорации и пытается создать теперь на этой базе то ли римэйк, то ли выезд бригады следователей на реконструкцию преступления. Благо, что главное действующее лицо — полковник русской разведки — уже на месте, дело осталось лишь за его партнёром, плодом оперативного приёма под названием «свободный поиск».

Но нет, это всё чушь! Как он мог об этом подумать? Спятил с ума, старый материалист! Усилием воли он стряхнул прочь причудившееся ему наваждение и попытался сосредоточиться на чём-нибудь постороннем и более приземлённом. Он совсем успокоился, размяк и погрустнел под мерный усыпляющий говор публики и звон посуды и сидел, как обычно сидят все заезженные жизнью люди, остающиеся наедине со своими невесёлыми мыслями. Потихоньку отхлёбывая пиво, он думал о том, что скажет в Москве Дикушин, что надо бы поговорить со студентом-сыном, который стал отбиваться от рук; что дочери нужно найти репетитора по русскому языку и литературе для поступления в университет и что надо бы пристроить в санаторий жену, а то выглядит она последнее время очень усталой.

Изредка хлопала дверь, люди входили и выходили, но Донцов уже больше не контролировал обстановку, допивал вторую кружку и доделывал в уме свои московские дела. Краем уха он зарегистрировал некоторое изменение шумового фона, но не придал этому особого значения, поскольку наверняка был уверен, что это его никоим образом не касается.

— Помогите бедному разорившемуся джентльмену! — раздался за его спиной чей-то вроде до боли знакомый, но и в то же время неузнаваемый сиплый голос. Он и не подумал принять это обращение в свой адрес — мало ли по Лондону бродит нищих или пройдох, промышляющих методами диккенсовского мистера Феджина. В конце концов, он — всего лишь бедный иностранец, потративший все свои командировочные и намеревающийся утром навсегда покинуть эту страну.

— Мистер! Что же вы притворяетесь, что не слышите? Держу пари, что слух у вас отменный.

Все кругом засмеялись (как тогда!), и он, мгновенно сообразив, что некто адресуется именно к нему, медленно обернулся. Если бы в этот момент в зале прогремел гром и засверкала молния, или бы если с неба спустился сам господь Бог, он и то не был бы так поражён, как был поражён при виде грязного, обросшего волосами и небритого бродяги в длинном плаще, который стоял перед ним с протянутой шляпой и улыбался. Но боже мой, что это был за человек и что это была за улыбка!

— Берти! Неужели… неужели это ты?

По лицу бродяги пробежала судорога, расплывшееся в подобострастной гримасе лицо посуровело и собралось в комок, протянутая с шляпой рука задрожала, а потом упала, в потухших глазах появился блеск.

— Глеб… Какими судьбами? — прохрипел человек, которого звали Берти.

Донцов вскочил из-за стола и протянул к бродяге руку:

— Берти… старина… здравствуй!

— Опять наш лорд появился, — сказал кто-то в зале.

— Прошлый раз пришлось вызывать полицию, — пояснил другой, вероятно завсегдатай паба. — Он тут такое учинил, что…

— А ну-ка пошёл вон!

К столику подбежал бармен, а потом ещё один служитель. Они схватили пришельца за руки и под одобрительные возгласы гостей потащили его к выходу.

— Постойте, что вы делаете? — крикнул Глеб Тихонович и бросился за ними вслед. Когда он выскочил на улицу, один вышибала с чувством исполненного долга уже возвращался обратно, а бармен стоял у двери, ругался и грозил кулаком нежелательному посетителю, медленно поднимавшемуся в это время на ноги и отряхивавшему рукой одежду от пыли.

— Как вы посмели? Разве можно так! — возмутился Донцов и побежал помогать пострадавшему.

— Что, приятель? Не ожидал меня увидеть в таком виде? — спросил Берти, и на его лице появился отблеск той самой улыбки, которая запомнилась Донцову с тех самых времён, когда им обоим светило солнце, а жизнь казалась бесконечной и удивительной.

Донцов подошёл к «Племяннику» и приник к грязному, пропахшему от долгого неупотребления воды и мыла телу. Он стоял так почти целую минуту, не произнося ни слова, а «Племянник» помутневшим взором смотрел мимо своего вербовщика куда-то в сторону и бормотал:

— Ну вот, этого ещё не хватало! Какая чепуха! Ты, Глеб, стал слишком сентиментален, право, слишком сентиментален.

Донцов, ругая себя за слабость, обрёл, наконец, твердость в голосе:

— Прости, Берти, я так рад… так рад тебя встретить!

— И я, старина Глеб, тоже рад. Только вот я не могу уже соответствовать…

— Это не так уж и важно, — вполне искренно произнёс Донцов. — Что с тобой-то случилось? Как всё это понимать?

— О! Это длинная история. Если у тебя есть время и деньги, я попытаюсь рассказать тебе.

— Извини, Берти, я и не подумал, что ты… голоден. Ты ведь хочешь есть?

— Пожалуй, — согласился «Племянник». — Только не пойдём туда, — он кивнул в сторону паба. — Я знаю местечко получше, где нам никто не помешает.

— Постой, я пойду заберу свои вещи, — спохватился Донцов и побежал в паб.

Через минуту они шли вдоль набережной Темзы, и Донцов удивлялся, как «Племянник», в котором были одни кожа да кости, мог развивать такую прыть и шагать таким длинным и быстрым шагом, что он еле поспевал за ним. Наконец они свернули в какую-то глухую портовую улочку, «Племянник» уверенно ткнул рукой в какую-то дверь, и они очутились в пивной рангом намного ниже паба, из которого они только что ретировались. Донцову раньше не приходилось бывать в таких заведениях, но он часто видел их в приключенченских фильмах.

«Племянник» был здесь небезызвестной персоной, и когда он появился, то несколько голосов, принадлежавших таким же, как и он, опустившимся людям, прокричали ему слова приветствия и приглашения подсесть к ним, но он только помахал им рукой и повёл Донцова в укромный угол. К ним сразу подскочил хозяин заведения, и Донцов, по согласованию с «Племянником», заказал ему жаркое с картофелем и ещё каждому по кружке пива. На большее у него уже не хватало денег.

«Племянник» с жадностью набросился на еду, а Донцов, забыв про пиво, пытался привести в порядок свои окончательно растрепавшиеся на лондонском ветру мысли, со всех сторон рассматривал своего любимца и терпеливо ждал, когда тот начнёт свой рассказ. Наконец, «Племянник» подобрал с тарелки остатки гарнира — мясо он проглотил в первую очередь, — тщательно вытер с неё кусочком хлеба соус и с извиняющейся улыбкой потянулся к пиву.

— Ты не торопишься? — спросил он Донцова, вытирая рукой усы и бороду.

— Нет-нет, ешь спокойно, — заверил его Донцов и пододвинул к нему и свою непочатую кружку с пивом.

— Спасибо, я не откажусь, — сказал «Племянник» и залпом выпил её содержимое. — Вот теперь я готов отвлечься на дела более прозаичные. — Он с удовлетворением похлопал по животу и откинулся на стуле. — У тебя сигаретки не найдётся?

— Конечно, конечно, — засуетился Донцов и выложил на стол пачку «данхилла».

— Ого, когда-то и мы курили такие, — заметил «Племянник», засовывая одну сигарету в рот, а две другие — за уши, про запас.

Они закурили и молча смотрели друг на друга, не зная с чего начать разговор. Первым заговорил «Племянник».

— Ты очень удивлён моим… моим видом? — спросил он наконец Донцова.

— Да нет… а в общем — очень, — признался тот.

— А я уже привык. Ты не представляешь, как быстро человек приспосабливается к обстановке. Говорят, что к хорошему привыкаешь очень быстро. Не знаю, в хорошем я родился, и привыкать не пришлось. А вот к своему положению, как ни странно, я привык очень быстро. Да, сэр…

Он опять закурил и замолчал, а Донцов стал украдкой поглядывать на часы. Время поджимало, и ему надо было возвращаться в посольство и собираться в аэропорт.

— Так что же с тобой случилось, Берти?

— О, это очень тривиальная история. Мне уже надоело её рассказывать. Очень кратко она выглядит так. Дядюшка мой к старости впал в окончательный маразм и увлёкся религией. К нему подкатил какой-то американский шарлатан, для своей паствы проповедующий рай на том свете, а для себя исповедовавший хорошую житуху на этом. Пророку очень приглянулись денежки моего дядюшки, но он скоро выяснил, что у них есть законный наследник. У него возникла мысль скомпрометировать меня каким-то образом перед дядюшкой, но первое время все его попытки мне удавалось дезавуировать или нейтрализовать. В это время я встречался с одним молодым человеком, но он мне надоел, и я решил его бросить. Ты знаешь, до сих пор мне удавалось сравнительно легко менять партнёров. Но этот оказался более злым, жадным и мстительным. Тебе, надеюсь известно, что и в этой среде есть место настоящей любви, измене, ревности? Ну, так вот, партнёр решил отомстить мне. Каким-то образом ему удалось выследить меня и зафиксировать мою встречу с вашим сотрудником. Он тут же «накапал» мне на работу, руководство, как водится, назначило расследование, которое закончилось тем, что мне предложили по-тихому, без суда и наказания, уволиться. Известие о неприятностях в Форин Офис дошло до дядюшки, мы здорово поскандалили, он сказал, что не может считать своим наследником агента Москвы, и изменил завещание в пользу американской секты. Вот, собственно и всё.

— Почему ты не доложил обо всём нам?

— А какой смысл? Зачем вам нужен бесполезный, не обладающий секретами человек? Разведка — это не благотворительное общество. К тому же я не хотел неприятностей для ваших людей в Лондоне: я был уже разоблачён, и встречаться со мной было небезопасно.

— Где и когда тебя можно найти?

— Почти каждый вечер меня можно найти здесь. А зачем тебе это?

— Я попытаюсь тебе помочь и стать на ноги.

— Спасибо, Глеб, не надо. Я доволен своей жизнью. Жаль только, что я нарушил свои обязательства по отношению к вам. А в остальном… в остальном мне не стоит жаловаться. Я теперь свободен, как птица, я никому ничего не должен, я много думаю, пытаюсь даже философствовать. Летом собираюсь наняться на какое-нибудь судно и попутешествовать по миру. А деньги, положение в обществе — это такая мура, поверь мне, Глеб!

Донцов помолчал, не находя умных и пристойных к случаю слов для ответа.

— И всё-таки я попытаюсь тебе помочь, — сказал он.

— Спасибо, Глеб, но это не обязательно.

— Берти, всё это глупо и грустно… Я искал тебя две недели, и вот нашёл, когда до отлёта в Москву осталось несколько часов. Мне пора идти.

— Правда? Как здорово, что мы всё-таки встретились. Теперь вы всё знаете, и совесть моя перед вами чиста. Надеюсь, вы не в обиде?

— Конечно, нет, — горячо возразил Донов. — Спасибо тебе за всё.

— Ну, вот и отлично. А теперь иди, а то ещё опоздаешь. Государственному чиновнику нельзя опаздывать!

— До свидания, Берти! Всего тебе хорошего!

— Прощай, Глеб! Привет Москве!

Донов вышел наружу и, не оглядываясь, быстрым шагом пошёл по направлению к оживлённой и освещённой ярким неоновым светом улице.

— Постой, Глеб! — услышал он сзади знакомый голос и оглянулся: от заведения бежал «Племянник», размахивая каким-то клочком бумаги.

— Вот, возьми, — сказал он, протягивая Донцову какой-то грязный замасленный клочок бумаги.

— Что это? — удивился тот.

— Не узнаёшь? Это тот самый фунт стерлингов, который я выиграл тогда на пари и который получил от тебя в день нашего знакомства.

— Зачем ты? Оставь у себя, он тебе сгодится.

— Нет, Глеб, тратить его я не могу, это нечто большее, чем деньги — ты же понимаешь. А пусть он будет у тебя, в моей беспорядочной жизни я его ещё потеряю. Да я и не заслуживаю его больше. То всё кануло в прошлое.

— Спасибо, Берти. Я не знаю, что и сказать…

— Ничего не надо. Пока.

«Племянник» вернулся в своё заведение, а Донцов стал искать ближайшую станцию метро.

Через час он сидел в кабинете резидента и строчил срочную телеграмму в Центр, излагая результаты встречи с «Племянником» и ходатайствуя о необходимости задержаться в Лондоне, чтобы разобраться во всём и оказать бывшему агенту материальную помощь.

Ответ Центра за подписью Кобы не заставил себя ждать. Москва ни словом не обмолвилась о «Племяннике», но зато предлагала «товарищу Донцову вылететь домой незамедлительно».

Три часа спустя он сидел в салоне самолёта, отправлявшегося в Москву, а ещё через двадцать четыре часа, доложив о результатах командировки Дикушину, написал рапорт об увольнении.

Магазины по продаже алкогольных напитков в Швеции.