© Сухов Е., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Поднявшись по узкому переулку, стиснутому с двух сторон невысокими средневековыми зданиями, Свирид Головня вышел к городской Рыночной площади. Последний раз в Станислав[1] он наведывался за неделю до его штурма Советской армией. В те дни город напоминал потревоженное птичье гнездо, опутанное плотной металлической паутиной.

Немцы подошли к обороне города со всей серьезностью. С восточной стороны ими была организована крепкая эшелонированная оборона. Перед первой линией траншей – шириной в двести метров – тянулись тщательно замаскированные минные поля. На рогатках была закреплена колючая проволока Бруно, а между ее рядами многочисленные полевые укрепления – рогатки и засеки, – которые, по замыслу их создателя, должны были замедлить наступательный порыв русских.

В направлениях, где ожидался прорыв тяжелой техники русских, для усиления фортификации установили танковые засады. Повсюду – во флангах, перед второй линией окопов, – взгромоздившись на господствующие высоты, немцы оборудовали долговременные огневые точки, многократно укрепленные бетонными плитами, способными выдержать авиационный удар.

В городе ужесточился пропускной режим. Прибыло огромное количество пехоты, артиллерийских и минометных подразделений. Увеличилась численность военной жандармерии, в чьи функции входило поддержание воинского порядка и должной дисциплины.

Станислав обороняли две пехотные дивизии: немецкая и венгерская, усиленные подразделениями второй венгерской танковой дивизии. А еще на стороне немцев было время – вполне достаточно, чтобы подготовиться к серьезному натиску. Полковой артиллерией и крупнокалиберными пулеметами простреливался каждый метр: как в глубину возможной атаки, так и по всему фронту.

На штурм столь укрепленного города, переполненного тяжелой техникой и вооруженными людьми, могли отважиться только конченые безумцы. Но всем было понятно, что сражения не избежать – русские пойдут дальше.

В городе взорвали все ориентиры, которые могли бы использовать советские наводчики для артиллерийской стрельбы. Осталась лишь городская ратуша, строптиво торчавшая в самом центре города. Подорвать ее всецело не представлялось возможным. Стены состояли из каменных блоков – толстые и весьма крепкие, – за много столетий они срослись между собой и превратились в сплошной монолит, подрыв которых обязательно приведет к разрушению соседних зданий, где располагались штабы дивизий и госпиталя. Потому немцы ограничились взрывом только северо-западного крыла ратуши.

В самом городе также шли серьезные приготовления – на дорогах поставили противотанковые ежи, возвели баррикады из бетонных плит, разного металлического лома и разбитой техники – на тот случай, если вдруг советским частям удастся пробить брешь в обороне и просочиться в город.

Не помогло.

Три стрелковых корпуса русских при поддержке воздушной армии в течение суток взломали эшелонированную немецкую оборону. Затем расширили образовавшуюся брешь и неукротимым потоком влились в улицы города, сметая на своем пути всякое сопротивление.

Поговаривали, что русские венгров в плен не брали. К мадьярам у них имелся какой-то персональный счет. Возможно, именно поэтому венгерские дивизии оказывали особо яростное сопротивление. Как бы там ни было, но в последующие дни Головня действительно не встретил ни одного пленного венгра, зато немцев было много.

Ворвавшись танковым кулаком в город, русские даже не подумали сделать передышку и за две текущие недели сумели углубиться на двести километров, а по фронту разошлись в четыреста.

Остановить танковую армаду немецкому командованию будет непросто. За последние два года русские армии превратились в красную напасть, сметающую на своем пути любую эшелонированную оборону – с ДОТами, минными полями, десятками рядов колючей проволоки, широкими и глубокими рвами, высокими валами…

Но это совершенно не означает, что следует отказаться от борьбы. Имеются иные формы сопротивления, в том числе партизанские, которые вынудят их покинуть Западную Украину.

Город был изрядно покалечен. Ожесточенные бои проходили буквально на каждом пятачке, о чем можно было судить по многочисленным разбитым и полуразрушенным зданиям. От некоторых и вовсе остались только груды кирпичей. Пустыми глубокими глазницами смотрелись на стенах сквозные отверстия от снарядов.

Свирид Головня с трудом узнавал некогда любимые места.

Почерневший, захламленный, обветшавший Станислав выглядел чужим. Возникшее ощущение усиливала громкая русская речь, звучавшая повсюду. Передовые части Советской армии, закрепляя достигнутый успех, последовали дальше, а в городе оставались тыловые и инженерные, кому положено по долгу службы восстанавливать экономическую инфраструктуру и отстраивать разрушенные здания.

Свирид Головня подошел к церкви Пресвятой Девы Марии, отметил на стенах следы от пуль крупнокалиберного пулемета. При немцах подле храма стояли две легковые пушки с расчетом из венгерских артиллеристов. А вот за ними располагалась немецкая зенитная самоходная установка на пятитонном шасси. Теперь здесь разместилась полевая кухня с тремя котлами, под которыми жарко полыхали березовые дрова.

В первом изрядно почерневшем котле варился густой гороховый суп; во втором – гречневая каша, а вот в третьем – бурно вскипала вода. Видимо, для чая. По всей площади распространялся аромат вареного мяса. Два повара в коротких белых холщовых халатах задорно переговаривались с красноармейцами, стоявшими подле, и, не давая каше пригореть, помешивали ее длинными черпаками. На площади, в ожидании скорого обеда, собрались несколько десятков человек. Разбившись на группы, они громко разговаривали, отовсюду раздавался веселый смех, будто и войны не существует, а есть обычные учения, на которых никого не убивают.

Смыв в бане пороховую гарь и грязь, солдаты выглядели добродушно. В их простоватой молодости не было ничего враждебного. Здесь же, на площади, в надежде получить похлебку в тесные кучки теснились гражданские. Среди них было немало девушек, умевших быстро приспосабливаться ко всему новому. Веселыми беззаботными птахами они о чем-то разговаривали с молодыми красноармейцами.

– Дурехи, – хмыкнул Головня. – Своих им не хватает. Москали понадобились.

Свирид понимал, что это последние деньки, когда пришедшей советской власти до них нет никакого дела, а далее русские начнут устанавливать свои большевистские порядки. Точно такие же, какие здесь были в тридцать девятом. А может, даже и похуже…

Головня прошел дальше по узкому переулку и неспешным шагом вышел к греко-католическому собору, где у него была назначена встреча. Стараясь выглядеть неприметно, он шагал вдоль стены, надеясь раствориться на ее сером фоне.

При немцах на перекрестке стояли два трофейных легких советских танка Т-26, перекрашенных в немецкую маркировку. Немцы всегда с большой серьезностью относились к трофеям, и на переплавку шло только то, что было неприменимо в дальнейших боевых действиях. Таким добром, как танки, они никогда не разбрасывались и передавали их союзникам.

У каждого такого танка на башне было с пяток заплаток, не считая тех отметин, что оставляли снаряды, прошедшие вскользь или срикошетившие. И вот сейчас бронемашины стояли поломанные, со свернутыми на сторону башнями, как если бы им дали хорошего пинка, так и не успев направить стволы против наступающей Советской армады.

Негромко разговаривая, мимо, едва не коснувшись его плечом, проследовали трое военных. Молодые, высоченные, с расправленными плечами и прямыми спинами. Такие бывают только у строевых офицеров, дисциплинированно прошагавших по плацу не одну тысячу километров. Головы, посаженные на крепкие мускулистые шеи, поворачивались неторопливо и очень значимо, как башни тяжелых танков. Офицеры, встречавшиеся на их пути, задорно козыряли. Им в ответ – лишь небрежное движение ладонью, какое может позволить себе только человек, наделенный немалой властью.

Военнослужащих контрразведки можно узнать по движению бровей, по выражению глаз, потому как они смотрят в лицо встречных с откровенным интересом, словно проверяют на благонадежность. Шедший справа капитан – тонколицый блондин с щеточкой узких русых усиков на капризно изогнутой губе – внимательно осмотрел вжавшегося в стену Свирида. Его пронзительный и острый взгляд добрался до самого мозжечка, болезненно уколов. Губы Головни плотно сжались, пытаясь удержать вырывавшийся из грудной клетки крик ужаса. В какой-то момент его просто парализовал страх. Он умер стоя, как это бывает с деревом, пораженным молнией. Но офицер вдруг ободряюще улыбнулся и с самоуверенностью, столь свойственной молодости, браво заколотил подковками по серому гранитному булыжнику.

Свирид Головня отлип от стены только тогда, когда офицеры завернули за угол. И громко, уже не опасаясь тех, кто проходил мимо, он выдохнул наружу удушливый страх, сидевший под ребрами, как упругий змеиный комок. Отчего-то заболели спина и плечи, словно он целую неделю таскал на себе немыслимо тяжелый груз.

В том месте, куда он вжался, наверняка осталась впадина от его тела. Головня обернулся, чтобы проверить фантастическое предположение. И правда, чепуха. Стена стояла незыблемо, как и сто, двести и более лет назад – с момента застройки города.

Бродить по улицам отпало всякое желание: еще пара таких встреч – и на хутор придется возвращаться скрюченным в три погибели. Достав из кармана часы с цепочкой, он глянул на циферблат. Связник краевого старшины опаздывал на десять минут. Для нынешнего времени – большой непорядок. Еще нет причины, чтобы стучать в колокола, но повод для легкой тревоги все-таки присутствовал. Время было дорого. Предстояло топать обратно, а дороги были перекрыты блокпостами и разного рода контрольно-пропускными пунктами, на каждом из которых довольно тщательно проверялись документы. С полчаса еще можно подождать, а потом, чтобы не привлекать к себе чрезмерного внимания, необходимо шагать в обратную сторону – на человека в крестьянской одежде и в новых офицерских сапогах вскоре обратят внимание. Чего же будить лихо?

Послышался нарастающий металлический грохот траков, и через несколько секунд из-за поворота показался тягач на гусеничном ходу, тянувший длинноствольную гаубицу, ствол которой заботливо, будто бы головка у дитяти, был перемотан пестрой длинной тряпицей. А за ним – громыхая, заставляя вибрировать окружающее пространство, угрожающе лязгая широкими гусеницами, в крошку разбивая гранитный камень – протарахтели самоходки и тяжелые танки. На некотором отдалении от тяжелой техники неровным строем, но достаточно бодро прошагал батальон пехотинцев.

– Заждался, Свирид? – услышал Головня знакомый голос, прозвучавший в спину.

Повернувшись, он увидел связника – Панаса Кияница.

– А я уже думал, что ты не подойдешь.

– Куда же я денусь, – усмехнулся связник. – Вон как москали вышагивают, – кивнул он в сторону удалявшихся солдат. – Хозяевами себя считают.

И уже с неприкрытым ожесточением продолжил:

– Что же это такое происходит, а? У немцев дисциплина, порядок, вооружение, а им так наподдали, что они теперь к себе в Германию бегом улепетывают.

– Может, еще и остановятся, – произнес Свирид Головня, и тотчас осознал, что голос прозвучал без должной уверенности.

В ответ Панас лишь только хмыкнул.

– Ты видал, как в городе Красную армию встречали?

– Не довелось, – хмуро обронил Головня. – На хуторе был.

– А я вот видел, – назидательно протянул Панас Кияница. – Когда немцев из города выбили, танки вошли. Горожане все улицы заполонили! Солдатам навстречу городские выбегают, руки им жмут, цветы на броню бросают…

– А потом что было? – поторопил Головня угрюмо замолчавшего Панаса.

– Митинг устроили, – голос у связного был тихий, совершенно бесцветный. Но заряд злобы находился где-то внутри и мог жахнуть в любой момент.

Настроение было приторно терпкое, вяжущее до самой оскомины. Сводило скулы так, что хоть вой! Потребовалась затяжная минута, чтобы Свирид всецело совладал с собой и отвечал беспристрастным прежним голосом. Он угрюмо подумал, что не следует поддаваться эмоциям даже тогда, когда от досады и ожесточения на загривке трещат волосы.

– И что было на этом митинге?

– Слушать было тошно… Дескать, Польского генерал-губернаторства уже больше нет. Советская власть вернулась навсегда. Колхозы теперь будут создавать. Сталина все нахваливали… Из всех щелей сочувствующие повылазили… Думают, что при немцах им плохо жилось… Ничего, Сталин им покажет как нужно советскую власть! Они сами придут к нам в повстанческую армию, даже призывать не нужно будет.

– Поживем еще. Чего раньше времени себя хоронить… Что краевой старшина приказал?

– Сейчас москали будут украинцев в свою армию забирать. Вы должны сорвать этот призыв в своем районе. В ближайшие часы будут разосланы инструкции, как уклониться от рекрутирования. Пусть хлопцы занижают себе возраст так, чтобы не попасть под призыв. Пусть прячутся в погребах, уходят в леса. Это первое. Второе… Если не сегодня, так завтра русские начнут устанавливать свою власть, и мы должны пытаться занять руководящие места в администрации, в том числе и в военкоматах. Вот эти люди и будут готовить фальшивые справки на призывников: одни, дескать, уже померли; других – немцы в оккупации убили; третьих давно на фронт призвали. А сами проведем всеобщую мобилизацию в свою повстанческую армию. Так что основная борьба с ними впереди. Что в куренях говорят?

– Хлопцы спрашивают, когда можно выйти из схронов и с москалями сразиться! В бой рвутся хлопчики!

– Передай нашим братьям, что войны на всех хватит, скоро начнем. Схронов-то много нарыли?

– Много, на целый курень!

– Этого мало. Копайте еще на три тысячи самостийников.

– А сколько всего будет?

– Думаю, что не меньше сорока тысяч.

– Немало… Мы так и будем под землей прятаться?

– Успокойся ты, – примирительно произнес Панас. – Сначала осмотреться нужно, что к чему. Мы тем и сильны, что невидимы. Пусть передовые части подальше от города уйдут. А потом ударим им в тыл и растворимся в горах. Они не знают леса так хорошо, как мы. В этом наша сила… А как у вас с едой?

– На первое время кое-что имеется, – не очень убедительно отозвался Головня, – но скоро понадобится… Крестьяне не хотят запросто так продукты отдавать. Едва ли не в ноги приходится кланяться, чтобы краюхой хлеба разжиться.

Сняв с плеча холщовую черную котомку, Панас Кияница вытащил из нее небольшую коробку, завернутую в темную просоленную бумагу.

– Их понять можно, своим горбом зарабатывают… Возьми.

– Что это? – недоуменно протянул Головня, забирая сверток.

– Здесь карбованцы, – значительно пояснил соратник. – Не раскрывай, потом посмотришь… Будешь расплачиваться с ними за продукты.

– Деньги, что ли? – удивился Головня.

– Да. Наши деньги, украинские. Скоро по всей Украине ими расплачиваться станем.

– Откуда они?

– Из боевого фонда повстанческой армии. Будете рассчитываться с ними за продукты, за постой. Объясните селянам, пусть берегут их! Как только мы придем к власти, так обменяем карбованцы на настоящие. – Сунув два пальца в верхний карман пиджака, он вытащил из него вчетверо сложенный, аккуратно отрезанный клочок бумаги, изрядно поистертый по самым краям. – Вот глянь, как они выглядят.

Головня аккуратно развернул карбованец.

Купюра, напечатанная на тонкой бумаге, мало походила на серьезный денежный эквивалент. На ней отсутствовали все системы защиты: не было ни водяных знаков, ни номеров, не имелось даже печати, что могло бы усложнить типографский процесс и внушить крестьянину большее доверие. При желании таких «денег» можно напечатать во множестве, для чего достаточно иметь только типографский станок и подходящую краску.

Купюра приравнивалась к десяти карбованцам. С одной стороны банкноты был отпечатан трезубец, раскрашенный в желтый и голубой цвета, а на другой нарисован повстанец с автоматом в руках, одетый в расшитую национальную одежду. С левой стороны денежного знака было написано «Слава Украине», на правой – «Героям Слава».

Головня невольно хмыкнул, подумав о том, что хитроватого крестьянина вряд ли может убедить сомнительная бумага, пусть даже напечатанная типографским способом. Если что и может его заставить расстаться с куском хлеба, так это только запах пороховой гари, исходящий из ствола пистолета, сунутого под самый нос.

– Вижу, не нравятся тебе наши деньги, – угрюмо констатировал Панас, как если бы выносил приговор. – Только сегодня у нас других нет. Пусть привыкают к этим.

Из обычного сотника, каковым Панас Кияница был всего-то три месяца назад, он сделался доверенным лицом краевого старшины, от которого зависели судьбы тысяч повстанцев. Наблюдательный и подозрительный Панас в разговоре с собеседниками не упускал даже малого. Наверняка поведает старшине и о состоявшейся встрече. Поделится собственными ощущениями. Руководство УПА[2] в подчиненных устраивает только слепая вера в самостийную Украину. Сомнений они не признают. Приходилось всякий раз доказывать, что его сознание не претерпело никаких изменений, что он все тот же Свирид Головня, каким когда-то был во время службы в батальоне «Нахтигаль».

В какой-то момент Головня почувствовал, что лицевые мышцы крепко свело, и потребовалось некоторое волевое усилие, чтобы проверить их эластичность в доброжелательной улыбке.

– Лично мне эти деньги нравятся. И слова на купюрах написаны правильные. Только главное, чтобы они понравились хуторянам, у которых мы будем животину с хлебом забирать.

С лица Панаса сошла отталкивающая суровость. Угловатая жесткость как-то размякла, округлилась в добродушии, и он вновь превратился в хуторского сорванца, каковым Головня увидел его впервые пятнадцать лет назад. Сейчас в нем не было ничего от хлопца из леса: ни хвои в волосах, ни паутины на гладко выглаженной рубахе, да и пахло от него не прелым земляным смрадом, а свежим мылом, как если бы он только что вышел из деревенской жаркой бани.

– Скажу тебе так… Многие и карбованцы брать не станут. За самостийную Украину воюем. Без москалей и коммунистов. Хлеб и запросто так отдадут. И на мягкую постелю уложат, и теплым одеялом укроют… Ты карбованец-то в карман припрячь, что же его всем показывать, – посмотрел он вслед двум молоденьким девушкам, шедшим в сопровождении белокурого высокого старшего лейтенанта.

Троица о чем-то оживленно разговаривала, как это бывает со старыми знакомыми, которым всегда есть о чем переговорить.

– Пули на них нет, – процедил сквозь зубы Панас.

Остановив взор на долговязой гибкой фигуре старшего лейтенанта, Головня пообещал:

– Ничего, на всех отольем.

– И еще… Скоро пшеницу собирать. Сеяли мы не для того, чтобы хлеб большевикам достался. Сбор урожая нужно сорвать! Где можно – заминировать поля, где невозможно помешать – сжечь! Активистов и предателей украинского народа убивать! Пусть боятся. Хлеб наш, и никому мы его не отдадим.

– Сделаем, – пообещал Головня.

– В следующий раз встретимся в другом месте. Не нравится мне оно… У тебя в городе какое-то дело? Ты прямо так и рвешься в Станислав… Если появилась зазноба, брось ее! Она в нашем деле только помеха. Нас ничто не должно связывать.

Не дожидаясь ответа, Панас едва кивнул и потопал дальше. Приостановился, пропустив с почтением двух солдат, волочивших за собой пулемет, и свернул за угол.

На Рыночную площадь въехали две грузовые машины с трепыхающимся брезентовым кузовом. На деревянных, поцарапанных осколками бортах был нарисован большой красный крест. Из кабины поспешно выскочил майор медицинской службы – сухощавый, подвижный, какими бывают только в молодости, – и устремился к зданию. Что-то сказал коренастому крепкому старшине, косолапо заторопившемуся следом, и проворно юркнул в приоткрытую дверь.

Свирид Головня не протопал даже два десятка шагов, как майор выскочил наружу и громко, перекрывая топот солдатской колонны, шедшей по улице, сочно прокричал высоким голосом:

– Комнаты освободили. Открывай борта! Выводи раненых.

– Сделаем! – поспешно отозвался старшина.

Привычно и как-то очень прытко он взобрался на колесо грузовика, словно краб на скользкий камень, и стал отпирать борт. Затем скинул металлическую лестницу.

Из глубины кузова на выход потянулись раненые. Их вдруг стало как-то сразу много. Большинство застыли у края грузовика, как перед непреодолимой преградой, образовав перевязанную окровавленную стену, и с надеждой, с какой малое дитя смотрит на сильного родителя, взирали на дюжих санитаров, оказывающих им помощь. Осторожно опираясь на подставленные плечи и руки, опасаясь растерять остаток сил, раненые принялись спускаться на булыжную мостовую.

Невольно приостановившись, Головня посмотрел на едва передвигавшихся, изувеченных войной бойцов. Измученные, исхудалые лица; щеки впалые, заросшие серой густой щетиной. Все героическое оставлено на поле брани. Среди них выделялся долговязый тощий юноша – обнаженный по пояс с перевязанной крест-на-крест грудью, – опиравшийся на крючковатую палку. Их взгляды на какой-то миг пересеклись, и Свирид, ожидавший увидеть в его глазах боль, отчаяние, обреченность, невольно отшатнулся в сторону, распознав в глубине широко распахнутых очей затаенную ненависть. Это были не глаза юноши, а двустволка, направленная в самое сердце. Отказавшись от помощи санитаров, он ступил на дорогу и нетвердой походкой тяжелораненого побрел к отворенной двери. Воевать с такими трудно, такого не переубедить. Нужно сразу уничтожить, на одного врага будет меньше. Будто бы угадав мысли Свирида, молодой боец обернулся и ответил ему откровенным взором, как если бы принимал брошенный вызов.

Свирид Головня попытался даже ободряюще улыбнуться, не без труда разлепив вдруг помертвелые губы, а потом зашагал дальше – в сторону городской окраины, куда длинным нескончаемым потоком текла военная техника.

Завершалась вторая половина дня. Припекло крепенько, как здесь бывает в зените лета. С земли, закованной в серый тесаный булыжник, словно в средневековую броню, как с раскаленной жаровни, призрачным видением поднимался нагретый за день воздух. Дыхание спирало. Стараясь держаться в тени, Головня вышел на самую окраину города. Потянулся частный сектор с красиво раскрашенными домами, утопающими в густой зелени деревьев. Раскидисто произрастали каштаны; белесые стволы бука высоко тянулись к небу. Солнце, наливаясь багрянцем и оттого значительно отяжелев, склонялось неумолимо на разросшийся ельник, торчавший неровным частоколом.

В Станиславе у Свирида кроме встречи со связником имелось еще одно небольшое дельце – хотелось повидать Марысю, свою несостоявшуюся любовь. Для самой Марыси он был другом ее покойного мужа, который не претендует на личные отношения и самое большее, что может себе позволить, так это присесть с ней рядышком.

В тридцать пятом в такое же знойное лето, как нынешнее, Марыся, пренебрегая ухаживаниями Свирида, вышла замуж за сына хозяина мясной лавки Николу. Широкоплечий, с пригожим лицом и васильковыми запоминающимися глазами, он даже не рос, а произрастал на дрожжах, неумолимо тянувшись макушкой к потолку. В сравнении с ним Марыся, девица далеко не маленького роста, казалась просто пигалицей. Такие парни способны ввести в искушение любую холостячку. Молодой, улыбающийся, доброжелательный – Никола буквально покорял каждого, кто с ним общался.

Он и Марыся составляли идеальную пару, созданные для того, чтобы стать примером любви и подражания. Глядя на них, рассасывалась самая скверная мысль, уступая место радости за чужое неподдельное счастье.

Свириду просто не было места на этом торжестве любви, и он отступил, дав себе слово никогда более не думать о Марысе. В действительности же не проходило и дня, чтобы Свирид не вспомнил о Марысе хотя бы единожды. Забывать ее удавалось ненадолго лишь в девичьих объятиях, а когда чувства остывали и он расставался с очередной зазнобой, то, оставшись наедине с собой, долго пялился в потолок, вспоминая милую улыбку Марыси.

Полгода назад Никола погиб в стычке с партизанами. На обычной телеге, запряженной старым рыжим жеребцом, Свириду пришлось везти убитого Николу до дома, а затем выслушивать тяжелые упреки молодой вдовы, что побратимы не сумели уберечь мужа. Проглотив все утешительные слова, заготовленные для скорбной встречи, Свирид с повинной головой покаялся:

– Прости…

Отметил, что за те несколько лет, что они не виделись, Марыся изменилась: из угловатой худенькой девушки, каковой он ее знал, переродилась в красивую женщину с округлыми линиями, столь притягательными для всякого мужского взгляда. Скорбь и радость всегда ходят под руку, как неразлучницы. И, горюя о потере друга, он не мог оторвать восхищенных глаз от женщины, которую продолжал любить.

Казалось бы, все чувства испепелило время, остался только прах, на котором не может зацвести ничто живое, но вот стоило увидеть Марысю, и как будто бы и не было стольких лет разлуки. Это не душевная буря. Не рвущийся из горла стон. Ничего такого. Волнения тоже не отыскать. Просто громче обычного застучало сердце. И невозможно было понять от чего: не то от щемящей боли, оставшейся от потери лучшего друга, не то от нежданной встречи с желанной, но такой недосягаемой женщиной. А может быть, от того и от другого одновременно.

Вдове с трехлетним сыном на руках, невероятно похожим на отца, помогали всем куренем: снабжали продуктами, иной раз подкидывали деньжат. Чаще других в городе появлялся Свирид. Оставаясь наедине, говорили немного, чаще о беззаботном прошлом, которое, как оказалось, было и для Марыси столь же небезразличным. У женщины, заметно ссутулившейся под тяжестью недавнего горя, непроизвольно вспыхивали в глазах искорки. В точности такие же, как в то время, когда их юношество было одно на двоих.

На других женщин Головня смотреть более не мог, но и прикоснуться к Марысе тоже не смел, как если бы опасался своими неуклюжими действиями расколоть то немногое, что продолжало их связывать. Хотя порой ему казалось, что в глазах любимой женщины он наблюдает искорки прежнего озорства: и если не призыв к решительным действиям, то, во всяком случае, должное понимание.

Впрочем, сам он, душевно израненный и распятый, не представлял, как им быть далее. Но без Марыси свою жизнь более не мыслил.

На перекрестке двух узких улиц остановился и нырнул в тень Пролетарского переулка, по обе стороны которого, защищая жильцов от палящего и яркого солнечного света, низко согнув густые ветки к земле, произрастали каштаны с густой широкой кроной. По тенистой аллее, под низким сводом из сплетенных между собой по обе стороны густых ветвей, с трудом пропускающих лучи солнца, потопал к Марысе. Через сотню метров показался ее дом с крышей из темно-красной черепицы, едва приметный из-за веток разросшихся яблонь.

Свирид уже подошел к крыльцу, готовый с головой окунуться в женскую улыбку, как дверь неожиданно распахнулась, и прямо на него вышел тот самый светловолосый капитан, с которым он повстречался полтора часа назад в центре города. За его спиной, слегка сконфуженная, заметно раскрасневшаяся, стояла Марыся, вокруг ее красивых бедер извивалась цветастая юбка, собранная в крупные, прямые, хорошо отглаженные складки. Военный по-хозяйски, как доступно человеку, имеющему над ней власть, слегка приобнял ее за плечи и громко произнес:

– Комната меня устраивает, хозяюшка. Хорошая, чистая, светлая. Не беспокойтесь, заплачу, сколько нужно. А еще и мальчику что-нибудь принесу, смышленым растет. Скажу своему ординарцу, чтобы перенес сюда вещи.

Повернувшись, офицер увидел стоявшего у порога Головню. Видно, в его лице капитан разглядел нечто такое, что заставило переломить губы в неприятном кривом изгибе, а рука дернулась к кобуре.

Выстрел бабахнул в тот самый момент, когда широкая ладонь офицера облекла лоснящуюся темно-коричневую кобуру, чтобы извлечь на белый свет красивый кусок металла со свинцовой начинкой внутри. Дернувшись, словно от сильного удара, капитан на какое-то мгновение застыл, как если бы прислушивался к тем разрушительным процессам, что незамедлительно стали происходить в его сильном молодом теле. Будто бы осознав степень непоправимого, в глубине его глаз, еще какую-то минуту назад необыкновенно ясных, вдруг темной скорбью проявилась тень. Слегка полноватые губы, созданные для бабьих поцелуев, тотчас сомкнулись в белесую безжизненную тонкую нить, пытаясь сдержать боль, а сознание уже вопило от неисправимости случившегося: «Я – убит!»

Уже непослушными ногами, подгибающимися в хрустящих коленях, понимая, что это будет самый трудный и последний путь в его жизни, офицер пошел прямо на Головню – в желании сомкнуть пальцы на шее врага. А еще на его лице запечатлелось сожаление за бестолковую кончину, что убит ни на поле брани, как и положено боевому офицеру, а в глубоком тылу на городской окраине тихого украинского городка рядом с красивой женщиной.

– Что же ты делаешь, гад! – едва прошелестел капитан губами.

Свирид Головня, продолжая держать пистолет у пояса, разглядел в глазах офицера прожигающую ненависть и невольно отпрянул назад, подумав: «Неужто они здесь все такие?»

В какой-то момент на всей земле их осталось только двое, точнее он сам и глаза уже умирающего офицера, попиравшего все физические законы и продолжавшего упрямо шагать вперед. Вокруг будто бы образовалось безмолвное пространство, некий вакуум, нервы оголились, а чувства обострились до предела.

Неожиданно в доме громко зазвенели окна. Что это? Ах, да – это прозвучал второй выстрел. Странно, что он совершенно его не услышал, зато уловил мяуканье котенка, залезшего на качающийся ствол каштана. Бедняга никак не мог спуститься и теперь взывал о помощи.

Действительность вернулась вместе с падением мертвого тела. Ноги смертельно раненного офицера подогнулись окончательно, и он нелепо упал на ступени, совсем немного не дотянувшись до своего убийцы.

Прижав ладошку ко рту, Марыся подавила крик животного ужаса, уже готового было сорваться с ее побледневших уст.

– Успокойся, – негромко проговорил Головня, – ты здесь ни при чем.

Женщина вряд ли соображала, что было сказано, и продолжала смотреть на поверженное тело.

– Пойдем со мной в лес, – предложил Свирид Головня. – Там тебя не тронут, – протянул он руку.

– Нет, – отчаянно отскочила Марыся и громко хлопнула за собой дверью, закрываясь от всего ужасного, что произошло с ней за последние годы, в том числе и от убитого офицера, лежащего на пороге.

Замешательство продолжалось какое-то мгновение, показавшееся Свириду едва ли не вечностью. В действительности оно было не длиннее полета пули во время выстрела в упор. В следующее мгновение он услышал, как с противоположного конца улицы яростно прозвучало:

– Не уйдет, гад! Он там!!

Донеслись лающие звуки короткой автоматной очереди. С коротким свистом щеку обожгла пролетевшая пуля. Громко, будто бы барабанная дробь, застучали по твердой земле солдатские сапоги. Пригнувшись, Свирид Головня юркнул за угол дома, пробежал заросшими огородами и с разберу нырнул в густой колючий чаплыжник. Раздирая лицо, кисти, он побежал прямо к небольшому пролеску, вытянувшемуся вдоль неширокого поля длинной серповидной полоской.

Далеко позади приглушенно раздавались выстрелы, доносились до слуха обрывки громкой речи. Преодолев широкую полосу кустарника, Головня юркнул в густую рожь, стоявшую перед лесом высокой колыхающейся волной. В небе, будто бы в свадебном танце, кружились два коричневых коршуна. Птицы то забирались на самый небосвод, становились едва различимыми в беспредельной синеве точками, а то вдруг, подхваченные порывами ветра, уходили на снижение и продолжали одним им понятный круговорот, невольно околдовывая зрителя плавными размашистыми движениями.

Птицам можно позавидовать – с километровой высоты все происходящее на земле выглядит как-то иначе. Попроще, что ли…

– Где он? – прозвучал громкий голос, явно принадлежащий командиру.

– Не могу знать, товарищ старший лейтенант, – прозвучал в ответ виноватый и не столь зычный голос. – Я буквально следом за ним бежал, а он как камень в воду канул.

– Вот только не в воду, боец, а в рожь. Этот бандеровец, он где-то здесь в поле прячется!

– Вот только как его тут отыщешь, вон поле какое… Можно и на пулю напороться.

– А автомат у тебя для чего? Увидишь, стреляй!

– А он не убежал дальше? – прозвучал голос третьего. Он был с заметной хрипотцой, явно принадлежавший человеку немолодому.

– А пес его знает! Может, и перебежал уже. Прыткий он больно.

– Вы вдвоем оставайтесь здесь. Может, он все-таки тут запрятался. Если что, стреляйте в эту гадину! Боевого офицера убил! Кто бы мог подумать… Такую мясорубку прошел, два года без единой царапины, а тут, в тылу… От бандеровской пули сгинул.

Несколько минут Свирид Головня выжидал. Поглядывал на колосья, колыхающиеся в такт ветру щетинистыми зернистыми головами. Немного в стороне, в белом кружеве ромашек, кровавыми пятнами произрастали маки. Осторожно, опасаясь быть узнанным, Свирид слегка приподнялся и глянул в просвет через густо разросшиеся злаки.

На самой бровке дороги с направленными на ржаное поле автоматами стояли два красноармейца и внимательными взглядами мерили неровную поверхность ржаного поля. Времени у него оставалось немного, каких-то несколько минут, далее появится вооруженный отряд автоматчиков, который за несколько минут прочешет несжатую полосу. Вот тогда конец! Но сейчас над ним застыла почти хрустально-звенящая, уходящая куда-то ввысь тишина, которую очень не хотелось разбивать.

Бойцам было не более двадцати лет. Одетые в потертые, не по размеру гимнастерки; в выцветших до самой белизны пилотках, спадающих краем на въедливый прищур, с темно-коричневым загаром, густо покрывающим их ребячьи лица, они казались несколько постарше, чем были на самом деле. Но их молодость была обманчивой: у одного на груди висела медаль «За боевые заслуги», у другого – «За отвагу». А значит, воюют не первый день, имеют боевой опыт, успели изрядно полежать под пулями и не однажды глохли от гаубичных разрывов. Для них бандеровец, спрятавшийся в рожь, не кажется опасным (на войне бывали ситуации и посложнее), всего-то очередная цель, которую следует уничтожить.

А вот это вы, хлопцы, зря!

На фронте гибнет тот, кто недооценивает коварство противника. Оба привыкли к открытому бою, так чтобы видеть противника на расстоянии автоматной очереди. Здесь другая война, и правила совершенно иные, а может, и вовсе нет таковых. К этому тоже стоит привыкать. Придется преподать вам серьезный урок.

Отыскав на земле камень, Свирид Головня что есть силы швырнул его в середину поля метров за пятьдесят. Ломая тонкие колосья, обломок с уловимым шорохом ударился о землю, привлекая к себе внимание бойцов. И тотчас в место падения, безжалостно срезая колосья ржи и взрыхляя землю, синхронно ударили две автоматные очереди.

Приподнявшись, Головня увидел, как красноармейцы поспешно двинулись в сторону упавшего камня, позабыв о том, что опасность может исходить с противоположной стороны. Теперь он видел их коротко стриженные русые затылки, пропотевшие на спинах гимнастерки, мешковатые, явно не по размеру брюки. Обратил внимание, что оба были в обмотках с ботинками.

Прицельно, затаив дыхание, выстрелил в затылок красноармейцу с медалью «За боевые заслуги». Увидел, что попал в цель – брызнул небольшой фонтанчик из расщепленных костей и крови, – и тотчас перевел прицел на второго, двигавшегося немного поодаль. Не то у него сбился прицел, не то расторопным оказался красноармеец, но выпущенная пуля вместо головы ударила ему в плечо, заставив болезненно присесть и затаиться за густо произраставшую рожь. Последующие две минуты он не вояка – будет бороться с шоковой болью, которая в этот момент должна парализовать все его тело. Пройдет время, прежде чем он сумеет адекватно принимать решения.

Не упуская драгоценных секунд, Свирид побежал через поле, ощущая подошвами каждую неровность. Сейчас главное не оступиться и не подвернуть ногу. Вот тогда ему крышка! Красноармейцы даже не доведут его до комендатуры, просто банально прихлопнут здесь же, посредине поля, и оставят гнить на солнце его молодое и некогда сильное тело.

Головня оглянулся лишь раз, когда пришло время выныривать из широкого рыжего колосящегося моря, и, не увидев опасности, юркнул в пролесок и побежал, как по ковру, по мягкому короткому мху, выстилавшему землю. Остановился только тогда, когда дорогу преградил узкий и прямой, как пущенная стрела, овраг, заросший густой ломкой лещиной. За ним раздалось вширь гречишное поле со следами от танковых гусеничных трактов, а на обочине свежими пятнами крови на месте недавнего сражения среди густой травы неровными большими пятнами произрастали сочные многолетние маки.

Осталось перебраться через овраг, пройти через гречишное поле и дальше углубиться в сосновый лес. Там его уже не достанут, там места знакомые до самого последнего дерева. К хутору можно выбраться часа за три, правда, придется сделать крюк через широкую балку, чтобы не столкнуться с армейскими частями. На пути к хутору стоит старинный костел из белого кирпича, нужно будет поставить в церкви свечу «во спасение».

Спустившись на дно илистого оврага с глинистыми крутыми бортами, Головня не без труда выбрался на поверхность – основательно поцарапанный и изрядно перепачканный.

Гречишное поле оказалось местом недавнего танкового сражения. Русские танки пытались обойти город и взять его в кольцо, но натолкнулись на хорошо организованную и укрепленную немецкую дивизионную батарею, ударившую по наступающим прямой наводкой. На поле в причудливых и самых невероятных позах застыли поверженные бронированные громадины. Через наступающий танковый полк прошел самый настоящий артиллерийский девятый вал. Даже сейчас, по прошествии нескольких суток, было видно, что закаленный бронированный металл еще не остыл и, покрывшись черной копотью, мало-помалу отдавал свое тепло вспаханной гусеницами и израненной осколками земле.

В самом центре поля с рваными траками и со свернутой набок башней, без броневых листов, стояла убитая тридцатьчетверка. Страшно было подумать о том, что внутри покореженного закопченного железа могла скрываться какая-то жизнь. Подбитый танк представлял собой нерукотворное ужасающее строение, вылепленное злодейским талантом неведомого мастера. Катки жестоко разбиты, а сорванные гусеницы кривой лентой распластались по земле.

Немного в стороне с разлетевшимися по полю траками, с несколькими сквозными дырками в обтекаемой башне, уперев гнутый ствол в землю, памятником стоял тяжелый танк «Иосиф Сталин». Теперь, когда громадина была сражена, помятая во многих местах, неузнаваемо изуродованная, трудно было поверить, что совсем недавно суровая геометрия бронированного железа могла наводить ужас на передовые полки неприятеля. Более жалкого зрелища, чем изуродованный в бою танк, трудно было представить. Еще три подбитые бронемашины с вывернутыми башнями замерли у самых траншей; вместо люков – черные провалы. Сбитые башни – черные, основательно прогоревшие – превратились в металлический хлам и были хаотично разбросаны по всему полю.

А далее шла немецкая артиллерийская батарея, точнее то, что от нее осталось. Дивизионные пушки были раздавлены, лафеты помяты и покорежены, а некогда грозные стволы уродливо торчали из земли. Повсюду, куда ни глянь, валялись отстреленные гильзы от бронебойно-зажигательных снарядов, исковерканные и сплюснутые болванки. Из земли торчали куски колючей проволоки, а в траншее валялся покореженный станок для спирали Бруно.

Рубка была нешуточная. Вряд ли кто уцелел из артиллерийского расчета. Над полем витал смрадный приторный запах разлагающейся плоти. Трупы, еще не убранные и едва присыпанные землей, лежали по всему полю и взывали к милосердию. В зарослях гречихи валялись разбросанные расщепленные бревна – то немногое, что осталось от землянки.

Головня невольно ускорил шаг, стараясь как можно быстрее пересечь поле и добраться до соснового леса. Споткнувшись, не сумел удержать равновесие и упал прямо на что-то мягкое. Приподнявшись, увидел, что находится в яме, до самого верха заполненной спрессованными разбухшими телами. В лицо дохнуло приторное зловоние, запах был настолько удушливый, что ему показалось, будто бы он проник под одежду и забрался в каждую клетку его тела. Приподнявшись и преодолевая в себе отвращение, которое уже подкатывало к горлу, Головня отошел на несколько метров и долго отряхивался, как если бы хотел сбросить с себя не только комья земли, но и прилипший к штанинам запах.

Свирид не прошел и сотни метров, как неожиданно услышал строгий голос:

– Стоять!

Головня невольно приостановился, осознавая, что другого выхода не существует. Человек, стоявший за его спиной, не промахнется. Следующая команда прозвучала более требовательно:

– Подними руки!

Головня повиновался. Затылком он почувствовал враждебный бескомпромиссный взгляд и едва подавил в себе желание, чтобы не притронуться к голове пальцами.

– А теперь медленно повернись… И чтобы без глупостей!

Не опуская рук, Головня медленно развернулся и увидел в десяти шагах от себя советского капитана, уверенно сжимавшего в руке трофейный «вальтер». По обе стороны от него два бойца, в руках одного – автомат, а другой держал карабин, направленный точно в середину его груди. Немного поодаль с лопатами в руках стояли еще четыре человека. Не иначе как прибывшая похоронная команда. Появились они из распадка, острым углом врезавшимся в гречишное поле. Наверняка в глубине лесочка разместилась какая-то стрелковая часть. Как подтверждение его мыслям, из молодого редкого дубровника раздался размеренный стук топора. Решили обустроиться в чаще, благо что воздух свежий, когда еще таким надышишься. А то все копоть, смрад да дым. А потом и на постой в городе не встанешь, квартир на всех не хватает.

– Обыскать! – приказал капитан бойцу, стоявшему от него по правую руку.

Красноармеец привычно забросил за плечи винтовку и скорым шагом подступил к Свириду. Умело простучал широкими крестьянскими ладонями карманы брюк, поколотил по тужурке и, натолкнувшись пальцами на пистолет, произнес:

– Есть товарищ капитан… «наган»!

Голос у него оказался сиплым, неприятным, будто бы через рваные меха гармоники прорывался воздух. Капитан приблизился, забрал у бойца «наган».

– Документы не нашел?

– Нет, товарищ капитан.

– Понятно… Где ты так перепачкался, – доброжелательно поинтересовался офицер.

– Упав. Земля тут неровна, он як танки поле перепахали.

– Заметил уже, – охотно согласился офицер, – вот только перепачкался ты в зеленой глине, а тут коричневая. Через овраг, что ли, переползал.

– Не памятаю, где забруднився. Дорога длинная, до свояка йшов. А там невеликий овражек, – махнул Головня далеко в сторону, чувствуя, как немигающий взгляд офицера забирает остатки сил, – там и поскользнувся.

– Ишь ты, – продолжал капитан держать перед собой пистолет, ствол которого был направлен в левую половину груди Свирида. Война приучает к недоверчивости, – на все у тебя ответы имеются. Вот только глина-то на штанах свежая, даже подсохнуть не успела. А пистолет где взял?

– На поли знайшов. Тут цього добра полно. Он даже пушки е.

– И зачем тебе пистолет?

– Сьогодни пистолети у всих есть. Разны люди по дорогах шастають. Должен же я симъю защитять, – уверенно глянул он в глаза капитана кофейного цвета.

– А что за стрельба там была?

– Где?

– С того места, откуда ты прибежал.

– Звидки ж мени знати? – пожал Свирид плечами. – Мало хто стриляти може. Все-таки война йде.

– Где ты живешь?

– На хутори живу. У села Криворог, – кивнул Головня в сторону дороги.

– А что же ты тогда не в ту сторону идешь?

– Так брата двоюридного хотив провидати. Крюк невеличкий.

– Вижу, что много у тебя родственников.

– Чим багати! А то як же. Всю жизнь тут живу. Прадиди и диди тут мои поживали.

– Почему документов с собой нет?

– Це ми при нимцях вси документи тягали, чого ж ми при ридной советской влади носити будемо.

– Сладко ты поешь, как я погляжу… Вот только кто знает, свой ты или не свой. Может, ты полицаем при немцах был.

Сталин аккуратно положил коротенькую курительную трубку на край темно-синей стеклянной пепельницы, после чего открыл бутылку «Боржоми» – уже наполовину початую; наклонил ее над пустым граненым стаканом и заполнил на четверть. Иосиф Виссарионович не просто наливал минеральной воды: он священнодействовал, и от его неторопливых размеренных движений невозможно было оторваться, они буквально завораживали.

Начальник Главного управления контрразведки Смерш Виктор Абакумов, смотрел на красивую руку вождя и ждал продолжения нежданно прерванного разговора.

Сделав два небольших глотка, Иосиф Сталин поставил недопитый стакан на место. Для чего-то подошел к патефону с ручным заводом, стоящему на тумбочке, и взял одну из пластинок, где синим карандашом было написано «хор.». Виктор Семенович невольно обратил внимание, что это была пластинка с записями Федора Шаляпина, которую он мог слушать по нескольку раз кряду. Протер канавки от невидимой пыли куском мягкой ветоши и положил пластинку на место.

Музыку Иосиф Виссарионович любил. Даже сейчас, во время войны, когда буквально каждый его час был расписан по минутам, он находил время, чтобы посетить Большой театр и послушать Лемешева. Для него музыка была больше, чем красивые звуки. В зависимости от ее сочности и интонаций она могла быть скалистым неуютным брегом, веющим пронзительным холодом, или зрелым пшеничным полем, от которого исходит живительное благодатное тепло.

Мимо внимания Сталина не проходила ни одна выпущенная пластинка. Не доверяя чужому мнению, он предпочитал выносить собственные суждения и, прослушав очередную музыкальную запись, делал на бумажном круге пластинки короткие пометки: «хорошо», «сносно», «плохо», «дрянь».

Иосиф Виссарионович слушал только пластинки, помеченные «хорошо» и «сносно», куда вошли голоса практически всей дореволюционной певческой школы. Пластинки в исполнении Федора Шаляпина неизменно получали высший балл.

За минуту до встречи с Виктором Абакумовым Иосиф Виссарионович слушал пластинку оперы Джузеппе Верди «Травиата», где Иван Козловский выступал в роли Альфреда. Эта была мелодия, перерастающая из робкого нежного цветка в красивые сочные звуковые формы. На очереди была пластинка «Князь Игорь» с музыкой Александра Бородина, где Сергей Лемешев исполнял главную партию.

Так уж случилось, что слепая судьба свела два великих тенора на одной сцене Большого театра. Конечно, присутствовало некоторое соперничество в творчестве, но это не мешало им по-доброму приятельствовать в обычной жизни. И чем крепче дружили два великих оперных актера, тем сильнее и забавнее становились противостояния между их воинствующими поклонницами, о чем весело судачила вся театральная Москва. Количество почитательниц великих артистов было столь велико, что ими до отказа можно было бы заполнить все площади Первопрестольной.

Подняв курительную трубку, Сталин обнаружил, что табак уже успел прогореть. Недовольно покачав головой, вождь тщательно выбил его в пепельницу.

– Откуда же взялась у украинских националистов армия? Прежде у них ее не было.

– Все так, товарищ Сталин, – уверенно заговорил начальник Главного управления контрразведки Смерш, – у них были всего лишь разрозненные немногочисленные отряды, но уже с весны сорок третьего они объединились, а позже сформировали украинскую повстанческую армию с единым центром.

– Откуда руководство армии мобилизует людей?

– В эту армию идет самый настоящий призыв украинцев, за отказ подчиниться – немедленный расстрел!

– Какова структура этой подпольной армии, ее подразделения?

– Повстанческая армия делится на четыре больших соединения. Есть УПА-Север, охватывающая территорию Полесья и Волынскую область. Затем УПА-Запад, наиболее реакционно настроенная к советскому строю, включающая территории Буковины, Галиции, Закарпатья и Закерзонья. Третья часть – УПА-Юг, охватывает территории Подолья: это Каменец-Подольский, Винница, а также Киевская и Черниговская области. УПА-Восток размещается на территории Житомирской области, частично Киевской и Черниговской областей. Каждая из этих частей поделена на округа, которые, в свою очередь, подразделяются на участки, – четко доложил Абакумов. – УПА тщательно законспирирована, большая ее часть скрывается в горно-лесистой местности, в труднодоступных местах.

– И сколько человек у них под ружьем?

– Число всегда колеблется, но приблизительно более двухсот тысяч бойцов.

– Двести тысяч? – удивленно протянул товарищ Верховный главнокомандующий. Грузинский акцент Сталина стал более заметен. – Немало… Нужно же как-то прокормить такую большую армию, да еще и спрятать ее? Мне известно, что они находятся в лесу, в горах, но ведь после их пребывания должны оставаться какие-то следы, по ним можно выяснить, где прячется противник.

– Они действительно действуют очень скрытно. Многому их научили специалисты абвера, которые учли весь опыт партизанской войны и собственное поражение в сорок втором и сорок третьем годах. Тактика их заключается в том, чтобы избегать открытых столкновений, а наносить удар по частям Красной армии исключительно в тылу: уничтожать небольшие гарнизоны, разрушать инфраструктуры, пути сообщения, пускать под откос эшелоны, взрывать склады с боеприпасами и горючим, а после выполнения диверсионных акций прятаться в заранее оборудованных и хорошо замаскированных блиндажах и схронах, имеющих многоплановое значение. В таких сооружениях могут размещаться склады, радиосвязь, казармы. Даже типография, где они печатают свои деньги. Кроме того, им очень активно помогает местное население.

– Значит, вы утверждаете, что на Западной Украине националисты перешли к активным действиям? – внимательно посмотрел Сталин на сидящего с распрямленной спиной Абакумова.

Виктор Семенович сделал попытку подняться, слегка отодвинув стул, но Сталин легким движением руки остановил его.

– Именно так, товарищ Сталин. Их действия приобретают более наглый и откровенно агрессивный характер. В некоторых районах Западной Украины бандеровцы организуют мощные укрепления с долговременными огневыми точками. Пытаются брать под контроль значительные территории. Уже случилось три подобных случая, когда нам пришлось брать эти позиции с помощью боевых частей с применением тяжелой техники и авиации.

– Откуда они берут вооружение и боеприпасы? Меня заверили, что все оставленные немцами склады с боеприпасами находятся под нашим контролем.

Всем была известна привычка Сталина курить «Герцеговину Флор». Двух папирос хватало на то, чтобы заполнить трубку. Но в этот раз на его столе лежала небольшая цилиндрическая картонная коробочка с отменным английским табаком «Принц Альберт». Открыв ее, Сталин положил несколько щепоток в трубку.

Поговаривали, что этот табак ему подарил премьер-министр Черчилль.

– По нашим агентурным данным, со складов немецких армий «Юг» еще задолго до своего отступления немцы передали бандеровцам двадцать шесть тысяч автоматов. Более десяти тысяч пулеметов. Около тысячи минометов. В их распоряжении имеются даже танки и артиллерия. Все полученное оружие они спрятали в схронах еще до наступления нашей армии.

Взяв коробок со спичками, лежавший поверх бумаг, Иосиф Виссарионович ответил:

– Таким оружием можно вооружить полноценную армию.

– И это только то, что нам известно по агентурно-оперативным данным. Есть обоснованные подозрения, что оружия у них значительно больше. Бандеровцы всецело находятся на обеспечении у немцев. По воздуху им доставляют рации и батареи к ним, взрывчатку, боеприпасы, оружие, обмундирование, продовольствие и медикаменты. Украинские националисты делают все, чтобы противостоять установлению на Западной Украине советской власти. Убивают председателей колхозов, учителей. Типичный случай: в одно из сел направили трех молодых учителей, женщины, только окончили пединститут. Им по ночам пришлось прятаться в подвале, чтобы не растерзали националисты. Через месяц уехали обратно, не вынесли психологического давления. Так и сказали, что готовы работать где угодно, но только не на Западной Украине.

Иосиф Виссарионович чиркнул спичку о коробок и глубоко втянул в себя сладковатый табачный дым. Подержав его в легких, бесшумно выдохнул.

– Если у бандеровцев под ружьем целая армия, то и мы должны применить к ним ответные жесткие меры. В ближайшие месяцы все их части должны быть перемолоты. Сегодня же я отдам распоряжение, чтобы в самое ближайшее время усилить тылы на Украине армейскими частями. Вы же, в свою очередь, усильте фильтрацию военнослужащих, побывавших в плену и воевавших в окружении.

– Уже приступили к работе, товарищ Сталин. Еще двадцать восьмого июля, сразу после завершения Львовско-Сандомирской операции и освобождения Станислава. Галиции мы уделяем наиболее пристальное внимание. Выявлено много полицаев и разного рода гитлеровских холуев, среди них немало и тех, кто участвовал в карательных акциях против мирного населения на Украине и в Белоруссии.

– Это хорошо… Станиславская область – особый регион, сложный, – сдержанно заметил Сталин, пыхнув дымом. – До тридцать девятого года эта территория была польской, а раньше Станислав входил в состав Австрийской империи. Его жители еще не успели всецело принять советскую власть и своим характером и поведением значительно отличаются, скажем, от жителей Подмосковья или Сибири. Этот фактор нужно тоже учитывать… Придется очень много потрудиться, товарищ Абакумов, чтобы у людей появилось доверие к советской власти. А с теми, кто мешает обустраивать мирную жизнь наших граждан, следует беспощадно бороться. У вас есть человек, кто сумел бы организовать правильную работу в Станиславской области? Может быть, у вас имеются какие-то пожелания?

– Товарищ Сталин, я предлагаю в Станиславской области создать управление Смерш, которое будет работать в полном взаимодействие с управлением военной контрразведки Смерш Первого Украинского фронта. Возможно, потребуются войсковые операции против УПА. Управление возглавляет генерал-майор Николай Алексеевич Осетров.

– Кого вы планируете поставить начальником управления Смерш Станиславской области? Нужен такой человек, чтобы он и город помог отстроить, и советскую власть в области установить.

– Для этой должности более остальных подходит полковник государственной безопасности Михайлов. За время службы он проявил себя с лучшей стороны. Сам родом из Украины, родился в Луганске. Долгое время работал на Украине на разных партийных и административных должностях. Обстановку на Украине знает как никто другой. До войны был начальником госбезопасности области и награжден орденом Красной Звезды и знаком «заслуженный работник НКВД». Опыт по установлению советской власти на Западной Украине у него немалый. С предателями и фашистскими холуями беспощаден. Полковник Михайлов очень умело проявил себя перед самой войной, раскрыв широкую агентурную немецкую сеть. Человек он хваткий, цепкий и будет на своем месте.

– Что ж, пусть так и будет, – согласился Сталин. – А кого вы видите в должности начальника управления Станиславской области НКВД?

Вопрос прозвучал немного не по адресу. Лучше всего на него мог бы ответить нарком внутренних дел товарищ Берия. Но Сталин любил задавать неожиданные вопросы.

– Я могу только сказать про тех людей, с которыми когда-то работал или работаю. Мне кажется, что для предстоящих целей лучше всего подойдет кто-то из местных, например полковник Завгородний.

– Мы учтем ваше мнение, товарищ Абакумов. Этот район для нас имеет первостепенное значение. Нужно не только укрепить наши границы, но и в кратчайшие сроки сделать так, чтобы народ поверил советской власти. Предстоит большая идеологическая и разъяснительная работа, но действовать предстоит твердо. Какие банды сейчас орудуют в Станиславской области?

– Их несколько… Наиболее крупное из них подразделение «Черный лес». Имя командира нам в настоящее время точно неизвестно… Но мы знаем его псевдоним – Филин. Одно время он возглавлял службу безопасности украинских националистов. Лично участвовал в сожжении белорусских деревень. Палач, каратель, на его руках немало крови мирных советских граждан. Сейчас мы собираем о нем более полную информацию…

Иосиф Виссарионович сумрачно помолчал, после чего продолжил своим обычным спокойным голосом:

– Не сомневаюсь, что вы скоро узнаете имя этого Филина… Все главари украинских фашистов, мешающих построить нам мирную жизнь и подбивающих население на вооруженную борьбу против советской власти, должны быть уничтожены. Начните с него.

– Слушаюсь, товарищ Сталин!

– И еще… Подготовьте обобщающий доклад Государственному комитету обороны о бандах украинских националистов. Неделю вам хватит на написание доклада?

– Вполне достаточно, товарищ Сталин.

В какой-то степени к смене мест полковник Михайлов привык. Только за последний год поменял три фронта и четыре должности. Служил начальником особого отдела Сталинградского фронта, затем заместителем начальника Управления контрразведки Смерш Сталинградского фронта, затем Брянского – в той же должности. Короткое время был заместителем наркома госбезопасности Узбекистана. Там он должен был, по идее, задержаться надолго, но его неожиданно вызвали в Москву к заместителю начальника Управления контрразведки Наркомата обороны товарищу Селивановскому.

Уже на следующий день Михайлов был в его приемной. Дождавшись приглашения и стараясь выглядеть бодро, он шагнул в сравнительно небольшой, аскетически обставленный кабинет.

– Как добрались, Алексей Никифорович? – дружелюбно спросил Селивановский, пожимая руку.

– Благополучно. Спецрейсом. Проблем не было.

– Вот и хорошо. Присаживайтесь… Надолго я вас не задержу. Давайте перейдем сразу к делу… У руководства есть решение отправить вас на новое место службы. Что вы на это скажете?

– Я человек военный, готов ехать на любое место, где буду полезен родине.

Внимательно посмотрев на вытянувшегося полковника, начальник кивнул:

– Мы не сомневаемся. Знаю, что вы уже обжились в Узбекистане. Квартира у вас хорошая, в самом центре Ташкента. Коллеги вас ценят, но у начальника Главного управления контрразведки на вас другие планы…

– Вы направляете меня на фронт? – не сумел удержаться от вопроса Михайлов.

Работая в Узбекистане, за тысячи километров от войны, он чувствовал некоторую невостребованность. Конечно, от безделья не маялся, и дел хватало: занимался эвакуированными – раз; участвовал в создании новых производственных мощностей, столь необходимых фронту, – два; выявлял дезертиров, предателей и шпионов, которых тоже здесь хватало, – три. Но вместе с тем Алексей Никифорович ощущал какую-то оторванность от основного дела. На западных границах идут серьезные бои, гибнут люди, а он вынужден заниматься кабинетной работой. Держать в тылу офицера, имевшего фронтовой опыт, не самое лучшее решение, думалось ему. Конечно, работа, которую он сейчас выполнял, тоже необходима, но с ней могут справиться и другие, менее подготовленные сотрудники.

– Я готов, товарищ генерал-лейтенант.

– Не торопитесь, Алексей Никифорович, – с некоторой напускной строгостью отозвался Селивановский. – Кажется, вы украинец?

Крепкий, кряжистый, энергичный, обладавший немалой силой, он всегда смотрел на собеседника в упор – пронзительными серыми глазами. Генерал-лейтенант Селивановский был кадровый контрразведчик. Людей такого калибра в Смерш было немного. Свою службу он начал в Особом отделе ОГПУ Среднеазиатского военного округа и, показав себя как хваткий оперуполномоченный, был направлен в Высшую спецшколу ОГПУ, которую успешно окончил. Далее его карьера развивалась стремительно: через пару лет был переведен в аппарат Особого отдела ОГПУ, а потом – в Главное управление государственной безопасности НКВД.

О Николае Селивановском, как и о всяком руководителе, говорили немало. Но больше хорошего. В храбрости ему не откажешь: на Туркестанском фронте с шашкой наголо вместе с кавалеристами рубился с басмачами, а в Сталинградскую битву, где был начальником Особого отдела фронта, тоже от пуль не прятался. Однажды вместе с бойцами как обычный пехотинец брал высотку. В тот раз его полушубок был прострелен в трех местах.

– Так точно, украинец, – несколько обескураженно отвечал Михайлов, не понимая, какое отношение к предстоящему назначению может иметь его национальность.

– Расскажите немного о себе, – негромко попросил Селивановский, постучав пальцами по столу.

Алексей Никифорович был уверен, что его личное дело заместитель начальника Управления контрразведки Наркомата обороны уже прочитал, возможно, даже сделал для себя какие-то выписки. Генерал-лейтенант Селивановский вообще отличался обстоятельностью. Значит, сейчас он хотел услышать детали, которых не было в официальных документах.

Что ж, извольте…

– Родился в Луганске. Работал чернорабочим на патронном заводе. Потом у кулака на Кубани, на хуторе Погорелый. Затем был рассыльным в Донецком губкоме. Вернулся в Луганск, окончил машиностроительный институт. Далее работал по комсомольской линии. В Краснодоне был секретарем Кустовского комитета, еще через полгода был привлечен на партийную работу…

– Вы мне вот что скажите, с какой должности вы пришли в органы НКВД, – неожиданно прервал Селивановский.

– Год я был заведующим отдела руководящих партийных органов Каменец-Подольского обкома, а в январе тридцать девятого был назначен начальником обкома.

– У вас весьма впечатляющий послужной список, Алексей Никифорович… Это похвально, люди с таким опытом работы для нас особенно ценны. Всюду вы проявили себя только с лучшей стороны. В связи с этим мы решили назначить вас начальником Управления контрразведки Станиславской области. В настоящее время это весьма сложный участок работы… Но район вы знаете хорошо. Людей тоже. Подберете сами… Чего хмуритесь? – неожиданно усмехнулся Селивановский. – В самом начале войны, когда я возглавлял военную контрразведку Юго-Западного направления, нас всего лишь двое было, я и шифровальщик. Хм, в помощь мне его дали… Ничего, разобрался на месте, подобрал нужных людей. А ведь тогда и кадров не было, не то что сейчас… Помню неразбериха полная на фронте творилась. А потом как-то дело легче пошло. Товарищ Сталин не зря говорит: «Кадры решают все»! Перед самой войной ведь вы возглавляли управление НКГБ Станиславской области?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант.

– Думаю, что войдете в работу в течение нескольких дней. Большего позволить мы вам не можем… Круг ваших полномочий будет значительно расширен. На освобожденной от немецких захватчиков территории вы должны будете установить советскую власть в самые кратчайшие сроки! Все антисоветские элементы, объявившие войну советскому народу, должны быть беспощадно уничтожены! В первую очередь это касается различного рода бандформирований: всех этих оголтелых фашиствующих украинских националистов шухевичей, бандеровцев и прочей нечисти… Для этой цели в вашем распоряжении будут армейские подразделения. Нужно будет выбить из-под ног украинских националистов всякую почву для антисоветских проявлений. Работать вам предстоит со всеми слоями населения. И это не только душещипательные беседы… Вам понятно, о чем я говорю? – переспросил Селивановский.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант, – энергично кивнул полковник Михайлов, слегка распрямившись.

– Активнее работайте с местным населением. Это наша главная опора. Нужно создать широкую агентурную и осведомительскую сеть. Мы должны знать о настроениях во всех слоях местного населения, чтобы вовремя среагировать на какие-то неудовольствия или протесты.

Немного помолчав, Селивановский добавил:

– А они будут… Уж слишком сложный район вам достался. Хотя подсказывать в этом вопросе, думаю, нет никакой необходимости, вы достаточно уверенно проявили себя в работе с немецкими шпионами еще до войны. Если у вас возникнут какие-то вопросы или просьбы, немедленно сообщите. Сделаем все возможное, чтобы помочь вам! Направление вашей работы для нас является приоритетным. Можете быть свободны.

Развернувшись, полковник Михайлов едва ли не чеканным шагом вышел из кабинета и выдохнул только тогда, когда оказался в длинном прохладном коридоре.

Сборы были недолгими. Жена безропотно, как и положено верной боевой подруге, восприняла новое назначение мужа. По-деловому упаковала немногое имущество в коробки и ящики, аккуратно сложила костюмы и платья в чемоданы и стала дожидаться отъезда.

Выехали на следующий день, оставив без сожаления Ташкент, к которому вроде бы уже начали привыкать…

На аэродроме в Станиславе полковника Михайлова встречал грузовик (в кузов сложили упакованные вещи) и «Виллис», в салоне которого Михайлов разместился вместе с женой и дочерью. Еще через час они подъехали к небольшому частному дому в черте города, который им выделили под жилье.

За последние три года Михайлова немилосердно потрепала судьба: его бросало не только по горизонтали – с одной географической точки на другую, разделенных между собой тысячами километров, но и по вертикали, как случается с хлипким суденышком, попавшим в десятибалльный шторм: то поднимет на самый гребень, а то вдруг закинет в такое дно, куда не проникают даже солнечные лучи.

В долгой службе было все: и заслуженные поощрения, и несправедливый гнев начальства; и досадный перевод на низшую должность, и неожиданное повышение. Но как расценить нынешнее назначение начальником Управления контрразведки Смерш Станиславской области, он пока не знал, как и не ведал о том, как долго пробудет на этом месте. Впрочем, все это было несущественно – важно было другое: к порученному делу следует отнестись со всей серьезностью.

Под управление было выбрано здание, где Михайлов служил еще до войны. Это был красивый старинный имперский особняк с фамильными дворянскими гербами на средневековых стенах. Одна беда – в сорок первом году немцы разместили в этом доме гестапо. Алексей Никифорович велел отдраить каждый сантиметр площади, куда могла ступить нога фашистского зверя.

– Чтобы и духа немецкого здесь не осталось! – громогласно высказался он.

В особняк полковник Михайлов въехал только на третий день своего назначения, расположившись в том же самом кабинете, где сиживал в июне сорок первого, до ухода из города.

Позже выяснилось, что этот кабинет занимал начальник гестапо города штурмбаннфюрер СС господин Шнит. Жаль, не поймали гада – у горожан к шефу гестапо имелся серьезный счет, но ему удалось ускользнуть буквально за минуту до вступления Советской армии в Станислав, переодевшись в полевую форму пехотного капитана.

Еще через два дня был утвержден штат Управления контрразведки Смерш Станиславской области: часть офицеров Михайлов вызвал из Ташкента, а других нашел на месте, в органах НКГБ.

Первым делом сотрудники Смерш среди многих тысяч пленных немцев стали выискивать эсэсовцев, исполнявших карательные функции на оккупированных территориях. Выявить их было несложно. Каждый из них специальным приказом рейхсфюрера Гиммлера обязательным порядком должен был нанести татуировку своей группы крови латинскими буквами на внутренней стороне плеча на расстоянии пятнадцати сантиметров выше локтя. Во время боевых действий такая татуировка давала преимущество перед другими военнослужащими: эсэсовцы получали в госпиталях медицинскую помощь в первую очередь. А уж если крупно не повезет, то можно было рассчитывать на достойное погребение.

Набралось с полсотни человек, среди которых оказался и начальник лагеря военнопленных. После тщательных допросов (с установлением личности каждого из них), выявления их деятельности на оккупированной территории (а грехов за ними оказалось немало, включая убийство около десяти тысяч евреев по всей Станиславской области) незамедлительно передали все дела в военную прокуратуру.

На второй день после вступления в должность Михайлов выяснил, что в соседних лесах бандеровцы под началом атамана Филина взяли под свой контроль целый район. По периметру расположения частей повстанческой армии были вырыты траншеи, протянута колючая проволока в три ряда, а на высотах оборудованы долговременные огневые точки. УПА, состоящая из рот и батальонов, выглядела серьезным противником, имела крепкую дисциплину; многие обладали боевым опытом; другие успели послужить в полицейских и карательных подразделениях, окончили диверсионно-разведывательные школы абвера и партизанили в советском тылу.

Во время штурма района, занятого бандеровцами, с обоих сторон была применена артиллерия, минометы и крупнокалиберные пулеметы, что по своему масштабу больше напоминало войсковую операцию, нежели ликвидацию бандформирований. Бой продолжался несколько дней, пока бандеровцы не были разгромлены. Блиндажи, землянки, схроны взорвали. Значительная часть непримиримых, не пожелавших сложить оружие, была уничтожена на месте, меньшая – взята в плен, а горстка националистов вместе с атаманом Филином как-то сумела просочиться через кордоны.

Оставалась главная задача – установить в районе советскую власть. Задача легкой не казалась. Желающих помочь находилось немного. В сопровождении отделения автоматчиков полковник Михайлов объезжал окрестности и в каждом селе назначал председателя. Кроме моральной поддержки обещалась и физическая защита.

Казалось, все учтено: бандеровцев из крупных населенных пунктов выдавили, на дорогах установили контрольно-пропускные пункты, где проверяли всех, невзирая на пол и возраст. Но до стабилизации было еще очень далеко. Вскоре Михайлов получил сообщение, что трое недавно назначенных председателей были зверски убиты.

В котором часу ночи было совершено убийство, никто точно из селян не знал, как не ведали и того, кто именно заходил к председателям в дома.

На охрану к оставшимся председателям Михайлов отправил по наряду красноармейцев, но до места назначения они так и не добрались – были расстреляны из-за кустов, когда проходили через лес. В эту же неделю прилюдно были повешены еще три председателя, а уцелевшие дружно отказались исполнять обязанности.

Алексей Никифорович понимал, что его власть распространяется только на дневное время суток; ночью в селах безраздельно хозяйничают бандеровцы.

Пошла вторая неделя его назначения на должность начальника контрразведки Смерш Станиславской области. Ситуацию следовало ломать в корне!

Устроившись за столом, полковник Михайлов еще раз перечитал донесения, понимая, что одним кавалерийским наскоком советскую власть на Западной Украине не установить. Нужна система, неумолимая, как каток, неустанная работа с местным населением, для чего требуется продолжительное время, а вот его как раз и не хватало.

Погибших людей жаль. Многие из них искренне хотели участвовать в установлении советской власти на Украине, но еще горше было осознавать, что в августе 1944 года он вернулся к тому, с чего начинал в далеком 1939-м. Придется вновь подбирать подходящих людей в председатели колхозов, райсоветы. И совершенно не было уверенности в том, что их не постигнет судьба предшественников.

Вместе со следственной бригадой полковник Михайлов побывал на месте трех последних убийств. Были допрошены практически все жители сел, составлены десятки протоколов, но выявить что-то существенное так и не удалось. Будто бы сговорившись, селяне твердили одно: «Пришли какие-то люди из леса. Повесили председателя и сразу же ушли. Рассмотреть их лица не удалось».

И вот вчерашний случай…

Вырезали всю семью председателя райсовета Бошева: убили его самого, его жену и двоих малолетних сыновей-погодков. Прежде чем перерезать горло, бандиты изрядно поизмывались над своими жертвами. Кровь хлестала так, что ею были заляпаны все стены и потолок.

Жители наотрез отказывались говорить о случившемся, ссылаясь на ранний и крепкий деревенский сон. Но следователям было ясно, что убийство председателя райсовета и его семьи не что иное, как показательная казнь, чтобы запугать весь район. Украинским националистам удалось добиться своего в полной мере. Вот только надолго ли? Главные сражения впереди.

Военный прокурор в звании подполковника, прибывший в село во главе большой следственной группы, безуспешно пытался разговорить жителей. От него шарахались как от чумного. Едва ли не силой привели в сельсовет соседей убитого, где прокурор проводил допросы. В конце дня, совсем отчаявшись, он посмотрел на смурного полковника Михайлова и спросил:

– Так что будем делать, Алексей Никифорович? Ничего не говорят, а следов никаких.

Полковник Михайлов, выехавший на место с самыми серьезными намерениями – отыскать убийц в ближайшие часы и силами местных активистов укрепить советскую власть, – теперь понимал, что в ближайшие дни не сумеет сделать ни того, ни другого.

– Исполняйте, что положено, – буркнул невесело полковник.

Понимал, что обидел весьма неплохого человека, болевшего всей душой за порученное дело; смягчившись, продолжил не столь категорично:

– Не бывает так, чтобы свидетели отсутствовали. Кто-то вольно или невольно должен был увидеть произошедшее преступление. Так что ищите!

Военный прокурор лишь неопределенно покачал головой и распорядился:

– Давай следующего. Кто у нас там?

– Франко Ковальский, товарищ подполковник, – отозвался младший лейтенант. – Он вместе с убитыми жил.

– Давай его.

Полковник Михайлов решил остаться и послушать допрос; взяв стул, сел в самый угол комнаты.

Еще через минуту старшина привел в комнату парня лет девятнадцати, который буквально трясся от страха. В помещении было свежо, гулял сквозняк, и занавески, беременные ветром, надувались парусами.

– Как тебя зовут?

– Франко.

– Вот что, Франко. Ты ведь жил вместе с убитыми?

– Да.

– А кем ты им приходился?

– Для господаря, дядьки Петро, племинником.

– Вот даже как… Где ты был, когда убивали хозяина с семьей?

– На синовали спав. Ничого не чуял.

– Значит, спал на сеновале и ничего не видел и не слышал? А ты знаешь о том, что перед смертью их резали на куски. И они должны были так вопить, что просто закладывало уши, – негромко, но жестко произнес подполковник.

– Не знаю, – энергично затряс головой парень.

– А трупы кто увидел, ты?

– Не я. Сусидка зайшла, вона и сказала.

Даже непродолжительной беседы было достаточно, чтобы понять – парень лжет! И при этом сильно напуган. Ни разу не удалось поймать даже его взгляда: зрачок бегал по орбите, как шальной. Его буквально всего колотило от страха. Крупные руки не могли успокоиться: он то клал их на колени, а то вдруг сцеплял в крепкий замок.

Откуда мог взяться этот трепет, если к убийству он не имеет никакого отношения?

– А может, ты их убил? – неожиданно спросил подполковник, в упор посмотрев на свидетеля. – Так сказать, отблагодарил за гостеприимство.

– Ни! – в ужасе выкрикнул допрашиваемый. – Як же я мог?! То вони мне родня.

– Тогда кто это сделал?

Неожиданно он закрыл лицо руками и громко зарыдал. Не стесняясь, принялся размазывать по лицу слезы. Полковник не прерывал. Терпеливо дожидался, пока горе будет выстрадано. После встряски говорить станет намного легче. Вместе со слезами из человека вдруг начинает вылезать глубоко запрятанная правда. Порой она идет таким бурным потоком, что ни прервать ее, ни остановить невозможно.

Парень вытер рукавом слезы, оставив на коже слабые полоски размазанной грязи. Уверенно, как если бы принимал брошенный вызов, посмотрел прямо в глаза военному прокурору и твердым голосом, совершенно не похожим на тот, что был какую-то минуту назад, ответил:

– Я не знаю.

– Ах, вот оно как, – не сумел сдержать разочарование подполковник. – А может, это был Филин. Ты знаешь Филина?

– Я не знаю ниякого Филина, – в страхе закачал он головой.

– Арестовать его!

Два красноармейца, стоявшие у двери, слаженно сдернули Ковальского со стула и выволокли из избы.

– И что вы на это скажете? – спросил военный прокурор.

– Они скорее умрут, чем заговорят. А паренек этот вряд ли виноват. Но он определенно что-то знает.

В этот вечер следователями государственной безопасности и прокуратуры было допрошено три десятка свидетелей – ближайших соседей убитого председателя райсовета, – но ни один из них не пожелал разговаривать. Они краснели, бледнели, обливались потом, заикались, даже забывали слова, но упорствовали.

Не намеревался сдаваться и полковник Михайлов – распорядился задержать всех допрашиваемых как подозреваемых. Здесь нашла коса на камень. У кого крепче окажутся нервы. Поместили всех задержанных порознь, так чтобы им невозможно было сговориться. Для пущей убедительности во дворе школы, куда поместили упирающихся, разыграли спектакль: имитировали расстрел заключенных, видеть который они не могли, но зато прекрасно слышали все сопровождающие команды и слаженный громкий залп карабинов. А далее хладнокровное распоряжение:

– Загружай трупы в грузовик. По-быстрому!

– Есть, товарищ старший лейтенант… Поднимай его… Покрепче держи, чтобы не свалился. Тяжелый-то какой!

Раздавался глухой и мягкий стук упавшего тела о дощатый пол грузовика, а затем звучало удовлетворенное:

– Все правильно, здесь посвободнее, для других должно место остаться… Давай следующего тащи…

– Рядышком лежат, как на параде. Молодец, сержант. Кто тебя учил так ловко трупы складывать?

– Никто, товарищ старший лейтенант, просто я думаю, что в любом деле порядок должен быть, – отзывался бодрый тенорок.

Несмотря на негромкие голоса, какими говорили военнослужащие, акустика во дворе школы была почти театральной: доносила до камер каждое оброненное слово. Глядя на зарешеченные под самым потолком окна, Михайлов видел, как из них тонкими осязаемыми струйками к серому небу поднимается животный страх.

Оставался последний акт в незатейливой самодеятельной постановке, чтобы в должной мере произвести впечатление на тюремных слушателей, и старший лейтенант не подвел, басовито и громко посетовал:

– Сержант Анищенко, отвези расстрелянных в овраг у хутора Ветошки.

– Товарищ лейтенант, но там уже есть свежее захоронение.

– Ничего, как-нибудь спрессуются… А потом, лежать вместе как-то повеселее.

Громко хлопнули затворяемые борта грузовика. В тюремном дворе неровной волной поднялась кирпичная темно-красная пыль. Двигатель машины энергично затарахтел, кузов нервно затрясся и, гремя по асфальту тяжелой цепью, «Студебекер» выкатился на простор. Зловеще бухнули ворота, затворяясь, поставив в заключительном акте жирную точку. Теперь оставалось набраться терпения.

Ждать результата пришлось недолго. Через пятнадцать минут подошел дежурный офицер и доложил:

– Товарищ полковник, на допрос просятся пять человек.

– Сразу пять? Хм, неожиданно. Среди них есть Франко Ковальский?

– Есть. Он первый постучался.

– А кто еще четверо?

– Крестьяне из четвертой камеры.

Приперло! Осталось только выбрать, кого именно первым вызвать на допрос.

Прежде чем крестьян поместить в камеры, с каждым из них полковник Михайлов провел обстоятельную беседу. Выглядели они весьма простовато – обыкновенные жители сельской глубинки. Но в действительности за простотой крестьян скрывалась природная хитрость, столь свойственная людям от земли, помноженная на житейское лукавство.

Изворотливые, умудренные жизненным опытом, они успешно приспосабливались к любому режиму, столь часто менявшемуся на Украине, научились подстраиваться под него. Для крестьянина всегда важно выжить в этом политическом вертепе. Слиться с окружающей средой, мимикрировать, сделаться незаметным, а уж если власти вдруг поприжали и отсутствует всякая возможность ускользнуть, так следует действовать незатейливо: беззастенчиво врать, изворачиваться склизким ужом, без конца клясться, но не забывать о самой главной своей задаче – уцелеть любой ценой!

За крестьянами тысячелетний опыт выживания, это тот народ, с которым не пройдут никакие психологические изыски. Поступают они не логикой навязанных им событий, а простыми естественными инстинктами, свойственными человеку, связанному с природой. И если пожелаешь опуститься до их приземленного природного уровня, то они переиграют тебя в два счета, легко обведут вокруг пальца, оставят с носом. Так что допрос следует проводить безо всяких головоломок, говорить в лоб!

Дежурный стоял у входа и терпеливо дожидался ответа начальника управления.

– Кажется, самый старший из них Петренко? – спросил полковник Михайлов, вспомнив кряжистого пятидесятилетнего крестьянина с длинными, отвислыми едва ли не до самых плеч усами.

– Он самый, товарищ полковник.

– Приведите его, – потребовал Михайлов.

Борис Петренко был наиболее зажиточным крестьянином и пользовался в округе значительным уважением.

– Есть, – ответил дежурный и вышел из кабинета.

Через несколько минут в сопровождении двух рядовых ГБ в кабинет доставили крепкого степенного седоватого мужичка. Выглядел вошедший спокойно, если не сказать что невозмутимо. Напускным равнодушием подчеркивал, что ни вооруженное сопровождение, ни толстые стены камеры к нему не имеют никакого отношения. Он труженик и пахарь и, несмотря на произошедшее недоразумение, со всем пиететом относится к представителям советской власти.

Добродушно, как сделал бы на его месте всякий законопослушный гражданин, широко и обезоруживающе улыбнулся. Вот только он был не так прост, как хотел выглядеть; под ладной, располагающей к себе личиной скрывалась бронированная плита, расшибить которую будет непросто.

– Садитесь, – показал полковник на стул, стоявший с противоположной стороны стола. – Вы что-то хотели мне сообщить?

– Кое-что удалось вспомнить, – неопределенно произнес крестьянин, присаживаясь на стул, вдруг сделавшись невероятно серьезным.

– Прозрение, значит, пришло?

– Пришло, – легко согласился Петренко.

– Рассказывайте, – потребовал Михайлов. – Только покороче, я сейчас очень занят.

– Бачив я их, – энергично закачал головой подозреваемый.

– Кого бачив?

– Ну хто того… голову нашего убив.

– Сколько их было? – отложил ручку в сторону Михайлов.

Старался не раздражаться, видел, что Петренко примеряет на себя очередную маску. Вот только все это уже известно. Проходили.

– Трое, – уверенно произнес Петренко.

– Три человека убили всю семью? – с сомнением покачал головой Алексей Никифорович. – Вся хата была истоптана, следов там много было! Думаю, не менее пяти человек.

– Точно, пять! – хлопнул себя ладонью по лбу Борис Петренко. – Як же я забув-то. Двое ще на углу стояли. Потом в дом увийшли.

Более честное лицо трудно было представить. Именно такие канонические лики с христианским смирением в глазах предпочитают писать богомазы.

Полковник Михайлов едва сдержался, чтобы не усмехнуться. Все ложь! В действительности в дом вошли восемь человек, что без особого труда установили эксперты. У пятерых были немецкие сапоги – две пары офицерских и три пары солдатских, остальные были обуты в кирзовые сапоги, какие носят красноармейцы.

Явно хочет ложью выторговать себе свободу. Не получится, братец, придется крепко постараться, чтобы выбраться из подвала.

– Сержант, позови мне дежурного офицера, – сказал полковник Михайлов.

– Есть! – метнулся за дверь сержант.

Минуты через две вошел дежурный капитан с красной повязкой на руке.

– Капитан, списки на расстрел оформили? – с серьезным видом поинтересовался Михайлов.

– Так точно, товарищ полковник. Расстрельная команда уже ждет, – энергично поддержал игру полковника капитан.

– Сколько у тебя в списке на расстрел?

– Девять.

– Запиши десятого… Петренко Борис Гаврилович, – строго глянул Михайлов на побледневшего крестьянина. – Я не ошибся, правильно отчество назвал?

– Гаврилович, – подавленно согласился Петренко.

– Давай забирай этого Гавриловича и марш на выход к расстрельной команде! Не ночью же трупы вывозить. Нужно ведь еще и закопать. Мы же не вурдалаки какие-нибудь!

– Подождите! – выкрикнул не своим голосом Петренко. – Я все скажу!

На мертвенно-бледном лбу хуторянина выступили крупные капли пота. Теперь было видно, что он не столь свеж, как могло показаться поначалу. Подступала стремительно старость, оставляя на его пористом лице многочисленные родинки; мелкие морщины собрались в складки и отвисали книзу. И эта близкая старость на его побледневшем лице проступила так резко, как, бывает, вырисовывается шершавая пузырчатая плесень на белоснежной бересте уже погибающего дерева. Вдруг стало отчетливо понятно, что ему не так много и осталось.

Не без труда крестьянин сглотнул крупный ком, перехвативший дыхание. Петренко продолжал холодным, поблекшим голосом:

– Спрашивайте.

От прежней деловитости и подчеркнутой независимости ничего не осталось. На лице осязаемый страх.

– Кто убил председателя и его семью?

– Это боевка.

– Что за боевка?

– Группа исполнителей по наказу коменданта. У боевки их чоловик пятнадцять, може, бути, даже двадцять. Ось вони всих и поришили.

– Как найти этого коменданта?

– Не знаю. Цього нихто не знае.

– А где именно живут члены боевки?

– А хто ж их знае, – сдавленно отвечал Петренко. Понемногу с его лица стала сходить бледность. Голос тоже заметно покрепчал, добавилась басовитость. Разглядев на лице Михайлова недоверие, заговорил неспешно, стараясь придать своему голосу большую убедительность.

– У них строгая конспирация. Их нихто не знае. Вин може бути твоим суседом, але в реальности член боевки. На лбу ж у нього ничого не написано. Може, хто з нашого села вбив, а може, и не з нашого. Як тут дизнатися?

Похоже, что Петренко не врал. Прежний запал, с каким он вошел в кабинет, поугас, как если бы внутри его отключили какую-то лампочку. Оставалось только тлеющее тепло, но и оно в скором времени улетучится.

– Как устроена эта организация? Кто ими руководит? Кто отдает приказы?

– Точно не знаю, можу тильки сказати, що люди гутарят, а вони напрасно не скажуть… У повстанськой армии всюду свои агенты, в кожному селе. Нихто просто так языком не чеше где-нибудь на лавке, сказав що-небудь за большовиков, и до тебе зразу этой же ночи бойовики прийдуть. Порижуть, як того голову, вместе з симьею, и нихто не дознаеться, хто це зробив.

– Кому именно они передают информацию?

– А кому треба, тому и передають, – неожиданно огрызнулся Петренко. – Станичному следователю! Считай, що вин главный у всий станици. Хто такий станичний следователь, нихто не знае. Для виду он може и конюхом значиться, з дырявими портами ходити. А в дийсности у нього власть така, що и подумати страшно. Ляпнув хтось лишку не подумавши, ну його и в расход! Долго розбиратися не стануть.

– У него есть помощники?

– Есть. Люди говорят, что они еще те злыдни, не приведи господь!

– Кто главный в области?

– Краевой старшина. Без нього ничого не решают. У него боевиков тысячи! Отряд его называется «Черный лес»!

– Откуда тебе это известно?

– Племянник мой в повстанськой армии, – честно признался Петренко. – В Берлине учился, потом его сюда отправили. Комендантом боевки был. Убили его под Бродами, – выдохнул он тяжко. – Чого йому не сидилося… Хоча спробуй тут посидь, один конец! Коли не в Червону армию заберуть, так обязательно в повстанську. И спробуйте тут сказати против. Виведуть з хати и застрелять!

– Тебе известно, кто такой Филин?

В лице Петренко что-то незримо переменилось. Вроде бы и бровью не повел, взгляда не отвел, смотрел, как и прежде, упрямо, показывая свой непростой характер, и вместе с тем что-то в нем было не так. Всмотревшись, следователь понял, что у допрашиваемого поменялся первоначальный цвет глаз. Из светло-серого он стал бледно-зеленым. Может, все дело в изменившемся в комнате освещении?

– Не слышал, – довольно уверенно произнес Петренко.

– А может, он и есть краевой старшина «Черного леса»?

– А кто его знает, я же не в повстанческой армии.

Тоже верно, другого ответа от него ждать не приходится.

– Больше я ничого не знаю, чем угодно можу поклястися.

Вытащив из стола лист бумаги, полковник Михайлов положил его перед Петренко; пододвинул ему чернильницу с ручкой и сказал:

– Интересные вещи ты нам рассказал, Гаврилович.

Алексей Никифорович говорил медленно, от чего каждое слово становилось осязаемым, наливалось смысловой тяжестью.

– Вижу, что человек ты полезный, можешь и дальше нам в чем-то понадобиться. А теперь пиши, что будешь докладывать нам обо всем, что увидишь и услышишь.

– Это как? – вытаращил удивленные глаза Петренко.

– Лучше письменно, разумеется, – усмехнулся полковник Михайлов. – А там, глядишь, тебя еще и наградят, медаль дадут, а то и орден, если верой и правдой своему народу станешь служить.

– И как же мне писать?

– В произвольной форме. Не переживай, к стилистике придираться не станем. Мы же прекрасно понимаем, что ты не украинский писатель Шевченко, – с самым серьезным видом высказался Михайлов, продолжая буравить допрашиваемого немигающим взором. – Можешь начать так… Начальнику Управления контрразведки Смерш Станиславской области полковнику Михайлову А.Н… Ниже в самой середине – «Заявление»… Бери ручку и пиши, второй раз повторять не стану, – строго предупредил полковник. – Или ты хочешь присоединиться к тем, кто во дворе лежит? – спросил он с усмешкой.

Петренко неохотно взял ручку, макнул ее в чернильницу и принялся писать.

– Вот так-то оно будет лучше, – одобрительно произнес Михайлов. – А почерк у тебя красивый, вот послужишь нам немного агентом, а там я тебя к себе писарем возьму… Ладно, ладно, пошутил я, чего ты набычился? Ты на своем месте хорош… Написал? Теперь дальше… Я, Петренко Борис Гаврилович, получил от полковника Михайлова предложение о сотрудничестве с контрразведкой Смерш Станиславской области. Предложение принял. Поставь число и распишись.

Петренко аккуратным ровным почерком вывел свою фамилию.

– Вот теперь порядок, – вытянул листок полковник Михайлов. – Где ты живешь, мы знаем. Раз в неделю к тебе на хутор будет приходить человек, – порывшись в кармане, он вытащил полтинник и положил его на стол, – покажет вот такую монету и скажет: «Привет от дяди». Это будет мой человек. Расскажешь ему все, что знаешь. Твоя задача сблизиться с членами ОУН и УПА и узнать, где находится штаб «Черного леса» и кто именно его возглавляет.

– Це як же я таке зможу? – невольно воспротивился Петренко. – Так мени за таку любопутство язык отрежут.

– А ты подумай и сделай так, чтобы не отрезали. Человек ты не глупый. Сметливый. Уверен, что у тебя все получится. – Взяв со стола извещение, Михайлов размашисто расписался на нем и протянул его Петренко. – Передашь дежурному на выходе. Он тебя пропустит.

Взяв разрешение, Петренко поднялся и, шаркая подошвами, зашагал к выходу. Оставшись в одиночестве, полковник Михайлов вытащил из стола белую папку и положил в нее заявление. Крепко связав ее белой тесьмой, написал на белоснежной поверхности синим остро заточенным карандашом: «Дело № 23. Агент Сыч». Поднявшись из-за стола, подошел к громоздкому темно-коричневому щербатому сейфу, выпиравшему из дальнего угла комнаты острым ребром, открыл дверцу, повернув дважды массивный ключ, и положил тоненькую папку на стопку документов.

Сегодняшний день не столь скверный, как можно было бы подумать. Первый завербованный агент в должности начальника управления. С продвижением в глубину немецкой территории агентура будет расширяться.

Осталось последнее…

Полковник Михайлов закрыл дверь на ключ, затем открыл шкаф и вытащил из него гражданскую одежду. Не новая, что, собственно, и требовалось для такого случая, но и старой ее тоже не назовешь. Поношенная, но ровно до такой степени, какая встречается у подавляющего большинства местного населения.

Широкие брюки в бледно-серую полоску; отменно надраенные сапоги; светлая застиранная рубашка; пиджачок, изрядно потертый на локтях; фуражка-восьмиклинка с блестящим козырьком.

Приодевшись, подошел к зеркалу, висевшему на стене у самого входа, внимательно всмотрелся в свое изображение. Ничего такого, что могло бы указать на сотрудника государственной безопасности. Сейчас так выглядят многие мужчины. Едва выйдешь на улицу, так тотчас растворишься в толпе, станешь ее мизерной частью. Именно этого он и добивался. Фигура удачно приобрела некоторую мешковатость, какая бывает у людей, весьма далеких от военной службы.

Увиденным остался доволен: «Вполне подходит».

Алексей Никифорович сунул за пояс «вальтер» и, убедившись, что оружие не топорщится под пиджаком, открыл дверь кабинета и уверенно вошел в приемную, где за своим столом сидел секретарь – старший лейтенант Кочетков. Посмотрев на полковника Михайлова, представшего в гражданской одежде – обыкновенный мужичок из толпы, с размазанной индивидуальностью, без особых примет, – нашел в себе силы казаться серьезным, как если бы успел свыкнуться с маскарадами начальника управления.

– Может, вам чаю, товарищ полковник?

Михайлов приостановился у стола, цепанув простецким взглядом невероятно серьезное лицо старшего лейтенанта, и произнес столь же всерьез:

– Не стоит беспокоиться, старлей. За углом рюмочная открылась, спущусь, пропущу граммов сто пятьдесят и опять к себе поднимусь.

– Чего вам беспокоиться, я бы вам сам принес. Вы только скажите!

Похоже, что парень не шутил.

Неожиданно полковник Михайлов сделался строгим, через слегка помятую старомодную одежду пробивался прежний начальник управления: клыкастый, ничего не забывающий и требовательный. У такого лучше на пути не стоять – порвет!

– За мной не ходить, разберусь со своими делами сам.

– Но… товарищ полковник, – поднялся секретарь, – ведь не положено. Есть приказ не ходить по одному. Это бандеровский край, а уж вам-то тем более…

– Не суетись, Игорь, я знаю, что делаю. Меня пока здесь никто не знает, а потом, из города я не выхожу.

Положив на стол листок бумаги, сказал:

– Если через два часа не вернусь, вышлите по этому адресу отделение автоматчиков.

Полковник Михайлов вышел из здания, прошел по длинной улице, замощенной светлым гранитным булыжником. По обе стороны стояли особняки с пробоинами в стенах. А некоторые строения, не выдержав выстрела в упор, обрушились, и колючая угловатая осыпь длинными красно-белыми языками сползла на мостовую, затрудняя движение потоку транспорта.

Тяжелые «Студебекеры» широкой крепкой резиной немилосердно вдавливали битый кирпич в булыжник мостовой до бурого порошка и, деловито урча, на низких оборотах двигались дальше. Водители легковых автомобилей, чертыхаясь и матерясь, царапая кузовы о гнутое железо, торчавшее из бесформенного хлама, не задерживая уличное движение, двигались дальше.

Подле некоторых домов шла усиленная работа: солдаты вместе с гражданскими растаскивали завалы, сортировали кирпичи. Другая группа, видно, мастеровые, заделывали обожженным кирпичом проемы в стенах. Получалось не в цвет, так – лишенная всякого вкуса заплатка. Некий военный модернизм бесталанного художника. Но на состряпанную неказистость внимания не обращали, имелись дела и поважнее.

Жизнь кипела. Народ прибывал в город. С каждым часом гражданского населения становилось все больше. У каждого в руках поклажа. Везли за собой на тележках нехитрый скарб; несли узлы в руках; тащили на плечах котомки, сгорбившись под их тяжестью. Каждый рассчитывал поселиться в брошенных домах и квартирах, пусть с пробоинами в стенах, но зато в своих. Так оно как-то понадежнее.

На полковника Михайлова, облаченного в гражданскую одежду, внимания не обращали. Он был один из сотен людей, что покинули город перед началом боевых действий и теперь вернулись с их окончанием.

Алексей Никифорович прошел мимо ратуши через Рыночную площадь, одновременно узнавая город и поражаясь разрушениям, произошедшим во время его штурма и дальнейших уличных боев. Станислав он любил. Здесь с сентября тридцать девятого по июль сорок первого, до того самого времени, пока Красная армия под натиском немцев вынуждена была оставить город, он поочередно возглавлял управления НКВД и НКГБ. И до настоящего времени считал эти назначения одними из важнейших в своей карьере. Всегда надеялся побывать в этих местах после войны, вот только не предполагал, что случится это гораздо раньше, чем он планировал, – в должности начальника управления, какая была у него перед самой войной. Вот только на этот раз он возглавлял контрразведку Смерш, да и ситуация сейчас складывалась несколько иначе…

У города Станислава была собственная необычная история, значительно отличавшая его от других пограничных населенных пунктов. До тридцать девятого года он никогда не входил в состав России, что было заметно по архитектуре; да и с жителями было не все так просто. Проживавшие на небольшой узкой полоске между западноевропейской и восточноевропейской цивилизациями, они в своем большинстве имели полное неприятие всего русского: и языка, и православной веры Московского патриархата.

Крепость Станислав, основанная польским кастеляном[3], являлась форпостом от набега запорожских казаков и крымских татар. Вскоре она разрослась до города и вошла в состав Австрийской империи. А когда в восемнадцатом году произошел распад Австро-Венгрии, то на этой территории целый год существовала Западно-Украинская народная Республика, пока туда не вошли польские войска.

В цепочке областей, граничащих с западными странами, именно эти территории считались руководством наиболее уязвимыми для Советского Союза, в чем полковник Михайлов убедился в первые же недели после своего назначения на должность начальника НКВД.

Все началось с того, что органами на самой границе был пойман курьер, отправленный из штаба украинских националистов, размещавшихся на тот момент в Кракове. При курьере оказалось послание, в котором от низовых подразделений требовалось провести немедленную мобилизацию среди украинских националистов, вооружить их, разбить на боевые группы и назначить командиров.

После того как курьер был допрошен и выявлены имена и места проживания руководителей ОУН[4] на территории Украины, тотчас были проведены массовые аресты, как рядовых членов организации, так и ее руководителей. Именно тогда возникло решение провести секретную операцию по внедрению советской агентуры в краковский центр ОУН. Провели ее успешно, и в этом центре заработали сразу трое глубоко законсперированных сотрудников государственной безопасности. Благодаря их информации военной контрразведке стало известно, что Остап Бандера планирует на территории Западной Украины восстания против советской власти и по многим каналам происходит снабжение отрядов ОУН подготовленными кадрами, стрелковым оружием, а также целевыми пособиями по сопротивлению советской власти. В это же время на оккупированной территории Польши создавались отряды, которые должны были пересечь границу Советского Союза одновременно с восстанием украинских националистов.

Прошла вторая волна арестов, но добраться удалось не до всех – значительная часть бандитов попряталась на хуторах и в лесах.

Полковник Михайлов не ошибался, когда предполагал, что натиск со стороны украинских националистов будет усиливаться. Так оно и произошло… В начале сорокового года ОУН с помощью абвера забросила на Западную Украину, в том числе в Станиславскую область, хорошо подготовленные отряды с целью проведения акций саботажа и общего гражданского неповиновения.

Большая часть заброшенных диверсантов, оказавших сильнейшее сопротивление отрядам НКВД, была уничтожена во время боестолкновения. Меньшая – захвачена и осуждена.

В штабе УПА осознали утечку информации, и два агента были вскоре раскрыты. Оставался один, под псевдонимом Гроссмейстер. Именно благодаря Гроссмейстеру удалось узнать, что украинские националисты не поменяли своих планов по организации восстания среди местного населения на Западной Украине, а лишь только немного передвинули сроки.

Осенью сорокового года националистами была захвачена на военных складах большая партия вооружения, включая крупнокалиберные пулеметы и автоматы. Уже перед самой войной, опираясь на данные агента Гроссмейстера, контрразведчикам удались около десяти ударных спецопераций, которые сорвали замысел оуновцев о проведении на территории Станиславской области восстания. В ходе боестолкновения с отрядами оуновцев удалось ликвидировать значительную часть главарей и уничтожить наиболее непримиримые подразделения. Для полковника Михайлова стало настоящим потрясением, когда у командиров отрядов ОУН были обнаружены адреса партийных, государственных руководителей, начальников подразделений НКВД, включая полный состав их семей. Сам он значился под четвертым номером…

Оуновцам было известно о дислокации военных частей, о количественном составе подразделений; они также имели сведения о расположении военных объектов и еще много о чем запретном, что полагалось знать лишь ограниченному кругу руководителей, имеющих допуск к информации особой важности. Без предательства здесь не обошлось. Причем высокого уровня, значительно превосходившего возможности начальника управления. Трудно даже представить, сколько пришло бы горя, если бы националистам удались их преступные замыслы.

Об агенте Гроссмейстере, глубоко осевшем в самом центре ОУН, полковник Михайлов никому не рассказывал и не заводил на его деятельность никаких служебных бумаг. Возможно, именно поэтому тот уцелел и сумел едва ли не вплотную приблизиться к первым лицам украинского нацистского подполья…

Все прошедшие годы Алексей Никифорович поддерживал с Гроссмейстером связь. А однажды им даже удалось встретиться в Киеве. Сейчас эта была вторая встреча за годы войны.

Город, несмотря на значительные разрушения, был узнаваем. Михайлов помнил в нем едва ли не каждый булыжник на мостовой. Шел по широким улицам, сворачивал в проулки, проходил через проходные дворы, перебирался через завалы. Порой приостанавливался, проверяя, не топает ли кто следом. Убедившись, что хвоста нет, торопился дальше. Немалый опыт оперативной работы позволял подмечать малейшие детали, запоминать встречных людей. Не было ничего такого, что могло бы насторожить.

Вскоре Алексей Никифорович вышел к старинному польскому кладбищу с помпезными двухсотлетними склепами. Зеленое, заросшее каштанами и кленами, очень ухоженное, оно выглядело умиротворенным островком посреди моря различных звуков. Справа от него, немилосердно царапая гранитную брусчатку, прогрохотала танковая рота; слева – «Студебекер» на пониженных передачах протащил дивизионную пушку. Разлапистые тонкоствольные ели, выстроившись по периметру кладбища, соприкасались широкими колючими шинелями, стояли в карауле, как-то особенно, торжественно, не шелохнувшись оберегая безмятежный покой усопших.

На кладбище оказалось пустынно. У живых было слишком много дел. Широкие аллеи напоминали улицы, а высокие старинные склепы выглядели домами. Немного в сторонке от главной аллеи – между двумя каменными крестами, поблекшими и потемневшими от времени, под которыми покоились два офицера императорской лейб-гвардии, – возвышалось три небольших свежих холмика из темно-желтого песка.

Осмотревшись, полковник Михайлов присел на деревянную зеленую скамейку. Вот ведь как оно бывает – от государств, что возникали на этой земле и погибали, мало что осталось, а старинное кладбище будто бы существовало вне времени и не зависело от происходящих за его оградой событий. На надгробиях было немало старинных фамилий, составлявших некогда гордость отечества. Среди почивших были и те, что, будучи в жизни непримиримыми врагами, в смерти лежали рядышком, как старинные добрые приятели, умиротворенные темным тяжелым и скорбным гранитом.

На другой стороне аллеи, у серого надгробия, в длинном траурном платье пожилая женщина подметала опавшие листья. Власти приходят и уходят, а мертвые остаются – и неизменно требуют к себе внимания.

Горе женщины было давнишним, как выщербленная непогодой мраморная плита. И слезы, и чувства иссохли, как случается с источником, не пережившим природной драмы. Остался лишь долг перед почившим, и женщина исполняла его в полной мере.

Еще через пять минут на скамеечку рядом с полковником Михайловым опустился мужчина средних лет в темно-сером костюме. В руке он держал специальную черную корзину, обрамленную траурной лентой, из которой, склонив тяжелые багровые головы, выглядывали сочные бутоны роз.

Поставив корзину на скамейку между собой и полковником, мужчина произнес невероятно низким голосом:

– Все здесь.

Глянув на подошедшего агента, Алексей Никифорович произнес:

– Не спрашиваю, как у тебя дела, Гроссмейстер, знаю, что трудно… Но выглядишь ты хорошо. Крепок, подтянут. Мне даже кажется, что ты стал выглядеть еще моложе.

– Ты видел когда-нибудь толстого гроссмейстера? – неожиданно спросил агент.

– Что-то не доводилось, – честно признался полковник Михайлов, не понимая, в какую сторону клонит Гроссмейстер.

Впрочем, это была его обычная манера – разговаривать загадками. Порой беседа с ним напоминала разгадывание замысловатого ребуса.

Гроссмейстер был человеком неординарным. Любил риск. Обладал нестандартным мышлением: возможно, именно поэтому он до сих пор оставался жив.

– И не увидишь… Потому что они не толстеют. Каждая проведенная шахматная партия требует от гроссмейстера массу нервов. Ведь нужно обязательно победить. А трата нервов всегда способствует похудению.

Сделав небольшую паузу, продолжил:

– С моей службой я вряд ли наберу излишний вес.

– Становится опасно, может, тебе стоит вернуться? – предложил Михайлов.

– Сейчас не самое подходящее время для возвращения. Я на хорошем счету у руководства. Мне доверяют, а потом вряд ли эту работу сделает кто-то лучше, чем я. Ему придется начинать все сначала, а это вряд ли возможно в нынешних условиях… А теперь по делу… Есть решение штаба УПА нападать на малые гарнизоны. В настоящее время украинская армия испытывает нехватку хорошего стрелкового оружия, тяжело у нее и с продовольствием. Нужно предупредить Центр о готовящихся акциях. Они будут проведены в ближайшие дни.

Такая же информация была получена и из других источников. К ней в Главке отнеслись очень серьезно.

– Именно в Станиславской области?

– Да. Тому есть несколько причин… Командование УПА считает Станиславскую область наиболее слабым участком в советском тылу: население области крайне негативно настроено к Советской армии и к власти в целом. Националистам помогает оставаться невидимыми сложная гористая местность. А еще в области наблюдается значительная концентрация повстанческих сил. Кроме того, именно этот район наиболее удобен для контакта с немцами. Абвер высылает в Станиславскую область своих агентов, возможно, что эта активизация как-то связана с предполагаемыми планами немецкого командования на свое наступление. По данным немецкого аналитического центра, ситуация в Станиславской области будет ухудшаться с каждым месяцем. Нужно принимать серьезные меры.

Полковник Михайлов нахмурился. Он думал примерно так же.

– И что ты предлагаешь? – невесело обронил Алексей Никифорович.

– Следует усилить область по крайней мере еще одной дивизией. Но делать это нужно как можно скорее.

– Хорошо… Сообщу командованию. Что ты можешь сказать о Филине?

– Он на хорошем счету, доверенное лицо самого Бандеры. Встречаться с ним мне не приходилось. Даже не знаю, как он выглядит. Известно, что он очень подготовленный агент. Его обычно отправляют на самые важные участки. Сейчас Станиславская область и есть такой район. Посмотришь в сообщении, кое-что я о нем написал.

– Что еще можешь сказать?

– Через два дня в Станислав должен прибыть немецкий агент под псевдонимом Шуляк. Его полномочия подтверждаются немецким командованием на самом высоком уровне. Он должен будет встретиться с Филином.

– Какие вопросы должны обсудить?

– Мне это неизвестно. Эту операцию контролирует лично Бандера. В число посвященных входят еще два-три человека. Но дело очень серьезное.

– Как мне найти хотя бы одного из этих самых посвященных? Ты кого-нибудь из них знаешь?

– Знаю одного… Он живет на Львовской улице двадцать четыре, квартира шесть… Мне надо идти. Сначала ухожу я, а потом поднимаешься ты.

Не прощаясь, Гроссмейстер поднялся и, взяв траурную корзину с розами, зашагал дальше по аллее. Старушка, исполнив свой долг перед умершим, с кладбища ушла. На темно-серой гранитной плите остались лишь только свежие белые хризантемы.

Протопав еще метров триста, Гроссмейстер вдруг подошел к скромной могилке без ограды, подле которой стоял большой черный мраморный крест, и бережно поставил рядом корзину с цветами; закрыл глаза, превратившись на какое-то время в изваяние. Потом столь же неожиданно ожил и поплелся отяжелевшими ногами дальше по аллее.

Алексей Никифорович терпеливо дождался, когда Гроссмейстер выйдет за территорию кладбища, и зашагал в том же направлении. На минуту приостановился у могилы, подле которой стояла траурная корзина с розами, и прочитал высеченную надпись на темно-сером камне: «Протасовская Анна Сергеевна. 10.08.1918—10.08.1935». Ее не стало именно в этот самый день, 10 августа. И сегодня же ей исполнилось бы двадцать шесть лет. Вот как оно бывает… Кто она ему? Сестра? А может, невеста?

Выходит, что сегодняшняя встреча на кладбище не просто какой-то конспиративный изыск помешанного на безопасности агента, а запланированное мероприятие.

Полковник Михайлов подумал о том, что очень мало знает о своем самом ценном агенте. А ведь кроме скупых служебных данных с биографическими вехами, без каких не может мыслиться ни одно служебное дело, у Гроссмейстера имеется какая-то своя личная жизнь, в которую доступ ему был закрыт. Но ясно одно – в любых действиях Гроссмейстера всегда имеется какой-то тайный смысл. Он ничего не делает просто так.

Вернувшись в управление, полковник Михайлов обнаружил, что его кабинет стараниями секретаря сильно изменился. Вместо тяжелых старомодных имперских кресел с толстыми ножками теперь вдоль стен стояло шесть удобных венских стульев с пестрой атласной обивкой. Несмотря на кажущуюся хрупкость, стулья были весьма крепкие и исполнены мастеровито.

Его прежний маленький стол, удобный разве что для гимназиста третьего класса, заменили на дубовый, с широкой толстой темной столешницей, к которому буквой «Т» был придвинут другой (весьма удобно для предстоящих совещаний), такой же крепкий и широкий, за которым вполне свободно могло бы разместиться с десяток мужчин.

Для него самого приготовили большое кожаное кресло с широкими подлокотниками и высокой мягкой спинкой. По левую сторону от кресла на столе расположилась старинная медная лампа с широким зеленым абажуром, по краям которого аккуратным рядком свешивалась длинная бахрома. На стол прилежно и в том же порядке были перенесены все его бумаги.

Полковник Михайлов устроился в кресле. Потрогал пальцами гладкую полированную столешницу. Подумал с удовольствием, что работать за таким столом будет удобно.

Расшифровав полученное от Гроссмейстера сообщение, полковник дважды его внимательно перечитал. Затем достал из кармана ключ от сейфа, который всегда носил при себе, и открыл громоздкий несгораемый шкаф. Уложив в специальную папку донесение, запер толстую дверцу.

В ящике под замком в небольшой синей папочке лежали листы «Спецсообщений» со штампом управления, предназначенные для отправки в Главное управление контрразведки Смерш Наркомата обороны. Достав чистый листок, Михайлов вложил его в каретку печатной машинки. Некоторое время он просто смотрел на надпись «Совершенно секретно», отпечатанную в правом углу бланка, прекрасно осознавая, что каждое написанное слово будет не однажды прочитано и очень тщательно проанализировано. Все должно быть написано предельно ясно и четко. Следовало избегать всяких разночтений или недосказанностей. Наверху этого не любят.

На основании докладной будут проводиться какие-то далеко идущие действия. Возможно, что записка попадет на рассмотрение комиссии. Будет перепачкана множеством подписей и резолюций, важных и не очень, покроется многими печатями и уже изрядно помятая и потертая на сгибах успокоится в сейфе для особо важных документов.

Спецсообщения полковник Михайлов писал всегда лично, не допуская к секретным сведениям ни своих заместителей, ни секретаря, который, обладая некоторым литературным вкусом, мог бы оформить бумагу надлежащим образом. Скорее всего, секретарь написал бы даже лучше, чем он сам. Но это означало бы, что круг посвященных в государственную тайну расширится еще на одного человека, что в нынешней ситуации совершенно недопустимо.

Возможно, что какие-то лингвисты и филологи из Главного управления контрразведки Смерш и похихикают над его синтаксическими и орфографическими ошибками, но ни один из них не посмеет укорить его за суть изложенного.

Под словом «СПЕЦСООБЩЕНИЕ», расположенным в самой верхней части листа, отпечатанным типографской краской, Алексей Никифорович уверенно написал с заглавной буквы:

Еще одна небольшая пауза, столь нужная для всякого решительного действия: будто прыжок с кручи в темный омут – как-никак в Главное управление пишешь. Подумав над содержанием, продолжил:

Подумав, полковник Михайлов взял чистый листок бумаги и вложил его в каретку машины. На самом верху заглавными буквами набил заголовок

А потом быстро, стараясь успеть за мыслью, забарабанил пальцами по клавишам. Когда предварительный план был подготовлен, Алексей Никифорович облегченно вздохнул. Получился плотный текст объемом на четыре страницы.

Перечитав написанное еще раз, полковник сделал на полях две коротенькие пометки; отметил, что предварительный план получился основательным и должен найти одобрение в руководстве Главка.

Расписавшись на последней странице, Михайлов с облегчением откинулся на кожаную спинку кресла.

За окном смеркалось. Через какой-то час ночь тяжело ляжет на город и укроет его непроницаемой темной шапкой. По небу разбегутся звезды. Здесь всегда так.

Некоторое время Алексей Никифорович наслаждался покоем. По собственному опыту он знал, что такое состояние будет длиться недолго. Через какую-то минуту придет осознание того, что он находится в начале длинного ухабистого пути, а значит, взвалил на себя очередную тяжкую ношу, которую придется пронести до самого конца. Спрос с него будет большой – в организации, которую он представляет, скидок за прежние заслуги, пусть даже немалые, не делают.

Докладную с предварительным планом следовало отправить в Москву с курьером – в нынешней обстановке это наиболее надежная связь. Правда, имеется небольшой минус – немного проигрываешь во времени, а вот его как раз и не было… Нужно придумать что-то иное.

Прибывшие в город телефонисты уже прокладывали локальную связь между воинскими подразделениями для координации дальнейших наступательных действий, а также высокочастотную связь для сообщений со Ставкой. В первую очередь ее устанавливали в штабах фронтов и армий. Во вторую очередь шли штурмовые дивизии, а далее – кому как повезет.

Правда, существовали исключения, больше смахивающие на прифронтовые казусы, каких во время войны тоже всегда хватало. Один из таких был связан с полковником Пахомовым, командиром сто сорок первой стрелковой дивизии. Каким-то неведомым образом он получал порой высокочастотную связь быстрее, чем командиры корпусов. А нынешним вечером ему прокладывали линию ВЧ одновременно с командующим Первой армии генерал-полковником Гречко. Командиры дивизий перешептывались, полагая, что молодому полковнику Пахомову покровительствует сам командующий Первым Украинским фронтом маршал Конев.

Полковник Пахомов заверял, что для проведения в его штаб высокочастотной связи имеются очень веские основания: его дивизия укомплектована несколькими штурмовыми батальонами, которые в эшелонированной немецкой обороне прокладывали дорогу стрелковым подразделениям. Подчас от успешной атаки одной штурмовой группы зависело наступление всего фронта. А если брать поконкретнее, то судьба сражения нередко находилась в руках всего-то нескольких сотен смельчаков, защищенных металлическими пластинами.

У Алексея Никифоровича была собственная версия, почему ВЧ проводили полковнику Пахомову едва ли не одновременно с командующим фронтом. Уж очень он был красноречив!

Михайлов вызвал в кабинет курьера – сержанта военной контрразведки, коренастого плечистого парня и весьма благодушного малого.

– Вот тебе пакет, Миронов, – протянул он заклеенный конверт с сургучовыми печатями. – В нем «Спецсообщение». Что это такое, разъяснять, думаю, тебе не нужно… Передашь его в отдел военной контрразведки сто сорок первой стрелковой дивизии капитану Хрунову. Там для него я приписочку небольшую сделал… Хотя вот что скажи… Добавь для ясности, что нужно срочно отправить «Спецсообщение» по ВЧ.

Пошел уже второй год, как Вадим Миронов служил в курьерском отделе военной контрразведки. Его направили сюда сразу после госпиталя, где он залечивал тяжелую контузию, полученную под Белгородом. А ведь поначалу хотели списать под чистую из-за сильных головных приступов. Но ничего, оклемался, пришлось дальше служить.

Всякий раз Вадим Миронов напрягался, когда слышал слово «Спецсообщение». И вот сейчас, несмотря на то что произнесено оно было нейтральными интонациями, сержант невольно посуровел и даже как-то ростом сделался повыше.

Взяв пакет, он поместил его в полевую сумку.

Уже совсем просто, как если бы разговаривал со старинным приятелем, Алексей Никифорович вдруг спросил:

– Справишься?

– Так точно, товарищ полковник! – энергично ответил сержант, расправив плечи.

– Тогда поторапливайся!

Четко развернувшись, Миронов вышел из кабинета начальника управления, почувствовав подошвами солдатских сапог глянец дубового итальянского паркета.

Оказавшись в коридоре, сержант предупредительно расстегнул кобуру. Так он поступал всегда, когда получал приказ доставить по назначению «Спецсообщение». Пока он находится в коридорах Станиславского управления, надобность в такой предосторожности отсутствует, но вот как только он выйдет за порог здания, ответственность возрастает многократно. Прошедший через жестокие бои сержант прекрасно понимал, что нередко человеку не хватает какой-то сотой доли секунды, чтобы выстрелить первым – и значит уцелеть. С открытой кобурой у него будет некоторое преимущество.

Миронов вышел из здания, ощутил кожей свежесть вечернего воздуха. Теперь каждый встречный расценивался как потенциальный недоброжелатель. Видно, в его внешности после получения пакета проявилось нечто неуловимое для него самого, но столь очевидное для окружающих, что они невольно уступали ему дорогу.

Штаб сто сорок первой стрелковой дивизии находился на соседней улице в одном здании со штабом армии. Следовало пройти три квартала и повернуть на площадь, где в старинном особняке имперской постройки успел разместиться командарм Гречко вместе с заместителями и членом военного совета. Народу в сумеречный час было немного. Город как-то примолк. Дважды повстречался комендантский патруль, усиленный двумя автоматчиками. Для них он интереса не представлял. Скользнув по шедшему навстречу сержанту безучастными взглядами, патруль протопал дальше. Где-то на самой окраине сухим эхом отозвались два пистолетных выстрела. В ответ, ставя точку в коротком боевом диалоге, откликнулась автоматная очередь. Город жил обычными прифронтовыми буднями.

У старинного фонтана стояла тридцатьчетверка, которую два танкиста в шлемофонах щедро поливали водой из алюминиевых изрядно помятых ведер. Через сумерки пробивались пропорциональные правильные очертания танка с четко расчерченными геометрическими линиями, усиливающие его рациональную боевую красоту, что делало его еще более суровым. На лобовой броне машины были видны глубокие борозды и вмятины, каждая из которых вполне могла бы стать для экипажа роковой.

Горячка недавнего боя была подзабыта, как и скользящие удары снарядов по бронированной башне. И вот сейчас, обливая танк и надраивая его швабрами, очищая гусеницы от крови неприятеля и смрада вражеских окопов, танкисты веселились, как задорные мальчишки. В сущности, они и были ими, едва перешагнувшими двадцатилетний рубеж.

Сержант Миронов пересек площадь и направился прямо к караульному, стоявшему у закрытых дверей штаба. Уже приближаясь, натолкнулся на взгляд человека много повидавшего, повоевавшего, что подтверждал орден Боевого Красного Знамени и отличительный наградной знак за ранение. Боец ступил вперед на полшага, ненавязчиво давая понять, что чужим здесь не рады.

Вытащив удостоверение из нагрудного кармана, Миронов раскрыл его перед караульным и, получив в ответ одобрительный кивок, спросил:

– Где тут дивизионный отдел Смерш?

– Вторая дверь с левой стороны, – охотно указал караульный. Потеряв интерес к вошедшему, он отступил от двери и принялся цепко присматриваться к майору, шедшему вдоль дороги по направлению к штабу.

Открыв дверь, Миронов вошел в отдел Смерш. В небольшой комнате находились два офицера. Капитан сидел за массивным столом с могучими ножками в виде лап какого-то фантастического зверя. Нахмурив русые широкие брови, он сосредоточенно перелистывал пухлую папку с листами, исписанными мелким почерком. Вторым был русоволосый щеголеватый старший лейтенант с генеральской кобурой и орденом Красной Звезды на новенькой гимнастерке. Он стоял у противоположной стены, на которой висела оперативная карта, и красными флажками отмечал подвинувшуюся на запад линию фронта.

– Здравия желаю! Сержант Миронов, курьер военной контрразведки Станиславской области… Где мне найти начальника дивизионного отдела Смерша капитана Хрунова?

– Ко мне значит, – отвечал капитан, сидевший за столом. – Что у тебя там?

– Я от начальника управления полковника Михайлова.

Капитан понимающе кивнул:

– Так…

– Он просит вас посодействовать в отправке «Спецсообщения» по ВЧ в Москву.

– А у вас линии нет?

– Она будет проложена в лучшем случае дня через два дня, а сообщение должно быть отправлено немедленно.

– Хорошо, – согласился капитан. – Сделаю все, что смогу. Давай пакет.

– Товарищ капитан, нужно расписаться в получении, – проговорил сержант, протягивая листок.

– А свидетели для такого дела не подходят? – весело спросил капитан, показывая на улыбающегося старшего лейтенанта.

– Никак нет, товарищ капитан, – без улыбки отвечал сержант Миронов. Там, где государственная служба, шутки неуместны. – Есть инструкции.

– Шучу я… Не напрягайся ты так, – столь же весело продолжил капитан. Оказывается, он не столь угрюм, как показалось поначалу. Обаяние из него так и перло! – Пошутил я. Давай свою бумагу. Где тут расписаться?

Расстегнув полевую сумку, сержант Миронов протянул ему пакет и извещение о принятии «Спецсообщения».

Подняв со стола поршневую ручку, капитан Хрунов аккуратно вывел в нижнем углу свою фамилию.

– Так пойдет? Придираться не станешь?

– Все в порядке, товарищ капитан, – бодро отозвался сержант, забирая извещение. – Разрешите идти?

– Ступай, – великодушно разрешил контрразведчик.

В прошедшую ночь Алексею Никифоровичу не спалось. Вроде бы и тревоги особой не ощущал, и ночь была не душной, даже наоборот, с легким ветерком, но сон не брал ни в какую, хоть ты тресни! А все потому, что спать приходилось на новом месте. Неприятная особенность организма. И избавиться от нее он не сумел даже за годы войны.

Бывало, не спишь два дня, все думаешь: вот завалиться бы сейчас куда-нибудь под навес и проспать хотя бы часик-другой. Ан нет, не получается! Как только прилег, так сонливость сразу куда-то мгновенно улетучивается. А вот как пообвыкнешься под новой крышей, начнешь считать чужой угол едва ли не домом, так готов спать даже под грохот разрывающихся снарядов.

Хотя, если вдуматься, не такое уж оно и новое – это место. Ведь служил здесь еще до войны. Многое, конечно же, изменилось, включая самих людей, проживших последние годы в трех политических системах: сначала под поляками, потом Станислав стал советской территорией, а в сорок первом область оккупировали немцы. Если судить по годам, то получается, что при немцах жители находились даже дольше, чем при советской власти.

Уснуть удалось только тогда, когда через полупрозрачные занавески стал робко просачиваться рассвет.

Вроде бы едва прилег, только разморило, а тут назойливое:

– Товарищ полковник… Товарищ полковник…

Открыв глаза, Алексей Никифорович увидел стоявшего рядом ординарца.

– Чего тебе не спится? – буркнул невесело полковник. – Поговорить, что ли, не с кем? Давай отложим все эти душещипательные беседы на подходящее время.

– Товарищ полковник, к вам курьер с пакетом.

– Пусть оставит письмо, потом прочитаю, – буркнул Михайлов, умело скрывая раздражение.

– Не уходит он, я уже говорил… Пакет из Москвы, из Главного управления военной контрразведки. Лично вам в руки, – виновато произнес ординарец.

Москва, это, конечно, серьезно… Вот всегда так, прямо до смешного! Только приляжешь на пару часиков, и обязательно найдется какое-то невероятно срочное дело, которое сдернет тебя с кровати.

По давней привычке полковник Михайлов спал не раздеваясь, зная, что может понадобиться в любую секунду. Снимал только сапоги, давая возможность отдохнуть ногам, потрудившимся за день.

Наскоро ополоснул лицо, чтобы уж совсем не выглядеть заспанным, растер кожу до красноты и уже приободренный уверенно шагнул в соседнюю комнату, где его терпеливо дожидался курьер.

Курьером Главного управления контрразведки Смерш Наркомата обороны оказался плотный, коренастый, невысокого росточка юноша, с каким-то наивным до неестественности взглядом. В условиях войны такое целомудрие большая редкость.

При появлении полковника боец энергично поднялся и доложил:

– Здравия желаю, товарищ полковник! Вам пакет от заместителя начальника Главного управления Селивановского, – и уже по-деловому, давая понять, что дело казенное, требующее должного порядка, добавил: – Распишитесь, пожалуйста, в получении.

И протянул бланк, распечатанный типографским способом.

Черкнув небрежную закорючку, полковник Михайлов забрал письмо, запечатанное в крепкий толстый конверт из плотной серой бумаги с печатью Главка, и вернулся в комнату.

Пришло осознание того, что в полученном пакете может быть все что угодно. Именно неизвестность была главной причиной, почему он не спешил вскрывать почту. Например, это могло быть очередное новое нежданное назначение. Могли потребовать, чтобы он явился в Наркомат для участия в каком-нибудь важном совещании. «А вдруг в пакете одобрение предварительного плана?» – подумал Михайлов.

Но уже следующая мысль: «Вряд ли…»

В его практике не было такого, чтобы решение по серьезному делу принималось в течение нескольких часов. В обсуждении сложного вопроса участвуют немало людей, облеченных серьезной властью, включая специалистов из аналитического отдела. В Главке анализируют каждый шаг, высчитывают наиболее оптимальный вариант проведения предстоящей операции, просчитывают все риски, вносят существенные поправки, а потом дают ответ. На все это требуется немало времени. Ведь с уровня Главка даже рядовая проблема смотрится по-другому. Пошире, что ли…

Оторвав край конверта, полковник Михайлов вытащил из него свой предварительный план, на первом листке которого синим карандашом было сделано несколько пометок. А ниже очень аккуратным подчерком было написано: «Утверждаю. Приступить к исполнению. И. Сталин».

Алексей Никифорович невольно сглотнул, почувствовав, как вдруг пересохло горло. Сон улетучился мгновенно, как если бы его не бывало вовсе. Словно какой-то час назад это не он, а совсем другой человек буквально ломался от усталости.

Вытряхнул конверт, из которого на стол выпал листок, вырванный из обыкновенной ученической тетради в клеточку с коротким сообщением. Единственное, что отличало его от школьной тетради, так это большая гербовая печать канцелярии Главного управления, поставленная на росписи заместителя.

Алексей Никифорович узнал руку генерал-лейтенанта Селивановского – почти детский подчерк ученика четвертого класса, лишенного должного прилежания.

Подняв трубку, полковник Михайлов произнес:

– Немедленно пригласите мне в кабинет капитана Митюкова.

Двадцать четвертый дом на Львовской улице находился на границе старого и нового города и буквально утопал в разросшихся каштанах. Дом с черепичной крышей, подсвеченный полной луной, выглядел особенно красивым. Некогда в нем проживала знать, о чем свидетельствовала лепнина на фасаде в стиле барокко. Даже через минувшие столетия было видно, что рельефы не потускнели и оставались в первозданном облике, как задумал их некогда архитектор. Таких домов в городе было немного, а те, что уцелели, были изрядно покалечены во время штурма. Удивительно, как этому удалось уцелеть среди моря огня. Видно, его оберегали те самые ангелы, что смотрели со стен здания.

В окне угловой квартиры на втором этаже горел свет. Хозяева не спали. Здесь проживала немолодая неприметная пара. Мужчине слегка за шестьдесят: бородатый, располневший, сильно припадавший на правую ногу. Женщине около пятидесяти. Она была тощая и крепкая, как высушенная доска.

К дому подошли вшестером, спрятались в густой тени разросшегося каштана, откуда хорошо просматривались вход в дом и тускло горевшее окно.

– Женщина дважды выходила из квартиры, – доложил капитан Митюков. – Один раз ходила на рынок, а в другой раз отнесла сапожнику обувь. Никаких подозрительных контактов не заметили. Мужчина вышел один раз – побродил вокруг дома и вернулся обратно. Ни с кем не встречался.

– Кто-нибудь сейчас наблюдает за домом? – спросил полковник Михайлов.

– Двое оперативников, – охотно отозвался капитан.

– Один в сквере, – показал он на противоположную сторону дороги. – Видны сразу подходы с двух сторон, а другой вон там в глубине двора запрятался. Как только войдет кто-то из посторонних, они должны будут сразу заблокировать выход. Но пока ничего такого…

Полковник Михайлов одобрительно кивнул:

– Пусть останутся на своих местах.

Затем вошел в подъезд дома. За ним, стараясь не отстать, устремился капитан Митюков с бойцами. Бойко и гулко, нарушая покой уже уснувшего дома, застучали кованые каблуки сапог по гранитным ступеням.

Поднялись на лестничную площадку, ставшую вдруг сразу тесной. Эхо умерло. Восторжествовала тишина. Надолго ли…

Капитан Митюков уверенно постучал в шестую квартиру:

– Открывайте!

– Кто там? – спросил встревоженный женский голос.

– Военная контрразведка.

Возникла затяжная пауза. Бойцы, стоявшие напротив двери, опасаясь стрельбы, отошли в сторону. Вытащив пистолет, отступил за угол и капитан. Дверь простая, можно выбить двумя сильными ударами, но существовал серьезный риск нарваться на встречную пулю.

И вот когда уже казалось, что штурма не избежать, изнутри провернулся ключ и дверь приоткрылась.

– Проходите, – беспристрастно произнесла женщина.

На худом, не лишенном привлекательности лице безмятежность.

– Признаюсь, очень удивлена.

– Ничем не можем помочь.

Вошли в коридор, в котором уже стоял хозяин квартиры и в недоумении, какое может быть у человека непричастного, почесывал бороду.

– Это какая-то ошибка, – удивленно произнес он. – Неужели вы думаете, что мы какие-то шпионы? Мы здесь живем с тридцать девятого года и никогда не были ни в чем замешаны.

Остановившись напротив хозяина, полковник Михайлов произнес:

– А теперь давай поговорим о Шуляке.

Лицо мужчины оставалось по-прежнему спокойным; вот только нижняя губа слегка дрогнула, выдавая волнение.

– Я не знаю никакого Шуляка.

Усмехнувшись, Михайлов произнес:

– Это немецкий агент. А вот псевдоним у него Шуляк. В ваших интересах рассказать нам всю правду.

– Вы гарантируете жизнь мне и моей жене? Она тут ни при чем, – хозяин быстро взглянул на женщину, сидящую на диване под присмотром двух красноармейцев.

– Мы проверим, насколько она здесь ни при чем… Ваша откровенность будет учтена на суде. Большего обещать вам не могу. Если вы откажетесь отвечать на вопросы, то у вас не будет ни малейшего шанса на спасение и по решению военного трибунала фронта вы будете расстреляны в ближайшие часы, – предупредил Михайлов.

– Хорошо, я все расскажу. Что именно вас интересует? – подавленно произнес хозяин.

– Ваше настоящее имя.

– Феликс Виль. Я из прибалтийских немцев. Резидент военной немецкой разведки в Станиславской области. Был отправлен в Станислав в августе тридцать девятого, за месяц до его вхождения в состав Советского Союза.

– Вы знаете Шуляка?

– В тридцать пятом мы вместе с ним проходили переподготовку в Берлине в учебном лагере абвера.

– Его настоящее имя?

– Я не знаю. У каждого из нас был псевдоним. Под псевдонимом Шуляк он проходил обучение.

– Как связывались с центром?

– По рации.

– Где рация?

Небольшая заминка, после которой последовал уверенный ответ:

– Я припрятал ее в лесу. Из леса в назначенное время выходил на связь.

– Как вы узнали о прибытии Шуляка?

– Об этом мне сообщили из центра три дня назад по рации.

– Шуляк сейчас в городе?

– Да… В тайнике оставил записку, что будет у меня сегодня. Я должен свести его с Захаром Балакуном, командиром куреня.

– С какой целью?

– Мне об этом неизвестно.

– Когда именно должен подойти Шуляк?

Феликс Виль посмотрел на часы, висевшие на противоположной стороне стены и ответил:

– Он может подойти в любую минуту.

– Послушай, если ты ему подашь сигнал тревоги и встреча не состоится… – строго произнес полковник Михайлов. – Обещаю тебе, что ты не доживешь даже до завтра. У меня есть на это право!

– Потушите свет в соседней комнате и на кухне, должно гореть только угловое окно. А еще задерните занавески… И скажите своим людям, чтобы они не топтались здесь и не рыскали у меня по шкафам! – неожиданно вспылил резидент. – Это страшно действует мне на нервы!

– Посидите пока, – миролюбиво приказал Михайлов подчиненным

– Когда он позвонит, то на мой вопрос «Кто там?» должен будет ответить, что ищет Шулейко, – спокойным голосом продолжал резидент. – Вы должны будете ответить, что он ошибся и Шулейко проживает этажом выше.

Теперь лампа горела лишь в гостиной, пуская рассеивающийся лоскут света в коридор. Неровное освещение погружало квартиру в полумрак. Супруги сидели по отдельности, поглядывая друг на друга. Время в ожидании тянулось медленно.

Прозвеневший звонок показался неожиданным.

– Это он? – спросил Михайлов, посмотрев на резидента.

– Больше некому.

Полковник поднялся и подал знак Митюкову, чтобы направлялся следом. Встали по обе стороны от двери.

– Кто там? – нейтральным голосом поинтересовался Алексей Никифорович.

– Это квартира Шулейко?

– Вы ошиблись, Шулейко живет этажом выше, – уверенно проговорил Михайлов и открыл дверь. У порога стоял молодой мужчина в черном пиджаке и серых брюках. На вид немногим за тридцать. Обыкновенный типаж. Русоволос. Сухощав. Подтянут. Правильные черты лица. Ничего такого, что указывало бы на врага.

Широко улыбнувшись, полковник Михайлов распахнул дверь пошире и пригласил:

– Проходите.

Гость сделал расслабленный шаг, а потом вдруг резко развернулся и метнулся на лестничную площадку. Прыгнув через ступени, он столкнулся с бойцами, поднимавшимися по лестнице.

– Стоять!! – гаркнул один из них, дюжий сержант, бежавший первым.

Приостановившись, Шуляк сунул руку в карман, но ему на спину уже наваливался полковник Михайлов. Подскочивший капитан Митюков выворачивал шпиону руку. Громко бахнул выстрел, и на гранитный пол упал «вальтер».

– Никого не зацепило?

– Все в порядке, товарищ полковник, – ответил сержант.

– Все, отбегался, господин Шуляк.

Подбежавший красноармеец умело и быстро стянул запястья шпиона узким ремнем.

– Чего встал? – поторопил полковник. – Ты, кажется, в гости хотел? Вот и проходи давай!

Прошли мимо гостиной, где понурые хозяева, не смея глянуть на вошедших, сидели на прежних местах под присмотром бойцов, и вошли в соседнюю комнату, небольшую, но уютную.

– Устраивайся, Шуляк, – сказал полковник, указав на стул, стоявший подле стола. Шуляк сел и посмотрел на полковника, расположившегося напротив.

– Резидент нам все рассказал про вас, нет смысла отпираться. Остался единственный вопрос: с какой целью вы хотели встретиться с командиром куреня Балакуном.

Шуляк оскалился:

– Вот вы у него и спросите, если он все знает.

– С вами или без вас – мы все равно узнаем. В том числе и про вас. Обещаю!.. Возможно, на это потребуется некоторое время. Но мы будем знать, где вы проживали на территории Советского Союза, выйдем на ваших друзей, родственников, все-таки не так много людей с псевдонимом Шуляк. Ваша фотография будет храниться в каждом подразделении государственной безопасности. Ее будут показывать всем, кто прошел через школы абвера, а таких наберется немало. Обязательно отыщется человек, который вас знает в достаточной мере. А дальше мы уже никого не пожалеем, пострадаете не только вы, но и ваши близкие.

– Вот за это я и ненавижу большевиков. Они все вырубают под корень. После них остается только одна пустыня.

– У меня не так много времени, чтобы вести с вами столь щепетильные беседы. Даю вам три минуты на обдумывание моего вопроса. Если за это время я ничего не услышу… вашим делом займутся другие люди, и будут разговаривать они совсем иначе…

– Не нужно трех минут, я скажу…

– Благоразумно. Начнем с самого начала, по протоколу… Имя? Звание? Причина появления здесь?

– Генрих Хорх. Капитан немецкой разведки. Я уполномочен немецким командованием и абвером связаться с руководителями Южного штаба УПА.

– Какова цель… такого визита?

– Немцы хотят проводить в тылах Красной армии подрывную деятельность и просят содействия повстанческой армии. Руководство УПА выдвинуло встречное условие, при котором такое сотрудничество может состояться.

– И какое же?

– Первое из них – это освобождение из-под домашнего ареста лидера украинских националистов Степана Бандеры. Второе – Германия гарантирует создание независимого украинского государства. Еще немецкая сторона обеспечивает повстанческую армию обмундированием, средствами связи, медикаментами, деньгами, продовольствием. А также немецкие разведорганы должны создать диверсионные школы, в которых будут обучать украинских повстанцев военной подготовке и радиосвязи. Имеются еще кое-какие вопросы, но более мелкие. По ним проблем быть не должно.

– С кем-нибудь из командиров повстанческой армии вы знакомы?

– Как-то не доводилось. Но обо мне они слышали. И ждут.

– Когда именно должна состояться встреча?

– В ближайшие три дня.

– А если с вами что-то случится, что тогда будет?

– Даже если вы меня ликвидируете, то воспрепятствовать такому контакту у вас вряд ли получится. Решение принималось на самом высоком уровне. Просто пришлют другого.

– Посмотрим… Отправьте его в следственный изолятор, – распорядился Михайлов. – Там для него будет как– то понадежнее.

Вернувшись в управление, полковник Михайлов сел за стол и принялся писать докладную записку на имя заместителя начальника Главного управления контрразведки Смерш по разведработе товарища Селивановского. За прошедшие двадцать четыре часа произошло немало событий, их все следовало задокументировать.

В этот раз за написанием докладной он провел время значительно больше обычного. Все это время его периодически посещала мысль: «А что, если докладная записка также попадет на стол к товарищу Сталину?» От подобного размышления его просто бросало в жар. И когда Михайлов наконец расписался под написанным, то почувствовал, что изрядно устал. На улице было далеко за полночь. Смысла идти домой уже нет – через три часа он должен быть на рабочем месте.

Алексей Никифорович лег на кожаный диван и, укрывшись шинелью, мгновенно уснул.

Прохаживаясь некогда мимо здания с массивными решетками на узких, напоминающих бойницы оконцах, Свирид никогда не думал, что окажется здесь в качестве узника. А оно вон как получилось… Как там говорят москали: от тюрьмы и сумы не зарекайся…

Прошло четыре дня, о нем забыли. Свирид Головня не понимал, хорошо это или плохо. По обе стороны от его камеры громыхали двери; по коридору раздавались тяжелые размеренные шаги надзирателей; порой звучали окрики, слышалась брань и еще много всякого, что лишь ухудшало и без того скверное настроение. За окном слышались отрывистые команды, бренчали металлические ворота, а его – в силу каких-то неведомых причин – не тревожили.

В этом здании со стенами толщиной в два метра всегда существовала тюрьма – при всякой власти и при любом режиме. Станиславская область переходила от одного государства к другому; ломался политический строй; менялась власть; видоизменялся облик города; другой становилась психология жителей; появлялись новые пристрастия и взгляды, а вот тюрьма, выложенная из крепкого красного кирпича, с высоким забором, оставалась незыблемой. Лишь одним своим видом она давала понять: в этом мире все переменчиво, за исключением суровости наказания.

Правое крыло тюрьмы было разрушено во время наступления немцев. Авиация бомбила корпуса целенаправленно, полагая, что за толстыми каменными стенами скрывались армейские части. Большая часть заключенных так и осталась лежать под завалами. Оставшиеся в живых пытались вырваться из разрушенных зданий, но натыкались на плотный огонь охраны, оцепившей тюрьму по периметру. Прорваться в близлежащие леса удалось лишь небольшой группе заключенных, где они, спрятавшись в охотничьи избах, терпеливо дожидались прихода немцев.

Новая власть, любившая во всем порядок, тюрьму отстроила быстро и качественно, усилив ее новыми рядами колючей проволоки и двумя дополнительными караульными вышками. Это было первое, с чего они начали оккупационный режим.

Вскоре областная тюрьма стала заполняться новыми сидельцами, большей частью из местного населения, работавшего в администрации при советской власти. Вскоре среди заключенных стали появляться и военнопленные. А двумя годами позже в тюрьму стали доставлять подпольщиков и партизан.

На пятый день заключения одиночество Свирида было прервано: в камеру к нему поместили трех матерых уголовников, пытавшихся ограбить местную бакалею. Вошли они в камеру по-хозяйски, как бывает с людьми бывалыми, не однажды побывавшими в местах заключения.

Старший в троице, сероглазый шатен с глубоким шрамом на круглом подбородке, не иначе, как от скользящего удара ножа, – осмотрел тесное помещение критическим взглядом и вынес собственный вердикт:

– Путевая хата. Перекантоваться можно… И шконка козырная.

Подошел к зарешеченному окну, дернул за металлические прутья. Металл буквально врос в кирпичную кладку. Не пошевелить! Посмотрев на Свирида, сидевшего в углу на шконке, ободряюще улыбнулся и произнес:

– Мы здесь не загостим, потом нас по этапу погонят. А там как выйдет… Обзовись, как тебя?

– Свирид.

– Эко имечко у тебя, на погоняло похоже… А мое погоняло Свояк. Бродяга я… За что тебя закрыли? – неожиданно спросил уголовник.

Головня внимательно присмотрелся к собеседнику. Тот был худощавым, с темной обветренной кожей; жилистым, каким может быть только корень, строптиво торчащий из земли. Вроде бы и тонок, на первый взгляд ломкий, но силы, чтобы выдернуть его из недр, не отыщется. Во взгляде – суровая холодная бездна. Вот если шагнуть в нее, так и утонешь с головой. Одного вскользь брошенного взгляда было понятно, что такого человека ни сломать, ни испугать.

Зэки, вошедшие с ним в камеру, безропотно признавали его лидерство – почтительно умолкали, как только он начинал говорить.

– Скоро випустять. Вот розберуться и випустять.

Заключенные, переглянувшись, ядовито ощерились.

– Отпустят, говоришь, – усмехнувшись, отвечал главарь. – Это бабка надвое сказала! С кичи коммунисты просто так не отпускают. Вот разберутся они… и в расход тебя пустят! У них с этим делом быстро.

Головня невольно сглотнул. Не такой он видел свою кончину. Как-то все это случилось быстро и очень несвоевременно. Если разобраться, так и повоевать толком не удалось. Пожить тоже не получилось.

– На моих руках крови нема, – отрицательно покачал головой Свирид. – Значить, выпустять.

– Ты это красноперым растолкуй, – усмехнулся главарь. – Не любят они вашего брата. Пятнадцать бандеровцев вчера в расход пустили. А трупы в село привезли, всем на обозрение, чтобы никому неповадно было с ними спорить. Ночью их потом родня всех по домам перетаскала.

Свирид Головня невольно поежился. Сказанное походило на правду. Неделю назад Степан Ягайло со своим куренем атаковал тыловой обоз, перевозивший обмундирование и продовольствие. Большая часть красноармейцев была убита. Немногим из уцелевших удалось скрыться в лесу. Когда хлопцы возвращались в село с поклажей, то попали в засаду, устроенную отрядом НКВД. В первые минуты боя кинжальным огнем было убито пятнадцать человек, включая командира отряда. Столько же было взято в плен.

Главарь изрекал уверенно, как если бы являлся свидетелем произошедшего.

– А ти откуда знаэш?

– Один из бандеровцев рассказал на пересыльной киче. Все повстанцем себя называл.

Атаман куреня Степан Ягайло был его односельчанином. Полгода назад Свирид несколько дней прожил в его отряде и хорошо знал всех его людей.

– Як виглядав цей повстанець?

– Думаешь, я ботало осиное? – усмехнулся главарь. – Я его как тебя бачил. Все втирал мне, что как только из хомута выйдет, так станет красноперых рвать и душить. Не довелось… А жаль… Вывели его как-то вечерком из хаты, поставили к стене костела и пустили в расход. Потом нас мимо этой стены прогнали, так она вся в щербинах от пуль была… Видно, местечко это для них пристрельное.

– Если бачил хлопцев, так скажи, – настаивал Свирид.

На какую-то секунду главарь призадумался. Темная глубина в глазах усилилась, стала почти черной.

– Скажу тебе вот что… Как лось он был! Лапа у него была – как две моих, – произнес уважительно главарь. – А еще ямочка у него была на подбородке. Кудри вились.

Несколько тише добавил:

– Многие девки по нему слезу пустят.

По описанию, это был Олесь Вайно, парубок из соседнего села, которого он знал с раннего детства. В курене его знали как Михась Гривна. Веселый, заводной, голосистый. Когда-то он служил в отряде «Нахтигаль», славившемся певучими хлопцами.

В его смерть трудно было поверить. Таким бравым хлопцам жить бы да жить. А судьба вон как сложилась.

– Что-то тебе поплохело, я смотрю, – посочувствовал уголовник. – Ты его знал, что ли?

– Я знаю його, – тоскливо выдавил Свирид Головня.

– Хреновые твои дела, братуха, – посочувствовал главарь.

– Почему?

– Большевики умеют языки развязывать. Они в этом деле знатные мастера. Наверняка он про всех успел разбрехать и о тебе тоже. Как узнают, что ты здесь паришься, так тебе и хана придет!

– Не должен вин розказати!

– А куда денешься, если руки выкручивают… А когда тут хавка-то? – по-деловому осведомился главарь. – А то жрать больно охота.

– Не знаю. Вчора в обид приносили, – уныло отозвался Свирид.

– Понятно… А уже вечер. Значит, наркомовской пайки не будет. Хотя чего хлеб переводить, если в распыл решили пустить… Чиграш, – обратился главарь к молодому заключенному лет двадцати, – постой малость на шухере у кормушки, мне тут с Жиганом перетереть нужно.

Главарь отошел в дальний угол к шконкам, закрепленным к стене, и, подсев к приятелю, заговорил:

– Ноги нужно делать отсюда. Если не рванем, так нас сегодня ночью или завтра утром в расход пустят, как и остальных. Что скажешь, Жиган?

– Свояк, мы не за политику паримся. Сейчас политических щемят, нас не тронут, – неуверенно предположил собеседник.

– Цыгана помнишь? – неожиданно спросил Свояк, продолжая сверлить приятеля темными глазами.

– Ну?

– Политику ему пришили, когда он от ментов отстреливался. Вышку дали. Во дворе Куйбышевской кичи его замочили. Думаешь, наши дела получше?

– Может, дождемся этапа, а там по дороге и срулим?

– Ты уверен, что до этапа дотянешь? Ноги нужно делать сейчас! – настаивал главарь. – Завтра может быть поздно.

– Что ты предлагаешь?

Свояк глянул на дверь, где, заслонив кормушку тощим телом, стоял Чиграш и чутко прислушивался к шагам, раздававшимся где-то в дальних концах коридора.

– Нужно пятки вострить… Если все выгорит, так завтра уже пироги жрать будем.

– Как ты слиняешь, когда на вышках сова кукует?

– Не боись, все путем будет, – бодро произнес главарь. – Чиграш, давай сюда!

Парень отступил от двери, подошел к главарю, приглушенно заговорившему. Слов было не разобрать; различались лишь отдельные слова, по которым невозможно было понять сказанного. Чиграш напряженно слушал, внимая каждому слову главаря. Жиган довольно хмыкал, едва кивал, вставляя порой редкие реплики.

Неужели надумали побег? По мнению Свирида, бегство из областной тюрьмы было сущим безумием. За двухсотлетнюю историю Станиславского каземата не было осуществлено ни единого побега, хотя попытки предпринимались не однажды. Шестиметровые заборы, опоясывающие тюрьму, и толстые стены корпусов должны были напрочь отбить всякую мысль о возможности побега. Даже если допустить вариант, что каким-то неведомым образом удастся выйти за пределы камеры, то далее идет длинный коридор, разбитый на отсеки железными решетками с тяжелыми коваными дверьми. А во дворе на вышках неустанно стоит караул, который встретит их автоматными очередями.

Ни единого шанса на спасение!

Пошептавшись, Свояк сказал Чиграшу.

– Начинай! Громче ори! Чтобы тебя в другом конце коридора слышно было.

Жиган вдруг повалился на пол, ухватился за живот и громко застонал от боли. Чиграш подошел к двери и дико закричал, забарабанив кулаками в металлическую дверь.

– Вертухаи, лепилу зовите!! Человеку плохо! – Металл отзывался на удары бездушным глухим звуком. – Охрана, человек помирает!!

Еще через несколько минут из-за двери раздался недовольный грубый голос надзирателя.

– Чего шумим? В карцер захотел?

– Человеку плохо, лепилу зови! До этапа не дотянет.

Приоткрыв кормушку, надзиратель увидел в центре камеры лежащего на полу заключенного, державшегося за живот и корчившегося от боли.

– Черт бы его побрал! – выругался охранник и громко крикнул в проем камеры. – Отойти всем к противоположной стене.

Свояк и Чиграш послушно попятились.

– Я сказал всем! – крикнул надзиратель застывшему у окна Свириду. – Туда, к ним!

Головня неуверенно присоединился к остальным, поглядывая на корчившегося на полу Жигана. Все было по-серьезному. Уголовник дергался в конвульсиях, изо рта клочьями на серый бетонный пол повалила желтоватая пена. Глаза у бедняги уже закатились, и он таращился белками в серый потолок; по жилистым худым ногам пробежала судорога, как если бы вытряхивала из его тщедушного тела остаток жизни.

Закрыв проем кормушки, коридорный надзиратель провернул ключ: бороздки преодолели сопротивление пружины, и внутри дверных металлических листов звонко щелкнула задвижка. Еще один оборот, дверь, тяжело прокрутившись на шарнирах, приоткрылась, и в комнату вошел высокий крепкий надзиратель лет двадцати пяти в короткой, явно не по росту, шинели. Настороженно посмотрев на заключенных, стоявших у стены, он подошел к Жигану, продолжавшему биться в рваных конвульсиях.

– Мать честная, – наклонился надзиратель, – да что же это с ним? Может, он припадочный?

– Не видишь, что ли, едва дышит! – выкрикнул Свояк. – Лепилу зови!

– Сейчас… Позову врача.

Разогнуться надзиратель не успел. Открыв глаза, Жиган неожиданно вцепился надзирателю в горло крепкими пальцами и повалил его на пол. Какое-то время надсмотрщик еще хрипел, а потом расслабленно вытянулся.

– Готов! Что теперь? – спросил Чиграш.

Даже в полумраке камеры было видно его побелевшее лицо.

Прикрыв дверь камеры, Свояк уверенно и холодно распорядился:

– Чиграш, встань у двери. Будет какой шухер, дашь знать.

Наклонившись над телом надзирателя, Свояк некоторое время всматривался в его неподвижное мраморное лицо, пытаясь выявить хоть какие-то признаки жизни. Убедившись, что тот мертв, уголовник уверенно стянул с него шинель, подобрал фуражку, отлетевшую к нарам, брезгливо повертел ее в руках и натянул на самый лоб.

– Мой размер… И шинель в самую пору. Вот никогда не думал, что в шкуру красноперого влезу… Сделаем вот что… Я – вертухай, вывожу вас из хаты на допрос. Чапать спокойно, без рывков. Идем по коридору и дальше выходим во двор. До ворот метров тридцать, а оттуда дадим деру, терять нам нечего. – Расстегнув кобуру надзирателя, вытащил пистолет и произнес:

– А теперь грабли за спину – и шевели колесами.

Свирид Головня с широко открытыми глазами наблюдал за происходящим: этим москалям определенно везло.

Вдруг неожиданно Свояк повернулся к нему и прикрикнул:

– А ты чего стоишь?

– Ну-у…

– Ты хочешь, чтобы тебя втихую завалили? Пристрелят, не раздумывая!

– Я з вами, – торопливо отвечал Свирид. – У городе я все закутки знаю, без мене вам не обойтися.

– Тогда двигай! Нам терять нечего. За убитого дубака нам точно вышка! Если что не так, так я сразу по красноперым шмаляю! Просто так я им не дамся.

Главарь вышел в коридор, а следом из камеры понуро, с заложенными за спину руками, как и подобает заключенным, вышли Жиган с Чиграшом. За ними, зыркнув коротким взглядом по коридору, шагнул Головня.

Фарт шагал навстречу. Главное, не оплошать. Никто даже не думает, что можно ломануться из тюрьмы среди белого дня. Уткнув лица в пол, арестанты уныло шагали по коридору. Впреди – металлическая зарешеченная дверь, через которую была видна еще одна дверь, выводящая в тюремный двор.

– Лицом к стене, – требовательно скомандовал Свояк.

Троица понуро ткнулась лбами в шершавую каменную стену, ощутив кожей царапающие неровности. Свояк вытащил из кармана связку длинных ключей, связанных обыкновенной бичевой, и безошибочно отделил нужный – длиннее остальных, с короткими поперечными бороздками на язычке.

По ту сторону двери в таком же длинном коридоре громко хлопнула дверь, и мимо, едва глянув на Свояка, пробежал плотный старший лейтенант, громко окликая какого-то старшину Музыченко.

Вставив ключ в замочную скважину, Свояк дважды повернул.

– А теперь по-тихому, чтобы не сорваться на бег, идем к следующей двери.

Ствол пистолета смотрел прямо в спину украинцу. Весьма удобная мишень, не промахнешься. Но двигался Свирид спокойно, даже где-то флегматично, как если бы имел за плечами немалый тюремный срок.

– Лицом к стене, – вновь скомандовал Свояк, поймав себя на том, что в голосе обнаружились надзирательские интонации.

Вот что делает с людьми шинель красноперого. Закрыл дверь в коридор и положил ключи в карман.

Ноги напряглись, оставшуюся часть пути хотелось преодолеть бегом. Впереди оказалась еще одна дверь, слегка приоткрывшаяся. Через узкую щель был виден тюремный двор, а из гаража раздавался рокот грузовой машины, разносившийся по коридорам и тихо умирающий в закоулках.

Вышли в тюремный двор, показавшийся в этот момент невероятно широким. В центре стоял могучий «Студебекер», в кабине которого водитель разговаривал с охранником.

У ворот – еще один дубак. На столбах каменного забора – армированная скрученная колючая лента с торчащими во все стороны шипами. Через такую преграду не перелезть. По углам возвышались деревянные вышки: на каждой стоял вертухай с автоматом.

В какой-то момент взгляды присутствующих обратились в сторону Свояка, державшего под прицелом троих заключенных. Во взгляде охранников – недоумение. Ситуация для красноперых нестандартная. Пройдет несколько долгих секунд, прежде чем они осмыслят ситуацию и зададут вопрос: «С какой целью оказались во дворе тюрьмы?» Но за это время они пройдут еще несколько метров и вплотную приблизятся к машине.

Не ускоряясь и не сбавляя шаг, вереница подошла к кабине. Свояк отметил, что ворота слегка приоткрыты и уже готовы выпустить грузовик. В проеме светилась манящая воля. Она приветствовала их покачиванием кленовых листьев могучего дерева, разросшегося по ту сторону забора.

– Ты куда их ведешь? – недоуменно произнес караульный, стоявший у ворот.

В ответ – выстрел в грудь. Тело безжизненно свалилось на землю. Вторая пуля сразила охранника, поглядывающего с вышки на тюремный двор. Свояк рванул на себя дверцу кабины и, ухватив водителя за отворот, сдернул его на землю.

На какое-то мгновение установилась напряженная тишина. Время замерло. На другой вышке караульный, взиравший на происходящее с вытаращенными глазами, пытался нервными движениями сдернуть с плеча автомат, зацепившийся ремнем за хлястик. Получалось скверно. Но тот даже не понимал причину помехи. Наконец он судорожным движением снял его с руки. Поздно!

Свояк выстрелил в тот самый момент, когда охранник вскинул автомат к плечу. Потеряв интерес к оружию, караульный выпустил его из ладоней и повалился на дощатый пол, сильно стукнув прикладом о перила.

– Срезал дубака! Пошевеливайтесь!

Свояк заскочил в кабину. Периферийным зрением успел заметить, как в кузов расторопно вскочили Чиграш со Свиридом. С правой стороны громко стукнула пассажирская дверь, и Жиган, плюхнувшийся в кресло, истошно заорал.

– Езжай!!

Главарь с силой надавил на газ, и грузовик, утробно, по-звериному заурчав, устремился в узкий проем. Борта машины впритирку прошли между створками ворот, слегка шаркнув, а далее грузовик выехал на пустынную дорогу, по обе стороны которой, будто бы в почетном карауле, возвышались старые клены.

Позади хаотично захлопали одиночные выстрелы. По кузову просыпанным горохом застучал раскаленный свинец.

– Жми! Давай!! – оскалившись, кричал Жиган. – Прибавь! Палят, суки! Все фараоны из тюрьмы высыпали!

Машина уверенно поднималась по склону, оставляя позади выбежавших из караульного помещения солдат. Хлопки выстрелов звучали все реже, а потом и вовсе пропали, когда машина, постукивая разболтанными рессорами на кочках, перевалила через вершину и устремилась прямо к раскинувшемуся у подножия полю, где на красноголовом клевере клочковато, будто бы дым из кадила, застыл серый полупрозрачный туман.

– Все, ушли! – продолжал ликовать Жиган. – Как мы их! Сделали!!

Одноэтажно, с крепкими черепичными крышами потянулся частный сектор. Войны здесь как будто бы и не было. Пугающе выглядели только два дома, стоявшие рядышком на склоне, а их пустые, лишенные стекол окна мрачно заглядывали в душу. Иной раз можно было увидеть группы солдат, пытавшихся определиться на постой. Всюду, куда ни глянь, покореженная техника, поломанное стрелковое оружие, теперь не нужное – всего-то металлический лом, а какую-то неделю назад раскаленные стволы несли смерть.

Вдоль дорог, будто бы вырванные из тела нервы, валялись переплетавшиеся между собой в последней решающей схватке немецкие и советские провода. В некоторых местах они образовали большие скопления, напоминая несуразную паутину.

«Студебекер», грозно ревя на крутых подъемах, мчался по проселочной дороге, по правую сторону от которой колыхалась небольшими непокорными островками раздавленная танковыми траками спелая рожь. (Теперь ей не подняться, так и гнить вперемежку с непогребенными телами.) По другую – вспаханное снарядами серое поле.

На скорости въехали в редкий еловый лесок, какой нередко произрастает в горах. По кузову замолотили ветки. Через просветы меж стволами был виден соседний склон, с такой же узкой извилистой дорогой, по обе стороны от которой заплатками белели хутора, выделявшиеся на зеленом светлыми стенами аккуратных хат.

По крыше несколько раз стукнули. Свояк прижался к обочине и, приоткрыв дверцу, выкрикнул:

– Что там еще?

– Йти нам потрибно з машини, – сказал Свирид. – Попереду пост, ми його не проскочимо. Обязательно остановят.

Туман все сгущался, делая дорогу слабо различимой. Вытянувшись в какую-то длинную непрерывную полосу, он словно непрозрачной марлей обмотал близлежащие поля. И только отдельные деревья, служившие межой, строптиво торчали из тумана,

Дальше ехать и впрямь было опасно. Дорога сужалась, делала замысловатую петлю и будто бы в отчаянии срывалась вниз прямой крутой линией.

Свирид был прав. «Студебекер» – машина большая, приметная. В тюрьме уже успели созвониться со всеми постами и сейчас только и ждут, когда грузовик с побегушниками объявится на одном из КПП. Хотя и оставлять такую технику было жаль.

Свирид в напряжении ожидал ответа.

– Хорошо. Что ты предлагаешь, хохол? Идти в лес?

– У лес зараз теж сунутися не можна. Всюди засидки. Можна напоротися. Выяснять не будуть, хто такий, – видразу постриляють. У мене знакомая в Пасечном районе живе, недалеко отсюда, можна до нее.

– Она надежная, не сдаст? – с подозрением спросил Свояк. – Мне идти на кичу как-то не с руки. Никто меня там с пирогами не встретит. Даже до тюрьмы не доведут, шлепнут!

– Надежная. Я за нее ручаюсь.

– Далеко до нее?

– Коли йти отсюда по прямий, так километрив сим буде, – махнул он в сторону города.

– Это нам обратно, что ли, идти? – недовольно спросил Жиган.

– Хохол прав, район краснопузые перекрыли. Знают, что мы на машине. Ждут на постах. А в пригородах нас никто не ожидает увидеть.

– Может, ты и прав… Ну что, давай веди нас. Перекантуемся у нее пару денечков, а там и разбежимся.

– Нам краще бежать, спершу вот по ций стежки, – показал Свирид на узкую дорожку, уводящую в горы, – а потим через лисок и трохи полем. А дале приватний сектор. Ось там и остановимся.

– Сектор, говоришь? А жратва там будет, в этом частном секторе?

– Не переживай, накормят, – успокоил Свирид. – А теперь побегли.

Мускулистый, худощавый, выносливый Свирид бежал проворно и легко, совершенно не ощущая усталости. За ним по узкой тропе, тяжело дыша, устремились остальные.

– Ты там не особенно беги, – выкрикнул Свояк, тяжело дыша. – Мы тебе не жеребцы!

И в сердцах, видно обращаясь к самому себе, добавил:

– Курить надо бросать, что-то грудину сильно жмет.

За ним, горячо дыша в затылок, торопился Чиграш. Значительно отстав, бежал Жиган. Он то и дело падал, чертыхался, потом поднимался вновь и, вытирая разодранные руки о штаны, несся дальше.

Перед самой окраиной сделали привал. Присев на поваленный березовый ствол, Головня произнес:

– Трохи отдышимся и дале пидем. Потребно себе в порядок привести, не йти ж нам запыхавшимися.

– Тоже верно, – охотно согласился Свояк, присаживаясь рядом. – А что это за хата, куда мы идем?

– Там одна моя знакомая живе. Ее муж моим другом був. Помер вин.

Не то Свояк почувствовал в тоне Свирида какую-то не свойственную ему теплоту, когда он заговорил о женщине, не то просто угадал его состояние, но спросил с некоторой усмешкой:

– А ты что, виды на нее имеешь?

– С чего ты взяв? – нахмурившись, спросил Свирид Головня.

– Да что-то голосок у тебя как-то изменился. Подобрел, что ли, как-то…

– Тоби показалось, – хмуро обронил Головня.

– Ладно, не обижайся, пошутил я.

– Отдохнули? А тепер топаем дале.

Рабочий день полковник Михайлов обычно начинал с прочтения сводок, в которых подробнейшим образом освещались значительные происшествия и малые эпизоды, имевшие место за последние сутки в Станиславской области. В общей сложности их всегда набиралось немало.

К его приходу на рабочее место секретарь вкладывал сводки в синюю рабочую папку, которую оставлял на правой стороне стола. Сейчас она также лежала на прежнем месте. Вытащив из папки несколько страниц, прошитых белой суровой ниткой, Алексей Никифорович углубился в чтение. Уже из первых нескольких абзацев стало понятно, что происходит резкая активизация формирований УПА в прифронтовой полосе.

Полковник Михайлов отложил в сторону сводки – читать их без внутреннего содрогания было невозможно. Глубоким тылом в Станиславщине и не пахло, каждый день гибли люди. Это была настоящая война: скрытая, подлая, с выстрелами в спину. Тыловых частей, что должны были обеспечить порядок на освобожденной территории, не хватало. Со дня на день для стабилизации обстановки должны были прибыть два отряда пограничников, в задачу которых входило предотвращение нарушения границы, выявление и уничтожение националистических вооруженных формирований.

Нервно выкурив папиросу, Михайлов вновь вернулся к чтению.

Сводки за прошедшие двадцать четыре часа во многом повторяли вчерашние: похищения, выстрелы в спину, боестолкновения.

Пройдет не один день, прежде чем руководство осознает, что на Западной Украине военные части столкнулись с хорошо организованной, ведущей умелую партизанскую войну бандеровской армией. А ведь даже многие военнослужащие продолжают воспринимать Станиславскую область как глубокий тыл, весьма удаленный от боевых действий.

Перевернув страницу, Алексей Никифорович принялся читать дальше:

Полковник Михайлов взял со стола красный карандаш и обвел последний абзац жирной линией. Интересное сообщение… Но в целом ничего утешительного. Для оптимизма нет никаких оснований, оперативная обстановка оставляет желать лучшего, но, если быть откровенным, она будет ухудшаться с каждым днем.

Даже подробные сводки не дают в полной мере картины происходящего. По оперативным данным, в Станиславской области в лесах и на хуторах скрывается немало фашистских пособников из числа местных жителей. Среди них военнослужащие германской и венгерской армий; дезертиры; военнопленные Красной армии, вставшие на преступный путь. Их следовало или уничтожить, или отправить в фильтрационные лагеря.

В области оставалось немало гражданских лиц, работавших в оккупационной администрации и поспешивших скрыться с приходом Советской армии. Многие из них причастны к гибели мирных граждан. Их надлежало выловить и изобличить в ближайшее время, предав законному суду.

Сегодня утром полковник Михайлов получил приказ войти в группу, обеспечивающую мобилизацию всех мужчин от семнадцати до пятидесяти пяти лет, способных носить оружие. На сегодняшний день это была задача номер один: Советская армия испытывала серьезные затруднения с резервами, так что придется потрудиться. Многие из призывников будут прятаться по хуторам, отлеживаться в лесу, уходить в банды.

Коротко постучавшись, в комнату вошел секретарь и, протянув конверт, сообщил:

– Это вам, товарищ полковник. Только что принесли.

Алексей Никифорович взял голубой конверт. Обыкновенный. Без марки. В правом углу напечатана блеклая картинка – букет распускающихся фиалок. На конверте ни адреса отправления, ни доставки, стояла только его фамилия – без должности и звания. Но именно такой конверт, с такими цветами секретарь должен был передавать ему незамедлительно.

Ожидая распоряжений, старший лейтенант Кочетков терпеливо стоял у стола и смотрел на полковника Михайлова. Алексей Никифорович кивнул:

– Можешь идти.

Кочетков немедленно вышел, мягко притворив за собой дверь.

Взяв конверт, полковник Михайлов посмотрел его на свет, пытаясь выяснить содержимое. Разглядел небольшой клочок бумаги, сложенный вдвое. Надорвав самый край, вытряхнул листок и, осмотрев его со всех сторон, убедился, что он чистый, ни помарочки! И, уже не сдерживая напряжения, облегченно выдохнул. Затем сжал конверт в маленький плотный комок и швырнул его в корзину, стоявшую возле стола.

Пока все складывалось наилучшим образом. Но обольщаться не стоило, ситуация могла поменяться в любую минуту. Перед предстоящей встречей следовало поговорить с Шуляком. Подняв трубку, полковник Михайлов произнес:

– Игорь, пусть доставят мне Шуляка.

– Товарищ полковник, – немедленно отозвался секретарь, – только что позвонили из следственного изолятора, хотел вам доложить… Шуляк повесился.

– Как повесился? – невольно ахнул Михайлов.

– Разодрал одежду на лоскуты, сплел полоски между собой и повесился на оконной решетке.

До глубокого вечера беглецы отсиживались в густой колючей лощине, а когда темнота придавила своей тяжестью лесистые холмы, выползли из глинистой расщелины и затопали по проселочной дороге на мерцающие огоньки далекой городской окраины.

Метров за двести от первых деревянных домов Свирид посмотрел в хмурые лица уголовников и сказал:

– Сначала я пиду… Проясню, що да как, а уже потим вас покличу. А тепер потопали.

– Послушай, хохол, – произнес негромко Свояк, стараясь рассмотреть в темноте лицо Свирида.

Получалось плохо: вместо глаз у того были темные глубокие провалы, в которых легко умещалась вся ночь.

– А ты нас, часом, под вышку не подведешь? Мы все в хату завалим, а там нас из автоматов твои дружки пошмаляют.

– Зачем мени це треба? Ти мени помог, а я тоби допоможу.

– А ты не срулишь?

– Коли б я хотив уйти, то зробив би це ранише.

– Тоже верно… Ладно, иди, обождем, – произнес миролюбиво главарь, отступив в глубокую тень широкого клена.

На какую-то минуту самым краешком из-за темного облака боязливо выглянула луна, осветив светло-серым сиянием дорогу, на которой, как рассыпанные лоскуты, лежали багрово-желтые кленовые листья.

Свирид Головня уверенным шагом направился к ближайшему дому с открытым окном. В темноте украинец выглядел нескладным, несуразно длинным и худющим, как искривленный гвоздь. Остановился перед низкой калиткой, уверенно отбросил крючок, пересек двор и решительно поднялся на невысокое истертое крыльцо. На короткий стук, показавшийся в ночи очень громким, почти сразу же, как если бы в доме ожидали поздних гостей, вышла стройная хозяйка.

В плотных сумерках ее лица рассмотреть было нельзя, только размазанные контуры. По негромкому голосу, доносившемуся до урок отдельными фразами, было ясно, что женщина молодая. На длинное – до самых пят – платье была наброшена душегрейка, не делавшая ее бесформенной, а даже, наоборот, подчеркивала ладность фигуры.

Смысл разговора был непонятен. Но по горделиво вскинутой головке и по твердым интонациям женщины, порой доносившимся до слуха, Свояк понимал, что она не в восторге от полуночного визита.

– Все, накрылся наш ночлег, – буркнул он невесело.

В какой-то момент показалось, что хозяйка готова спровадить с порога незадачливого полуночного гостя, но она вдруг неожиданно отступила в глубину хаты под яркую лампу, осветившую ее взволнованное лицо, и произнесла:

– Нехай заходять.

Свирид боевито махнул рукой, давая понять, что можно подходить, и уверенно последовал за хозяйкой.

– Будьте начеку, кто знает, что они там надумали.

Город сковал комендантский час. В окнах горели лишь редкие огни. На улицах не встретить даже случайных прохожих. Раздолье было только дворовым собакам, которые, будто бы переругиваясь, потявкивали без особого задора. Обычная украинская ночь в прифронтовой зоне, не терпящая суеты и ненужного шума. Где-то далеко и неожиданно громко затарахтела самоходка, а потом вдруг умолка, как если бы устыдилась собственной бестактности.

Прошли в сени. На крючке, с правой стороны от входа, висело старое польское обмундирование. У противоположной стены – колченогий стул с округлыми ножками, на котором лежало какое-то ветхое тряпье. С левой стороны от входа протянулась – под самым потолком – веревка со свешивающимися неровными гирляндами березовыми вениками.

Обыкновенная хата, совсем немногим отличающаяся от пятистенок, что ставят в черноземной полосе России. Вот только разве что тряпица, брошенная под ноги – старая, изрядно затертая ступнями, – была с узором в виде лебедя, расправившего крылья. Такого угловатого узора и с таким набором ярких цветов в России не встретить, там вышивают по-другому.

В хате было чисто и очень аккуратно прибрано. Обстановка скромная. Имелось лишь самое необходимое. Кухонный стол в центре, четыре стула с высокими узкими спинками и комод в углу.

На стенах – множество фотографий, где, к удивлению Свояка, он рассмотрел несколько снимков мужчин, одетых в австрийские мундиры.

Более поздние фотографии висели несколько отдельно. Среди них – в центре – выделялся снимок, запечатлевший крупным планом двух мужчин в польской военной форме. Немного в стороне – фотография совсем молодого парня в красноармейской шинели и в буденовке образца тридцать девятого года. Как-то в этом иконостасе все перемешалось.

Уловив на лице Свояка удивление, женщина пояснила:

– Это брат мой, на границе погиб.

– Понятно… Как тебя зовут?

– Марыся.

– А меня… Глебом зови.

Только сейчас Свояк мог рассмотреть хозяйку в полной мере. Высокая. Статная. С небольшой полнотой, какая делает женщину еще более привлекательной. На крепких ногах обнаружились кожаные сапожки с красными и синими узорами.

Жиган с Чиграшом стояли немного позади и буквально буравили женщину взглядами. Скрестив руки на высокой груди, она уверенно выдерживала мужское внимание и тоном, какому сложно было возражать, произнесла с украинскими мягкими интонациями, но на хорошем русском языке:

– Могу приютить на время, а как все успокоится, уходите. Картошку сейчас принесу, только что сварила. Чугунок на плите. Молоко тоже есть.

– А сальцо-то имеется?

– Будет. Масло немного есть.

– Годится. Богато живем! – бодро поддержал Жиган, продолжая беззастенчиво пялиться на женщину.

– А куда же ты нас спать положить, хозяюшка? – улыбнулся он широко и плотоядно.

– Спать будете на подловке.

– А кто же нас согреет?

– Под крышей тепло, – с подчеркнутой любезностью отвечала хозяйка, не замечая игривых интонаций гостя. – Не замерзнете.

– А может, ты нам постелишь? – продолжал напирать Жиган, ступив на шаг ближе.

– На подловке сено и матрасы имеются. Есть одеяла. Справитесь сами, – серьезно отвечала хозяйка.

Самообладания ей не занимать. Повернувшись к Жигану, Свояк зло процедил.

– Хорош базарить! Не строй из себя баклана. К нам по-людски, и мы тем же самым отвечаем.

– Свояк, что за кипешь? – обиженно протянул Жиган. – Пошутковал малость.

– Да за такое кваканье…

– Ладно, остынь.

– Ты вот что, хозяйка… От нас шума не будет. Это я тебе обещаю. Мы бродяги тихие, нам лишнее внимание ни к чему. Да и тебе не хотим неприятности доставить. Как тут все уляжется, так мы сразу и уйдем… Так что у нас там с хавкой?

Подняв ухват, хозяйка сноровисто поддела с печки раскаленный чугунок и поставила его в центр стола на металлическую подставку. Чугунок дышал жаром, пахло вареной картошкой, нагоняя на гостей еще больший аппетит.

Ладная, быстрая, Марыся уверенно разложила картошку по алюминиевым тарелкам, нарезала каравай хлеба на ровные аккуратные ломтики. В крынках принесла студеное молоко и аккуратно разлила его по жестяным кружкам. Сбегав в огород, принесла зеленого лука и, мелко его нашинковав, щедро посыпала на картошку.

– Эх, хозяюшка, как у тебя все спорится, – произнес Свояк, макая стрелку лука в соль. – Вот достанется же кому-то такая краса.

– Угощайтесь, гости дорогие, – произнесла Марыся. – Чем богаты, тем и рады.

Рассыпчатая картошка с зеленым лучком, да еще и со свежим сливочным маслом пошла отменно.

Вытерев руки о передник, хозяйка присела рядом и, странно улыбаясь, наблюдала за тем, с каким аппетитом поглощается незамысловатая крестьянская еда нежданными гостями.

Головня, сидевший напротив, хмуро рассматривал Марысю. Не замечая его взглядов, а может быть, напротив, из какого-то бабьего озорства, хозяйка посматривала на Свояка и подкладывала ему очередную картофелину, заставляя Свирида мрачнеть еще более.

– Ты кушай давай, – по-доброму приговаривала Марыся, – вон ты какой большой. Таким, как ты, питаться нужно хорошо.

Через грустные глаза выпирала душа, покалеченная любовью. Немного помолчав, добавила:

– Мой муж был таким.

– Спасибо тебе, хозяюшка, – довольно улыбался Свояк, – если бы не твоя забота, так я бы из-за стола голодным поднялся.

– А чем ты занимаешься, Глеб? – спросила женщина, ответив откровенным взглядом.

– Чем я только не занимался, – поддев вилкой очередную картофелину, проговорил Свояк. – По жизни бродяга я… Сегодня я здесь, а завтра могу быть в другом месте. Корешей у меня всюду полно… Так что, как только выберусь отсюда, к ним подамся. Встретят как полагается. Свое имя не запятнал, на Советы и дня не работал. Меня всюду будут рады встретить. Погощу у тебя, красавица, а там в родные края подамся, – добавил Свояк, встретив ее взгляд.

– А где ты живешь?

– Под Бобруйском.

– А жена у тебя есть?

– У таких бродяг, как я, жены не бывает. Нет у меня ни жены, ни детей, ни хозяйства. Да и какое у меня может быть имущество, если сегодня я здесь, а завтра за сотню верст от этого места буду… Хорошая у тебя картошка, рассыпчатая, давно меня так вкусно никто не потчевал. Находился я сегодня, ноги уже не держат. Может, ты мне покажешь, где я могу свои кости бросить?

– Смешной ты, – улыбнулась хозяйка.

Что-то во взгляде женщины неуловимо поменялось. Вроде она оставалась прежней, с той же улыбкой, и весело посматривала на нежданных гостей. Обычная приветливая хозяюшка, готовая накормить уставших путников и дать им кров. Но в какой-то момент Свояк почувствовал, что они стали друг другу ближе, как если бы Марыся пододвинулась к нему на полшага.

Едва заметную перемену незримо почувствовал и Свирид, вдруг сделавшись серьезнее прежнего.

– Пойдем покажу, где вы расположитесь, – поднялась Марыся, колыхнув юбкой. – Нужно во двор пройти, а там на подловку лестница приставлена.

Уверенно, зная, что Свояк последует за ней, зашагала к двери, выходящей во двор.

«Своих» женщин Свояк определял едва ли не с первого взгляда, осознавая, что с ними может что-то получиться. Порой мимолетное влечение перерастало в нечто более серьезное. На его жизненном пути такие женщины встречались не однажды, трех из них он вспоминал особенно часто. В каждую он буквально врастал всем своим существом, а потому расставание с ними давалось особенно тяжело. Без разрыва внутренних тканей не обходилось. А потом раны очень долго кровоточили и скверно заживали.

Нечто подобное Свояк ощутил и в общении с Марысей. Едва ее увидев, сразу осознал, что это его женщина. Такому пониманию не существовало никакого объяснения. Даже себе он не сумел бы растолковать его природу. Просто знал, и все тут! Прекрасно понимал, что нечто схожее испытывает и Марыся. Мятежные колебания его души вошли в резонанс со спокойной уравновешенной чувствительностью молодой красивой женщины. Эта была музыка, которую они создавали совместно и которой вдвоем наслаждались. С Марысей могло получиться нечто большее, чем простая и ни к чему не обязывающая любовная инрижка, какие нередко случаются у каждого бродяги. В такую женщину окунаешься с головой; вот только хватит ли сил, чтобы из этой любви вынырнуть на поверхность. Так и пойдешь потом неприкаянным ко дну.

Именно по этой причине Свояк порой сторонился таких женщин, опасаясь, что они могут стать в его судьбе неподъемными веригами.

Марыся манила. Все ее крепкое молодое тело буквально взывало к мужской нежности. Приостановившись у двери, глянула на приближающегося Свояка, как если бы спрашивала: «А ты со мной?» Прочитав на его лице безмолвное согласие, решительно распахнула дверь и громко, для тех кто оставался в избе, произнесла:

– Лестница вон в том углу лежит. Как-то мне не с руки ее волочь, когда тут такие гарные хлопцы.

– Хорошо, хозяюшка, сейчас приставлю, – произнес Свояк, почувствовав, как предательски подсел голос.

Придержал дверь, давая возможность Марысе пройти в глубину двора. Жадным взором оглядел ее стройную фигуру, спрятанную в длинный, вышитый узорами сарафан, на красивую ухоженную голову с горделиво поднятым подбородком. Все в ней было ладненько и аккуратно.

Прикрыв дверь, Свояк закрыл ее задвижкой и приблизился вплотную к Марысе, полно дышавшей молодостью, свежестью. Осознавал, что не оттолкнет, поддастся. В глазах женщины рассмотрел темно-синюю бездну. Из каких-таких глубин вышел этот ясный манящий взор!

По-хозяйски, как если бы она принадлежала только ему одному, Свояк обхватил Марысю за талию и слегка притянул к себе. Поначалу почувствовал легкое сопротивление, как это нередко встречается даже между любящими, а потом, отринув все условности, Марыся прижалась к нему горячим телом. Глубоко и нервно задышала. Грудью, животом, ногами – каждой своей частичкой Свояк чувствовал ее желание. Губы Марыси слегка приоткрылись, и она приблизила лицо. Уже более не контролируя себя, позабыв об окружающем, собственно, как и обо всем в этом мире, он впился в нее жарким поцелуем. Марыся прижалась к нему плотнее. В какой-то момент он осознал, что они составляют единое целое.

Неожиданно снаружи сильно дернули за ручку двери, заставив брякнуть щеколду.

– Открывай, чого ви там позакривали? – прозвучал нетерпеливый голос Свирида.

– Не сейчас, – шепотом воспротивилась женщина. – Услышат.

Повернувшись к двери, неожиданно громко и сердито спросила, спрятав под сарафаном оголившиеся ноги:

– Кто там рвется?

Свояк взял лестницу и принялся прилаживать ее к чердачному проему.

Волосы Марыси были собраны в большую копну и аккуратно повязаны пестрым платком. Уже ничто не свидетельствовало о случившихся любовных объятиях.

Марыся шаркнула задвижкой и распахнула дверь.

– И чего ты рвешься?

– Ти чого закрилася? – прозвучал слегка виноватый голос Свирида.

– Как же не закрывать, если куры туда-сюда снуют. И так они весь пол тут загадили, – напористо отвечала Марыся в приоткрытый проем. – Вы там поели?

– Поели уже… Тоже б отдохнуть потрибно.

Свояк уже поставил лестницу и стал подниматься по ступеням, слегка поскрипывающим. Сунул голову в чердачный проем.

– Ни хрена тут не видно. Где тут эти матрасы… Ага, кажись, нашел…

Свояк чиркнул спичкой и посветил вокруг, рассчитывая увидеть обычную захламленную подловку – некий своеобразный могильник для старых забытых вещей. Однако все было не так. Ни груды ветхого тряпья, ни плетеных пыльных корзин, заполненных рваными вещами, ни поломанной мебели, ни старой посуды. Ровным счетом ничего такого, за что можно было бы зацепиться даже предвзятым взглядом. Помещение выглядело вполне пригодным для жилья, незахламленным, чистым; вдоль стен лежало несколько матрасов с подушками и одеялами. В балки вбиты крючки, на них висели две белые рубашки и галифе. Рядом с матрасами стояли два табурета, на одном из которых лежала распечатанная пачка папирос и коробок спичек; на другом – металлические тарелки и армейский котелок. В углу – стальной немецкий бочонок для воды литров на пятьдесят. Вполне подходящее местечко для убежища.

Спустившись с лестницы, Свояк спросил Марысю:

– На чердаке кто-то жил?

– Бывает, что ко мне родственники с детьми приезжают, – излишне равнодушно отвечала хозяйка. – Ребятишки любят на чердаке ночевать. А когда много народу, так они там всем семейством остаются.

– А они не заявятся?

– Недавно были. Их еще долго не будет.

– И удобно им там жить? – бесхитростно поинтересовался Свояк, не сводя взгляда с Марыси.

– Удобно. Иначе бы в хате остались.

– Чего же они такие стеснительные, что даже в хате не хотят обедать, а только на чердаке? – усмехнулся Свояк.

Заметив, как переменилась в лице Марыся, добавил:

– Ладно, хозяйка, не кипешись, не мое это дело. Переночуем и свалим отсюда!

Раздобревшие от сытой еды, подошли Жиган с Чиграшом. По их лоснящимся мордам было видно, что в гостях им понравилось. Это не тесная камера с холодными каменными стенами.

– Так мы заваливаем? – спросил Жиган.

– Можете располагаться, там уже постелено, – согласилась Марыся, показав на распахнутый темный зев подловки.

– А мне тут еще по хозяйству прибраться нужно, – добавила она и поспешно скрылась в жилой части дома.

Отяжелевший Жиган осторожно ступил на лестницу, хлипко пискнувшую, неожиданно ловко нырнул в проем. Бодро, едва ли не бегом, на чердак взобрался Чиграш.

Еще через минуту раздался довольный голос Жигана:

– Ай да хозяюшка! Она еще и курева для нас приготовила.

– Избу смотри не спали, – хмуро отозвался снизу Свирид.

– Все путем будет, бугор, я аккуратный.

Чиркнула спичка, и яркие всполохи огня на мгновение осветили мрачноватое лицо Головни.

– Отойдем немного, – хмуро глянул Свирид на Свояка.

– Ну, давай отойдем, – невесело согласился Свояк.

В нежилом помещении дома вместо деревянных полов была стоптанная в камень земля. Под ногами поскрипывал ссохшийся помет. В углу стояла треснувшая кадка и большая бочка со ржавыми обручами. На стене – в плотный ряд – развешаны латаные валенки. Пахло прелым сеном.

Свояк шагнул к стене и глянул на Свирида, оказавшегося в полнейшей темноте. Видны были только очертания лица и крупные белки глаз. От него так и веяло угрозой. Свояк невольно глянул на руки Свирида. В ладонях ни ножа, ни заточки, ничего такого, что могло бы помешать обстоятельному разговору.

– Так о чем ты там хотел со мной побазарить? – процедил сквозь зубы Свояк.

– Я бачу, що ти на Марыся поглядаэш, – угрюмо обронил Головня.

– И что с того? Баба, она и есть баба. На нее смотреть что ли нельзя? – усмехнулся Свояк, невольно напрягшись.

Разговор приобретал неприятную тональность.

– Я не про те… Дивитися-то можна… Ось тильки руками трогать не можна.

– Как музейный экспонат, что ли? – усмехнулся Свояк.

– Считай що так.

Разговор приобретал накал. Между ними протянулась невидимая электрическая дуга, все более накаляя окружающее пространство. Свояк почти физически чувствовал ее опасное поле. Кто знает, что на уме у этого спесивого украинского Ромео. Обстановку следовало как-то разрядить – сейчас не самое подходящее время для выяснения отношений. Надо бы выбраться сначала отсюда, а потом решать все возникшие проблемы.

Широко улыбнувшись, Свояк произнес:

– Не кипешись! Все путем. Никто ее не трогал. Так ты сам, что ли, к ней под бок подвалить хочешь?

– А якщо и так, тоди що?

– А ничего… Дело хозяйское. А мне эти расклады не в кайф, лучше пойду клопа подавлю. А вообще я тебя предупредить хотел, такая баба не для тебя. Нашел бы какую-нибудь Маньку, оно как-то к лучшему.

– Послухай, москаль, мени твоих советов не нужно.

– Я тебя предупредил, а дальше ты сам смотри, – сказал Свояк и стал подниматься по лестнице на подловку.

Жиган и Чиграш уже расположились на матрасах и вдумчиво, наслаждаясь предоставленным покоем, пускали к потолку вихлястые струйки табачного дыма.

– Эх, сто лет на сеновале не кемарил… Все, завязывай смолить! Весь воздух отравили… Дайте вольным воздухом подышать… А потом и запалить можно… Одна искра – и тут все вспыхнет, как порох.

– Свояк, самая малость осталась, на пару затяжек хватит, – запротестовал Жиган, докуривая папиросу. – Сам ведь знаешь, там самая сладость остается.

– Только не забудь притушить как следует. А я на боковую.

Свояк попытался уснуть, но не получалось. Поначалу казалось, что стоит только прилечь, как вырубишься до самого утра. Однако не тут-то было! В голову лезла всякая муть, от которой трудно было избавиться. И чем больше он размышлял о прошедших днях, тем сильнее отгонял от себя сон.

Чиграш с Жиганом уже тихло посапывали, а Свояк продолжал ворочаться. А тут еще и подушка, будь она недобрым словом помянута, хуже всякого фашиста всю шею исколола! Похоже, что душа убитого петуха вселилась в его перья, запакованные в наволочку, и крепко мстила за свою бесталанную кончину всякому, положившему на них голову. Хотя надо признать, что к смерти бедной птицы он не имеет никакого отношения.

Всю ночь Свояк давал перьям сдачу: взбивал подушку, колотил ее кулаком. Но перья, проявляя нешуточный завидный норов, вновь пробивались через ткань и норовили уколоть в самые неожиданные и нежные места. Это даже вовсе не подушка, а самый что ни на есть отчаянный предсмертный крик растерзанной птицы.

Через открытое окно, в пелене серых облаков, просматривался желтый ущербный месяц. Он то вдруг становился нереально ясным – в тот самый момент, когда сгустившиеся облака освобождали его от плена, освещая безжизненным бледно-серебристым светом лес, вытянувшийся длинной узкой полоской у самого горизонта, а то вдруг представал матовым, совершенно безжизненным – когда на него наползали гонимые ветром облака.

Не спалось, хоть ты тресни!

Оставалось только позавидовать Чиграшу с Жиганом, которые, утомленные перипетиями прошедшего дня, почивали на слежавшихся матрасах сном добрых праведников. В головах ни дурных, ни хороших мыслей – полная бездонность, точно такая же, как развернувшаяся над головой тьма.

В какой-то момент захотелось закурить. Вдохнуть в себя горькой терпкой отравы, подержать ее до согревания кишок – и выпустить восвояси. По собственному опыту Свояк знал, что после подобной терапии наступает расслабление. Руки и ноги тяжелеют, будто бы к ним привязывают дополнительный груз, и сил остается ровно настолько, чтобы доплестись до постели и забыться беспробудно до самого рассвета.

Курить на чердаке Свояк не стал, решил спуститься вниз. Взяв с табуретки пачку папирос и коробок спичек, осторожно, чтобы не разбудить спящих, ступил на шаткую лестницу. Ступени помалкивали – ни скрипа, ни треска, – как если бы дали обет молчания. Только негромко и коротко, явно стыдясь своей бестактности, пискнула под ногами половица, а потом вновь воцарилась безмятежность.

Свояк отошел в сторонку и через слегка приоткрытую дверь увидел на лавке спящего прямо в одежде Свирида. Вместо подушки – правая ладонь, левая дисциплинированно лежала на боку.

Свояк невольно усмехнулся: значит, парню обломилось. Не мудрено, сказано же было, что Марыся – девка с норовом. Не для него. А еще, видно, в довесок, огреб по полной, а вот идти на чердак не позволило самолюбие. Вот и решил остаток ночи коротать на лавочке.

На третьей затяжке Свояк услышал приглушенные голоса, раздававшиеся со стороны двора. Прислушавшись, разобрал: женский принадлежал Марысе, а второй – явно мужской. Затушив папиросу, он вышел в огород и у изгороди – в тени ветвистой яблони – разглядел Марысю, разговаривающую с высоким широкоплечим парнем.

Блеклый свет луны позволял увидеть лицо молодого мужчины с острыми чертами лица, показавшимися ему хищными. Только усы, отпущенные книзу в большую подковку, добавляли некоторую мягкость. Одежда – смесь гражданской и военной: так одевается большинство населения Станиславской области. На ногах – немецкие высокие офицерские сапоги из мягкой кожи. Сильный, высокий, он походил на могучего лося, крепко потрепанного жизнью, но еще достаточно сильного.

Склонившись над ней, мужчина что-то оживленно говорил Марысе. В какой-то момент он обхватил ее за плечи и попытался притянуть к себе, но она проворной ящеркой выскользнула из его объятий. Свояк невольно усмехнулся: что же это за женщина, что буквально всех мужиков в грех вгоняет?

Марыся что-то произнесла в ответ, а потом, запахнув на груди кофту, решительно развернулась и зашагала к дому. Опасаясь столкнуться с хозяйкой во дворе, Свояк вжался в угол. Чем-то серьезно озабоченная женщина, опустив голову и не глядя по сторонам, прошла мимо и, отворив скрипучую дверь, вошла в избу.

Немного подождав и убедившись, что Марыся не вернется, Свояк поднялся на подловку и лег на жесткий матрас. Некоторое время он наблюдал в окошке мертвенно-бледную луну, размышляя, а потом как-то незаметно уснул. Выключился, как разбитая лампа Ильича. А дальше его мягко приняла темнота…

Проснулся Свояк от звонкого женского голоса, который назойливо звал к столу. Чиграш с Жиганом уже спустились, и их негромкие реплики он слышал возле самой лестницы. Сейчас он чувствовал себя несравненно лучше. Даже ощущал какой-то прилив физических и душевных сил, какой нередко испытывал перед важной работой. Все складывалось значительно лучше, чем можно было ожидать: и кров, и хлеб, и баба тут…

Глянул в помутневший осколок зеркала, закрепленного на балке. На него посмотрел тридцатитрехлетний худощавый мужчина с трехдневной щетиной. Взгляд емкий, острый, буквально пронизывающий насквозь. В густой серой щетине усмотрел несколько седых волосков. Расстроился. Не юноша, конечно, но и раньше времени не хотелось бы дряхлеть…

Свояк спустился по короткой лестнице вниз. Надо же, как меняются ощущения! А ведь вчера эта лестница показалась ему невероятно длинной – поднимался по ней, как будто бы взбирался к самому небу. Вот что значит усталость.

– Хлопцы, давайте к столу, уже картошка готова, – выкрикнула в приоткрытую дверь хозяйка.

В этот раз на ней было белое длинное платье, сужающееся книзу, с расширенным подолом, с небольшим узким поясом, обтягивающим тонкую талию. На ногах все те же сапожки с узорами.

Дружно прошли в горницу. Окна предусмотрительно задернуты занавесками. На столе пузатый чугунок, до самых краев заполненный горячей картошкой. В глиняной глубокой миске лежал свежий кусок масла. В крынке – молоко; в центре стола на большом белом блюде возвышался каравай хлеба, укрытый расшитым полотенцем с длинной бахромой.

Свирид сидел в горнице и хмуро посматривал на вошедших. Симпатию к уголовникам он не питал, чего даже не пытался скрывать; только неумолимая сила обстоятельств смогла свести его с ними за один стол.

Что могут знать обыкновенные уголовники о вольной Украине? Ничего! Для них важно только загрести побольше денег, пропить их с марухами где-нибудь в кабаке, а когда в кармане станет пусто, вновь отправиться куда-нибудь грабить. Все их дела сводятся к тому, где бы найти, как послаще пожрать и где бы побольше украсть.

– Что же ты на меня так зыркаешь? – миролюбиво спросил Свояк у Свирида, присаживаясь за стол.

Обжигая пальцы, вытащил из чугунка пару картофелин. Отрезав небольшой кусок масла, положил его рядышком. Предвкушая добрую трапезу, слегка улыбнулся и продолжил:

– Или я тебе где-то дорогу перешел? Так ты сразу скажи, чего в себе зло держать?

Рядом, зашаркав стульями, устроился Жиган. Чиграш, чуть помедлив, разместился между стулом хозяйки и Свиридом. Едва ли не семейная идиллия. Тихая. Спокойная. Какая бывает только под крышей патриархального дома.

У стола суетилась Марыся, подкладывая горячую картошку в быстро пустеющие тарелки.

– Нема у мене до тебе претензий, – невесело буркнул Свирид Головня. – У тебе своя життя, а у меня своя. Я до тебе не лизу, и ты ко мне не лизь.

– Путевое правило… Принимается, – с готовностью отозвался Свояк.

Весело посмотрев на хозяйку, добавил:

– А я уже подумал, что ты чего-то хреновое задумал.

– Кое о чем потолковать треба, – мрачно продолжал Свирид.

– Говори.

– Марися на ринок ходила и рассказала, що там тильки и говорять про тех уголовников, що из тюрми бигли. У городе прочесували, облави устраивали. Нас шукають.

– Что ты предлагаешь? – нахмурившись, спросил Свояк.

– Йти отсюда нужно, сейчас! Не приведи Господи, нагрянути можуть.

– Нагрянуть?.. А картошку-то хоть доесть можно? Я такую сладкую картошку в жизни не ел. Марыся, ты мне вот что скажи, как это у тебя получается? Что это за картошка?

Хозяйка улыбнулась. Похвала пришлась по сердцу.

– А кто ж ее разберет, что за картошка. Обыкновенная… Ее батька мой очень любил.

– Видно, батька у тебя понимал толк в картошке… Марыся, где ты посты видела, когда на базар шла?

– У города они стоят.

– А еще где?

– Больше нигде.

– Значит, они думают, что мы где-то в городе застряли, – заключил Свояк.

– А нас твои дружки не перебьют, когда мы в лес пойдем? – с сомнением спросил он, поглядывая на Свирида. – А то знаешь, как бывает…

– Не тронуть, я ручаюсь, – заверил Свирид.

– Что ж, на том и поладим. Ой, как неохота уходить… И пайка добрая, и хозяйка ласковая, – широко улыбался Свояк, поглядывая на зардевшуюся Марысю. – Мы ведь бродяги, не можем сидеть на одном месте. Другая у нас жизнь: сегодня здесь, а завтра там…

– Ох, заскучаю я без тебя, Марыся, – печально покачал головой Свояк. – Не встретилась раньше в моей бесталанной жизни такая женщина, как ты. Жаль.

Вышли из-за стола. Раскурили папиросы. Марыся стояла в сторонке, скрестив на груди красивые, слегка полноватые руки, не смела взглянуть на уходящего Свояка. Неожиданно приподняв голову, проговорила:

– А может, ты плохо шукал?

– Искал хорошо. А только лучше тебя мне все равно не найти.

Женщина смело подняла на него глаза и негромко произнесла:

– А ты заглядывай, не забывай.

– А ведь и загляну. – Но, посмотрев на Свирида, стоявшего в стороне и хмуро посматривающего куда-то за огород, произнес:

– Потопали мы, а то загостились.

Стараясь не стучать калиткой, по двое вышли из дома. Впереди вышагивал Свирид с Чиграшом, за ними – на некотором расстоянии – топали Свояк с Жиганом.

Прошли до конца улицы, оказавшейся в этот час пустынной. Только у одного из домов стоял крупный косматый пес и кофейными внимательными глазами смотрел на людей, шагавших в его сторону. Во взгляде ни настороженности, ни страха, лишь щенячье неприкрытое любопытство. Проводил долгим мудрым взором проходивших мимо и как-то очень деликатно помахал на прощание темно-рыжим мохнатым хвостом.

Далее дорога уводила вниз, где по одну сторону тянулся лес, а по другую стояла узкая кирха с черепичной островерхой крышей. Примыкал к ней пристрой со шпилем. Это было даже не строение, а самая настоящая соната из сочетаний кованого железа и кирпича. Под крышей большой колокол – вылитый в меди скрипичный ключ. В строении все было продумано – ни одной фальшивой ноты, – и каждый кирпичик лежит на своем месте.

Колокол неожиданно звонко ударил, разнося чистый камертонный звук по окрестности. Затем – еще раз, и еще. Начиналась заутреня, к которой неторопливо, хлопая калитками, сходилась пробудившаяся паства. В своем большинстве – старики.

Беглецы перешли на другую сторону, где извилисто начиналась кромка соснового леса, в которой их ожидала живительная прохлада. А далее – через сосны – стали подниматься на опушку. Прошло утомительных два часа, пока Свирид надумал сделать привал. Присел на поломанное дерево и сказал:

– Все! Далее ви сами пидете. Мени сюда, – махнул он куда-то в темно-зеленую глубину леса. – А вам краще йти до селища. Дале можна и в город, там таких як ви багато.

– А нам других не нужно, – усмехнулся Свояк. – У нас своя компания. Ты мне вот что скажи, где тут можно деньжатами разжиться? Так, чтобы без особых хлопот. Может, магазин какой-нибудь подскажешь или сельсовет. Куда ни плюнь, всюду деньги нужны: бирки[5] правильные справить, прикид подобрать путевый. Пожрать, закусить. Сам понимаешь!

В лесу было спокойно. Через сплетенные кроны деревьев, словно через тюремные решетки, было видно голубое безмятежное небо. Немного в сторонке – изрытая гусеницами поляна со смятой лопушистой травой, окаймленная березовым подлеском. С поломанными стеблями – инвалидами произрастали цветы, всюду валялись рваные бутоны. Сражение прокатилось и по ним. Они были пехотинцами в большой войне, пусть и не ходили в атаку, не кричали «ура», но всегда поднимались в рост, героически встречая смертельную опасность. Основательно побиты, но не побеждены, а их израненные корни уже давали новые побеги. Еще один полк несгибаемых солдат.

Война ушла дальше на запад, оставив после себя поломанную, покореженную технику. Замысловато-изломанная, она напоминала какое-то рукотворное художество неведомого всесильного мастера: стволы пулеметов изогнуты, лафеты с пушек сбиты; подзорными трубами торчали из земли стволы минометов, всматриваясь гневным оком в безмятежную голубизну неба.

– Тут багато е мест, де можна розжитися, – охотно отвечал Свирид Головня. – Можно в Никитинцы податися. Велике селище и багатий. Народ там зажиточний. Це на восток отсюда, – махнул он рукой в сторону разбитого орудия. – А можна и в Крихивци йти. Там пан один багатий жил.

Недобро хмыкнув, добавил:

– Тильки от його добра ничого боле не осталася. Але народ багатий. Магазинов багато. Можна – в Старий Лисець. Це уже на запад отсюда. При нимцях знатное селище було. Склады там були, магазини. Армийська частина стояла.

– Запомним… А базары есть где? – спросил Жиган.

– Базаров тут багато. Считай що в кожному селе. Але найбольший ринок – це в Станиславе. Зараз народ туди прибываеть. Багато з великими грошими.

– Переждем немного и в город пойдем. А сейчас нам перекусить немного нужно. Ты вот что еще скажи, где здесь у вас сельсоветы, почта?

– В Загвоздье есть почта, – охотно отозвался Головня.

– А деньги там есть? Одежонку путевую справить нужно, – сказал Свояк.

– Имеются. Хто телеграмму отправит, а хто письмо заказное отдаст.

– Кто охраняет почту?

– Один старий. Ще в империалистичну воював. Ружье едва держит.

– Знатная наколка, – согласился Свояк. – А еще что можешь вспомнить? Мы здесь как слепые котята, не знаем куда сунуться.

Немного подумав, уверенно произнес:

– В Волчинец иди. Там гроши всегда знайдеш. При коммунистах ще до войни там великий колхоз был. Багато жили. Кажен двор скотину держал. Сейчас тоже колхоз, недавно начальника назначили из вийськових. Вот он излишки и скупает.

– А деньги где держит? – по-деловому поинтересовался Свояк.

– В хате он живет бобылем на краю села. Вот и сейф там держит.

– Дай еще наколки.

– Между Криховцами и Драгомирцами рынок есть богатый. На большом поле. Вот туда крестьяне со всей округи фураж привозят, мясо всякое. Базар в выходные дни по несколько тысяч чоловик бываеть. Такий, що и не протолкнуться. Этот базар при поляках был, и при большевиках, и при нямцях. И сейчас там народу много. Села богатые, как селянина не тряси, а он все равно при себе что-нибудь оставит. А потом это на рынок свозит.

– Знатно, – довольно протянул Свояк. – А куда лучше не соваться? Сам понимаешь, чего в пекло лезть.

– В Угорниках большая вийсковая часть стоит. Склады. Охрана. Туда лучше не идти. На дороге КПП стоить. Чё они там охраняют, не знаю. Говорят, большое начальство туда наведывается. По дороге на Угрынов КПП. Краще его лесом обойти: проверяют всех, и машины, и пеших.

– Куда сейчас лучше идти? – озабоченно спросил Свояк.

– Лучше всего на Быстрицу, – заверил Свирид. – Там как-то поспокойнее буде. Народа трохи, из вийськових – тыловые части. А там, где тыловые частини, там и поживиться можна.

– Хороший расклад.

Жиган с Чиграшом сидели прямо на траве и, слушая разговор, молча смолили. Наслаждались выдавшимся покоем. Неизвестно, как там сложится завтра и будет ли оно вообще, но сейчас можно отдохнуть и, не заглядывая далеко вперед, просто покурить. Чего же встревать понапрасну? Пахан знает, что нужно делать. Необдуманных решений он не принимает. Чуйка у него что надо! Никогда еще не подводила. И здесь тоже не промахнется.

– Грамотно растолковал. Давай прощаться, держи краба, – произнес Свояк, протягивая ладонь. – Выручил, чего тут скажешь. Боевым парнем ты оказался.

– А може вы к нам пойде? – предложил Головня, слегка попридержав ладонь Свояка в своей руке. Обида была забыта. – Нам в отряд такие боевые хлопцы дюже как нужны!

– Это куда, в бандеровцы, что ли? – хмыкнул Свояк.

– В украинскую повстанческую армию, – поправил Головня. – Мы не любимо бьльшовикив, и вы их тоже терпеть не можете. Мы ценим таких людей, а когда большевиков выгоним, так заживем в незалежний Украини.

– Для этого сначала победить их нужно. Ты посмотри, какая у Советов техника! Нет, брат, у тебя свои расклады, а у нас свои. Нам вся эта политика без надобности. Тебе ведь нужно Украину от москалей да большевиков освобождать, а нам это ни к чему. У нас запросы небольшие. Нам бы деньжат легких срубить, да с марухой какой-нибудь весело время провести, да на койку с ней завалиться. А парень ты все-таки геройский оказался. Признаюсь, не ожидал… Ладно, почапали мы!

– Постой, если все-таки надумаете меня найти… Придете в Краховцы и спросите обо мне деда Трофима. Он охранником служит в сельсовете. Его все там знают. Высокий такой старик, благородний, замой и летом в казачьей папахе ходит. Мизинца у него на левой руке нет. В войну потеряв, когда за Австро-Венгрию воював с з царською Росиию. Скажете, що прийшли от Пивиня, он мене звяжет з вами.

– От какого еще Пивиня? – опешил Свояк.

– От меня.

– Это как же по-русски будет? Петух, что ли?

– Вси так, Петух. Меня все под ней знають.

– Ну ты даешь, парень, – невольно подивился Свояк. – Такой боевой хохол и такое позорное погоняло имеешь. И мы, стало быть, от петуха должны прийти? Петух за нас словечко замолвит?

Жиган неожиданно расхохотался:

– Послушай, как ты вообще живешь с таким погонялом? Ты его сам, что ли, себе выбрал?

– Сам, – несколько обескураженно протянул Свирид, удивленной столь бурной неодобрительной реакцией. – Я горжуся таким прозвищем. Петух буде новий день и кличе наших побратимив на борьбу с проклятими москалями. А ще он бъеться со своим противником до самой смерти. Вот так и ми будемо битися з ними. Или мы погибнем, или загинуть москали.

Жиган с Чиграшом громко расхохотались.

– А ну цыц! – громко прикрикнул Свояк на подельников. – Вижу, что ты в эту петушню еще и идеологию приплел. Только ведь мы по своим законам живем. Знаешь, кто у нас такие петухи? Это опущенные… Пидорасы по-другому. Их на зоне вместо баб используют. Нам с ними не то что здороваться, разговаривать западло! Если по сути, не в масть тебе это погоняло, ты бы его сменил, что ли… на какое-нибудь фартовое. Ладно, разбегаемся. Нам еще нужно где-то харчей раздобыть.

– Вы все-таки подумайте, – сказал Свирид Головня. – Вижу просто так рискуете, а будете ризиковать за идею.

– У каждого своя правда, брат, – философски заметил главарь. – Если буду в тех краях, так обязательно загляну, повидаемся.

Попрощавшись, Свояк уверенно сбежал по залесенному склону. За ним, не отставая ни на шаг, заторопились подельники. Затаившись за деревом, Свирид Головня видел, как уголовники спустились со склона. Некоторое время они стояли у подножия и о чем-то оживленно разговаривали (очевидно, решали, в какую сторону им двинуться), а потом уверенно зашагали через лес по направлению к ближайшему поселку.

Прячась в зарослях, Свирид пошел следом. Уголовники вели себя беспечно, за время пути даже ни разу не обернулись. Перед самым поселком остановились и, расположившись в теньке боярышника, наблюдали за жителями.

Свирид Головня, укрывшись в отдалении в зарослях орешника, посматривал за троицей. Они никуда не торопились, похоже, что разместились здесь надолго. Нарвав лапника и постелив на него тряпье, валявшееся в кустах, некоторое время дремали, а потом Свояк, что-то сказав своим подельникам, уверенным гренадерским широким шагом заторопился к поселку.

Стараясь не попасться Свояку на глаза, Головня вышел из леса и, держась на значительном расстоянии, направился за ним следом.

«Неужели ошибся? Пойдет на контакт с чекистами? – терзался в предположениях Головня. – От этих уголовников все что угодно можно ожидать. Ничего святого для них нет».

Свояк прошел через поселок и остановился неподалеку от здания сельсовета, на котором был закреплен красный флаг. Выкурил в отдалении папиросу, а потом повернул обратно. Сельсовет не богат, но деньги в нем водились: что-то нужно было купить, с кем-то расплатиться за приобретенные товары. Выходит, что уголовники решили взять кассу. На ближайшие несколько дней награбленного им хватит. Пропьют, прогуляют. А дальше что? Опять возьмутся за старое, пока не попадутся.

Еще километра полтора Свирид Головня неотступно следовал за Свояком и, убедившись, что уголовник ни с кем не встретился и возвращается на прежнее место, зашагал в свою сторону.

Вечернее время суток наиболее благоприятно для написания отчетов. Запланированные дела закончены, суета как-то понемногу сходит на нет, совещаний в это время обычно не назначают, и остается время, чтобы разгрести на столе бумаги, заняться написанием докладных и прочитать отчеты.

А докладывать полковнику Михайлову было о чем.

В последнюю неделю в Станиславской области случился всплеск активности УПА. Украинские националисты успешно расширяли сферу своего влияния, и теперь под их контроль попадали районы, ранее симпатизировавшие советской власти. Действовали бандеровцы с показным устрашением – собирали всех жителей села и проводили казнь ослушавшегося, давая понять с ходу, что так поступят с каждым, кто будет служить москалям. Тактика запугивания уже давала свои плоды: желающих сотрудничать с советской властью находилось все меньше.

За последнюю неделю были расстреляны четыре председателя сельсовета. Все четверо были фронтовиками и коммунистами (в столь сложный период других на такие места не поставишь, тут кроме идейности должна быть незаурядная смелость), которых отозвали с фронта для укрепления советской власти на освобожденной территории.

С одним из них, капитаном войсковой разведки Захаром Шило, полковник Михайлов был знаком лично, в сороковом году он был его заместителем в Станиславской области, а годом позже был переведен во Львов. Захар встретил войну в погранотряде на границе с Германией, участвовал в сотнях боев, выходил победителем из самых суровых испытаний, а убит был в отчем доме бандеровцами. Полковник Михайлов лично возглавил расследование, но всё как обычно: никто ничего не видел. Причина их амнезии объяснялась весьма обыденно – стать следующей жертвой никто не желал…

Полковник Михайлов умостился за столом. Достал из папки чистый лист бумаги и аккуратным ученическим подчерком вывел:

Негромко постучавшись, в кабинет вошел секретарь.

– Товарищ полковник.

Полковник Михайлов невольно нахмурился. Он не любил, когда его беспокоят во время написания докладной записки. Тем более ясно сказал, что будет занят последующие два часа. Прекрасно осознавал, что его сообщения будут неоднократно перечитываться, на основании написанного будут проводиться серьезные распоряжения, а за неточность изложенного он понесет персональную ответственность.

И все-таки одиночество было нарушено. У порога, несмотря на запрет, предстал секретарь и терпеливо дожидался, когда начальник управления обратит на него взор. Но само его появление свидетельствовало о том, что дело крайне серьезное. По безделице старший лейтенант тревожить бы не отважился.

Стараясь не поддаться накатившему раздражению, полковник Михайлов посмотрел на вошедшего и ровным голосом проявил сдержанный интерес:

– Что у тебя?

– Только что сообщили из следственного изолятора, арестованный Кумачев согласился дать показания.

Тот самый редкий случай, когда недописанное сообщение следует отложить в сторону и выслушать признания арестованного.

– Хорошо… Пусть приведут.

Боевые формирования, громыхая тяжелой техникой, покатили из Станислава на запад уже на третий день после его взятия. В городе оставались только тыловые части. С уходом военных город как-то сразу опустел, стал выглядеть просторнее.

Полковнику Михайлову вдруг очень захотелось пройтись по его улицам. Он не был ему безразличен. Полковник хорошо его знал и любил. Не этот, лежащий сейчас в руинах, а другой – с которым у него было связано немало добрых воспоминаний. До войны, не опасаясь получить пулю в спину, он нередко ходил с женой по Станиславу под руку. Сейчас такая прогулка могла стоить жизни. Взгляд то и дело натыкался на обозленные лица, не добавлявшие настроения.

Улицы, запомнившиеся нарядными, сейчас были неузнаваемы. Но даже в наполовину разрушенном Станиславе все равно просматривалась былая европейская привлекательность, впитавшая в себе культуру различных исторических эпох. По своей архитектуре город выглядел осколком австро-венгерской эпохи, давно канувшей в историю, но продолжавший хранить название прежних сел, из которых, собственно, и состоял: Пасечная, Горька, Княгинин.

Работы было много. Следовало организовать тыловые подразделения на охрану военных и гражданских объектов. Покидая Станислав, немцы оставили по всей области разветвленную агентуру, которую предстояло вычислить и обезвредить; провести операцию по уничтожению украинских националистических банд; выявить граждан, запятнавших себя сотрудничеством с немецкими фашистами.

Ночью пришло сообщение о том, что в районе села Горенки один из местных жителей увидел самолет, с которого десантировались трое парашютистов. Военной контрразведкой Смерш была незамедлительно направлена оперативная группа автоматчиков по перехвату диверсантов. Силами запасного полка, стоявшего лагерем под Станиславом, и двумя батальонами по охране тыла было организовано оцепление.

В результате спецоперации задержали двенадцать человек, пять из которых являлись местными жителями, имевшими при себе лишь немецкие «аусвайсы», требующие подтверждения. Четверо – дезертировавшие с фронта: три солдата и один младший сержант. Трое украинских националистов, входивших в соединение «Черный лес».

Вблизи места предполагаемого приземления парашютистов силами специального полка НКВД, имеющего опыт в розыске диверсантов, прочесали местность, в результате чего удалось обнаружить двух парашютистов. Во время задержания один был убит, а второй – ранен. О судьбе третьего ничего не известно.

Уцелевшего парашютиста тут же на месте допросили. Выяснилось, что диверсантов действительно было трое. Шестым управлением Службы безопасности группе была поставлена задача установить контакт с украинским националистическим подпольем на территории Станиславской области и попытаться внедриться в одну из советских военных тыловых частей. Старшим в группе парашютистов был капитан, с которым они отрабатывали поставленную задачу и провели три последних дня перед заброской в тыл. Настоящее его имя им было неизвестно, но во время подготовительного периода капитан был представлен под псевдонимом Феликс. Еще у него было специальное задание, в которое они не были посвящены. Как-то в разговоре капитан обмолвился о том, что сам он из местных.

На месте приземления диверсантов работали следователи из Смерша и военной прокуратуры, имевшие в разыскных делах огромный опыт. Необыкновенно въедливая, не пропускавшая даже мелочей следственная группа сфотографировала буквально каждый метр места приземления парашютистов. После долгих поисков отыскали припрятанные под корягами парашюты. Метров триста прошли по следам капитана, уходившим в сторону дороги. Оборвался след на берегу ручья: обнаружить пресеченный след не сумели даже служебно-разыскные собаки, хотя погода для поиска была самая благоприятная – влажная и с небольшим ветерком. Однако все сверхчувствительные рецепторы животных оказались просто бессильны.

До города парашютисты должны были добираться поодиночке и встретиться на следующий день подле костела Вседержателя в шесть часов вечера. Народ в Станиславе богомольный, на вечернюю службу прихожан должно подойти много, так что появление поблизости трех военных не должно вызвать какие-то подозрения. Сейчас их всюду немало.

Решили установить за костелом наблюдение и дождаться появления капитана. Однако в назначенный час тот так и не появился. Не объявился Феликс и в резервный день. Оставалось предположить, что, заслышав выстрелы, командир группы решил затаиться. Если он действительно местный, то укрыться где-то у знакомых для него не составит особого труда.

На поиски скрывшегося шпиона полковник Михайлов привлек всю агентуру, однако сообщений о местонахождении шпиона получено не было.

Тогда полковник лично решил осмотреть место десантирования диверсантов. А вдруг повезет! Ехать не более получаса. Даже для прифронтовой полосы расстояние небольшое. Алексей Никифорович допускал, что третий шпион, переодевшись в гражданскую одежду, сумел проскользнуть через выставленное оцепление.

Вызвав секретаря, полковник Михайлов распорядился:

– Игорь, подгони мне машину с двумя автоматчиками в качестве сопровождения. Нужно съездить по делам.

– А куда вы, товарищ полковник?

– Не важно, – буркнул Михайлов. – Ты мне что, жена, что ли, чтобы спрашивать?

– Товарищ полковник, обстановка сейчас в районе сложная, может, сопровождение усилить до отделения автоматчиков?

– Не нужно… Мы не на передовой. Справлюсь и так. Если кто-то будет спрашивать, скажешь, что вернусь часа через три.

Обстановка в области и в самом деле была непростой. Еще более она усугубилась в последние дни с отбытием на фронт передовых частей. Выстрела из-за угла можно было ожидать в любом месте и в любой час. Убийства военнослужащих носили едва ли не массовый характер, практически не проходило дня без трагического происшествия. Неделю назад застрелили старшего лейтенанта НКВД, возвращавшегося из командировки. Вчера вечером в кинотеатре выстрелом из пистолета в затылок был убит начальник отдела майор Зотов. Злодеев отыскать не удалось.

Пополнить трагическую статистику в планы полковника Михайлова не входило. Алексей Никифорович нередко брал с собой в дорогу автомат, и его «ППШ» стоял в углу рядом с вешалкой, на которой висело обмундирование. У посетителей, входивших в его кабинет, такое соседство удивления не вызывало. Каждый из них прекрасно был осведомлен о том, что происходит в городе. В этот раз, отправляясь в сопровождении автоматчиков, Михайлов кроме «ППШ» взял еще и запасную обойму для табельного «ТТ».

Алексей Никифорович вышел из кабинета и скорым шагом миновал короткий коридор. Толкнул тяжелую парадную дверь и ступил на тротуар. Легковой автомобиль «ГАЗ-61» со следами от пуль на выпуклых крыльях уже подъехал к крыльцу. Двое автоматчиков в выцветших полевых гимнастерках стояли подле машины, терпеливо дожидаясь выхода начальства. Водитель, белокурый рябоватый сержант лет двадцати пяти, с которым полковник Михайлов ездил последние два года, открыв капот, осматривал двигатель. Претензий к водителю не имелось, технику он любил, в двигателе разбирался, и машина всегда работала бесперебойно.

Любую поездку более чем на двадцать километров сержант воспринимал как серьезное испытание для всех агрегатов и узлов машины, полагая, что на фронтовых дорогах может случиться всякое. Именно поэтому его нередко можно было увидеть возле машины, что-то подкручивающего и что-то меняющего.

Увидев вышедшего из управления Михайлова, он с громким стуком захлопнул капот, поставив в своих исследованиях жирную точку, и по-боевому поинтересовался:

– Куда едем, товарищ полковник?

– Карта при тебе?

– А то как же, – едва ли не обиделся водитель. – Она всегда при мне. Дороги-то неизвестные.

– В село Горенки… Дорогу-то я знаю, но там минные поля. Возможно, что объезжать придется.

– Справимся, товарищ полковник, – бодро отвечал водитель. – Не в первый раз!

– Загружайтесь, – посмотрел Михайлов на автоматчиков.

Матерые мужики, попавшие в военную контрразведку из боевых частей, обоим за тридцать. По высохшим лицам и острым пронзительным взглядам было понятно, что пороховой гари они надышались вдоволь. На душе как-то стало спокойнее, таким бойцам растолковывать задачу не нужно.

– Есть загружаться, – ответил сержант высокого роста, с небольшой проседью на короткой челке. И широко, как старому знакомому, улыбнулся.

Хлопнули с двух сторон двери, и автомобиль, плавно набирая скорость, покатил по брусчатке.

Лето шло на убыль. Но воздух, как в зените лета, – раскален как в печи. Стены домов прогреты, и от кирпичей исходит марево. Не улица, а мартеновский цех.

Еще через несколько минут город остался за спиной.

Далее – проселочная неторная дорога, разбитая тяжелой техникой. Полковник Михайлов смотрел по сторонам, отмечая изменения, а их за прошедшие три года набралось немало. Станиславская область и в прежние времена была не шибко богатой, а за годы оккупации она и вовсе обветшала. Покосившиеся невысокие строения; небольшие подсобные хозяйства, где скотина редкость. Прямоугольные пастбища на склонах, окаймленные молодым ельником. Куцые делянки под сенокос. Узкие полоски произрастающего картофеля. И лишь редко можно было повстречать добротный дом с крепким хозяйством, где чувствовался достаток.

Произошедшие перемены полковник Михайлов отмечал мимоходом. В голову лезла всякая ерунда, засоряя мозги. Но у усталого полковника освободиться от пустых мыслей не было ни желания, ни сил. Прошедшие два дня он практически не спал, и голова буквально трещала от боли. Стараясь перетерпеть, полковник Михайлов с силой, до сверкающих звезд в темноте, закрывал глаза.

На обочине узкой дороги стоял старик и внимательным, пронизывающим взглядом провожал проезжающую машину. Высохший череп со сморщенной желтоватой кожей, напоминавшей измятую бумагу, едва прикрывала обветшавшая, прохудившаяся соломенная шляпа. На тощих плечах – длинная выцветшая косоворотка, подпоясанная обычной бичевой. Какая думка пряталась в его запавших глазах – одному богу известно.

На развилке был поставлен новый КПП, укрепленный отделением автоматчиков. Причиной послужили охранные мероприятия в оперативных тылах фронта. Проверочно-пропускная и караульная службы значительно усилились по всей области. То же самое происходило и по всем западным частям Украины. На железнодорожных станциях и в крупных населенных пунктах шло круглосуточное патрулирование, и это уже дало первые положительные результаты. Нельзя было сказать, что террор со стороны бандеровцев по отношению к военнослужащим Красной армии и представителям администрации удалось пресечь, но нарастающая волна все-таки была сбита. В ближайшие дни планировалось еще более усилить охранные мероприятия.

Увидев на лобовом стекле машины номерной пропуск «Проезд всюду» – с большой красной звездой в центре, – начальник КПП, плотный и крепкий старший сержант, лихо козырнул и махнул рукой, давая сигнал помощникам поднять шлагбаум. Автомобиль, слегка притормозив, устремился дальше, окатив стоявших на обочине автоматчиков завихрениями поднявшейся пыли.

Въехав в село – дворов на пятьсот, – он покатил по главной улице, по обе стороны от которой мелькали все те же мазанки с расписанными стенами. Встречались и бревенчатые дома с высокими окнами, очень напоминавшие пятистенки: здесь жили крестьяне побогаче. Были и кирпичные жилища – с небольшими оконцами. Но их было уж совсем немного. Они пережили Австро-Венгрию, и за каждым из них пряталась богатая история. Такие дома полковник мог бы увидеть всюду, где прежде находились помещичьи хозяйства.

Алексей Никифорович невольно обратил внимание, что одевались здесь неплохо: женщины носили цветастые шелковые платья по колено, многие ходили в узорчатых кожаных сапожках. Мужчин попадалось немного. В основном одни старики. Такой домовитый дед в белом замытом исподнем сейчас как раз сидел на лавочке и курил, поглядывая из-под лакового козырька фуражки на кативший в клубах пыли военный автомобиль. Враждебности в глазах не ощущалось, но вот не было и той сердечности, какую войска ощущали при встрече с освобожденным местным населением где-нибудь на востоке Украины.

В центре села – на пересечении двух улиц – был насыпан небольшой курган. На нем возвышался громадный крест, у подножия которого лежало множество свежих цветов. Такие кресты полковник Михайлов встречал едва ли не в каждом селе Станиславской области. Появляться они стали сразу после ухода Красной армии с территории Западной Украины в сорок первом. Именно по ним он определял лояльность жителей села по отношению к советской власти. Здесь, судя по всему, все было плохо, им были не рады; вот только по лицам встречающих машину людей этого никак не просматривалось.

Насыпанный курган и установленный на нем крест символизировали и освобождение от Красной армии, и как память о погибших повстанцах. Крест в селе занимал едва ли не центральное место, во всяком случае не меньшее, чем униатская церковь, стоявшая немного в стороне. Именно у этого креста националисты собирали на сход крестьян и устраивали свои пропагандистские митинги против советской власти. Священники тоже не оставались в стороне и выступали с антирусскими призывами.

– Тормози, – сказал полковник Михайлов.

Водитель послушно надавил на тормоз, остановившись вблизи креста. В какой-то момент полковник Михайлов ощутил на себе враждебные взгляды людей, внезапно скучившихся неподалеку. Пространство, какую-то минуту назад разряженное, вдруг начало понемногу сужаться, вызывая ощущение тревоги. Совсем скоро оно сожмется в точку, расплющив машину, полковника и бойцов…

Фу ты, что за чертовщина чудится! Михайлов моргнул, отгоняя морок. Это потому что хроническое недосыпание, вот и приходится мучиться головной болью.

Два дня назад Алексей Никифорович получил информацию о том, что одновременно почти во всех селах Станиславской области прошли сходы крестьян, на которых националисты убеждали сельчан не сотрудничать с советской властью и предупреждали, что в случае ослушания или сдачи «москалям» повстанца виновные будут казнены.

Уже на следующий день из города в села выехали группы автоматчиков подразделений НКВД и Смерша. Были допрошены едва ли не все жители, но, напуганные, они боялись произнести даже слово.

Позавчера в трех селах было убито шесть человек, заподозренных в симпатиях к советской власти. Убили показательно, во время всеобщего схода, явно для устрашения всех собравшихся. Спешно сколотили виселицу, поставили уже связанных на лавку – и по приказу главаря выбили из-под их ног опору. По подозрению в связях с бандитами были задержаны четыре человека, но бедолаги, насмерть запуганные, готовы были скорее умереть, чем проговориться.

А вчера вечером в карпатских селах украинскими националистами было убито еще четыре человека: один из них был председатель колхоза, назначенный накануне, и еще трое активистов.

Все злодеяния были совершены ночью так называемой службой безопасности УПА, какая имелась во всяком крупном селе. По оперативным данным, это были небольшие – от четырех до десяти человек – группы, но именно они держали в страхе все село, взяв на себя функции прокуроров и исполнителей. Каждая группа была прекрасно подготовлена, хорошо вооружена, и через своих осведомителей они были в курсе, что происходит в селе. Никто из сельчан не знал, кто именно входит в службу безопасности, а те, кто мог бы об этом сказать, были убиты. Днем он мог быть прекрасным соседом и хорошим семьянином, но ночью превращался в прокурора и палача.

Всей службой безопасности УПА в Станиславской области руководил бандеровец под псевдонимом Граф. Его настоящее имя, сколько ему лет и как он выглядит, никто не знал. Неведомо, где он проживает: в городе или в деревне. Но по достоверной информации было известно, что он имеет дворянские корни – отсюда и его «благородное» прозвище.

Еще было установлено, что Граф проходил обучение в разведывательно-диверсионной школе абвера на территории Австрии, неподалеку от Вены, в замке Зауберсдорф. Позже служил в батальоне «Роланд», куда набирали украинцев, осевших в Западной Европе, и среди них было немало ратников, имевших аристократические корни. Граф был как раз из таковых. Позже он был приглашен в «Бранденбург-800» и был одним из инициаторов создания украинской повстанческой армии.

Полковник Михайлов решительно открыл дверцу автомобиля и бодро вышел из машины. Следом расторопно выскочили автоматчики.

– Товарищ полковник, – произнес сержант, настороженно посматривая по сторонам. – Нельзя вам выходить. Ведь пальнуть могут из любого угла.

– Знаю, – хмуро обронил Михайлов, – только тем, кто сейчас на передовой находится, еще опаснее и труднее. Нужно всегда об этом помнить…

Алексей Никифорович подошел к самому кресту, подле которого было изрядно натоптано. Вокруг мелкий сор: шелуха семечек, клочки бумаг, окурки от самокруток. Следы совершенно свежие, сход проходил сравнительно недавно. Может быть, вчерашним вечером. Узнать бы, о чем они здесь толковали.

Полковник обратил внимание, что на улице народу прибавилось, теперь они разбились на две одинаковые группы, человек по пятнадцать. Со строгостью и опаской посматривали на прибывших.

Распрямившись, полковник Михайлов произнес:

– Пойдем, все ясно. Тут нам не рады.

Автоматчики, опасаясь получить пулю в спину, пятились к машине за полковником, контролируя стволами автоматов распахнутые окна, огороды, перекресток. Только когда начальник управления разместился на переднем сиденье, быстро юркнули в салон.

За селом начинались предгорья, где и приземлились парашютисты.

Выехали за село. По обе стороны от дороги торчало колкое жнивье. На пригорке возвышалась деревянная церковь, которой каким-то чудом удалось уцелеть в минувшее лихолетье. Проехали по пыльному неровному полю рядом со сгоревшим грузовиком, лежавшим перевернутым в воронке; мимо немолодого мужчины, тащившего на худеньких сгорбленных плечах ворох валежин; и выкатили на пригорок, с которого была видна вся окрестность с небольшими хуторами, разместившимися на склонах, и двумя селами, растянувшимися в долине.

По обочине, прямо навстречу машине, с вещмешком за плечами шел немолодой – лет сорока – худощавый старшина. Что-то в его облике полковнику Михайлову не понравилось. Он еще не осознал, что именно, просто почувствовал, что с ним что-то не так.

Опыт по распознаванию врага Алексей Никифорович получил в сорок первом году во время длительного отступления в составе пограничного полка. Тогда через него прошли сотни, если не тысячи лиц, разительно отличавшихся друг от друга: потерянных, недоуменных, испуганных, обозленных. Разных! Но всех их объединяла усталость. У одних она просматривалась во всем облике; у других была глубоко запрятана и распознавалась лишь по глазам, по подавленному настроению и подчас в полнейшем равнодушии к собственной судьбе.

В этой, казалось бы, одинаковой, совершенно непримечательной серой солдатской массе встречались люди, которые выглядели побойчее, смотрелись посвежее, в них колюче проглядывала какая-то спокойная уверенность, совершенно не свойственная бойцам конца лета сорок первого года.

Михайлов проверил документы у одного из них, добродушного коренастого сержанта. В «Красноармейской книжке» присутствовали все печати, подписи, сопутствующие записи о месте службы. Вот только в документе наличествовала одна особенность – листы «Красноармейской книжки» были из плотной бумаги. Михайлов приказал задержать подозрительного бойца и передать в Особый отдел. А позже выяснилось, что задержанный сержант оказался диверсантом, выпускником Варшавской абверовской школы, которому было дано задание примкнуть к колонне солдат, вышедших из окружения, и через запасной полк попасть в действующую тыловую часть.

Обстоятельно допросив диверсанта, его показательно расстреляли перед строем.

Потом таких встреч было много. В серой запыленной колонне солдат Михайлов всегда безошибочно узнавал немецкого шпиона. На удивленные вопросы коллег, как это ему удается не ошибаться, коротко объяснял:

– Стараюсь быть внимательным.

Как растолковать практически необъяснимое, Михайлов не знал. Враг смотрит иначе, чем красноармеец; ходит по-другому; говорит не так. Даже запах пота у него какой-то другой. Враждебный, что ли…

Что же в этом старшине было неправильно? И тотчас понял – он не посмотрел на машину, ехавшую ему навстречу, взирал далеко вперед, как если бы ему было неинтересно, кто в ней находится. Такое поведение для пехотинца очень нетипично. Конечно, в излишней любопытности пехоту обвинить сложно, но вряд ли отыщется боец, который не посмотрит на проходящую мимо машину. Всегда присутствует личный интерес – а вдруг среди проезжающих отыщется добрая душа, которая, сжалившись, подкинет его до пункта назначения. Ноги-то не казенные! А этот старшина топал по дороге с таким настроением, как будто бы не было большей радости в жизни, чем протопать двадцать верст.

– Вернись и остановись рядом с этим старшиной, – приказал полковник. И несколько строже, повернувшись в пол-оборота к автоматчикам, напряженно сидевшим на заднем сиденье, добавил: – Будьте внимательнее! Что-то не нравится он мне.

– Есть, товарищ полковник, – за двоих ответил сержант.

Развернувшись, легковушка остановилась в нескольких шагах от старшины, который, не сбавляя шага, топал прямо на них: ни суетливости, ни опасливого взгляда, ровным счетом ничего такого, что могло бы насторожить опытного чекиста.

Полковник Михайлов вышел из салона вместе с автоматчиками. Приближаясь, старшина козырнул, как это может сделать только боец, прошедший фронт – без угодливости, отдавая должное лишь тяжелым погонам, – и шагнул дальше. На какое-то мгновение полковника Михайлова охватило сомнение: «Может, все-таки ошибся?»

– Товарищ старшина, покажите ваши документы, – потребовал Михайлов.

Старшина остановился и, слегка распрямившись, посмотрел на полковника, а потом перевел взгляд на автоматчиков, снявших с плеч оружие.

Едва улыбнувшись, вполне добродушно произнес:

– Что за честь! Не каждый день меня останавливает цельный полковник с автоматчиками для проверки документов.

И язык острый. Ничего не боится!

Старшина расстегнул накладной карман гимнастерки, выудил из него двумя пальцами «Красноармейскую книжку» и протянул ее полковнику. Алексей Никифорович не сразу взял предложенный документ, пытливо всматривался в скуластое добродушное лицо старшины. Взгляд у него оставался холодным, а сам он излучал уверенность, каковая наблюдается у людей, много повидавших. В темно-серых глазах пасмурный грозовой блеск потускневшего свинца. Михайлов вытянул из ладони старшины «Красноармейскую книжку» и тщательно пролистал.

«Книжка» была новенькая, хотя по записям в ней старшина получил ее два года назад. Для фронтовых условий это достаточно внушительный срок. Боец обязан держать ее всегда при себе как удостоверение личности. Пропитанная потом, перепачканная порохом и табаком, порой со следами крови, она уже через несколько недель выглядит весьма потрепанной, в его же случае весьма свеженькая, будто бы получена на прошлой неделе. Гимнастерка тоже не старая, даже выцвести не успела.

– Где воевал? – равнодушно поинтересовался Михайлов.

Вывод был сделан, как поступать дальше, он уже знал. Но хотелось удостовериться окончательно, увидеть какие-то перемены на суровом лице старшины, посмотреть, как он занервничает. Но тот стоял привычно прямо, терпеливо дожидаясь, пока полковник пролистает документ, удовлетворит свое любопытство и вернет «Красноармейскую книжку» законному владельцу.

– Призвался в сорок первом в августе, в тринадцатую армию генерал-майора Голубева. С Брянска под натиском второй танковой армии Гудериана отошли на восток. В начале октября был ранен в правое бедро, три месяца пролежал в госпитале. После излечения был направлен на Закавказский фронт. Затем переведен в Резервный. Пробыл там до конца марта сорок третьего. Далее Резервный фронт переформировали в Курский. И в тридцать восьмой армии Курского фронта…

Старшина говорил четко, выделяя каждое слово, без запинки, как хорошо выученный урок. В его поведении и словах чувствовался немалая фронтовая выучка.

– Почему у тебя книжка не сорок первого года?

– Когда был ранен во второй раз и лежал без сознания, «Красноармейская книжка» была утеряна.

– Откуда сейчас идешь? – слегка нахмурившись, спросил Михайлов.

Может, все-таки ошибся? Чего только на фронте не бывает! И «книжки» теряются, и обмундирование на складах годами лежит, так что потом выглядит как новенькое.

– На Первом Украинском был ранен под Чортковым. После излечения направляюсь в запасной полк для дальнейшего прохождения службы.

– Где располагается запасной полк?

– Село Сокуры, – и тотчас добавил: – Так написано в предписании. Где-то рядом со Станиславом… Точнее сказать не могу, просто не знаю. Мне до него еще нужно добраться.

– Покажи предписание, – потребовал полковник Михайлов, упрятав «Красноармейскую книжку» в накладной карман кителя. Старшина лишь неодобрительно поджал губы, но неудовольствия не выразил. С кем не бывает? Вот сейчас разберутся и вернут документы законному владельцу.

– Не положено, товарищ полковник.

– Что значит не положено? – угрожающе спросил Михайлов.

– Мобилизационное предписание должно оставаться при мне. Именно так написано в предписании.

– Сержант, обыскать его!

– Не трудитесь. Сейчас покажу.

Старшина аккуратно достал из нагрудного кармана предписание, затертое на сгибах, и протянул его полковнику. Алексей Никифорович развернул и стал читать.

– Почему Воронеж? – спросил полковник Михайлов, складывая вчетверо «Мобилизационное предписание».

– В госпитале там лежал, а при нем Приписной пункт был. Вот оттуда и направили в Сокуры… Захотел служить на Первом Украинском, как и прежде. Буду проситься в свою часть. Может, уважат, направят. Хотя там вряд ли кто остался… Вы в чем-то сомневаетесь, товарищ полковник? Могу и ранение показать.

– Не нужно, – произнес полковник Михайлов, укладывая в карман и «Мобилизационное предписание». Оно было старого образца, уже вышедшее из употребления. Предъявлять его запрещалось по секретной директиве Главного управления контрразведки Смерш Наркомата обороны. Все бланки старого образца были пущены под нож. Всякий, кто ими воспользуется, будет считаться шпионом. Таковы инструкции. В новом «Мобилизационном предписании» должны быть пропущены все точки в аббревиатуре СССР. На этом предписании точка стояла после каждой буквы С. – Взять его!

– Это самоуправство! – возмутился старшина, побледнев.

– Поднял руки! – скомандовал скуластый сержант, направив ствол автомата прямо в грудь диверсанту.

– Обыскать. Что-то мне подсказывает, крупный гад попался!

Второй боец, закинув автомат за спину, привычно осмотрел арестованного: вытащил из кармана новенький «вальтер» и передал его полковнику; за голенищем правого сапога выудил самодельную финку.

– Тщательнее обыщи, у него наверняка что-то еще припрятано.

Сержант умело прощупал гимнастерку. Пусто.

– Снимай ремень, – потребовал сержант.

– Да вы чего? – завозмущался старшина. – Мне что, теперь без штанов, что ли, идти?

– И пойдешь, если не снимешь, – строго предупредил сержант.

Неодобрительно покачав головой, задержанный снял с себя хрустящую портупею с ремнем.

– Достаточно?

– Давай его сюда, – потребовал сержант.

Внимательно осмотрел ремень. Портупея из хорошей свиной кожи, практически новая. Отсутствуют какие бы то ни было надрезы или заплатки, в которые можно было бы спрятать послание. Добротная кожа. Крепкая. Такая и сто лет может прослужить. Но для старшины это будет многовато. Ему бы с месяц протянуть.

– Снимай сапоги, – строго приказал сержант.

– А это еще зачем? Понравились, что ли?

– Не баклань! Пошевеливайся! Или хочешь, чтобы мы их вместе с ногами вырвали?

– Понятно… Значит, вы меня в распыл, а сапоги решили себе забрать. Вот только понять бы за что… Все правильно, – сев на траву, он принялся стягивать офицерские сапоги. Сначала снял один с некоторым усилием, потом взялся за второй, – с покойника-то неудобно будет снимать. Носи, сержант, – протянул задержанный сапоги. – Уверен, они тебе еще послужат. Вижу, что и размерчик тоже подходящий.

– Мне от фашистских холуев ничего не нужно.

– Я такой же боец, как и ты! Мы вот с тобой еще поговорим, когда во всем разберутся. Извиняться еще будешь.

– Не дождешься!

Сержант взял заметно намокшие и оттого малость отяжелевшие сапоги. Критически осмотрел их со всех сторон, как если бы и в самом деле хотел примерить. А потом вытащил стельки. Под ними тоже пусто. Да и стельки самые обыкновенные, из тонкого войлока, каковые хорошо удерживают влагу.

Полковник Михайлов внимательно наблюдал за быстрыми и умелыми ладонями сержанта. Верилось, что во внешнем осмотре ему не было равных, и если что-то в одежде припрятано, то он непременно отыщет.

Сержант сунул руку в глубину правого сапога и что-то долго там шуровал. Ничего! Отложил в сторону. Взял левый сапог. Вытряхнул. Из него посыпался мелкий глинистый сор.

– По какой дороге шел? – неожиданно спросил полковник.

– По этой и шел. Сначала меня на машине подбросили, а потом пешкодралом топал.

– Пешкодралом, говоришь, – усмехнулся Михайлов. – А только откуда у тебя глина в сапогах? – Подняв небольшой плотный комок, растер его между пальцев и произнес: – Глина серо-зеленая. Точно такая же, как и в овраге, где двоих парашютистов взяли. Значит, ты и есть тот самый третий парашютист?

– Какой еще такой парашютист? Мало ли какая глина где-то может быть! – возразил хмуро старшина. – Тут такая грязь по всей дороге.

– Грязи-то полно, а вот глины не очень… – возразил полковник Михайлов. – Тут другая, коричневая… Мой батяня печником был. Золотые руки у него были! Можно сказать, что к печному делу у него самый настоящий талант был. По всей округе о нем молва ходила как о хорошем мастере. Такие печи ставил, что залюбуешься! И тепло хорошо держали, и дров много не жрали. А я ему помогал в детстве… Даже и не вспомню, сколько мы с ним печей сложили. Может, тысячу, а может, и побольше… Вот он мне наказывал искать в округе именно такую глину. Для печи она идеально подходит. Не трескается и жар хорошо держит. Сколько лет миновало, батяни и в живых-то уже давно нет, а глину эту я не позабыл. И как ее увижу, так сразу все печи вспоминаю, что мы с ним выложили.

– Товарищ полковник, кажется, что-то есть, – несколько взволнованно произнес сержант. – На голенище какая-то неровность. Сразу так незаметно, а вот если прощупать, так чувствуется какой-то предмет.

– Разрежь, посмотри, что там.

Отстегнув от ремня нож, сержант принялся срезать тряпицу.

– Поаккуратнее только, – предупредил полковник.

Боец действовал очень грамотно, с ножом обращаться умел, но предупреждение не излишнее – в тайнике может быть спрятано нечто важное.

Алексей Никифорович перевел взгляд на старшину, уже поднявшегося с дороги и теперь угрюмо наблюдавшего за энергичными действиями сержанта. Второй автоматчик, отступив на шаг, цепко контролировал его движения, наставив ствол автомата точно в его грудь. Уж этот хлопец не промажет!

Срезав прошитые на коже нитки, красноармеец вытащил из сапога небольшой матерчатый конверт, в котором прощупывалось что-то твердое и, не разворачивая, передал его полковнику.

– Что здесь? – равнодушно спросил Михайлов, не сводя взгляда с побледневшего лица старшины.

– Ничего особенного… Фотография.

– Фотография, говоришь…

Надорвав край ткани, Алексей Никифорович вытащил сложенную картонку, в которой действительно лежала небольшая любительская фотография.

Вот она, «ахиллесова пята»! Теперь дела пойдут поэнергичнее. Взял снимок, на котором была запечатлена молодая привлекательная женщина в светлом платье и с высокой модной прической, каковую украшал заколотый массивный гребень. Женщина держала за руку девочку лет пяти и улыбалась в объектив. На фасаде дома, стоявшего за ее спиной, была закреплена вывеска «Продукты». Перевернув фотографию, полковник Михайлов прочитал на обратной стороне: «Винница, июль 1940 год».

– Кто на фотографии? – спросил Михайлов, продолжая сверлить его своим строгим взглядом.

– Сестра, – сглотнув сухой ком, проговорил старшина.

– Сестра, говоришь… Вот только, я смотрю, девочка на тебя очень похожа. Знаешь, так часто бывает: девочки похожи на папу, а вот мальчики на маму. Ладно, разберемся… Свяжите гада, да покрепче, чтобы сюрпризов никаких не было.

– Есть связать! – охотно отвечал сержант, вытащив из кармана тонкий кожаный ремешок. – Руки за спину! – И, когда Кумачев сцепил за спиной ладони, ловко и крепко связал запястья.

Михайлов чувствовал, что враг им попался матерый, очень хорошо подготовленный, с недюжинным характером. Такого на испуг не взять, нужны веские серьезные аргументы для предстоящего разговора. Осталось только отыскать их. На несколько дней Кумачева можно запереть в каменном мешке без окон, где он не будет слышать даже звука. Пропадает чувство времени, и один день абсолютного безмолвия воспринимается как прожитая неделя.

Нередко такая методика срабатывает – на заключенного, просидевшего в одиночке длительное время, порой нападет небывалое красноречие, и он, опасаясь самого худшего, выкладывает всю накипь на душе и рассказывает обо всем, что ему известно.

– А теперь в машину его! Подбросишь меня до управления, – сказал полковник водителю. – А его в следственный изолятор. Пусть посидит, подумает. Хотя я бы посоветовал поторопиться с ответом, времени у него немного… Сержант Купцов остается за старшего.

– Есть, товарищ полковник, – охотно откликнулся сержант. – Никуда он от нас не денется.

Вернувшись в управление, Михайлов вызвал секретаря и, положив на стол фотоснимок, сказал:

– Вот что, Игорь, сделай запрос в Винницу. Пусть поищут эту женщину с фотографии. Если что накопают, пусть перешлют мне немедленно!

Автомобиль въехал во двор тюрьмы. Позади грохнули металлом тяжелые ворота. Дюжий сержант ловко выскочил из салона и поторопил поотставшего шпиона:

– Вылезай по-шустрому! – Неуклюже, упираясь связанными руками в спинки кресел, старшина Кумачев выбрался из машины. – Теперь он ваш, – предупредил сержант вышедших из здания тюрьмы надзирателей: оба белобрысые и в конопушках, будто бы однояйцевые близнецы. – Поместите его в одиночку. Распоряжение полковника Михайлова.

– Мы в курсе, нам уже звонили, – ответил тот, что был поближе, и, посмотрев на Кумачева, скомандовал: – Пошел вперед!

Арестованный шел между двух надзирателей. На широком лице прежнее равнодушие. Провели по длинному мрачноватому коридору, затем свернули в крыло, где находились камеры для заключенных. Массивные двери камер, укрепленные толстыми металлическими пластинами, в силу каких-то соображений или, может быть, отдавая дань некой тюремной моде, были покрашены в различные цвета, выглядевшие на неровно отштукатуренной стенной поверхности неряшливыми прямоугольными заплатками.

Остановились у серой двери, перемазанной грубоватыми небрежными мазками.

– Лицом к стене, – сказал надзиратель, шедший впереди.

Старшина повернулся. Надзиратель развязал с его запястий кожаный ремешок, а затем вытащил из кармана длинный ключ со многими насечками на язычке и, вставив его в замочную скважину, дважды крутанул.

Потянул на себя тяжелую дверь, неохотно повернувшуюся, и скомандовал.

– Шагай в камеру!

Старшина перешагнул через порожек и зашел в темный каменный мешок, дохнувший застоявшейся плотной сыростью. Дверь позади злорадно громыхнула, запечатывая в узком пространстве узника. Теперь уже не выберешься. Под самым потолком едва тлела лампочка, тускло освещая стены, сложенные из белого камня. Такие не прошибешь! В углу шконка, сваренная из грубых шероховатых металлических труб. Поверх нее валялось какое-то ветхое замасленное тряпье, видно, служившее постелью. Что ж, придется здесь как-то перекантоваться.

Кумачев открыл глаза. Скорее всего, уже наступило утро. Через пару часов должны принести завтрак. Странное дело, но в следственном изоляторе в первые два дня на него буквально напал жор. Видно, таким противоестественным образом организм отреагировал на стрессовую ситуацию. Потом как-то понемногу улеглось, и он с удивлением думал о том, как он мог есть с аппетитом такую бурду.

Пошел уже шестой день ожидания. О нем напрочь забыли. Для такого серьезного ведомства, как государственная безопасность, это было более чем странно. Неожиданно кормушка приоткрылась и чей-то негромкий голос произнес:

– Тебе привет от Филина.

Это были первые звуки, что он услышал за прошедшие дни. Приблизившись, старшина спросил:

– Что он сказал?

– Дождитесь завтрашнего дня. После того как съешь свою пайку, просись на допрос, а там тебя вытащат.

Рассмотреть говорившего ему не удалось, надзиратель стоял немного в стороне, пряча от узника лицо. Видно, Филин и в самом деле очень влиятельное лицо в Станиславской области, если даже в следственном изоляторе у него имеются свои люди.

– Каким образом?

– На допрос тебя будут перевозить из здания тюрьмы в управление Смерш, – говорил незнакомец уверенным металлическим голосом. – По дороге тебя отобьют у охраны. Когда услышишь стрельбу, ложись на пол, чтобы пулей не зацепило. Мало ли чего…

Ответить Кумачев не успел – кормушка аккуратно и с тихим стуком закрылась.

Приблизительно часа через два Кумачев различил приглушенные звуки тележки, подкатившей к двери. Амбразура распахнулась, и надзиратель без слов протянул алюминиевую тарелку с чем-то желеобразным и теплым, Кумачев отнес ее к небольшому привинченному столику, стоявшему в углу камеры. Съел без всякого аппетита. А как же еще может быть иначе?

Поднявшись, постучал в дверь.

– Открывай, начальник, разговор имеется.

Из-за двери послышался недовольный голос:

– Чего ты хотел?

– Поговорить мне нужно с вашим главным. С полковником.

– Скажи мне, я передам, – отвечал из-за двери надзиратель.

– Скажи ему… Что я все расскажу.

– Жди, – через непродолжительную паузу ответил надзиратель, хлопнув дверцей.

С души отлегло, сделал все, что требовалось. То, что произойдет в дальнейшем, от него уже не зависело. Там уже как карта ляжет. Кумачев присел на шконку и ощутил невероятно сильный голод. Оставшейся корочкой хлеба подобрал в тарелке остатки еды и с аппетитом съел.

Вскоре за дверью послышались тяжелые шаги, остановившиеся прямо у порога камеры, а потом в замке громко заскрежетал язычок замка, и металлическая дверь открылась. В проеме предстал прежний рослый надзиратель и скомандовал:

– На выход.

Старшина, скрестив за спиной руки, вышел в коридор.

– Лицом к стене.

Он ткнулся лбом в шероховатый серый камень, ощутив кожей его многовековую неиссякаемую прохладу. Так же по команде, сложив руки за спиной, в сопровождении надзирателя затопал по длинному коридору, показавшемуся ему в этот раз темнее прежнего. Тусклый угнетающий свет, падавший на стену, делал ее более рельефной, и даже небольшие ямки виделись настоящими провалами.

Миновали одну дверь, прощально хлопнувшую за спиной металлом; вторую, проводившую дребезжащим грохотом; спустились на две ступени вниз и вынырнули на солнечный свет во внутренний двор тюрьмы. У самых ворот под присмотром двух караульных стоял автозак. Надзиратель широко распахнул дверь грузовика и громко распорядился:

– Пошел вперед!

Под присмотром бдительных надзирателей Кумачев поднялся по металлической лестнице, слегка покачивающейся при каждом шаге. Едва запнулся носком за последнюю ступеньку и, сохраняя равновесие, ступил в металлический крытый кузов автозака.

Громко стукнула закрываемая дверь, ударив по барабанным перепонкам дребезжащим эхом, и машина после поворота ключа задребезжала лихорадочной дрожью, а потом, шумно пыхнув вонючей черной гарью, завелась.

– Открывай ворота, – раздался голос сопровождающего, сидевшего в кабине грузовика.

Послышался скрежет отворяемых ворот, грузовик, дернувшись, покатил за ворота тюрьмы по булыжному покрытию.

Его везли к величественному пятиэтажному зданию, где раньше располагалась администрация города, а при немцах – гестапо. Ехать до него не более двух километров, предстоит сделать три поворота, прежде чем окажешься на главной улице. А дальше дорога следует по прямой.

Кумачев хорошо знал город. Мог ориентироваться в нем даже с закрытыми глазами, и путь, который предстояло проехать, помнил до самого последнего камня.

Двигатель «Студебекера» заработал на повышенных оборотах; пальцы недружелюбно забренчали; шестеренки завращались с повышенной нагрузкой. Машина еще не старая, но уже изрядно изношенная на военных дорогах, напоминала фронтового инвалида, у которого и сил-то уже не осталось, а он все продолжает хорохориться. Слаженная груда американского железа выдюжила: поднялась по крутому склону и, проявляя молодцеватость, стала бегло спускаться по выщербленному асфальту, слегка подпрыгивая на неровностях.

Кумачев прекрасно представлял улицу, по которой двигалась машина: тенистая, зеленая; клены, посаженные лет сто тому назад, поднялись к самым облакам, где переплетались между собой кронами.

По обе стороны от дороги стояли постройки разных исторических эпох. Австро-венгерские отличались помпезностью, на фасадах замысловатая рельефная лепнина и дворянские гербы. Польские здания выглядели немного поскромнее, уступали в высоте, фасады смотрелись попроще, а между ними вклинивались отдельные советские постройки с острыми шпилями на крышах.

Грузовик бодро съехал вниз, дальше следовал крутой поворот. Старшина невольно напрягся, осознавая, что лучшего места для атаки на машину найти будет трудновато. И не ошибся – прозвучал сухой треск автоматной очереди. Автомобиль дернулся и встал. Громко стукнула дверца кабины, прозвучала громкая отборная брань, и кузов с оглушительным стуком пробило несколько пуль. В ответ короткая пальба из двух автоматов.

Упав на пол кузова, старшина прикрыл голову руками, выжидал. Сейчас он всецело находился в воле случая.

– Назад! – прозвучал чей-то истошный вопль.

Двигатель натужно заревел, и машина попятилась. Стрельба усиливалась. Автоматные очереди раздавались теперь отовсюду, царапали по железу, хлестали по обшивке. Зычно доносились отрывистые команды. Перемешалась в плетеный клубок русская и украинская речь. Послышался треск ломаемых сучьев. Грузовик неожиданно вздрогнул от сильного удара, а затем срывающийся ор приказал:

– В сторону уходи! В переулок!!

«Студебекер» заштормило, закачало, как если бы он угодил в жестокую морскую болтанку. Старшину бросало с одного борта кузова на другой. Звуки стрельбы стали удаляться, зазвучали глуше. Грузовик ехал на предельной скорости. По кузову, будто бы он продирался через чащу, остервенело и зло хлестали ветки. Водитель круто свернул влево – Кумачева бросило на противоположный борт, – в узенькую с односторонним движением улочку, уходящую далеко от центра. Старшина невольно заскрежетал зубами. Сорвалось! Грузовику удалось вырваться из западни. Что-то не сработало. Теперь за него возьмутся гораздо крепче. Тут любому дураку станет понятно, что человека малозначительного у конвоя отбивать не станут.

Выстрелы умолкли. Место перестрелки осталось далеко позади. Еще минут десять грузовик безостановочно колесил по городу, пока наконец не остановился. Громко хлопнули дверцы кабины. До слуха донеслась сдержанная ругань. Кто-то встревоженно спросил:

– Все целы?

– Все… Только водителя слегка зацепило.

– А арестованный как?

– Здесь он. Некуда ему деться.

– Живой ли?

– А что ему станется.

По металлическому полотну кузова шумно шаркнул засов, и дверь широко открылась. В дверном проеме Кумачев увидел двух красноармейцев. У одного в руках был карабин, другой держал у пояса автомат. Лица у обоих мрачные, в глазах – ярость. Они еще не отошли от недавней перестрелки.

– Я ему сейчас врежу! – сказал красноармеец с винтовкой, стиснув крепко челюсти.

– Отставить самодеятельность! – вышел из-за спины старший лейтенант Кочетков. – Смотрю, его и так в кузове крепко потрепало… Мы теперь его еще больше беречь станем. Должны же мы выяснить, что за птица к нам такая важная залетела, из-за которой такую стрельбу в центре города устроили. Давай его к начальнику управления!

Не вызывало сомнений, что на советскую сторону старшина Кумачев заброшен немецкой разведкой. Перед ним поставлены какие-то конкретные и весьма серьезные задачи. Это может быть все что угодно: взрыв стратегического моста, налаживание связей с украинским националистическим подпольем, террор в отношении высшего руководящего состава армии.

В арсенале у военной контрразведки имелось немало способов, чтобы разговорить несговорчивого. Но это на крайний случай, когда другого выбора уже не останется. А сейчас лучше действовать методом убеждения.

Дверь открылась, и в кабинет привели старшину. Вид далеко не строевой. Ремня нет, на щеках густо выступала черная щетина. Он все более походил на арестованного. Лицо слегка поцарапано, нос заметно припух. Выглядел понуро, но в серых глазах просматривалось нешуточное сопротивление. Матерый диверсант попался, такой будет биться до последнего.

– Присаживайся, – указал полковник Михайлов на стул, стоявший по другую сторону стола.

– Благодарю, – хмуро произнес старшина Кумачев, опустившись на стул.

– Кто тебя пытался отбить?

– Не знаю, кому могло такое в голову прийти. С кем-то перепутали! Я много раз говорил, что я старшина Советской армии. Весь мой боевой путь расписал в «Красноармейской книжке», мне нечего более добавить. А если кто-то и что-то не так написал, так спрашивайте с них, а не с меня. Если не верите, так сделайте запрос в часть, где я служил. Там обо мне все расскажут.

– Уже сделали… Вот только дело в том, что спрашивать-то и не с кого. Твой полк за потерю Боевого Красного Знамени приказом Ставки объявлен штрафным и отправлен на передовую. А батальон, в котором ты якобы служил, был раздавлен немецкими танками под Черниговом. Никого в живых не осталось. Мы сделали запрос и в Херсон по месту твоего жительства. И опять промах! Дом, в котором ты проживал, попал под бомбежку. Немногие из оставшихся соседей разбрелись по родственникам. Как это объяснить?

– Мне нечего объяснять, не я сбрасывал бомбы.

– Хитро придумано… Как-то у тебя все гладенько получается, где не возьмешься, ничего нет. А в жизни так не бывает… Хорошую легенду для тебя твои шефы разработали, такая не у каждого имеется, а это означает одно – человек ты для немецкой разведки весьма важный. – Открыв папку, лежащую перед собой, полковник вытащил из нее фотографии и положил на стол. Старшина взирал спокойно, даже где-то безучастно. Весь его вид буквально вопил: «Ко всему происходящему я не имею никакого отношения. Случилось досадное недоразумение». Вот сейчас разберутся с его документами и отпустят восвояси. Даже на фотографию, лежавшую на столе, он глянул мельком, как на предмет, не имевший к нему никакого отношения. – Значит, это твоя сестра?

– Она самая.

– Трогательная у вас дружба, – уголок рта полковника дрогнул в язвительной усмешке. – Не каждый из бойцов будет держать за голенищем фотографию своей сестры.

– Выходит, что я из других, – уверенно посмотрел старшина на полковника. В глазах характер. Протест. – Или это запрещено? У меня, кроме сестры и племянницы, больше никого на этом свете не осталось.

– Вот как… А у нас другие данные. Наши коллеги в Виннице нашли женщину с фотографии. Хотя сделать это было непросто, город очень разрушен. Проживает она на улице Артема вместе с дочерью. Девочка сейчас значительно подросла, но сходство с фотографией наблюдается большое. Знаешь, как фамилия этой женщины?

– По мужу она Левашова.

– А вот и нет… Ее фамилия Притуляк, девочку зовут Милана. – Лицо старшины окаменело, превратилось в маску. Заалевшие кончики ушей заметно контрастировали с болезненно-бледной кожей. – Пораспрашивали ее и о муже. И знаешь, что она ответила? Сказала, что зовут его Притуляк Авило. Пропал без вести в марте сорок второго года… Ты ничего не хочешь сказать?

Старшина отрицательно покачал головой.

– Мне ничего добавить. Я уже все рассказал.

– Тогда я дополню… Этой женщине показали твою фотографию, и она узнала своего пропавшего мужа. Или я все-таки чего-то путаю? – добродушно поинтересовался Алексей Никифорович, забирая фотографию. Аккуратно положил снимок внутрь папки и связал тесемки бантиком.

– Что вы от меня хотите? – наконец хрипло выдавил из себя Авило.

Полковник Михайлов инстинктивно почувствовал, что в беседе с арестованным произошел значительный перелом, дело далеко не в том, что ему хотелось уберечь свою семью от дальнейших неприятностей, просто наступил момент искренности, когда хочется выговориться и облегчить душу от того, что лежит на ее дне тяжелым камнем. Такое случается со многими. Даже самыми крепкими.

– Расскажи о себе, кто ты, откуда? С каким заданием прибыл в прифронтовую зону. – Рассмотрев в глазах арестованного упорство, спокойным и строгим голосом заметил: – Надеюсь, ты не хочешь, чтобы твоя семья переехала из Винницы, скажу так… куда-нибудь подальше за Урал? Где ей будет не столь комфортно, как в родном городе. В Виннице у них есть своя крохотная квартирка, а что будет в другом месте… одному Богу известно! Может только барак на пятьсот душ, огороженный колючей проволокой. Или ты думаешь, что мы будем их жалеть? Ошибаешься. Тебе показать фотографии, где такие предатели, как ты, режут, сжигают, насилуют мирных жителей? – Кивнув на сейф, сказал: – У меня там целая папка таких фотографий. И всех этих нелюдей я просто обязан найти и отдать под трибунал! И найду! Думаешь, что после всего этого мы будем миндальничать с предателями? Мы всю эту гадину на корню вырвем!

– Я все расскажу, – выдавил Притуляк, – только обещайте, что не тронете жену с дочерью. Они не виноваты… И ничего не знают. У меня, кроме них, больше никого не осталось.

Каменная маска на лице Притуляка треснула. Под ней лишь страдающее лицо измученного человека.

– Обещаю, что с ними ничего не случится, если ты будешь с нами предельно откровенен… Вот только ответь мне на один вопрос. Просто понять хочу… Что заставляет таких, как ты, воевать против своей родины? Ты же присягу трудовому народу давал!

– Я никого не предавал. Там, где я родился и рос, Советского Союза не было.

– И где же это?

– В Австро-Венгрии, – хмуро обронил Притуляк.

– Откуда ты родом?

– Из Станислава… Когда началась Первая мировая война, батька мой был в легионе Украинских сечевых стрельцов. Воевал на стороне Австро-Венгрии, как и все… Когда Австро-Венгрия распалась, образовалась Западно-Украинская народная республика, и Украинские сечевые стрельцы образовали Галицкую армию. Нужно же было кому-то охранять нашу республику, – негромко произнес Притуляк, глянув на полковника, внимательно слушавшего. Его раздирал глубинный внутренний конфликт, подавляемый с большим трудом. – Я тогда совсем малой был… Все разговоры были только о вольной республике, и тут вот она, добились своего! А когда Украинская Галицкая армия стала Красной Украинской Галицкой армией и стала воевать за Советы, так батька мой перебрался в Австрию. – На некоторое время Притуляк замолчал. Воспоминания давались тяжело. Душу царапало, говорил он через силу. – Тяжело поначалу было. А когда я подрос, то поступил на юридический факультет в Граце. В тридцать пятом вступил в организацию украинских националистов. В этот год как раз батька помер… Все говорил мне, есть кому правое дело продолжить и за вольную Украину биться. Вот так я и стал членом боевой группы «Волки».

– Кто был ее руководителем?

– Василий Сидор под псевдонимом Шелест.

– Сколько было в группе человек?

– Двадцать пять.

– Какая была цель отряда?

– Освободить украинскую землю от поляков. А еще помочь немцам в борьбе с Советами.

– Какие поставлены задачи?

– Перед тем как немцы нападут на Советский Союз, организовать в их тылах, в Полесье, широкое партизанское движение. Планировалось в районе Янова создать Полесскую сечь… Потом я преподавал в Кракове на военных курсах в организации украинских националистов. А в апреле сорок первого вступил в батальон «Роланд». Обучение в батальоне проходило на территории Австрии, в замке Зауберсдорф, неподалеку от города Винер-Нойштадт.

– Кто именно организовал обучение?

– Это был учебно-тренировочный лагерь абвера. Занятие проводили инструкторы из полка «Бранденбург-800». Командиром батальона «Роланд» был офицер польской армии Побигущий.

– Какой твой псевдоним был в батальоне «Роланд»?

– Чех.

– Так… Что было дальше?

– В июне нас направили в Южную Буковину, где проходило более интенсивное обучение.

– Какие предметы изучали?

– Осваивали огнестрельное оружие различных систем. Задача ставилась такая: мы должны уметь владеть оружием на очень высоком уровне. Много времени отводилось топографии, ориентировке на местности, картам. Метали гранаты, занимались рукопашным боем. Для рукопашного боя руководство школы пригласило двух тренеров из Японии, которые отлично владели джиу-джитсу. Затем шла специализированная подготовка: это знание радио, телефонная служба, изучали различные виды и системы сигнализации. Много времени отводилось бесшумному захвату языка. Занятие довольно непростое. Во время обучения этот «язык» был, как правило, физически очень сильным и хорошо подготовленным… Потом меня направили в «Абверкоманду-202», которая была придана группе армий «Норд-Украина».

– Кто возглавлял орган?

– Майор Хельвиг Карл.

– Почему тебя направили именно в «Абверкоманду-202»?

– «Абверкоманда-202» вербовала в свой состав большей частью украинцев из ОУН и УПА.

– Их забрасывали в основном в советский тыл?

– Да.

– Какие задания они получали?

– С продвижением Красной армии на запад они должны были взрывать наиболее важные стратегические объекты, способствующие продвижению войск: мосты, склады с боеприпасами и оружием, продовольственные склады. Организовывали теракты против высшего командного состава.

– В какой именно «Абвергруппе» ты проходил обучение?

– В «Абвергруппе-204». Но после реорганизации абвера она стала называться «Местгрупп-24».

– С какой целью прибыл на территорию Советского Союза?

– Я должен был встретиться с руководителями южного штаба УПА, дислоцирующейся где-то в горно-лесистой местности, для совместной работы в тылу Красной армии.

– Подобные встречи уже происходили?

– Да. В них участвовали представители немецкого командования и разведки. Знаю, что на них бывал майор Хельвиг.

– О чем они договаривались?

– Руководство ОУН настаивало на независимости Украины, и немецкое командование заверило, что гарантирует независимость украинского государства. Планируется подписать соответствующий документ… Я уполномочен немецким командованием провести переговоры с руководителями ОУН. И у меня есть право подписи.

– Ах, вот оно что… Что же они тогда раньше не гарантировали, когда Украину оккупировали? – усмехнулся полковник Михайлов. – А вот как их отсюда поперли, так они решили расщедриться. Что еще?

– Немецкое командование заверяло, что будет и дальше обеспечивать Украинскую повстанческую армию вооружением, обмундированием, средствами связи, различными медикаментами, а также предоставлять финансовую помощь. А германская разведка продолжит создавать диверсионные школы с целью обучения командного состава УПА военному делу, диверсионной и разведывательной работе.

– Получается, что ОУН будет полностью переподчинен «Абверкоманде-202»?

– Совсем не так, – не согласился Притуляк. – Диверсионные группы украинских националистов будут подчиняться «Абверкоманде-202» лишь в оперативном отношении, а в остальном они являются подразделениями Украинской повстанческой армии и подчиняются ее штабу.

– Известны ли тебе имена, псевдонимы руководителей подполья, с которыми ты должен встретиться.

– Меня направили к Филину. Знаю, что у него есть еще один псевдоним – полковник Варсава… В его штаб должны прибыть и другие руководители подполья, имена которых мне неизвестны.

– Когда должна состояться твоя встреча с Филиным?

– По плану я должен прибыть к нему завтра.

– Та-ак, – протянул полковник Михайлов, оставаясь спокойным. Вот только пальцы обеих рук, выдавая внутреннее напряжение, сцепились в крепкий замок, после чего мягко успокоились поверх бумаг, разложенных на столе. – С кем и когда ты должен встретиться?

– С этим человеком я не знаком, мне известен только его псевдоним – Червонный. А встретиться мы должны у ратуши в два часа дня. Обычно в это время там проходит базар. В нем легко остаться незамеченным.

– Как вы узнаете друг друга?

– Я ему называю пароль: «Вы случайно не проживали в Смоленске?» Отзыв: «Нет, но там живут мои родственники по материнской линии».

О полковнике Варсаве Алексей Никифорович был наслышан с тридцать девятого года, когда Красная армия вошла на территорию Польши и заняла город Станислав. Из Центра сообщали, что настоящее имя Варсавы – Иван Кандиба. Родился он в Святославском воеводстве Польской республики, в небольшом районном центре Тысмяница. Как и многие лидеры УПА, он происходил из семьи священников украинской грекокатолической церкви. Его отец имел в городе приход и умел быть полезным при любой власти: когда-то он пел здравицу австрийскому императору Францу-Иосифу, а перебравшись в Российскую империю, голосил во здравие русского императора Николая Второго.

С приходом к власти Иосифа Сталина желал ему многие лета, а после оккупации Украины немцами стал называть Адольфа Гитлера «божьим наместником на земле». Со старичком было не все в порядке. Дожив до глубокой старости, кроме как лукавства, он ничего более и не нажил, а в последние свои деньки, как мог, проклинал советскую власть. Дремучая ветхость, снисходительность и не совсем твердый рассудок уберегли его от этапирования в Сибирь.

Старший из его четырех сыновей, Иван Кандиба, прослыл ярым украинским националистом, впитав в себя весь тот яд, что накопил на старости его отец.

Иван Кандиба успешно окончил Станиславскую гимназию и вступил в подпольную украинскую военную организацию, а еще через два года ему было предложено войти в организацию украинских националистов, где его сразу привлекли к серьезной оперативной работе. Целью организации являлось создание и укрепление самостоятельного украинского государства, которое должно было включить в него все этнические украинские земли. А вскоре его привлекли к серьезной диверсионной и террористической работе.

Знаковым для Кандибы событием являлась ликвидация министра внутренних дел Польши полковника Бронислава Перацкого в ответ на аресты наиболее активных членов Организации украинских националистов. Иван Кандиба должен был узнать распорядок министра на ближайшие несколько дней, и, когда было установлено, что полковник Перацкий прибудет на обед в варшавский ресторан «Товарищеский клуб», было решено уничтожить его бомбой на пути к заведению. В задание Варсавы входило проследить за полковником до дверей ресторана, и если вдруг что-то пойдет не так (он надумает куда-то свернуть, вернуться или уехать на машине), то Кандиба должен будет застрелить его из револьвера.

Всю дорогу, провожая полковника, шедшего в одиночестве без охраны, он держал в кармане пистолет, полагая, что министр может развернуться. Не случилось…

Полковник был убит, согласно запланированному плану, другим членом организации у самого входа в ресторан под высокой каменной аркой.

После этого случая власти всерьез взялись за организацию ОУН: в первые же дни расследования подверглись аресту наиболее деятельные участники организации. Ивану Кандибе удалось избежать правосудия и скрыться в Аргентине. Вернулся он на родину только в тридцать девятом году, когда западная часть Польши была оккупирована немецкими войсками. А еще через неделю ему предложили пройти обучение в берлинском разведывательном центре. После окончания учебы Варсава был назначен заместителем коменданта в немецкой разведшколе в Закопане, в одной из основных баз украинских националистов.

Иван Кандиба являлся одним из организаторов Службы безопасности ОУН, что не помешало его дальнейшему сотрудничеству с гестапо. Он был причастен к убийству поляков на Волыни и лично принимал участие в этнических чистках. С его благословления создавались карательные отряды украинских националистов, бесчинствовавшие в Белоруссии и в России.

Список преступлений Варсавы был весьма обширен. И для военной контрразведки он являлся значимой целью. Охотиться за ним начали еще с сорокового года, когда он открыл террор против командиров Красной армии, проживавших на Западной Украине. Трижды его могли арестовать, но всякий раз буквально за несколько минут до своего ареста ему удавалось скрыться. Имелось очень серьезное подозрение, что где-то в службе госбезопасности засел предатель, предупреждавший его о возможном аресте.

Склонный к насилию, очень недоверчивый Варсава не допускал к себе никого, кроме ближайшего окружения. Характеристика его предельно проста: садист и палач. Четырежды предпринимались попытки внедрить в его окружение агентов из местных жителей: с одним он учился в гимназии, других знал по службе в диверсионной школе. Однако все попытки закончились трагически: трое из них просто бесследно пропали, а труп четвертого был сброшен с грузового автомобиля прямо к зданию НКГБ.

Никто не знал, как выглядит Кандиба. Все его фотографии, включая раннюю юность, были уничтожены. Имелись лишь общие данные о его внешности, которые могли подойти едва ли не к каждому второму.

Случай предоставлял полковнику Михайлову приблизиться к Варсаве-Кандибе вплотную. Как бы опасаясь спугнуть проклюнувшуюся удачу, он даже глубоко вздохнул, пытаясь сбросить накатившееся волнение. Со стороны выглядело всего-то затянувшееся молчание, которое можно было принять за обычное размышление над сказанным.

– Ты готов встретиться с Червонным? – спросил полковник Михайлов, уставившись на Притуляка в упор.

Знал, что следовало бы спросить помягче: не тот случай, чтобы давить на психику, к обстоятельному ответу следовало подводить постепенно, но времени на мелкие шаги не существовало. Михайлов смотрел на Притуляка прямо, как если бы хотел пробуравить его мозг и посмотреть, какие в нем роются черти.

– Завтра?

– Да, завтра, – чуть нетерпеливее отвечал полковник Михайлов. Сыграл фактор нервозности, излишний в возникшей ситуации. На некоторое время Алексей Никифорович даже задержал дыхание, пытаясь обрести себя прежнего.

– Не знаю, получится ли у меня, – неуверенно протянул Притуляк.

– У тебя нет другого выхода, должно получиться.

– Хорошо. Пусть будет по-вашему.

– Что будет после того, как вы встретитесь?

– Он меня проводит в лес в бункер Филина. Там планируется подписание документов.

– Ты будешь действовать самостоятельно на свой страх и риск. Когда вернешься, все расскажешь нам. Для нас важно знать, где именно находится бункер Варсавы. Если ты справишься с задачей… Пойми меня правильно, я не могу обещать тебе свободу, это не в моей власти, есть еще и трибунал… Но, во всяком случае, я сделаю все возможное, чтобы облегчить твою участь. Твоя семья будет находиться под нашим наблюдением. С ней ничего не случится. Сейчас мы тебе подберем место, где ты останешься до завтрашнего дня, а сейчас пока посиди в отдельной камере. – Полковник нажал на кнопку под столом. Вошел караульный. – Увести арестованного.

Притуляк тяжело поднялся.

– На выход!

Крепко ссутулившись, как если бы взвалил на себя тяжесть услышанного, Притуляк зашагал к выходу.

К месту предстоящей встречи между Притуляком и связником Варсавы полковник Михайлов приехал часа за два, предусмотрительно оставив машину в соседнем переулке, подле небольшой церквушки со сбитой маковкой.

На небольшой площади перед ратушей толкались полтысячи человек, что-то высматривающих в разложенных на прилавках вещах и просто лежавших на брусчастке. Чего тут только не было! Одежда, которая была модной в далеком прошлом Австро-Венгрии; польское обмундирование; солдатские пилотки различных армий и эпох; кинжалы, ножи, граненые русские штыки времен Империалистической войны и много всего того, что можно было подобрать на поле брани.

Люди ходили между прилавками, пробовали товар на ощупь и двигались вереницей к следующему развалу, где в аккуратном, почти армейском порядке лежала цивильная утварь: ложки, поварешки, сковороды, котелки, ухваты, чугунные утюги, горшки и много всякого, что непременно будет использовано рачительным хозяином.

Где-то здесь должен быть его заместитель майор Игнатьев. Вот только распознать его, переодевшегося в гражданскую одежду, в разномастной толпе было сложно. Мимикрировал. Превратился в одну из безымянных частиц броуновского движения.

Кроме него в деловой суетливой толпе, громогласно торгующейся, зазывающей, покупающей и раздосадованно ворчавшей, должны находиться оперативные сотрудники, которые будут контролировать контакт Притуляка с Червонным.

Полковник Михайлов, полагаясь на свой опыт, попытался определить сотрудников в гражданской одежде, расставленных по периметру базара. Их привлекли из соседнего района, полагая, что местных оперативников могли запомнить. Выглядели они невидимыми, всецело растворившись в толпе. Может, это дядька средних лет, что сидит сейчас на лавочке перед собором и курит длиннющую «козью ножку»? Взгляд у него скучающий, явно томившийся от безделья, и горький, дерущий глотку дым был для него единственной отрадой.

К нему вдруг подошла полная дама лет сорока и что-то громко и очень назидательно произнесла. После чего в сердцах сунула ему в руки громоздкую корзину, до самого верха заполненную каким-то тряпьем, и победным гренадерским шагом направилась прочь. Швырнув под ноги недокуренную цигарку, дядька ухватил корзину и понуро, будто бы телок за пастухом, поплелся следом за женщиной, вышагивающей браво.

Осечка. Случается…

А может быть, это тот бородатый мужик в старой желто-синей вышиванке и в затертых галифе? Крепок. С широким разворотом плеч. Такой вполне может быть оперативником. Именно под такие характерные типажи из сельской глубинки нередко рядятся оперативники. Под просторной рубахой легко можно спрятать табельный «ТТ». Но неожиданно бородач, широко зевнув, подобрал стоявшие рядом костыли и кривой походкой инвалида затопал в противоположную сторону базара. Этот тоже отпадает. Прямо какое-то хроническое невезение.

Раззадорившись, полковник Михайлов попытался отыскать третьего. Высматривал совершенно безобидный и неприметный типаж, который должен находиться близ места встречи и не привлекать к себе внимания. Скользнешь по такому взглядом – и тотчас забудешь.

Зацепил взглядом бородатого мужичонку в старом длинном пиджачке, лениво переходящего от одного продавца к другому. Он больше напоминал обыкновенного зеваку, нежели покупателя…

Размышление Михайлова прервало обращение:

– Товарищ полковник…

Повернувшись, Алексей Никифорович увидел заместителя, одетого в простую гражданскую одежку: широкий не по размеру пиджак и столь же широкие брюки. От его прежнего щеголеватого облика осталась только осанка строевого офицера.

– Все на месте?

– Так точно.

– Сколько всего человек?

– Десять человек на самом базаре. По периметру размещены еще пятнадцать, на всякий случай, если вдруг пойдет что-то не так.

– Капитан Митюков подошел?

– Здесь он… Где-то в толпе.

– Хорошо… Брать связника только в крайнем случае, – в который уже раз предупредил Михайлов. – С рынка они должны уйти вместе. Так что не оплошайте. Клименко на месте?

– Так точно.

Старший лейтенант Клименко должен будет проследить, куда они направятся. Кандидатура – лучше не придумаешь. Служил в разведке, много раз переходил за линию фронта, на его счету с десяток взятых языков. Полгода назад был направлен в военную контрразведку. Если на территории немцев был незаметен, то здесь тем более будет невидимым.

– Хорошо. – Не удержавшись, Михайлов показал на мужичонку в длинном несуразном сером пиджачке. – Это наш?

– Так точно, товарищ полковник. Вот что значит оперативное чутье, – с готовностью отвечал майор Игнатьев.

– А кто именно?

– Это же старшина Кудасов. Не узнали?

Вспомнив статного двадцатипятилетнего парня с располагающей детской улыбкой, невольно подивился.

– Не узнал… Знатно перевоплотился, – остался доволен собой Михайлов, что в этот раз не промахнулся. – Такому лицедейству его в разведшколе, что ли, учили?

Майор невольно улыбнулся:

– Говорит, что мать у него актриса. В театре часто бывал, кое-что там подсмотрел. Он вообще артистом хочет стать.

– А бороду он себе сам, что ли, смастерил?

– Говорит, что сам. Малый он рукастый, если потребуется для дела, так он и девичью косу может себе отрастить.

– Это уже перебор, – буркнул невесело Михайлов. Веселье майора его отчего-то раздражало. Посмотрев на часы, сказал: – Скоро подойдет Притуляк. Будьте начеку!

Нынешним утром Притуляка перевезли на конспиративную квартиру, откуда он пешком должен прибыть к обговоренному месту в назначенный час. Все должно выглядеть органично. У самого рынка стоял «Студебекер», и могучий мотор, работающий на высоких оборотах, заглушал гомон толпы. Отчего-то этот грузовик его невероятно раздражал. Следовало бы отогнать его с базара, но вполне возможно, что рынок уже осматривают бандеровцы и могут заподозрить неладное в этих передвижениях.

Рынок все более набирал силу. Народ прибывал сюда со всей округи. Через час-другой грозил перерасти в настоящее столпотворение. По большей части здесь больше было ротозеев, пришедших поглазеть (сейчас это было едва ли не единственное развлечение, нечто вроде театра), но немало было и других, кому было что продать. Жизнь скрипела, трещала, корежилась, но неумолимо двигалась. Рыночный пятачок среди обожженных и разрушенных зданий воспринимался как плацдарм к возрождающейся мирной жизни. Фронт ушел далеко за Карпаты, не слышно было даже канонады. Танки, прогрохотав по улицам, тоже укатили. А этот росток мирной жизни будто бы пробился через груды завалов, чтобы вселить надежду в новую мирную жизнь.

Алексей Никифорович любил Станислав. Вспоминал его, когда ему было хорошо и когда не очень. Вот только с того времени, как он уехал отсюда, прошло немало времени и многое переменилось. До назначенной встречи оставалось немного – вполне хватит, чтобы побродить по городу и предаться ностальгическим воспоминаниям. Хотя от прежнего города, который он так хорошо помнил, мало что осталось.

На нем был старенький, но чистый отглаженный пиджак, слегка коротковатые черные брюки; крепкие коричневые ботинки с толстой подошвой, в которых весьма удобно топалось по битому оскольчатому кирпичу. Алексей Никифорович шел не оглядываясь, но знал, что за ним на некотором отдалении двигалась пара автоматчиков из охранной службы.

Неспешно вышел на Дворскую улицу. Остановился у пятиэтажного здания австро-венгерской постройки с небольшими округлыми балкончиками. Дом значительно пострадал во время уличных боев, от верхнего этажа остались лишь поломанные, торчавшие наружу балки. В боковой стене пробоина от артиллерийского снаряда, причинившая внутри здания изрядные разрушения. Но само здание уже понемногу обживалось (жители, покинувшие город перед наступлением, уже вернулись к своему жилью), и на балконе третьего этажа он рассмотрел вывешенное на просушку белье.

В угловой квартире этого дома он проживал с семьей до самого начала войны. Это были два счастливых года. Вот только куда же они подевались? От них не осталось ни фотографий, ни вещей, ровным счетом ничего такого, что могло бы в красках воскресить память. Да и сами воспоминания как-то пообтерлись, пообветшали, поблекли, как краски на старинных фотографиях.

Михайлов постоял немного, глядя на оконные проемы, словно на пустые глазницы, и, несколько помрачневший, пошел далее по затрещавшему под подошвами битому стеклу.

На пересечении улиц стоял похожий дом из красного кирпича. Столь же крепко побитый разрывами. Особо сильные разрушения пришлись на два последних этажа. До войны в них размещался роддом, из которого он забирал свою младшую дочь Надежду. В палате, где находилась жена с дочерью, зияла огромная дыра с острыми неровными краями.

Немного постояв, будто бы отдавая дань скорбной минуте, Алексей Никифорович развернулся и побрел в обратную сторону. Приближалось назначенное время.

Уже подходя к рынку, весьма поредевшему, увидел, как по дороге в полнейшем одиночестве к собору нескорым и весьма спокойным шагом направляется Авило Притуляк. Ни размеренная поступь, ни мимика, ничто не выдавало его внутреннего напряжения. И вместе с тем в нем было что-то не так, отличавшее его от всех других. Дважды на него даже обернулись прохожие, рассмотрев в Притуляке то, чего он сам разобрать не мог.

Вот старшина остановился перед рынком, как если бы собирался с духом, чтобы совершить решающий бросок в бездну, но неожиданно его тряхнуло, как случается при сильном ударе, а потом Притуляк стал заваливаться назад и упал на спину. Выстрел был смертельный, тут без всякой надежды. Уж на покойников пришлось насмотреться.

В какой-то момент все замерло. Даже рынок, еще мгновение назад столь громогласный, затих на полуслове. Так бывает перед разрывом снаряда.

А потом неожиданно громыхнуло!

– Убили!! – истошно и голосисто, напрягая сухожилия языка, закричала полная баба в белом платке.

Рассекая толпу, к лежавшему на дороге Притуляку устремилось со всех сторон сразу несколько человек, в которых полковник Михайлов признал оперативников. Еще через минуту у тела убитого собралась изрядная толпа сочувствующих. Майор Игнатьев, все еще не веря в смерть Притуляка, поспешно расстегнул его пиджак и, пачкая голову изливающейся кровью, приложил ухо к левой стороне груди.

Полковник Михайлов смотрел по сторонам, пытаясь определить направление выстрела. В нос шибануло запахом жженой солярки. «Студебекер», стоявший у рынка, резко тронулся и через мгновение скрылся за углом. И тут полковника Михайлова пронзило: грузовик находится здесь не случайно, выстрел был произведен из машины.

Повернувшись к охране, оторопело озирающейся по сторонам – не исключено, что выстрел может повториться, – громко приказал:

– Бегом к машине! Остановите «Студебекер»! Стреляли из него!

– Есть!! – голосисто выкрикнули автоматчики и, подправляя на плечах автоматы, устремились за грузовиком, громко цокая толстыми каблуками по гранитной брусчатке.

– Здесь вам не цирк! – распрямился наконец майор Игнатьев. На подбородке и щеке размазанная чужая кровь. – Разойтись!

Полковник Михайлов быстрым шагом направился к угловому зданию, в котором размещалась тыловая часть. Сверкнув на входе перед караульным служебным удостоверением, прошел в здание и, старясь не сорваться на крик, спросил у шедшего навстречу дневального:

– Где тут телефон?

Дневальный, совсем молодой боец в вызывающе новой гимнастерке, еще не знавшей ни пота, ни крови, ошарашенно смотрел на полковника госбезопасности. Торопливо, как будто бы от его расторопности зависела жизнь, вытащил из тумбочки белый телефон на длинном шнуре.

– Возьмите, товарищ полковник.

Подняв трубку, Михайлов быстро набрал номер.

– Полковник Смерша Михайлов. Всем постам, объявляю операцию «Сирена». Задерживать все грузовые «Студебекеры». У водителя и у всех пассажиров самым тщательным образом проверять документы. У тех, у кого документов не окажется, немедленно задерживать. Задерживать всех, кто вызовет хотя бы малейшее подозрение. Обо всех, даже самых малых эпизодах, докладывать мне лично!

Дождавшись утвердительного ответа, положил на рычаг трубку. И рукой, вдруг неожиданно потяжелевшей, вытер со лба проступивший пот.

«Студебекер» был брошен на окраине города, там, где раскинулся частный сектор. Ни следов, ни каких бы то ни было отпечатков обнаружить не удалось. Опрос жителей близлежащих домов тоже ничего не дал.

Восемь оперативно-разыскных бригад, усиленных группами автоматчиков, разбив район частного сектора на квадраты, терпеливо, не обращая внимания на льстивые речи хозяев, не замечая откровенно злобных взглядов, прочесывали частные постройки. Заходили в дома, осматривали помещения, залезали на чердаки, спускались в подвалы. Проверяли удостоверения личности, документы. В большей части жители пользовались аусвайсами, выданными немцами на оккупированной территории. Немалым сюрпризом было то, что многие из жителей продолжали хранить немецкие марки, как будто бы не теряли надежды на возвращение фашистского режима.

Однако, несмотря на все усилия, на подключение всей агентуры, убийцам удалось скрыться.

Полковник Михайлов неспешно прошелся по запыленному складу, в котором прежде размещался колхозный амбар – большое помещение из крепких еловых бревен, – и спросил у сторожа, крепкого старика лет семидесяти:

– Значит, вы вышли на стук и что потом произошло?

– Гляжу – никого нет. Темень кругом, а меня кто-то шарах чем-то тяжелым по башке! Ну я и упал. Сознание потерял. До сих пор башка трещит.

– Сколько их было?

– Трое, – уверенно отвечал сторож.

– Откуда вы знаете? – недоверчиво спросил Алексей Никифорович. – Вы же без сознания были.

– Очнулся я потом… Они как раз на подводу мешки с зерном перетаскивали. Ну и между собой разговаривали… А как они поближе подошли, так я опять глаза закрыл. Притворился, что ничего не слышу. Не сделай я этого, так они меня прибили бы! К чему им свидетели.

– А как они выглядели?

– Только ноги видел… Описать не могу. В сапогах были, это точно! – уверенно отвечал старик. – По тюремному разговаривали… Эту публику я хорошо знаю.

Следственно-оперативная группа НКВД состояла из одного старшего оперуполномоченного, простоватого тридцатилетнего парня, и двух его помощников – один был мужик лет сорока, списанный по ранению с год назад, а другой, наоборот, очень молодой, с субтильным телосложением. Все трое с некоторым удивлением посматривали на полковника Михайлова. Не часто военная контрразведка вмешивается в рядовое уголовное расследование. Видно, дела в районе и в самом деле не ахти какие.

Третье ограбление за неделю. Прямо надо сказать – немало! Был взломан продовольственный склад, вывезено все зерно. Причем так аккуратно и осторожно, что не выпало даже зернышка. На полу ни следов, ни клочка бумаги, ничего такого, что могло бы направить на верный след или хотя бы натолкнуло на мысль о возможных грабителях. Необычайно чистоплотные взломщики, редко такое встретишь. Не только чисто взломали дверь, но похоже, что очень тщательно подмели за собой.

Повернувшись к старшему оперуполномоченному, полковник поинтересовался:

– А вы что можете сказать по этому делу?

– Во всех трех ограблениях подчерк один и тот же. Выманивали сторожа наружу, а когда он выходил на порог, то кто-то из преступников, затаившись за дверью, лупил его чем-то тяжелым по голове. Уже в бессознательном положении ему крепко связывали веревкой руки и ноги, затыкали кляпом рот. – Едва хмыкнув, добавил: – А утром, с вытаращенными, как у краба, глазами, сторож встречает ранних посетителей.

– Во-во! – энергично подхватил старик. – Так оно и есть.

– Думаем объединить все эти дела в одно. Почерк очень похож.

Парень производил положительное впечатление.

– Правильно, – хмуро отреагировал Михайлов. – Тут вот какое еще дело… В вашу группу будет включен наш сотрудник. Все оперативные действия вы должны будете согласовывать с ним.

– Но у нас свое начальство, – нерешительно проговорил старший оперуполномоченный.

– Сегодня вы получете подтверждение, – спокойно объявил полковник Михайлов: – Митюков, – подозвал он стоявшего немного в сторонке коренастого круглолицего капитана.

– Да, товарищ полковник.

– Войдешь в группу старшего лейтенанта… как там вас величать?

– Старший лейтенант Силуянов.

– В группу старшего лейтенанта Силуянова… и докладывать мне лично без промедления о том, как продвигается расследование. Во всех деталях… Все понятно?

– Так точно, товарищ полковник! Это ведь не первые ограбления. По всему видать, Станиславская область им приглянулась, если они не думают перебираться в другое место.

– Вижу, что ты начинаешь уже вникать, – одобрительно сказал Михайлов. – Это хорошо! Когда войдешь в курс дела, поделишься своими соображениями. А вы что скажете, товарищ Силуянов?

– Мы подозреваем, что это дело рук троицы, сбежавшей из станиславского следственного изолятора. Во всяком случае, показания свидетелей указывают именно на них, приметы все сходятся… За последние дни банда успела отметиться во многих местах. В селе Верховина неделю назад было ограблено почтовое отделение. Преступниками было похищено девяносто восемь тысяч рублей. Сумма немалая… Еще четыре дня назад в Черновцах ими был ограблен продовольственный магазин. Кроме товаров, которых они нагрузили целую телегу, грабители похитили из кассы еще девять тысяч рублей. Позавчера был ограблен промтоварный магазин. Преступниками со склада было вынесено буквально все, включая веники и лопаты. Награбленное они сдали на базаре одному из продавцов за бесценок. К сожалению, большего этот продавец сказать не смог. Он не знает, где они живут, не знает, когда они появятся вновь.

– Зацепки-то хоть есть какие-нибудь по этим делам?

– Зацепок пока немного, – раздосадованно ответил старший лейтенант. – Грабят преступники очень грамотно, следов не оставляют и тотчас исчезают. И появляются уже в другом районе, где их совершенно никто не ждет. Я бы даже сказал, что они знакомы с методами оперативной работы…

– А что местное население?

– Они не особенно разговорчивы, тем более здесь, в Карпатах. Вот даже хотя бы взять этот поселок… Уже человек пятнадцать допросили, а никто ничего не видел и не слышал, как сговорились!

– Ты парень, как я посмотрю, въедливый, уверен, что у тебя все получится. Чтобы все эти дела раскрыть, я тебе отдал одного из лучших своих сотрудников. Можно сказать, от себя отрываю.

– Я оценил это, товарищ полковник, – хмуро произнес Силуянов.

Попрощавшись, Алексей Никифорович заторопился к машине, где его ожидал водитель и двое автоматчиков охраны.

После ограбления амбара было решено на некоторое время затаиться. Об участившихся взломах стали судачить даже на городских базарах. Пусть понемногу все уляжется.

Решили податься в горы, где народу было немного, а чужие и вовсе туда не забредают. Прикарпатские горы – место особое: один сплошной лесной массив, тянущийся на десятки километров, который без труда может укрыть целую армию. Лишь иной раз на желтеющих полянках, выглядевших среди густого смешанного леса проплешинами, можно было увидеть хутора с белыми стенами, огороженные невысокими шаткими плетнями. На некоторых хуторах серьезное подворье: сарай для бытовых нужд, амбар для зерна, конюшня, небольшой загон для скота. Подле ограды земляной надел, способный прокормить как дворовый скот, так и домочадцев.

Некоторые хутора, отстоявшие от больших дорог на значительные расстояния, оказались заброшенными. Избенки пообветшали, плетни покосились, так что подправить хозяйство было некому. Причины запустения были различными: кто-то не сумел более тянуть хозяйство, требующее изрядного труда; кто-то отстроил новое жилье, более просторное и поближе к городу, а где-то хутора просто вымерли: молодежь съехала и не думала возвращаться, а старики, не имевшие уже силенок тянуть прежнее громоздкое хозяйство, ставшее вдруг большой обузой, разбрелись по родственникам. Жилище, лишенное ухода, быстро ветшало и через какой-то год-другой приходило в окончательную негодность.

Побродив по окрестности, свернули в небольшую деревеньку Кривичи. Для постоя Свояк выбрал просторную заброшенную избу, срубленную из толстых елей, рассчитанную на большую семью. За месяцы отсутствия хозяев не обветшали и дворовые постройки, в которых, видно, оставленная за ненадобностью, находилась всякая различная утварь. Вполне удобное жилище, чтобы перекантоваться с недельку-другую.

Помещения в доме были прибраны, вещи лежали на своих местах. Ощущение было таковым, будто бы жильцы покидали дом в большой спешке и вскоре должны вернуться. Вот только поверить в их возвращение мешал толстый слой пыли, покрывший мебель, и крепкая застоявшаяся сырость, случающаяся в умирающем доме, буквально заползавшая через ноздри в легкие.

Протопили как следует сруб. Обжились. В доме оставалась кое-какая посуда и постельное белье. Можно даже сказать, что разместились с некоторой роскошью. На печке в стопку поставлены пустые чугунки и сковороды. Весьма полезные предметы при длительном проживании.

На значительном отдалении ближе к дороге стояло еще несколько хуторов, в которых велось небольшое хозяйство. Из дворовых построек раздавалось голосистое горлание петухов, назойливо и по-деловому галдели гуси. Появление чужаков на брошенном хуторе приметили. Но с расспросами никто не лез, очевидно, принимая пришедших за родственников прежних хозяев.

Чиграш ходил в соседнее село, отстоявшее от хутора километров за пять, и покупал у куркулей продукты, которые ему охотно продавали за хорошие деньги.

В этот раз довольствовались картошкой и большим шматком сала, прикупленном на соседнем хуторе. Чиграш взялся за картошку: почистил, нарезал ее на тонкие ломтики и свалил на раскаленную сковороду.

– Сейчас будет готово, – пообещал он.

Свояк вытащил из сумки горилку и торжественно, как самое святое, установил бутыль в центр стола и положил хлеб, купленный днем ранее на рынке, белесый, как толченый мел. Жиган довольно крякнул и, достав из-за голенища сапога нож, с готовностью принялся нарезать сало на ровные куски.

– Закусь что надо! Вот умеют хохлы сало солить! Вроде бы наука-то нехитрая, а требует большого таланта. Где я только не бывал, куда меня только не заносило, а только такое сало, как здесь, трескать не доводилось.

– С душой подходят, – охотно согласился Свояк, устроившись на крепком с толстыми ножками табурете. – Они сало чесночком заправляют, а еще перца не жалеют. Хранить еще умеют.

Дошел черед до хлеба. Нарезал Жиган его аккуратно, стараясь не обронить на стол даже крошку, а когда все было исполнено, уложил его на плоскую алюминиевую тарелку.

– Хороший духан прет, – похвалил Чиграша Свояк. – Где ты так знатно научился картошку жарить?

Полноватые губы Чиграша разошлись в довольной и широкой улыбке. Похвала пахана была приятна.

– В детдоме… Бывало, жрать захочешь, а там до пуза-то никогда не кормили, надергаешь где-нибудь в садах картошки, ну и зажаришь ее с хлопцами.

– А может, тебе того… в повара переквалифицироваться? – серьезно произнес Свояк. – И при жратве всегда будешь, и при деньгах. А в кабаках еще и курочки молоденькие толкутся, так что без ласки никогда не останешься.

Чиграш нахмурился.

– Свояк, ты меня с фраерами не путай. Я был блатной, блатным и помру.

– Чего ты раскипятился, – примирительно произнес Свояк, – пошутил я. Давай прими с нами по стакану на грудь, а там и за картошечку примемся. Только смотри, чтобы не пригорела, а то не люблю, когда уголь на зубах хрустит. Давай, Жиган, разливай нам горилку.

– Со всей охотою, – воспрял Жиган.

Бережно, словно малое дитя, он поднял большую трехлитровую бутыль и, стараясь не пролить и капли, разлил мутноватую жидкость по металлическим кружкам.

– А ты ювелир, однако, – похвалил Свояк. – В аккурат разлил.

– У меня как в аптеке, ни каплей больше, ни каплей меньше.

– Чувствуется большой опыт, – одобрительно подтвердил Свояк, поднимая металлическую кружку. – Чуете, аромат? Это не какая-то там сивуха с куриным пометом, тут настоящим хлебушком пахнет!

– За что пьем? – спросил Чиграш, взяв кружку.

– Чтобы живыми выбраться из этих гнилых мест.

Кружки дружно подались вперед. Цокнулись над серединой стола и неспешно разошлись. Выпили молча. Крякнули дружно. И аккуратно, с большим аппетитом заели куском сала.

– А по мозгам-то крепенько шибануло. Да и горло все обожгло, они в горилку перец, что ли, подкладывают? – поинтересовался Свояк, положив на кусок хлеба ломтик сала.

– Все так, – охотно отозвался Жиган, – тетка у меня под Киевом жила. Не знаю, жива ли сейчас… До войны у нее еще гостил. Горилку она знатно варганила… Бывало, сыпанет в него стакан красного перца. Душистого такого. Крепкого. Отведаешь потом рюмаху, и глаза аж на лоб лезут. До самых кишок прошибало!

– А цвет почему у горилки такой коричневый? – недоуменно спросил Чиграш.

– Эх, салага, – добродушно протянул Жиган. – Они в него жженый сахар добавляют.

– Ты лучше давай за картошкой следи, – указал Свояк, – а то без жратвы нас оставишь.

Чиграш поднялся из-за стола, помешал в сковороде плошкой подрумянившуюся картошку:

– Она уже почти готова.

– Ставь давай сюда, не томи!

Чиграш ловко подхватил сковороду тряпкой и поставил ее на стол.

– Пару минут обождать, и самое то будет!

– Ничего, нам и такая сгодится, – решил Свояк, подцепив ложкой горячую, аппетитно выглядевшую картошку с темно-коричневой корочкой.

– Может, еще по одной? – предложил Жиган.

– Разливай! С таким картофаном самое то будет.

Весело забулькала горилка, проливаемая в кружку.

– Как ты думаешь, сколько в ней градусов? – спросил вдруг Жиган, посмотрев на Свояка, откусывающего кусок горячей картошки. По его скривившемуся лицу было заметно, что он ругал себя за поспешность.

– Покрепче водки малость будет.

– В ней не менее семидесяти градусов, – авторитетно заметил Жиган.

– С чего ты взял? – засомневался Свояк.

– Водку пьешь, так она как вода проходит. А тут будто бы раскаленное железо глотаешь.

Неожиданно за дверью послышался слабый треск, каковой случается, когда кто-то наступает на сухую ветку. Вытащив из-за пояса пистолет, Свояк шагнул к двери. Дал знать рукой, чтобы были готовы. Из-за стола вышел Жиган; прижавшись к стене, извлек из кармана «ТТ». Чиграш отошел по другую сторону двери; в ладони старенький «наган», держал умело, прижав локоть к корпусу.

Свояк резко распахнул дверь. Его встретила глубокая ночь. В дверной проем дохнуло вечерней прохладой. В кронах деревьев, стоявших поблизости, зашумел и заволновался ветер. Впереди темной неразличимой каймой стоял густой лес. В поздний вечер он смотрелся особенно суровым. Но двор оставался безлюдным. Усиливающийся ветер продолжал шалить, раскачивая дверь то в одну, то в другую сторону. Препротивный скрип несмазанных петель просто рвал нервы.

Осторожно, как если бы он двигался по минному полю, Свояк вышел за порог хаты. Небо, темное и зловещее, лишь добавляло драматизма. Только над вершинами островерхих елей слабо просматривалась светлая полоска. Свояк обошел двор, заглянул за дворовые постройки. Никого. Ни единого признака вторжения. Уже расслабляясь, сунул пистолет за пояс.

– Померещилось спьяну, – вошел он в дом, закрывая за собой дверь. – Ох, не хотелось бы помирать в цветущем возрасте. Ладно, давай за стол. Напиваться не будем… А то и в самом деле тепленькими возьмут.

Закрыли на щеколду дверь. Вернулись к столу и неспеша, как это делают люди, знающие толк в кушаньях, принялись за жареную картошку.

– Вот что я тебе хочу сказать, Чиграш, – поскреб Свояк картошку, приставшую к чугунной поверхности. – Никогда не думал, что ты такой отменный кашевар. У меня маруха была, Варькой звали… Перед самой войной с ней сошелся. Полгода прожили, пока меня мусора не замели. Мастерица была всякую жратву готовить. Вся шпана местная к нам сбегалась, чтобы борща ее поесть. А если на малине что-то готовила, так такой духан знатный шел, что все урки про пойло и карты забывали. А ты, Чиграш, молодец, даже Варьку мою переплюнул, у тебя повкуснее будет.

– Сливочного масла нужно было побольше положить, вот тогда бы еще лучше получилось.

– Не привередничай, и так знатно.

– Что дальше будем делать? – спросил Чиграш.

– А ты что предлагаешь?

– Сельсовет нужно брать.

– Ты думаешь, у них деньги есть? – хмыкнул Свояк.

– Сейчас у них как раз есть деньги, – возразил Чиграш.

– Откуда такая уверенность? Растолкуй.

– Я ведь деревенский, с Калуги родом. Первая моя ходка была за то, что я сельсовет подломил.

– И много взял?

– Особенно не разжился, – невесело отвечал Чиграш. – С корешами еще поделился.

– Ну, это святое… И что потом? Как взяли-то?

– Набрали мы бухла разного, жранины всякой. Напились вумат и пошли клопа давить. А проснулся я уже в камере. Хоть убей меня, совсем не помню ни хрена, как там оказался. – Скривившись, добавил: – Хотя рассказывали разное… В ментуре мне втирали, что с ножом на них кидался… Сопротивление властям оказывал.

– А может, врут мусора, специально тебя оговорили, чтобы у хозяина подольше почалился?

– Не врут… Все так и было, – уныло протянул Чиграш. – Я потом с корешами перетер, они подтвердили.

– А ведь они при таком раскладе и грохнуть тебя могли, за ними не заржавеет. Так что, можно сказать, тебе еще подфартило… Так откуда гроши в сельсовете? Это тебе не ювелирный.

– Сельсовет обычно под осень рассчитывается с колхозниками, когда урожай соберут. Привозят деньги и под роспись раздают. Здесь такая же бодяга. Только нужно знать, когда именно деньги подойдут.

– Мысль дельная, – согласился Свояк, не без сожаления отодвинув от себя пустую сковородку. Картошка и в самом деле удалась. Чиграш – парень разносторонний, талантов у него, что граней у хорошего бриллианта. И кошелек может ювелирно подрезать у зазевавшейся старухи, и ужин классный сварганить. – Сделаешь вот что… Поспрашивай по деревням, когда и в каких числах привезут деньги… А еще узнай, кто их охраняет и с какими стволами. В общем, все, что возможно. Только постарайся поаккуратнее, чтобы не запалиться!

– Сделаю.

– Переоденься для верности в милицейскую шкуру, – неожиданно широко улыбнувшись, Свояк добавил хитро: – Она на тебе сидит как влитая.

– А если заподозрят, что я ряженый?

– Народ здесь простоватый, к таким хитростям не обучен. Даже не сомневайся!

– А не спросят, чего это я все расспрашиваю?

– Скажешь, что прибыл сюда в качестве дополнительной охраны. Ври смело и уверенно. Тогда тебе точно поверят!

В управление полковник Михайлов вернулся в удручающем настроении. Задуманная операция находилась на грани краха. Бандеровцы были осведомлены о перевербовке Притуляка и поэтому сумели организовать его устранение. А ведь о предстоящем мероприятии было известно лишь ограниченному кругу людей. Даже оперативники, которых привлекли из соседних городов для подстраховки Притуляка, узнали о цели своей командировки буквально в последний час. Даже если предположить, что кто-то из них предатель, то у него не осталось бы времени, чтобы сообщить о Притуляке бандеровцам.

Значит, речь идет о самом ближнем круге. Предателя следовало искать рядом. Самыми осведомленными людьми являются его личный секретарь старший лейтенант Кочетков и два заместителя: капитан Прошкин и майор Игнатьев.

Старший лейтенант Кочетков…

Через него проходят все официальные бумаги. Он практически в курсе всех его производственных дел, за исключением самых секретных мероприятий, в которых были задействованы его личные агенты. Но подозревать старшего лейтенанта было грешно: в военную контрразведку он был направлен с фронта, как один из способных людей, имеет боевые награды. Прежде чем его пригласили в Смерш, он прошел предварительную серьезную проверку, где поднимались его родственники едва ли не до седьмого колена. Просто так в Управление военной контрразведки Смерш не попадают. Если что-то неладное было бы обнаружено в биографии секретаря, пусть даже самое малое, то ему было бы известно.

Полковник Михайлов открыл сейф и вытащил из него дело старшего лейтенанта Игоря Петровича Кочеткова. Пролистал. Родом из Донецкой области, родился в местечке Горловка. Из потомственных шахтеров. Окончил Донецкий горный институт, работал секретарем комсомольской организации в Куйбышевском районе. В начале сентября сорок первого, незадолго до оккупации Донецка немцами, был мобилизован и отправлен на Юго-Западный фронт, где он попал в тридцать седьмую армию, оборонявшую Киев. А уже в середине сентября армия попала в окружение, из которого вышла с большими потерями. Далее Кочетков вновь оказывается в тридцать седьмой армии второго формирования, но уже Южного фронта. Принимал участие в Ростовской наступательной операции, где силами трех армий в конце ноября удалось освободить от немцев Ростов-на-Дону. Получает тяжелое ранение и четыре месяца лежит на излечении в городе Ижевске. Позже попадает на Западный фронт в сорок третью армию, где участвует в Ржевско-Вяземской операции, закончившейся неудачей для Красной армии. Но лично ему повезло, он был ранен и отправлен в Куйбышевский госпиталь, где пролежал три месяца, а вот оттуда был направлен на работу в структуры военной контрразведки. Сначала работал на должности старшего оперативного сотрудника в Кирове, а потом был направлен в Ташкент, где и состоялось их знакомство. Позже Михайлов был назначен начальником управления Станиславской области, куда забрал с собой несколько человек. А старшего лейтенанта Кочеткова, как наиболее доверенное лицо, назначил своим личным секретарем.

В его военной биографии не было ничего такого, что можно было бы поставить под сомнение. Воевал как все, может быть, даже немного лучше, чем некоторые. В апреле сорок первого получил орден Красного Знамени, а такими боевыми наградами не разбрасывались даже в сорок втором. Здесь же по настоянию капитана из Особого отдела подробно написал объяснительную, как выводил из окружения бойцов своего полка и сумел спасти Боевое Красное Знамя, обмотав его вокруг тела.

Дважды направлялся в запасной полк: один раз после выхода из окружения, а второй раз после выхода из госпиталя, где вновь проходил проверку. Ничего порочащего в его биографии обнаружено не было, и он был направлен в действующую часть. Практика показывает, что шпионы обычно проникают в ряды Красной армии через запасной полк, где им выдается «Мобилизационное предписание». Не секрет, что они стараются попасть в тыловое и техническое обеспечение, где меньше риска. Буквально неделю назад в прачечно-дезинфекционном отряде выявили бывшего полицая, устроившегося конюхом. Его узнал односельчанин, когда тот на телеге, загруженной гимнастерками, приехал в их батальон…

Полковник Михайлов закрыл личное дело старшего лейтенанта Кочеткова. Очень бы не хотелось ошибаться в людях, хотя подобное случалось не впервой.

Открыл папку с личным делом майора Игнатьева Романа Глебовича.

Майора Игнатьева Алексей Никифорович прежде не знал. Получив новое назначение в Станиславскую область, Михайлов попытался взять с собой своего заместителя, молодого дельного подполковника, с которым сдружился в Ташкенте. Но Москва не одобрила его выбор и назначила ему нового заместителя, с которым он познакомился сразу по прибытии в Станислав.

Впечатление от первой встречи с Игнатьевым было самое положительное, да и хваткой обладал отменной, мыслил грамотно и профессионально. Вот только его биография была прочерчена пунктиром, в ней прощупывалась некая недоговоренность. Указывались лишь основные вехи его деятельности. Но между этими датами остальные жизненные этапы выглядели как-то рыхловато. Но расспрашивать о биографии в органах государственной безопасности было непринято. Мало ли чем он занимался по долгу службы.

Из его дела следовало, что майор Игнатьев родился в Николаеве в семье рабочих. Два месяца назад ему исполнилось тридцать шесть лет. После восьмого класса поступил в фототехникум, по окончании которого был призван в армию. Затем проходил службу в армии, после которой его призвали в органы безопасности. В короткий срок из простого оперативника дорос до уполномоченного в представительстве ГУГБ[6] Николаевской области. В сороковом году возглавил оперативный отдел в Одесской области. Сразу с началом войны был назначен старшим политруком в четырнадцатый стрелковый корпус. С августа до начала октября находился среди защитников Одессы. А после плановой октябрьской переброски войск в Крым для усиления пятьдесят первой отдельной армии он неожиданным образом через три с половиной месяца оказывается в Куйбышеве, где занимает место начальника особого отдела, а еще через два месяца состоялся его перевод в Саратов, с сохранением прежней должности. И вот две недели назад Игнатьев получил новое назначение – заместитель начальника Управления контрразведки Смерш по Станиславской области.

Капитан Олег Севастьянович Прошкин. Вызывающе молод, обаятелен, белокур. Обладает талантом расположить к себе всякого собеседника. Привлечен в структуры госбезопасности из разведки в сорок втором году. Воевал под Москвой, за что имеет боевые награды. Участвовал в Ржевско-Сычевской операции. В районе города Белый попал в окружение, откуда выбрался с горсткой бойцов. Пожалуй, что этот эпизод наиболее слабое место в его биографии, но, по заверению сослуживцев, во время боев проявил себя с лучшей стороны, не однажды поднимал солдат в атаку.

Проверку следует начать именно с капитана Прошкина: нужно сделать запрос в части, где он проходил службу и как вел себя во время окружения. Должны остаться свидетели, которые предоставят целостную картину.

Негромко постучавшись, в комнату вошел крепкий младший лейтенант.

– Разрешите войти, товарищ полковник? Вызывали?

– Вызывал… Все хочу у тебя расспросить, значит, в камере все прошло благополучно? Бандеровец ничего не заподозрил?

– Все сложилось наилучшим образом, – охотно отозвался младший лейтенант. – Бандеровец поверил, что в камеру к нему подсадили настоящих уголовников. Душил меня Жиган по-настоящему, у меня и сейчас следы на шее остались, хотите взглянуть? – с готовностью расстегнул он ворот.

– Не нужно, – отмахнулся Михайлов, – верю. А во дворе тюрьмы как прошло?

– Все как по маслу прошло. Грузовик стоял с полным баком. Стреляли холостыми, как и положено. Бандеровец даже ничего сообразить не успел. Только по сторонам ошарашенно пялился. Грамотно все было сделано. Свояк – молодец, знает свое дело.

– Хорошо, иди.

Отпустив младшего лейтенант, Михайлов остался один. Облегчение не наступало, как-то оно все сразу накатывало одно за другим. И не разгрести. Требовалось время.

Настоящее имя Свояка было Бакурин Вадим Яковлевич. Капитан военной контрразведки. В прошлом бывший воспитанник детской трудовой коммуны имени Дзержинского, располагавшейся в поселке Новый Харьков. Местом своего рождения всегда считал Гуляйполе. Его родители, которых он плохо помнил, сгинули где-то в топке Гражданской войны. Прозвище, закрепившееся за ним в трудовой колонии, он не без удовольствия взял во взрослую жизнь. Совершенно не обижался, если кто-то из бывшей шантрапы в память об общей юности порой называл его Свояком. Дальнейшая судьба Бакурина сложилась весьма благополучно. Окончил школу и поступил на факультет Харьковского машиностроительного института, открытый при коммуне, откуда с третьего курса был приглашен в Школу особого назначения Главного управления госбезопасности. О его работе в последующие годы после окончания в тридцать девятом году Алексею Никифоровичу ничего не было известно, кроме того что он исполнял исключительно важные задания. А «белых пятен» в биографии своих сотрудников полковник Михайлов не любил.

В Москве ждали от Михайлова сообщения, но всякий раз он находил для себя веские причины, чтобы перенести написание докладной записки до следующего часа. Есть куда более важные мероприятия, чем эпистолярный жанр. Не лежала у него душа к канцелярской работе.

Когда дальше откладывать было уже некуда, Алексей Никифорович взял со стола ручку и написал:

Расписавшись под написанным, полковник Михайлов вытащил пакет с печатью «Совершенно секретно» и запечатал в него «Докладную записку».

Поднял трубку и коротко распорядился:

– Немедленно позвать ко мне сержанта Миронова.

Вошел курьер секретного отдела. Как всегда, серьезен. Строг. Подтянут.

Протянув ему конверт, полковник Михайлов произнес:

– Этот пакет отнесешь лично в приемную заместителя Главка товарища Селивановского. Твой самолет вылетает через час.

– Есть, товарищ полковник, – забрал Миронов пакет. – Разрешите идти?

– Разрешаю.

Ответ на свой запрос о капитане Прошкине Алексей Никифорович получил неожиданно быстро. Вместе с протоколами допросов, сложенными в отдельную папку, ему прислали копии объяснительных, в которых бойцы рассказывали, как выходили с Прошкиным из окружения. Каждый из них отзывался о нем как о грамотном и смелом командире, не однажды показывавшем пример мужества.

Был еще один момент, который заставил полковника усомниться в его причастности, – информацию о намечающейся встрече капитан узнал одним из последних, а значит, у него времени было немного, чтобы организовать устранение Притуляка.

Ссылаясь на интересы дела, полковник Михайлов написан Селивановскому письмо, в котором просил перевести капитана Прошкина в какою-нибудь другую область. Скорого ответа он не ждал. Но его просьбу удовлетворили немедленно.

Еще раз перечитав шифрограмму из Главка, полковник Михайлов продумал, как будет вести диалог с капитаном, и поднял телефонную трубку.

– Капитан Прошкин, – прозвучало боевито на противоположном конце связи.

– Вот что, капитан, давай загляни ко мне.

Еще через несколько минут в его кабинет вошел капитан Прошкин. Как всегда, подтянут, с высоко поднятой головой. Такие правильные лица любят изображать на агитплакатах художники.

– Садись, хочу поговорить с тобой без свидетелей, – капитан Прошкин покорно сел за стол и в ожидании посмотрел на начальника управления. Не часто такое случается, чтобы начальник управления вызывал для беседы с глазу на глаз. – Тут вот какое дело… Тебя переводят на новое место службы, в Белоруссию. В Бобруйск… Сейчас там особенно горячо. – Пододвинув к капитану незаклеенный конверт, пояснил: – Это твое предписание. Возглавишь там оперативный отдел. В Белоруссии сейчас осталось много всякого рода фашистских недобитков, попрятались по щелям! Каратели из айнзацгрупп, холуи из вспомогательных батальонов, бывшие полицаи, прихвостни разных мастей… Так что работы тебе хватит. У меня к тебе одна просьба… необычная. О своем переводе ты не говоришь никому ни слова. Пойдешь до своей квартиры домой пешком, а по пути тебя перехватит машина и отвезет на аэродром, а там тебя доставят по назначению. Для всех ты просто исчезнешь, и все! О тебе в управлении не будет сказано ни слова. Тебе все понятно?

На мгновение в глазах капитана вспыхнула искорка протеста. Прошкину хотелось объяснений, но на свой немой вопрос ответа он не получил – полковник смотрел на него холодными, ничего не выражающими глазами. Было досадно, что не предоставлялись возможности заглянуть напоследок в свою холостяцкую квартиру, а ведь в ней находились некоторые милые сердцу вещички, которые он хотел бы забрать с собой. Но рекомендации начальства следовало воспринимать как приказ, а потому обо всем остальном следовало просто позабыть. Такова служба.

– Так точно, товарищ полковник, – с готовностью ответил капитан.

– Ты должен просто исчезнуть, как если бы тебя здесь не было вовсе. Так нужно.

– Я человек военный и понимаю, что такое… Что так нужно.

– Это хорошо, значит, я в тебе не ошибся. И последнее… О своих вещах ты не беспокойся. Тебе их переправят.

На лице капитана отразилось некоторое облегчение.

– У меня вещей-то особенно нет. А фотографии дорогих мне людей всегда при мне, в полевой сумке. Вот разве что табурет, – как-то виновато произнес капитан. – Отец мне его сделал. Он у меня столяр. Я его обычно разбираю и беру всегда с собой. Много места он у меня не занимает. У кого-то кольцо талисман, у других медальон. А у меня вот этот табурет.

Полковник Михайлов улыбнулся:

– Помогает?

– Даже ни разу не ранили. А в таких жестоких переделках бывал…

– Не переживай, будет у тебя табурет. А теперь давай прощаться, капитан. Жаль, что не удалось поработать подольше, но что поделаешь, служба у нас такая.

– Разрешите идти? – поднялся Прошкин.

– Будь здоров.

Когда за Прошкиным закрылась дверь, Михайлов вытащил из ящика фотографии. Остаются двое: старший лейтенант Кочетков и майор Игнатьев.

Кто же из них?

Две недели назад краевой старшина Иван Кандиба получил приказ от руководства о том, что украинская повстанческая армия на некоторое время должна отказаться от открытого столкновения с Красной армией – уж слишком неравные силы – и перейти к партизанской войне. В таком противостоянии перевес сил будет на стороне повстанцев. На то есть существенные причины: в подавляющем большинстве местное население к Красной армии настроено враждебно, а УПА получает повсеместную поддержку в деревнях; в лесах, в горах, в малодоступной местности за короткий срок было вырыто огромное количество блиндажей и убежищ, в которых длительное время может скрываться целая армия. А воевать с невидимым врагом всегда очень сложно.

Руководство УПА довольно убедительно растолковало, что в ближайшие два года нужно ждать столкновения Советской армии с союзниками, а когда случится война и Советский Союз будет окончательно истощен, то на обескровленной территории, лишенной какой бы то ни было власти, надлежит установить порядок украинских националистов.

Штаб Кандибы располагался в большом просторном блиндаже, включавшем нескольких комнат. Кроме самого атамана в нем проживали его заместитель Хват и охрана из восьми человек. В отдельном помещении выделено место под кухню, где хозяйничала Оксана, его боевая подруга, с которой он сошелся около года назад.

Поначалу девушка работала медсестрой в полевом госпитале, запрятанном далеко в горах, пока однажды не попала на глаза Кандибе. Яркая и броская внешность, толстая коса пшеничного цвета, аккуратно уложенная на красивой голове, все это сразу привлекло к себе внимание атамана.

В день памятного знакомства Кандиба доставил в госпиталь своего друга Гриню, раненного в бедро во время короткой стычки с партизанами.

Подошел к миловидной медсестре и попросил с чарующей улыбкой:

– Красавица, а меня не перевяжешь?

Лицо девушки выглядело озабоченным.

– Вы ранены, пан?

– Да.

– Куда? – девушка с готовностью вытащила из полевой сумки белоснежные бинты.

– В самое сердце, – со всей серьезностью ответил атаман, продолжая рассматривать девичьи глаза. Вот только никак не мог определить их цвет, менявшийся от светло-серого до темно-синего.

– И кто же вас ранил? – с прежней серьезностью спросила медсестра, отступив в тень. Глаза девушки потемнели, как море в непогоду, сделавшись глубоко-синими.

– Стрела Амура… В тот самый миг, как только я вас увидел.

Девушка звонко и весело рассмеялась, показав ровный ряд жемчужных зубов. Интересно, а ее настроение столь же переменчиво, как цвет глаз? Следовало выяснить. И он предложил ей заняться хозяйством в его блиндаже.

– Чтобы регулярно перевязывать ваше сердце? – весело спросила медсестра.

– Чтобы вылечить его окончательно.

– Тогда я согласна.

И вот сейчас, негромко напевая какую-то песню, Оксана готовила пшенную кашу на молоке.

Перебоев с питанием не было. Немцы, исполняя прежние договоренности с руководством УПА, снабжали продовольствием и оружием. Только за последние десять дней было организовано два склада: один для продуктов, по большей части состоящих из рыбных и мясных консервов, вяленой свинины и всевозможных круп; в другом было зимнее обмундирование. Склады были вырыты в склонах оврагов и тщательно замаскированы: вокруг произрастал густой орешник, а входы завалены колючим сухостоем. О существовании складов знал только ограниченный круг повстанцев, у двоих из которых был к нему доступ. Так что тропу к нему не натопчут.

Где находился блиндаж атамана Ивана Кандибы, знали только шесть человек, в число посвященных входили трое его односельчан, выполнявших функции связистов. В этот раз для объяснений к нему должны были привести Свирида Головню под псевдонимом Пивинь. Несколько дней назад он был задержан в Станиславе комендантским патрулем после убийства русского офицера. Поэтому особенно странным выглядел его побег. Следовало выяснить все обстоятельства его задержания и удачного спасения.

После побега из следственного изолятора Свирид вернулся в месторасположение роя[7], в неприметное укрытое лесом село Красичи. Сотник вместе с начальником службы безопасности куреня сорокалетним Дмитро потребовали по минутам рассказать обстоятельства его удачного побега. Ничего не утаивая, Свирид Головня эмоционально поведал о происшествии. Заверил, что именно уголовники являлись инициаторами побега: убили коридорного надзирателя, а потом на машине, стоявшей во дворе, сумели выехать за территорию тюрьмы. А дальше он помог отыскать им безопасное место.

Дмитро, слепив суровое лицо, внимательно слушал, лишь иногда задавал вопросы и что-то записывал в свой блокнот.

После завершения беседы Дмитро закрыл записную книжку, упрятал ее в накладной кармашек на груди и угрюмым голосом, столь свойственным его характеру, сообщил:

– Я понял… Но это еще не все, с тобой Кандиба хочет поговорить.

С краевым атаманом общаться Свириду еще не доводилось. Он даже полагал, что тот не подозревает о его существовании. В курени таких, как он, было несколько сотен человек, так что с каждым казаком не наговоришься.

Полтора месяца назад Свириду довелось участвовать под его командованием в одном скоротечном бою – тогда у стрелкового полка был отбит обоз с продовольствием. Красноармейцы, уяснив бессмысленность сопротивления, скрылись в лесу. Вторая их встреча состоялась в станице Юркино три недели назад, когда несколькими сотнями стрельцов атаковали немногочисленный гарнизон, состоявший в основном из новобранцев. Красноармейцы ответили неожиданно слаженным сопротивлением. Пришлось отступить, унося с собой четырех раненых и двоих убитых. В третий раз они повстречались десять дней назад, когда сотня атаковала караульный взвод, охранявший три склада с боеприпасами и оружием. Завладеть боеприпасами не удалось – караул попался опытный, умевший держать круговую оборону. Единственное, что получилось, так это поджечь склад с оружием.

Сообщение о предстоящем разговоре с краевым старшиной настроения не добавило. Об Иване Кандибе говорили всякое, и не без оснований: жесток, подозрителен, требователен, не терпит ослушания. Из самых безобидных наказаний – удары палками, после которых не всякий может подняться.

Услышав такую новость от начальника службы безопасности, Свирид невольно сглотнул подступивший к горлу тугой комок и спросил:

– Когда?

– Сегодня за тобой должны прийти, – коротко объявил Дмитро. Разглядев в глазах Свирида трепет, снисходительно заметил: – Не дрейфь! Порасспрашивает малость, убедится, что ты не сдал своих побратимов, и отпустит с миром.

В душу забрался холод. Нередко после таких задушевных разговоров с краевым старшиной некоторых хлопцев отводили до ближайшего оврага, а там – пуля в затылок!

Весь вечер Головня был сам не свой. Не мог думать ни о чем, кроме как о предстоящем разговоре. А когда все-таки появились стрельцы краевого, одетые в польскую военную форму, он даже почувствовал некоторое облегчение.

Вытащив из кармана черную тряпицу, один из стрельцов миролюбиво произнес:

– Подойди сюда. Завяжу глаза. – Старательно, так чтобы под повязку не проникла и частица света, он туго затянул ее на затылке. – А теперь потопали.

– Далеко идти? – спросил Свирид, невольно выставив вперед руки.

– Не переживай, не заблудишься, – пообещал стрелец.

Свирид почувствовал, как лицо остудил легкий ветерок. Значит, вышли из блиндажа, а далее под сапогами хрупко затрещали иссушенные ветки хвои.

Шли довольно долго. Сначала по неровной лесной дороге, пробираясь порой через густые кусты. Несколько раз он едва не упал, но, подхваченный руками сопровождающих, сумел удержать равновесие. Потом по отлогой поверхности. Однажды он даже провалился в неглубокую яму, наполненную сухими ветками, и, прежде чем выбрался, крепко ободрал руки. Наверняка царапины останутся надолго и будут нарывать. Опасаясь вызвать неудовольствие сопровождающих, Свирид ни разу даже не выразил неудовольствия и не притронулся к повязке, которая буквально стиснула череп.

Часа через три с половиной все тот же стрелец, видно, старший в этой связке, равнодушно сообщил:

– Пришли.

Пахло хвоей, к которой примешивался запах дыма, каковой встречается только вблизи жилья. На несколько минут Свирид был предоставлен самому себе. Слышал, как стрельцы переворачивают что-то тяжелое, потом прозвучал все тот же знакомый голос:

– Проходи… Только голову малость пригни, а то лоб расшибешь.

Свирид сделал несколько осторожных шажков. Почувствовал под ногами твердь, какая может быть только от камней, и уже смелее пошел прямо навстречу застоялому теплу. Кто-то стоявший рядом стянул с его головы повязку, и Свирид увидел, что стоит в центре сравнительно небольшого помещения со стенами из крепкого елового бруса. Двумя узкими лучами по обе стороны от комнаты уходили коридоры, за которыми просматривались освещенные клетушки.

– Тебе сюда, – указал тот же стрелец на правый коридор.

– Понял, – сказал Головня и зашагал прямо на яркий свет.

В польском кителе за большим столом сидел долговязый худощавый человек, в котором Свирид без труда узнал Ивана Кандибу. По заверениям его ближайших людей, куренной старшина обладал непостижимой, не людской, самой что ни на есть звериной интуицией. У каждого, кто с ним разговаривал, возникало ощущение, что он видел людей насквозь, и его окружение не без основания приписывало ему сверхъестественные мистические способности, уходящие далеко за рамки обычного понимания.

– Слава Украине!

Увидев гостя, атаман неожиданно и широко улыбнулся:

– Героям слава! Чего менжуемся? Проходи!

Уже уверенно, сбросив с плеч груз былого напряжения, Свирид прошел в комнату. В большом помещении кроме самого краевого старшины находились еще двое мужчин. Один был одет в простоватую гражданскую одежду, каковую обычно носят в пригородах крестьяне; совершенно непримечательной наружности, с короткими русыми волосами и слегка выступающим подбородком, выглядел равнодушным. Другой – круглолицый, с мальчишескими ямочками на щеках, в черных брюках и во френче – взирал на вошедшего Свирида с откровенным любопытством.

– Не дрейфь, тут все свои, – успокоил Кандиба. – Садись вот сюда, – показал он на стул, стоявший рядом.

Поблагодарив и окончательно справившись с первоначальной тревогой, Свирид сел на предложенный стул.

– Может, поесть хочешь? – предложил атаман.

На столе в глубоком блюде, укрытом белоснежной марлей, лежало несколько кусков аппетитного белого хлеба, который буквально притягивал взор. Рот невольно наполнился обильной слюной. Ел только утром, но отведанное полноценным завтраком назвать было трудно – всего-то два сухаря! – запил теплой водой и пошел в караул, где простоял несколько часов.

Не без труда отвел от кушаний взгляд и равнодушным голосом, как ему очень хотелось верить, произнес:

– Не хочу. Перекусил уже.

На губах щекастого появилась добродушная ухмылка. Второй, тот, что был в гражданской одежде, изобразил нечто похожее на улыбку. Прежняя серьезность отступила. Может, это вовсе и не инквизиция, а обыкновенный разговор единомышленников.

– Ну, если ты не хочешь… У меня к тебе будет пара вопросов, – заговорил Кандиба. – Контрразведка москалей тебя допрашивала, когда задержали?

– Допрашивали, только я им ничего не сказал.

– Тебя били?

– Нет. Не успели, наверное… Сказали, что еще допросят. Если бы не эти уголовники, – Головня печально покачал головой, – мне бы оттуда не выбраться.

– Как тебе удалось сбежать? За двести лет из Станиславской тюрьмы никому не удалось выбраться. Мы ведь тебя уже того… похоронили! Сам ведь знаешь, что с нашим братом они там делают… Особенно не церемонятся.

Свирид Головня посмотрел на человека в польском обмундировании, а потом перевел взор на добродушного толстяка, сцепившего на животе пальцы. В присутствующих не было ничего зловещего и ничего такого, что могло хотя бы насторожить или вызвать какое-то отторжение. А толстячок и вовсе душка, будто бы сельский священник – перед таким только исповедоваться!

– Знаю… Мне повезло, – честно отвечал Свирид Головня, – со мной в камере сидели трое уголовников. Они сумели устроить побег, ну и меня с собой прихватили.

– Устроили, говоришь… Интересно. Это каким же образом?

– Главарь их сказал, что у них нет другого выхода, кроме как бежать оттуда… Все равно расстреляют. План они придумали… Один из них притворился, что ему плохо. Упал на пол, забился в конвульсиях, глаза закатил, а изо рта желтая пена повалила. Честно говоря, глядя на него, я и сам подумал, что он помирает. А второй стал колотить в дверь и кричать: «Начальник, человеку плохо». А когда надзиратель в камеру зашел и стал смотреть, что там с ним случилось, он вцепился ему в горло пальцами и задушил.

– Задушил, говоришь?

– Задушил… Надзиратель хрипеть начал, глаза у него закатились. Помер он. Даже ногами задрыгал.

Лица присутствующих как-то незаметно напряглись. Теперь он осознавал, что это не просто беседа соратников, решивших поговорить о былом, а самый настоящий допрос, от результатов которого зависит не только его дальнейшая судьба, а возможно, и сама жизнь. Перед ним сидели беспристрастные судьи инквизиции.

– Ладно, что было потом? – спросил краевой старшина, ободряюще посмотрев на Свирида.

– Их старший, он себя назвал Свояком, вытащил у надзирателя пистолет, надел его шинель, сказал, что прикинется надзирателем… Таким образом он вывел нас в коридор. В кармане шинели ключи от дверей были. Он дверь в коридоре открыл, и мы в тюремный двор вышли. А там машина грузовая стояла, зэков хотели забрать…

Свирид Головня умолк, припоминая события прошлых дней. Вроде бы недавно все произошло, а такое впечатление, что это дело далекого прошлого. В те минуты он даже не осознавал опасности происходящего. Только сейчас в полной мере осмыслил, что находился всего лишь в шаге от смерти. Грудь охолонуло – прикосновение костлявой ощущалось чувствительно.

Может оттого он попытался спрятать случившее в закоулки памяти, откуда выудить воспоминания будет непросто. А уж если они выбираются, так изрядно потрепанными и побитыми, лишенными многих неприятных деталей. Приходится напрягать память, чтобы вконец восстановить утраченное. Возможно, что это свойство человеческого мозга определять в небытие все худшее. Ведь сколько было перестрелок с красноармейцами, партизанами; не однажды его жизнь просто висела на волоске, а расспроси его о подробностях прошедшего боя, так он и не вспомнит и десятой части от того, что проистекало.

Свирид почувствовал, как дрогнули мышцы лица, когда он припомнил часового, стоявшего на вышке. Ствол винтовки был направлен точно в его голову. Ему даже удалось рассмотреть глазок дула, смотревшего на него черным круглым пятном. Понимал, что у него не хватит времени, чтобы укрыться или хотя бы заслониться руками от выпущенной пули. Отчетливо осознавал, что через мгновение его просто укроет тьма. Все произойдет очень стремительно, он даже не услышит прозвучавшего выстрела.

Но выстрел донесся…

Но между тем он продолжал стоять и ощущать жизнь в своем теле. Неужели часовой на вышке промахнулся? И в этот самый момент Свирид увидел, как часовой выронил из рук винтовку, громко ударившуюся прикладом о дощатый пол, и завалился на бок.

– Ты чего замолчал? – возвратил краевой старшина хрипловатым голосом в реальность. – Или припомнил чего?

– Да. Кое-что вспомнил, – признался Свирид.

Обстоятельно, выковыривая из памяти малейшие детали произошедшего, он рассказал и о том, что с ним произошло в последние сутки.

На некоторое время в блиндаже установилось молчание, нарушенное добродушным толстяком, которого Кандиба называл Графом.

– Что ты думаешь об этих уголовниках? Они могут нам пригодиться?

– Они будут нам полезны, – отвечал Головня без колебаний. – Эти уголовники так же не любят коммунистов, как и мы. На моих глазах они убили двоих и даже не вздрогнули.

– Посмотрим, как там пойдет… Значит, вы распрощались и ушли? – переспросил Кандиба.

– Точно так, – охотно отозвался Свирид. – Только я не сразу ушел. Постоял некоторое время, а потом за ними пошел в сторону Хворочей. Этой же ночью они магазин ограбили. Сейчас они в другое село перебрались.

Подняв лежащую на столе газету, Иван Кандиба спросил:

– Так, значит, это о них пишут? «20 августа в селе Хворочи был ограблен продуктовый магазин. Из кассы было изъято пятьдесят тысяч рублей, а также товаров на сумму более двадцати тысяч рублей. Сторож, охранявший продуктовый магазин, был убит ударом ножа в сердце. Предположительно преступниками являются трое уголовников, сбежавших из Станиславской тюрьмы».

– О них, – подтвердил Свирид Головня.

– Ты их не встречал больше?

– Нет.

– Где они могут быть? В Станиславе?

– В городе им находиться опасно. Сейчас там патрулей много. Где-то по селам бродят. Может, в Старковичах осели. Поселок большой, там затеряться можно. Может, дальше куда ушли.

– В Кривичах они могут быть? – неожиданно спросил третий присутствующий, до сих пор молчавший. Голос у него оказался густой и сильный. И уже по-простому, как своему, объяснил: – Объявились там трое каких-то ряженых, непонятно откуда взявшихся. Мы за ними присматриваем, но как бы они нам хлопот не прибавили. Можешь описать, как они выглядят?

По располагающему тону Свирид Головня понял, что проверку он прошел. С души как-то малость отлегло. Даже задышалось поглубже и поспокойнее.

– Главарю, он самый старший из них, около тридцати пяти. Прямые волосы, по цвету на солому походят. А еще ходит он как-то по-хозяйски. Второму лет тридцать, чернявый такой, как цыган. Верткий. Нахрапом говорит…

– А третий – совсем молодой хлопчик, лет двадцати, так? – неожиданно спросил толстяк.

– Верно.

– Они это… Так что с ними делать? Может, в расход, что с кажешь, Филин? – посмотрел толстяк на краевого старшину. – Еще не хватало, чтобы по нашим угодьям москали шастали.

– Не нужно, понаблюдайте пока за ними. В расход всегда успеем… Посмотрим, что они дальше будут делать. – Взглянув на Свирида, Кандиба добавил дружески: – А ты молодец, не сдрейфил. Можешь идти обратно. Степан! – громко выкрикнул атаман. Дверь тотчас открылась, и в помещение, пригнувшись, вошел высокий мужчина добродушной внешности. – Накормите хлопца как следует, а то как-то не по-христиански получается. А потом отведите его поближе к дому.

– Сделаем, – охотно отвечал Степан. Дружески глянув на застывшего Свирида, сказал: – Пойдем. Там наша хозяйка борщ приготовила. И сметанка припасена густая. Будешь есть, смотри язык не проглоти.

Уже окончательно расслабившись, Свирид Головня широко улыбнулся, понимая, что все страхи остались позади. Только сейчас почувствовал, как взмокла от пота рубаха. Хоть выжимай! И уверенно зашагал за добродушным Степаном в кухню, откуда на весь блиндаж распространялся пряный запах мясного наваристого бульона.

Смеркалось. На ясном небе тускло выступили звезды. Комендантский час загнал всех по каморкам, и по городу ходили лишь немногие, имевшие специальное разрешение. Переодевшись в гражданскую одежду, Михайлов вышел на улицу и зашагал на конспиративную квартиру, находящуюся в трех кварталах от управления. Подошел к старинному особняку, два верхних этажа которого были разрушены, и вошел в темный подъезд. Немногие из оставшихся жителей уже обживали свои квартиры. Похоже, что идти им было просто некуда.

Полковник открыл дверь ключом и прошел в полутемный коридор. Из глубины квартиры уже тускло горела лампа.

– Ты здесь, Гроссмейстер? – спросил полковник, проходя вовнутрь.

– Здесь, пришел немного раньше. Решил посмотреть, как ты здесь обустроился. Вижу, что небогато.

– Я не привередливый, – с усмешкой отвечал полковник. – Квартира конспиративная. Встречаюсь здесь только с тобой.

Его гость был в прежнем темно-сером костюме, как и в последнюю встречу на кладбище, будто бы продолжал нести траур.

– Как добрался? Сложности были?

– Ничего. Я справился. Так что там у тебя?

– По нашим данным, сейчас в город малочисленными группами стекаются бандеровцы. Готовится вооруженный мятеж.

– Это действительно серьезно?

– Более чем… Все ждут, когда будет заключено соглашение с немцами. Бандеровцам нужна их поддержка. Как только бумаги будут подписаны, они попытаются взять город. Из первоочередных планов – развернуть широкую бандеровскую сеть, навязать террор и парализовать советские административные органы.

– Ты можешь мне назвать кого-нибудь из прибывших бандеровцев?

– Трогать сейчас никого не нужно, – предупредил Гроссмейстер. – Это насторожит руководство. Пусть продолжают пребывать… Если сейчас бандеровцы чего-то заподозрят и уйдут в лес, то вылавливать их в горах будет значительно труднее. А потом, очень большой риск… Подозрение в предательстве может упасть и на меня.

– Мне нужны рядовые, от которых мало что зависит. Всего-то фактор случайности.

– Ты что-то задумал?

– Кое-что нужно проверить. Мне необходима твоя помощь.

– Хорошо. – Вытащив из кармана листок бумаги с карандашом, Гроссмейстер написал два адреса. – Возьми. Ты можешь их арестовать.

Михайлов внимательно прочитал записку:

– Значит, Овражная сорок четыре, это Корней Гончар и Львовская сорок девять, это Оксана Сидоренко?

– Именно так.

Сложив записку вчетверо, Михайлов спрятал ее в карман.

– Почему именно они?

– Корней Гончар десятник в отряде «Черный лес», а Оксана Сидоренко – любовница краевого старшины Кандибы.

– Вот как, – удивился Михайлов. – И она без всякой боязни приходит в Станислав?

– Об ее истинной роли знают очень немногие.

– Что она делает в Станиславе?

– Проведывает родителей. – Посмотрев на часы, Гроссмейстер сказал: – Мне нужно идти.

– Можно тебе задать вопрос… Личный.

Гроссмейстер слегка нахмурился, но отвечал равнодушно:

– Слушаю тебя.

– Почему именно Оксана? Ты мог назвать кого-то другого.

Гроссмейстер ответил не сразу.

– Последний раз мы встречались с тобой на кладбище… Помнишь, я положил на могилу корзину цветов.

– Да, помню, – согласился Михайлов. – Эта была девушка. Ее звали Протасовская Анна.

– Все так, – сдержанно подтвердил Гроссмейстер. – Ей было семнадцать лет. Эта моя сестра. В семнадцать лет она забеременела от Кандибы. Тот сказал, что ребенок не его. Анна покончила собой…

– Но твоя же фамилия другая, не Протасовский.

Гроссмейстер в упор посмотрел на Михайлова.

– А ты уверен, что знаешь мою настоящую фамилию?.. Вот то-то и оно. А потом, на памятнике только настоящее имя и дата смерти… Фамилия у Анны другая.

– Ты хочешь свести с ним счеты?

– Понимай это как знаешь… Мне бы хотелось просто убить его, а перед его смертью сказать, что это тебе за мою сестру. Но сделать это я не могу… Поэтому мне приходится действовать по-другому.

– Хорошо, я тебя понял.

– А сейчас мне нужно идти.

Гроссмейстер поднялся и быстро вышел.

Минут пятнадцать Алексей Никифорович выжидал, а потом тоже покинул конспиративную квартиру.

Чиграш вернулся под самый вечер. Усталый, слегка хмельной, раскрасневшийся и невероятно довольный. Сбросив с плеч милицейскую шинель, вытянулся на матрасе и заложил за голову худые руки.

– Путево день прошел.

– Ты поддатый, что ли? – нахмурившись, спросил Свояк.

– Есть немного, зато все дела провернул как надо… Хожу я по селу в милицейской шинели, а от меня все шарахаются. Мужиков-то на селе совсем нет, одни старики остались. Спрашиваю у баб, какие у вас проблемы, может, обижает кто, может, вам денег не хватает?

– Ишь ты, разговорился… Хорошо, что они тебя по башке не стукнули, – усмехнулся Свояк. – В этих местах так бывает. Что там дальше было?

– Тут баба ко мне молодая подваливает, лет двадцати пяти… Ты, говорит, запарился, наверное, в своей теплой шинели. Пойдем в хату, я тебя хоть компотом холодным угощу. Приводит она меня к себе. Вот только вместо компота она мне горилки наливает. Выпил я стакан, выпил другой, салом с хлебом закусил. А оно у хозяюшки вкусное, со слоями мяса, – мечтательно закатил глаза Чиграш, – само во рту тает, и тут хозяйка мне говорит: «Ты бы гимнастерочку снял, здесь в избе у меня жарко».

– А ты что? – с интересом полюбопытствовал Свояк.

– Да как же я ее могу снять, – невольно вырвалось у Чиграша. – На одной стороне груди у меня Сталин наколот, а на другой – Ленин! Она же сразу поймет, кто я такой.

– И как же ты выкрутился?

– Сказал, что по уставу не положено, могу снять только галифе и кальсоны. И она тут говорит: «Если ты не хочешь, тогда я сама разденусь, уж больно в хате сильно жарко».

– А ты что? – во всю ширь улыбался Жиган, увлеченный рассказом.

– Спрашиваю: «А ты не стесняешься?» А она мне говорит: «Стесняются только те, у кого что-то не в порядке. А я баба справная и в теле. И грудь у меня есть, и все остальное. Можешь проверить». Когда она в исподнем осталась… Короче, не выдержал я, так ее приголубил, что она от счастья кричать стала. Думал, что на соседней улице услышат… Ничего, обошлось. Только собака в соседнем доме два раза тявкнула, а потом затихла. С пониманием оказалась…

– Значит, ты ее прямо в гимнастерке оприходовал? О дает, шельмец! – воскликнул Жиган. – Мы тут без баб киснем, а он их в селе охаживает!

– А по деньгам что? – спросил Свояк.

Чиграш широко и добродушно улыбался.

– Деньги мне совала. Говорит: «Я баба небедная. Глядишь, может, в следующий раз еще ко мне заскочишь, когда времени поболее будет. А то среди мужиков одни инвалиды остались».

– Я тебя не про эти деньги спрашиваю, – усмехнулся Свояк. – Узнал, где в селе зарплату колхозников хранят? Какая там сумма? Кто охраняет?

– Узнал. Как раз сейчас выплата идет. Гроши обычно в сельсовет привозят, в сейфе хранят. Когда я проходил, там очередь выстроилась. Лиза сказала, что на всех не хватит и…

– Так, значит, ее Лизонька зовут? – заулыбался Жиган. – Вот молодчик! Его послали узнать, где хрусты лежат, а он все по бабам шарит! Так, может, мы к ней сватов зашлем? Что скажешь, Свояк?

– Хватит зубоскалить, – оборвал главарь. – О серьезных вещах перетираем. Когда в следующий раз деньги должны подвести?

– Обещали, что завтра днем. Охранять сельсовет будет милиционер с винтовкой.

– Охранник тебя видел?

– Нет.

– Известно, какая сумма?

– Лиза сказала, что около ста косарей.

– Вот оно как… Хорошая сумма, – одобрительно кивнул Свояк. – Обидно будет, если такие гроши мимо нас пройдут. Подойдем к конторе завтра, когда стемнеет. Сделаем все по-тихому и слиняем. – Посмотрев на Чиграша, стоявшего в ожидании, бодро поинтересовался: – По своей марухе-то не будешь скучать, когда мы отсюда свалим?

– Другую найду, – в тон ему отозвался Чиграш. У парня определенно было хорошее настроение. – Мне бы деньжат поболее, а там все марухи мои будут!

– Смотри, нам оставь, – усмехнулся Жиган.

Покинули хутор, когда настала глухая ночь. Ни луны, ни звезд. Небо и земля сливались в единое целое, образовав бесконечно черное полотно, лишенное всяких опознавательных примет. Оставалось только дивиться, каким образом Чиграш ориентировался в потемках, даже ни разу не споткнувшись и не ударившись лбом о ствол.

Назойливо стрекотали цикадовые. Порой они затихали на какое-то время, как если бы чего-то пережидали, а потом вновь, словно бы по указке искушенного дирижера, слаженно включались в оркестр.

Выбрались на широкую дорогу. По грубому гравию, безжалостно терзавшему подошвы сапог, протопали километра три, пока наконец с правой стороны не потянулись огороды. Чиграш шел уверенно, ни разу не сбившись; прошел между плетнями и вышел на центральную улицу, мощенную белесым камнем. Приостановился, подождал немного поотставших Свояка и Жигана и пояснил:

– Сейчас по главной улице пойдем вон до того креста, а дальше нужно налево.

Свояк всмотрелся в темноту. Зрение у парня было поразительным. Сам он разглядел только кучу кирпичей, напоминающих глубокую неровную тень. Но вот различить крест на фоне темных строений так и не сумел. Перевел взгляд на Чиграша, уверенно смотревшего вперед, уж не пошутил ли? Но тот был серьезен, крайне деловит. Поймав заинтересованный взгляд главаря, Чиграш продолжал:

– Дальше налево будет сельсовет. У него крыша высокая. Вон она… Над домами возвышается, – махнул он куда-то в безбрежную темноту.

Карпатская глубинка. Именно здесь истоки настоящей патриархальной Украины. Сельчане проживали замкнуто, настороженно относились ко всякому чужаку. Всякий пришелец здесь на виду.

Остановились перед ладно срубленной избой. На главную улицу выходили четыре затемненных окна с широкими резными наличниками. Широкая дверь с высоким порогом располагалась по самому центру фасада.

– Здесь, – показал Чиграш на дом.

– Начинай. Мы подключимся.

Вокруг тихо. Безветренно. Как-то все замерло. Насторожилось. Словно ожидало какого-то продолжения.

Село, разросшееся в низине, находилось в окружении широкой лесной полосы из многовекового бука. А вот немного выше черной широкой полосой простирались хвойные леса, и через островерхие пихты блекло пробивалась луна.

Чиграш подошел к двери и негромко постучал в крепкую дверь.

– Хозяин, открывай! Есть тут кто?

Некоторое время в избе было тихо. Потом вдруг в одном из окон вспыхнул свет, казавшийся через темную занавеску совсем тусклым. Из глубины дома раздался голос, приглушенный толстой дверью:

– Хто там?

– Из милиции я. Заблудился тут малость. Не покажете дорогу на Станислав?

Дверь приоткрылась, и в проеме косяка показался седой мужчина лет семидесяти с цепким недоверчивым взглядом и с карабином в руках. На Чиграша падал свет от горевшей лампы, освещая его долговязую фигуру в длинной шинели. Увидев перед собой милиционера, охранник заметно расслабился и опустил винтовку.

– Вона ж отсюда километрив за десять буде. Топать в ночи, та ще в такий час, – неодобрительно покачал он головой. – Як ти сюди забрел-то? – посочувствовал сторож.

– Дошел до развилки, а там не поймешь, в какую сторону идти. Не написано. Вот и свернул не туда, а тут уже и ночь подошла.

– Можна, конечно, через лис пройти, – задумчиво произнес сторож. – Дорога рази в два коротше буде. Но потрибно стежку правильну знати, а просто так ее не видшукаеш. Так що проще буде повернутися и пойти другой дорогою. Не повезло тоби.

– По ночам по лесу не очень хочется плутать… А переночевать у вас нельзя? – простодушно поинтересовался Чиграш.

– Я б з радистю, а не положено.

– Перекурю тогда и потопаю в свою сторону. До утра мне нужно успеть, а то хлопот не оберешься.

– А що так позно повертаешся?

– Загостился я… У своей Любавы. В женских объятиях время всегда быстро проходит.

Старик широко заулыбался, было понятно, что ему есть что вспомнить.

– Це конечно… Красив я не був, а молодим я був. Ведаю… Часом десять километрив протопавши, щоб кохану жинку побачити. А табачком якось не пригостиш? А то мой всю глотку мене роздер.

– Конечно, – охотно откликнулся Чиграш, сунув руку в карман. Выудил пачку папирос, наполовину початую, и выбил из нее папиросину.

– «Биломорканал», – с некоторым уважением протянул старик, глубоко и сладко понюхав табак. – Я даже и не памятаю, коли таке цигарки курив. Все махорку, та махорку. Бувает йдуть по цей дорози солдатики, ну и за разговором пригостять. А таку цигарку потребно палити тильки з смаком.

– И на лавочке, – подсказал Чиграш.

Дружно присели. Чиркнув спичкой, Чиграш поднес огонек к лицу сторожа. При ярком фарфоровом свете его кожа выглядела болезненно-белой. Сухощавое истощенное лицо поросло седой густой щетиной; сухие щеки разрезали морщины, напоминавшие глубокие шрамы и придававшие ему большую суровость. Да и сам он на границе света и черноты выглядел значительно старше. Крепко затянулся, отчего и без того впалые щеки еще глубже ввались в полость рта.

– Крепка как…

Договорить сторож не успел. Свояк, зашедший со спины, рукоятью «ТТ» ударил старика по темечку и, ловко подхватив обмякшее тело под руки, стащил с лавки.

– Чего стоишь? – прикрикнул главарь на замешкавшегося Чиграша. – Возьми за ноги и тащим в дом, пока кто-нибудь не увидел.

Недокуренная папироса зарылась в стоптанную траву и красным ярым оком посматривала снизу на грабителей. Бесчувственного старика занесли в дом, закрыли дверь на щеколду. Чиграш проворно связал припасенной веревкой запястье старика, а тряпицей, валявшейся на столе, заткнул рот.

Старик открыл глаза и что-то протестующе промычал.

– Так оно и бывает, – посочувствовал Чиграш, – бывает, куришь с человеком, он тебя папироской угощает, ни о чем таком скверном не думаешь и даже не подозреваешь, что через секунду по башке получишь. Ничего тут не поделаешь, нужно знать, с кем ночью можно табачок раскуривать.

– Жиган, давай поторопись, – сказал Свояк замешкавшемуся у входа вору. – Сейфы по твоей части.

Прошли в просторную горницу. В углу у самого окна стоял громоздкий несгораемый шкаф.

– Крепкий медведь, – уважительно проговорил Жиган, извлекая из кармана отмычку. – Ничего, мы и на тебя управу найдем.

Просунув в замочную скважину две загнутые спицы, Жиган некоторое время шуровал ими, пытаясь отыскать зацепы, а когда ему это удалось, ловко повернул. Замок щелкнул.

– Вот и все дела, – победно проговорил Жиган, укладывая в карман отмычки.

– Мастак! Ловко ты медведей щелкаешь, как семечки! Сколько наблюдаю за твоим делом и всякий раз удивляюсь, как это тебе удается, – уважительно проговорил Свояк. – У тебя к этому настоящий талант.

– У каждого свое, – ответил Жиган. – Я вот, например, не могу фраеров так мастерски щипать, как ты.

Распахнули сейф. На полках лежали прошитые папки, бумаги с печатями.

– А где деньги, Чиграш? – нахмурился Свояк. – Ты сказал, что тут сто тысяч косых!

– Послушай, Свояк, мне так насвистели. За что купил, за то продал.

Неожиданно с улицы прозвучала длинная милицейская трель. Послышались взволнованные голоса. Темноту беспорядочно резанули лучи карманных фонариков.

– Как они узнали? – выкрикнул Свояк, метнувшись в другую комнату. – Откуда они?!

Сторожа в комнате не оказалось. Дверь была настежь распахнута, и ворвавшийся ветер загонял под лавки разбросанные на полу бумаги.

Выскочили на улицу и, пригибаясь, юркнули в ближайшие кусты. Осторожно, стараясь не трещать ветками, нещадно бьющими по лицу, заторопились в сторону леса.

Позади, где-то у дома, запоздало бахнул громкий выстрел. За ним еще один. Вместе с милицейской трелью как-то неожиданно пробудилась спящая природа. В буковом лесу дважды гортанно прокричала ночная птица, а на лугу внезапно громко и с разных мест заверещали цикадовые. Дворовые псы, до того дремавшие в своих будках, показывая недружественный нрав, залаяли хриплыми голосами.

– Кто это был? – донесся незнакомый властный голос.

– Бандити, кому ж ще, – раздался взволнованный голос сторожа. – Своими прикинулись, цигаркою пригощали. А один з них, зовсим хлопчик, в милицейськой шинели був.

– Хорошо, что живой остался, старик. Могло и похуже быть.

– Нияк не разумею, що им потрибно було. У контори ж и грошей нема.

– Куда они побежали?

– В ту сторону.

– Сейчас туда в темноту и не сунешься, можно на пулю напороться. … Ладно, пойдем отсюда, больше они не сунутся. А завтра сообщим куда следует. Пусть поищут урок!

– Де тут их знайдеш, – отмахнуся старик.

– А тебе сколько раз говорили, чтобы не открывал никому. Не положено! Так ведь и без башки можно остаться. Повезло тебе… Если что будет не так – кто в дверь будет ломиться или в окно захочет пролезть, – пали без предупреждения! У тебя есть на это право.

Голоса смолкли, говорившие вошли в дом. Какое-то время окна были ярко освещены, потом огонь в них погас. Вновь повсюду восторжествовала тьма.

– Будем считать, что нам подфартило, – с некоторым облегчением проговорил Свояк. – Надо с этим Свиридом повидаться.

Полковник Михайлов посмотрел на часы. Восемь часов вечера. От Бакурина и его группы пока не было никаких вестей, что Алексея Никифоровича очень тревожило. Все могло пойти совершенно не так, как планировалось. За ними очень пристально наблюдали, и один неверный шаг мог стоить им жизни. В нынешней ситуации Бакурин мог рассчитывать только на себя, и оставалось надеяться, что у него хватит оперативного и житейского опыта, чтобы выполнить поставленную задачу. И уцелеть!

Два дня назад в селе Снятын бандеровцами был похищен военнослужащий сто сорок первой стрелковой дивизии сержант Веселкин. Четверо бандеровцев увели его прямо из хаты, где он расквартировался. Как их звали и где их искать, никто из местного населения сказать не мог. Не мудрено – жители были запуганы и опасались разделить участь пропавшего. Вряд ли сержанта удастся увидеть живым.

На место происшествия выехал капитан Митюков. Возвратиться он должен был еще час назад, однако все еще не появлялся. О самом худшем думать не хотелось, но в этом районе могло случиться все что угодно.

Полковник Михайлов вызвал майора Игнатьева, тот явился незамедлительно.

– Сделаешь вот что… – мрачно произнес полковник. – Разошлешь вот такое сообщение в каждую из частей, – передал он ему лист бумаги. – Все военнослужащие должны быть бдительны и предельно внимательны. Никому не доверять! По одному ходить запрещается. Носить всегда при себе оружие. Во время сна держать подле себя заряженный автомат. Пусть не забывают, что здесь тоже война. Другая… Подлая, коварная, когда стреляют из-за угла и в спину. Об этом должен помнить каждый боец.

– Сделаю, товарищ полковник. Сегодня же и займусь этим.

– И еще… Мне стало известно, что в город стали просачиваться украинские националисты. Что-то готовится серьезное… Но вот что именно, пока понять сложно. Но следует быть готовым ко всему. Я еще свяжусь с полковником Завгородним, разъясню ему ситуацию. – Передав Игнатьеву конверт, сказал: – По этому адресу проживает один из активных участников бандитского подполья. Нужно выявить все его контакты. И с его помощью выйти на руководство южного крыла УПА. Завтра доложишь о результатах.

– Как его зовут?

– Корней Гончар, десятник в отряде «Черный лес».

– Разрешите идти?

– Да, можешь идти.

Отпустив заместителя, Михайлов поднял трубку:

– Игорь, зайди ко мне.

Через минуту в кабинет вошел секретарь.

– Не киснешь на своем месте? – озорно спросил Алексей Никифорович.

– По-разному, – неопределенно ответил старший лейтенант, с некоторым удивлением посматривая на полковника. Прежде таких вопросов не задавалось.

– Я вот что подумал, ты как-то на оперативную работу просился. Не раздумал?

– Хотелось бы попробовать. Но здесь должен быть опыт…

– Ничего, опыт дело наживное! Вот тебе адрес, – протянул полковник фотографию молодой женщины, на которой был написан адрес. – В этом частном доме проживает вот эта молодая особа. Пусть тебя не вводит в заблуждение ее невинная внешность, она ярая националистка, подруга самого Кандибы. Находится в городе уже несколько дней. Я хочу знать, что она здесь делает и с кем общается. Постарайтесь узнать место проживания ее контактеров. Если она попытается уйти из города, немедленно задержи! Тебе все понятно?

– Так точно, товарищ полковник! А кто будет вашим секретарем? – несколько обескураженно спросил Кочетков.

– Найду кого-нибудь на замену, – буркнул полковник Михайлов. – Незаменимых людей нет. Например, Павлова из третьего отдела можно взять. Парень он хоть молодой, но шустрый, схватывает буквально на лету. Думаю, проблем с этим никаких не будет.

Дверь неожиданно открылась, и в кабинет вошел полковник Михайлов. Начальник оперативного отдела капитан Митюков невольно вскочил.

– Здравия желаю, товарищ полковник, – бодро произнес начальник отдела.

– Вольно. Значит, по Веселкину никаких результатов?

– Никаких. Провел допросы свидетелей, все безрезультатно.

– Жаль… Тут интересуются из его части, говорят, боевой был парень… Чем сейчас занимаешься?

– Вместе с капитаном Хруновым из особого отдела сто сорок первой стрелковой дивизии ездили в село Брови, откуда нам поступила информация, что там скрываются шесть полицаев.

– Информация подтвердилась?

– Так точно. Троих полицаев задержали, а остальных ликвидировали во время перестрелки.

Начальник оперативного отдела капитан Митюков пришел в армию в сорок втором из Куйбышевского уголовного розыска. Прежде служил в особом отделе тридцатого стрелкового корпуса, а в апреле сорок третьего был переведен в Управление контрразведки Смерш. За прошедший год он успел поработать в Калуге, в Воронеже и вот теперь его направили в Станислав.

Дело свое знал, за ним была серьезная школа особых отделов. Буквально в первые же часы своего появления взялся за привычную работу: выявление немецкой резидентуры. Месяц назад Митюков отличился тем, что ему удалось в одном из разрушенных зданий отыскать немецкий архив, в котором оказалось немало материала весьма полезного военной контрразведке.

– Тоже хорошо… Да ты садись, – разрешил полковник. – У меня к тебе будет небольшой разговор. – Капитан сел на прежнее место и в ожидании посмотрел на Михайлова. – У тебя есть на примете несколько толковых людей?

– С другими я не работаю, товарищ полковник. Команду подбирал под себя.

– Хороший ответ, – одобрительно кивнул Алексей Никифорович. – Мне нужно, чтобы ты с ними проследил за майором Игнатьевым.

– Вы подозреваете его в чем-то? – простодушно поинтересовался капитан.

– Из управления идет утечка секретной информации. Это может быть шпион, а может, кто-то по нерадивости треплет языком. Я должен это знать.

– Я вас понял, товарищ полковник, можете на меня рассчитывать.

Свояк взял со стола выигрыш две сотни рублей и небрежно отодвинул в сторону карты.

– Хватит, надоело! Пойду посмотрю, что за народ в округе живет. А то придушат, и пикнуть не успеем. – Отдернул занавеску и произнес: – Часа через полтора темнеть начнет. Нужно сейчас идти.

– Когда тебя ждать? – спросил Жиган, аккуратно складывая карты.

– К утру подойду.

– А ночевать где будешь?

– Ты думаешь, что я вдовушку себе не найду? С такими-то деньгами? Чиграш-то вон нашел… Ладно, пойду!

Свояк вышел из хаты и по узкой тропке, которую они успели натоптать за последние несколько дней, направился в сторону дороги. Остановившись метров через двести, посмотрел на черневший лес (не мог отделаться от ощущения, что за ним кто-то пристально наблюдает) – выглядевший безмолвным, а в сгущающихся сумерках мрачноватым.

Вдруг в стороне хрустнула ветка. Рука скользнула в карман. Пальцы коснулись прохладного металла, отчего он почувствовал себя увереннее. Неожиданно из леса вышел олень. Подняв красивую голову, он некоторое время пристально смотрел на Свояка, стоявшего на тропе, а потом с показной леностью, понимая, что ему ничто не угрожает, царственно удалился в чащу.

Отлегло. Свояк вдруг понял, что крепко сжимает рукоять пистолета, готовый в любое мгновение произвести выстрел.

Спустился по откосу прямиком к раздолбанной широкой грунтовой дороге. Какую-то неделю назад автотрасса была шумной. Нескончаемым потоком в сторону фронта по ней двигались тягачи, танки, самоходки. Большая часть из них уже успела сгинуть в пепелище войны. Несколько дней для фронта срок немалый, а дорога еще хранила отпечатки их траков. Сейчас, когда местность стала глубоким тылом, движение по дороге стало редким. Лишь иной раз протарахтит какой-то грузовик по своим тыловым надобностям – и снова безмолвие.

Понимая, что следует запастись терпением, Свояк отошел на обочину и, достав из кармана клок бумаги, проворными ловкими пальцами свернул самокрутку. С табачком оно как-то повеселее ожидание.

По дороге в основном двигались подводы, на которых хуторяне везли домашний скарб. Однажды проехала телега, на которой аккуратным рядком лежали мешки с зерном. Крепенькая, но низкорослая лошадка неторопливо, но очень уверенно тянула тяжелый груз, а хозяин – худой украинец с длинными жилистыми руками, – облегчая повозку, смиренно топал рядом.

Дважды проколесили легковушки: в первой в салоне находились два полковника, а другая, совершенно пустая, промчалась с такой скоростью, подпрыгивая на ухабах, что Свояк не успел даже выскочить на дорогу.

Еще протарахтели два мотоциклиста. Солдаты, сидевшие в колясках с автоматами в руках, до ряби в глазах всматривались в негостеприимный мрачный лес, таивший опасность едва ли не за каждым деревом.

Выкурено было три самокрутки. Горло раздирало, а подходящего транспорта не появлялось, и когда Свояк уже отчаялся доехать до города на попутном транспорте и уже хотел было напроситься в попутчики к старику, ехавшему на старой скрипучей подводе, как вдруг за поворотом послышался далекий гул натуженно работающего двигателя. «Полуторка!» – мгновенно определил Свояк. Двигатель не сильный, изрядно изношенный, а разболтанные поршневые пальцы молотили так громко, как если бы в цилиндр забрался барабанщик.

Еще через минуту грузовик выехал из-за поворота. Расколоченная ходовая часть – с убитыми амортизаторами, с гнутыми рамами и мостами – энергично стучала всеми трущимися деталями. Машина тыловая, самая что ни на есть рабочая. В ее биографии было немало героического прошлого, где было место и передовой, и долгих поездок по загубленным прифронтовым дорогам. Значительно побитая, пораненная, со следами от осколков и пулевых пробоин, исчерпав весь свой боевой ресурс, она, как инвалид, испытавший в суровую годину немало лишений, была списана в тыловую часть, где предполагалось, что ее судьба будет не столь обременительной.

Швырнув недокуренную самокрутку на обочину, Свояк вышел на середину дороги и принялся энергично размахивать руками, призывая водителя остановиться. Тот, не сбавляя скорости, мчался прямо на него, а когда, казалось бы, столкновения не избежать, резко вывернул в сторону и остановился:

– Чего стоишь, славянин?! – рассерженно выкрикнул водитель, рябой солдат лет тридцати. – А если бы кузовом зацепил? Одно дело на фронте гибнуть, другое дело – под машиной! И не обидно тебе?

– Было бы обидно, земляк, – легко согласился Свояк, обезоруживая водителя широкой располагающей улыбкой. – Подкинь до города. Вот так надо! – рубанул он себя по горлу.

– А что за нужда такая? – несколько тише и примирительнее поинтересовался водитель.

Жестковатые черты лица как-то сами собой размякли, глубокие морщины у глаз помалу разгладились, в голосе прозвучало искреннее сочувствие.

– Женщину хочу свою увидеть, к ней еду. Возможно, что последняя ноченька у меня с ней.

– А дальше на фронт, что ли?

– Все так. Кто знает, как там сложится… А там будет что вспомнить, и помирать не так страшно.

– Пойми, ты, нельзя нам посторонних подвозить, – едва ли не в отчаянии выкрикнул водитель. – Неужели не знаешь, что тут делается? Только на прошлой неделе три машины из леса бандеровцы расстреляли.

– Послушай меня, уж не за бандеровца ли ты меня принял? Разве стал бы я руками на дороге размахивать? Пристрелил бы тебя вон там, на крутом повороте, где ты скорость сбросил. Оттащил бы твой труп в лес, а сам бы за руль сел. А потом ведь я не за просто так.

– Черт с тобой, садись! – сдался водитель, принимая весомость аргументов. – Полезай в кабину. Документы у тебя в порядке?

– А то как же? В полном! – заверил Свояк, распахивая дверцу кабину. – Лучше не бывает!

– Когда через КПП будем проезжать, я скажу, что ты мой земляк. Ну имею же я право земляка подбросить!

– Спасибо тебе, земеля, – ответил Свояк. – И вот на тебе за понимание, – протянул он деньги.

– Это много, – внимательно посмотрел он на Свояка. – Этих денег до Берлина бы хватило… не будь войны.

– Подруга-то есть?

– А то как же? Не без того, вот как раз от нее еду. Выдалось пару часов, должен успеть в гараж машину загнать.

– Видишь, как ты меня прекрасно понимаешь. Купи ей там чего она хочет. Тут даже на пирожное хватит.

– Ну ты даешь, парень, – забрал водитель деньги и, уложив вдвое, упрятал в нагрудный карман. – Вот только где сейчас пирожное-то взять?

Контрольно-пропускной пункт, выставленный перед городом, миновали без особых проблем. Водитель грузовика успел примелькаться, и, едва он притормозил, как дежурный сержант махнул рукой, отдавая команду поднять шлагбаум.

Водитель широко улыбнулся:

– Вот это и есть мой земеля. На соседних улицах в Воронеже проживали. Надо же, как бывает, там не встретишь, а здесь по пять раз в день бывает видимся.

Миновали окраину, где вольготно с большими огородами размещался частный сектор, и покатили через центр.

– Останови здесь, – подсказал Свояк, когда выехали в Пасечный район. – Мне отсюда недалеко.

– Как скажешь, – задорно отозвался водитель, прижавшись колесами к бордюру.

– Авось свидимся, – произнес Свояк и, открыв дверцу, спрыгнул на асфальт.

Подождал, пока грузовик скроется за поворотом, а потом уверенным шагом заторопился по темнеющей улице. Немногочисленные прохожие, озабоченные собственными мыслями, лишь вскользь бросали взгляды в его сторону и торопились по своим делам. Прошел мимо здания с разбитой стеной (через проемы видна полоска света – люди обживали этажи) и затем повернул к скверу, пустынному в вечерний час. Дошел до скамейки, спрятавшейся в глубине акаций, присел на нее и вытащил из кармана пустой коробок спичек, в котором лежала коротенькая записка. Уверившись, что за ним никто не наблюдает, зашвырнул его под корни густой сирени.

Неожиданно поднявшейся ветер растрепал листья деревьев, задул за воротник, прошуршал между камней и затих. Можно уходить. Дело выполнено.

Поднявшись, Свояк неторопливым шагом, как поступает беззаботный гуляка, пересек пустынный сквер, выглядевший в полумраке неуютным, и направился в сторону частных строений. У первого же дома, коптившего изнутри тускло-желтой керосинкой, он остановился. Час был вечерний, улица выглядела безлюдной, даже собаки попритихли.

На него, одетого в солдатское обмундирование, внимания не обращали. Да и сам Свояк, остерегаясь встречных взглядов, поглядывал мимо.

Убедившись, что в хате нет посторонних, подошел к двери и негромко постучался. Почти сразу, как если бы его дожидались, за дверью послышался слегка тревожный голос.

– Кто там?

– Это я, Вера. Открывай.

– Боже мой, Вадим, – взволнованно проговорила женщина. – Я сейчас.

Свояк слышал, как торопливые женские руки пытаются справиться с цепочкой; вжикнула щеколда, а потом дверь распахнулась, и молодая женщина, возникшая на пороге, ухватила его за руку и потянула внутрь дома.

– Заходи быстрее, родненький, чего же ты стоишь, – укорила Вера. – Как же я тебя ждала!

Вадим Бакурин прошел в полутемный коридор, вдоль которого стояли три стула и один громоздкий сундук, и тотчас оказался в объятиях женщины. Чувствовал ее желанное тепло, растекавшееся по его телу. Крепко и одновременно очень бережно прижал к груди любимую женщину.

– Никто не знает, что ты здесь?

– Я никому не сказала… Ты очень неожиданно уехал. Даже не попрощался.

– Извини… Но у меня не было времени. Я оставил тебе записку, где меня искать.

– Если бы ты не оставил, я бы даже не знала, что и думать. Приехала сразу, как только смогла. Чей этот дом?

– Не важно… Сейчас он наш. Не переживай, ты здесь в полной безопасности. Как сын?

– Спрашивает, когда ты приедешь. Сейчас он с бабушкой.

– Ничего… Ждать недолго.

– Когда же ты вернешься?

Вот так бы и держал ее в объятиях, слившись с любимой воедино.

– Скоро, милая, немного еще осталось.

– Моченьки уже моей нет ждать тебя, все глаза просмотрела. А вдруг что случится?

– Не переживай, все будет как надо. Пойдем, хоть накормишь меня, а то я проголодался. И занавески задерни. Не хочу, чтобы меня кто-то увидел.

– Разрешите, товарищ полковник, – прошел в кабинет капитан Митюков.

– Проходи. Вот стул…

Митюков уверенно пересек кабинет и, аккуратно, стараясь не шаркать ножками по полу, пододвинул к себе стул и мягко присел.

– Что там по Игнатьеву? – нетерпеливо спросил полковник.

– Вечером майор Игнатьев пошел по адресу Овражная сорок четыре. Пробыл в доме немного. Минут пять… Потом вышел и направился домой. Мои люди за ним проследили… Еще через несколько минут из дома вышел хозяин и направился в центр города. Потом он неожиданно пропал. Словно растворился среди развалин. На мой взгляд, он заметил слежку, хотя я действовал очень аккуратно. Думаю, что он весьма подготовленный и имеет большой оперативный опыт. Мы пробовали его отыскать, но у нас ничего не вышло.

Выдвинув ящик стола, Михайлов достал фотографию Гончара и спросил:

– Вы видели этого человека?

– Да, это и есть хозяин дома.

– Ты уверен, что к нему заходил именно майор Игнатьев? – после затяжной паузы спросил Алексей Никифорович. – Можно было перепутать в сумерках.

– Это был он, вне всякого сомнения, товарищ полковник. Майора Игнатьева ни с кем не спутаешь даже издалека. Походка у него очень характерная, раскачивающаяся, а еще фигура… Какие будут указания?

– Вот что… Мы должны знать о каждом его шаге. Продолжайте наблюдать за Игнатьевым.

– Наблюдаем, товарищ полковник.

– Нужно будет проследить еще за Оксаной Сидоренко, проживает она на Львовской сорок девять. Вот ее фотография, – положил Алексей Никифорович на стол снимки. – Запомнил?

– Запомнил, товарищ полковник.

– Хорошо. Можешь быть свободен.

У небольшого сельского продовольственного магазина на узенькой лавочке расположился старик лет семидесяти пяти. Одет он был в овчинный наполовину распахнутый тулуп, на ногах короткие кожаные сапожки с узорами, на седой ссохшейся голове папаха из серого каракуля. Лицо крепкое, ухоженное. Но на коже светло-коричневыми пятнами пробивались признаки дряхления.

Попыхивая густым дымом из короткой глиняной трубки, старик внимательно наблюдал за тремя приближающимися солдатами: одному было лет тридцать пять, крепкий, плечистый; второй был чуток пожиже; а третий и вовсе юнец. В глазах, слегка сощурившихся на солнце, слабое любопытство.

Солдатики остановились рядышком, оценивающе глянули, что-то хмыкнули себе под нос, скривились. Старик вытащил трубку изо рта, ощутил в ладони ее тепло. Не вступая в разговор, терпеливо дожидался вопроса.

– Жарко тут у вас, – проговорил самый возрастной из них, расстегнув ворот гимнастерки. Старик лишь едва кивнул, подтверждая сказанное. – Водички не найдется?

– Знайдеться, – поднялся старик.

Отсутствовал недолго. Через минуту он вышел, держа в руке металлическую кружку, до самых краев наполненную водой.

– Благодарствую, – произнес Свояк, забирая кружку. Сделав глоток, он поставил кружку на скамейку и произнес: – А ты здесь сторож, дед?

– Сторож, – подтвердил старик.

– Мне бы со Свиридом повидаться. Дело есть к нему важное.

– С каким-таким Свиридом? – слепил удивленное лицо старик. – У нас тут в селе людина двадцять Свиридов усяких набереться.

– Он у вас один такой… Петух у него погоняло! Или как там у вас по-украински будет… Пивинь.

– Пивинь? – призадумался старик. – Не знаю я такого.

– Вижу, что шкура тебе наша не нравится. – Ухватился он за ворот гимнастерки. – Ты не боись, дед, она так… для блезира. Чтобы поменьше вопросов задавали. Да не зыркай ты по сторонам, старик, нет тут никаких цветных. Нам они сами поперек горла.

– Не ведаю я, о чем вы толкуете, – продолжал упираться старик. – И Пивня не знаю.

– Вижу, что ты не очень разговорчивый, – неодобрительно покачал головой Свояк. – А только нам Пивинь про тебя много чего рассказывал. А еще сказал, что если хотите со мной свидеться, так подойдите к деду Трофиму, он сторожем в магазине работает. Сошлитесь на меня, и он сделает все, что требуется. Или тебя как-то по-другому кличут? Ни дедом Трофимом? – Старик угрюмо молчал. – А ведь он даже твою внешность описал. Сказал, что мизинца у тебя на левой руке не хватает. В войну ты его потерял, когда за Австро-Венгрию воевал. Чего ты ладонь-то прячешь…

– Я вас не знаю, добри люди, чого ви мене допикати. Идить з Богом своею дорогою.

– А мы те самые, кто помог Свириду с кичи сдернуть. Если бы не мы… Неизвестно тогда, как бы оно вообще сложилось. Может, его давно бы уже в овраге закопали… Нужен нам Петух для одного серьезного дела. Передашь ему, старик, что будем ждать его часиков в семь на выходе из села. Там у вас крест стоит еще неподалеку. Не разминемся. Больше не будем тебя допекать, своих дел полно.

Табачок был выкурен. Старик выбил из трубки пепел и вошел в избу. За столом сидел малец лет десяти и играл с пустыми гильзами разных калибров. Игра увлекла его по-серьезному.

Взяв со стола блокнот, он вырвал из него лист бумаги, помуслякал химический карандаш и, присев рядышком с внуком, старательно написал короткую записку, после чего свернул ее в упругую трубочку. Горящей свечой, стоявшей у иконы, залил записку со всех сторон воском.

Внук, сидевший за столом, продолжал раскатывать на столе гильзы, лежавшие вперемешку – пистолетные, автоматные; среди них выделялось несколько крупных, это уже от пулемета, – и что-то бурчал себе под нос. Судя по всему, на скатерти разворачивались нешуточные баталии. Мальчишка, стараясь подражать стреляющим орудиям, громко ухал и опрокидывал стоявшие гильзы.

– Все, ты убит!

Война у внука пребывала в самом разгаре. Поле сражения занимал целый стол. Гильзы прятались даже среди кусков нарезанного хлеба, укрытого марлей.

Старик неодобрительно покачал головой:

– Вот сейчас бабка придет, она тебе задаст за такое баловство. Убирай свою войну.

– Мне еще батарею одну разбить нужно, – не согласился внук.

– И кто побеждает? – с некоторым интересом полюбопытствовал дед.

– Степан Бандера, – уверенно произнес внук. – Видишь, как он красных разгромил.

– Молодец, внучок. Вот если бы в жизни было все так просто, как за кухонным столом. Помнишь, на прошлой неделе мы были у пана Захара в лесу?

– Помню, – отвечал равнодушно внук.

– Нужно отнести ему вот эту записку, – протянул дед Трофим скрученный лист бумаги, залитый воском.

– Когда, деда?

– Сейчас, внучок.

– А как же батарея красных? Если я ее не разобью, так она дальше стрелять будет, – отвечал внучок.

– Не дело это, – согласился старик со всей серьезностью.

– А вот это, – взял он в небольшую ладошку гильзу от крупнокалиберного пулемета, – самый главный их командир!

– Самый главный, говоришь, – заинтересованно переспросил старик. – Давай сделаем вот что, ты давай пока беги к пану Захару, а я батарею красных сам разобью.

– А ты сумеешь? – с сомнением спросил внук.

– Для меня это не впервой, внучок, – заверил старик. – Я ведь в империалистическую под командованием императора Франца-Иосифа против России в артиллерии воевал. Так что не позабыл еще, как пушку заряжать, авось и сейчас не оплошаю.

Взяв записку, внук положил ее в карман брюк и вышел из-за стола.

– Только этот самый главный последним должен погибнуть, – раскрыл стратегию смышленый внук.

– Последним? – удивился старик. В голосе послушалось некоторое разочарование. – Почему? Его нужно первым уничтожить. Без командования красным трудно будет воевать. И разбить их тогда будет легче.

– А пусть видит, как его батарея погибает, – высказался внук.

– Ишь ты, вижу будет из тебя толк, – подивился мудрости малолетнего внука дед Трофим. – Жаль, что батька не видит, какой из тебя хлопец самостийный вырастает… Ладно, беги давай, время не терпит. А уж я разберусь, поверь мне, и с красными, и с их командирами.

Хлопец вышел за дверь. Некоторое время старик разглядывал множество гильз, разложенных на столе от разного стрелкового оружия, как немецких, так и советских, встретившихся по воле слепого случая на деревенском столе в игре малолетнего мальчишки. Некоторые гильзы лежали в определенном порядке, а другие были разложены в неправильные геометрические фигуры, подчиненные логике малолетнего пострельца. Среди них выделялись четыре (это уже генералы!) от крупнокалиберных пулеметов, стоявших по обе стороны от стола. Главнокомандующие несгибаемо наблюдали за развернувшимся сражением.

У деда Тимофея имелась собственная логика на продолжение сражения. А еще на его стороне был немалый боевой опыт. Правильнее будет, если батареи останутся без командиров. Вот тогда они разбредутся, как скот без пастуха! Уверенным движением он уронил гильзы на стол. Скатившись по гладкой поверхности, они упали на пол, а затем смахнул в общую кучу и остальные гильзы.

Вот так, пожалуй, будет правильнее. Одержана окончательная победа.

Выглянув в окно, дед Трофим увидел, как внук прошел через огороды и подошел к лесу. Еще через пару минут его худенькая маленькая фигура спряталась за стволы могучих сосен, неровно и часто разросшихся на склоне.

К перекрестку подошли ровно в семь часов вечера. Еще было светло, горизонт хорошо различим. Но это ненадолго: через каких-то полчаса его затемнят сгущающиеся сумерки. Воздух заметно посвежел, заставляя поеживаться. Немногие селяне, проходившие мимо, с почтением здоровались.

Было искурено немало ядреного табака, истоптана целая поляна травы, а Свирид все не появлялся.

– Не нравится мне все это, – неодобрительно покачал головой Свояк. – Что-то здесь не так.

– У меня такое чувство, что нас пасут, – хмуро высказался Жиган.

– Может, сруливаем отсюда, пока не поздно? – предложил Чиграш. – Пальнут из-за куста горстью свинца, и ляжем не за грош.

– Подождем еще… А потом, какая надобность нас кончать? Вот так сразу… Они хотя бы выслушать нас должны, – сдержанно заметил Свояк.

Всегда спокойный, не повышающий голос даже в критические ситуации, сейчас Свояк выглядел заметно встревоженным: курил больше обычного, кидая пустые фильтры прямо себе под ноги. И чем дольше становилось ожидание, тем сильнее он хмурился. Неужели что-то не доучел?

В пачке оставалась последняя папироса. Вытащив ее, Свояк некоторое время разминал табак, сыпавшийся на траву неровной скупой струйкой. Усиленно соображал, как поступить дальше. А потом с силой вогнал папиросину обратно в пачку.

– Топаем обратно! Хватит ждать. Мы не ухажеры, а он не девица.

Поднявшись со смятой травы, главарь решительным шагом устремился по проселочной дороге, зная, что Жиган с Чиграшом не отстают от него ни на шаг. Дальше через аллею высоченных буков дорога уходила за село, вдоль которого пролегала грунтовка, крепко утрамбованная прошедшими на запад танками. От нее до Кривичей рукой подать.

Свирид предстал на дороге неожиданно. Словно материализовался в плоть из сумрачного пространства.

– Припозднился ты, браток, – неодобрительно произнес Свояк. – Договорились ведь в семь.

– Я уже давно подошов, – отвечал Свирид, приближаясь.

– И что же ты делал там под кустами? – усмехнулся Жиган.

– За вами наблюдал, – простодушно отвечал Головня, поглядывая по сторонам.

– Вот как… И что ты увидел? – спросил Свояк.

– Особисти тут були, ось тильки я нияк не зрозумию, з вами вони прийшли або ви все-таки их на хвости привели.

– Ты чего гонишь? – повысил голос Свояк. – Какие такие еще особисты, откуда им тут взяться? Если бы они тут были, так мы бы с тобой сейчас здесь не разговаривали.

– Послушай Петух… Или как там тебя, – сурово проговорил Жиган. – Нам попадаться к особистам не с руки. Они из нас все жилы вытянут. Если есть какие-то особисты, так ты их покажи нам. Я их голыми руками рвать буду, – выставил он вперед широкие ладони. – Хотя уж лучше вот этим, – вытащил он из кармана пистолет. – А последнюю пулю я для себя поберегу, а в руки им не дамся. Живыми от них все равно не уйти, на ремни порежут!

– А может, тебе все-таки показалось? – предположил Чиграш. – Тут всякий народ бродит.

– А коли вас хтось все-таки розшукав и особисти хвост за вами приставили? – продолжал настаивать на своем Головня.

– Если это так, тогда через день-два сюда чекисты явятся. Разбираться не станут, всех без разбора похватают. Знаю их гнилую породу.

– Не было за нами никакого хвоста, – уверенно заявил Свояк. – Что я, красноперого, что ли, не распознаю… Мы здесь уже не первый день толчемся, так что расслабься. Если бы кто-то из них объявился, так мы бы его уже срисовали.

– Може, я и ошибаюсь трохи, – примирительно проговорил Свирид.

Сунув руку в карман, он вытащил батончик шоколада. Аккуратно развернул фольгу и, смяв ее, зашвырнул в сторону. Батончик был из рациона немецких парашютистов, нуждающихся в усиленном питании. Если порыться в карманах этого парубка, так наверняка можно отыскать и консервированный кофе в тюбиках. Выходит, что немцы снабжают бандеровцев не только оружием, но еще и усиленным питанием. Нехило живут!

Аппетит Свирида раздражал.

– Ты давно воюешь? – спросил Свояк.

– С сорок первого, – не без гордости отвечал Свирид. – Мы отсюда большевиков вместе с немцами выбивали.

– А что тебя заставило воевать? Ладно мы бродяги, у нас просто другого выхода нет. Нам эта власть просто поперек горла встала, а ты чего? Одет, обут, что еще нужно?

– В тридцать девятом Советы батьку мово забрали, вот я за него и воюю.

– И где он сейчас?

Немного помолчав, Свирид тяжело заговорил:

– Снавчала он в Станиславський тюрми сидив. А в сорок першому в конце червня, когда нимци пидходити стали, урядники вивели всих арештантив з тюрми и розстриляли за мостом в Демъяновому Лазу… Вот этими ладонями я його з яру доставав, – поднял он руки. – А когда похоронив його, в отряд подався. Поки нашу землю от москалей не спасу, не заспокоюся. Чого хотив сказати?

– Идейный ты парень, как я посмотрю. Это хорошо… Значит, ты как раз тот, который нам подходит. Чего я тебя искал-то… Хотим срулить отсюда, куда-нибудь в Россию, может, даже за Урал. Там для нас поспокойнее будет. Но уйти мы хотим с хорошими деньгами. А для этого нужно серьезное дело провернуть. И такая наколочка у меня имеется на примете.

– И що за дело?

– В одном селе склад с продовольствием присмотрел. Жранина там всякая: мясо вяленое, тушенка, солонина. Даже непонятно, для кого они все это держат, – с некоторым азартом продолжал Свояк. – Передовые части вперед ушли, все склады тоже вперед выдвинули, а этот для чего-то здесь оставили.

– А може, цей склад для тылових частин? – предположил Свирид.

– В том-то и дело, что нет. Тыловые склады охраняются куда понадежнее. Можешь мне поверить. В этих делах у меня опыт большой, ни один склад выпотрошил.

– Тоди кому он принадлежить? – удивился Свирид, внимательно слушая.

В густых сумерках Головня выглядел значительно старше. Глубокие тени лежали под глазами, на заметно заостренных скулах. Его молодое лицо приняло какое-то хищное кошачье выражение.

Главарь пожал плечами:

– Могу только предположить. Думаю, что это какой-то трофейный склад, оставшийся после немцев. Там и трофейный шоколад есть, точно такой же в батончиках, который ты сейчас схавал. Сам видел коробки из-под него… Консервированное мясо вот в таких банках по четыреста и восемьсот пятьдесят граммов, – раздвинул Свояк руки. – Пробовал я их, знатная вещь… Овощи разные сушеные, эрзац-кофе по двести пятьдесят граммов. Немцы без него воевать не станут, оно в каждом сухом пайке есть. А еще печенье всякое, колбаса, масло, в общем, все, что душа пожелает. Как говорится, ешь не хочу!

– А з чого ви ришили, що це нимецьки запаси?

– А чьи же еще?… В наших пайках кофе нет. А потом я сам видел, как охранники эти консервы с мясом жрали, а пустые банки в мусорную яму выбрасывали. А на этих жестянках герб Третьего рейха – черный орел со свастикой.

– И що ти думаеш?

– Думаю, что тыловики скрысятничали, спрятали этот склад от трофейщиков и себе оставили. Там столько продуктов, что целый город можно пару лет кормить. Представляешь, какие это деньги? Если вы его возьмете, то вам на несколько месяцев хватит.

– Яка там охрана?

– Охрана небольшая, десять человек. Уверен, что они даже не знают, чей склад охраняют. А потом, когда весь склад разграбят, их всех на передовую отправят, чтобы от них и следа не осталось. Так как, возьметесь за это дело? Там народу хоть и немного, но нам втроем не справиться. Спроси там у своих, интересует это дело?

– Предположим, скажу. Скильки мы получим?

– Разделим поровну.

– Коли склад такий великий, як же ти все це забереш?

– Это уже не твоя забота, парень, на машинах все вывезу, ни крошки не оставлю! А потом по магазинам раскидаю. Мне бы хотелось со старшим твоим встретиться.

– Добре, я передам твои слова.

– Когда встречаемся?

– Давай завтра часа в четыре. Там у дерев висохший колодязь есть, вин трохи в стороне от дороги. Прежде там графська усадьба була. Месце безлюдне, тихе, ось там и поговоримо.

Попрощавшись, Свирид зашагал в сторону леса. Некоторое время был виден его силуэт, все более бледнеющий по мере удаления, как это случается у затухающей вольфрамовой нити накаливания, а потом тьма поглотила его окончательно.

Куренной атаман Захар Балакун внимательно выслушал Свирида, говорившего эмоционально, громко, чего прежде за ним не наблюдалось. Видно, встреча с уголовниками, как и нежданное освобождение, повлияли на него неизгладимо. А ведь особой доверчивостью Головня никогда не страдал. Каким же дурманом опоили его уркаганы?

Рассказав о состоявшейся встрече командиру куреня, Головня умолк и в ожидании уставился на атамана. С ответом Балакун не торопился, он вообще не был сторонником скоропалительных решений. Сидел в удобном черном кожаном кресле, которое стрельцы приволокли специально для него из панской усадьбы, и, слегка нахмурившись, размышлял.

– А ты уверен, что за ними никто не шел? НКВД большие мастера на разные хитроумные уловки.

– Уверен. На хуторе никого не было, я к ним поздним вечером подкрался и через окно за ними наблюдал, разговор их слушал. А потом с самого хутора до места встречи проводил. Никто к ним даже не подходил, а они меня не заметили.

– Так ты им веришь?

– Я сам видел, как они красноармейцев из винтовки постреляли! А еще надзирателя в камере убили. Такие люди нам в отряде нужны. Чекисты их здесь все равно поймают и шлепнут! А у нас за свободную Украину повоюют.

– Ты плохо знаешь уголовников, Свирид. Знаешь, за что они воюют? – Головня благоразумно смолчал. – За харч, за деньги. Чтобы сладко пить и вкусно жрать, чтобы баб красивых иметь. А вот мы воюем за благое дело, за самостийную Украину. Так что нас сравнивать с ними никак нельзя. У нас благородная задача. Мы землю свою от оккупантов освобождаем… На Украине сейчас Красная армия, значит, мы должны бить ее! Устраивать диверсии в советском тылу, истреблять офицеров Красной армии и войск НКВД, чтобы они со страхом на нашу землю ступали. Мы должны устроить самый настоящий террор партийным и советским работникам. Должны взрывать фронтовые и железнодорожные коммуникации, поджигать склады, нападать на гарнизоны… Мы готовы за свободную Украину голову сложить! Разве уголовники способны на такое? – Не дождавшись ответа, заключил: – Так что нам с ними никак не по пути. Разные у нас цели! Но использовать их мы можем. Значит, ты говоришь, что они знают, где есть продовольственный склад, который буквально голыми руками можно взять?

– Их главный так сказал. В карауле человек десять.

– Что-то я не видел в округе такого склада, – призадумался атаман. – Где это может быть?

– Не ведаю.

– Ладно, хочу посмотреть, кто они такие.

К месту встречи Свояк с подельниками подошел за полчаса до назначенного времени. Указанное место и в самом деле было весьма выигрышное. Окружено со всех сторон кустарниками и деревьями и совершенно неприметное со стороны шоссе. Прежде многолюдное, находившееся на пересечении дорог, ныне оно заросло и выглядело непригожим. Неподалеку каменными остовами, будто бы прогнивший старый корень, торчал посеревший фундамент – во времена Австро-Венгрии на этом месте находилась помещичья усадьба, в которой проживал богатый граф, – то немногое, что осталось от былого величия. Обломки кирпичей да каменные плиты были растасканы соседями и теперь устилали тропинки на огородах.

Торжеством былого достатка оставался круглый высокий колодец, выложенный из красного обожженного кирпича. Даже сейчас, по прошествии многих лет, смотревшийся весьма торжественно. Оставалось только удивляться, в силу каких причин он не был разобран. Возможно, что у сельчан, имевших представление о прекрасном, не поднималась рука на подобную красоту. А может, дело было в другом. Поговаривали, что в этом колодце утонула любимая внучка графа. В непоправимом горе он велел засыпать злосчастный колодец и навсегда съехал из неприветливых мест. Так что сельчанами колодец воспринимался не иначе как погост. Оттого заросло оно бурьяном, как всегда происходит на заброшенном кладбище. Лишний раз сюда не заглядывают.

Свояк с подельниками чувствовали себя подле колодца весьма спокойно, зная, что их одиночество не нарушат.

Разложили на земле шинели, прилегли и, думая каждый о своем, просто дымили в небо, в округлые туманные своды, сотканные из голубого ситца.

А хорошо-то как!

Шорох в кустах услышали все трое. Повернувшись, Свояк увидел, как, отогнув ветки, к ним направляется Свирид с крепким и высоким мужчиной лет под сорок, со слегка ссутулившимися плечами, одетым в гражданскую одежду, вот только на голове у него была летная советская фуражка, где вместо звезды был трезубец. На его спокойном, почти равнодушном и красивом лице не дрогнул ни один мускул. Человек прекрасно умел владеть собой, осознавал собственную силу. Его показное равнодушие можно было бы принять за добродушие, если бы не крепко стиснутые губы, отчего они выглядели почти безжизненными. Охотно верилось, что этот человек улыбается мало, а уж если разлепляет губы, так только для того, чтобы отдать приказ. Идейный, мотивированный, способный принимать жесткие решения. Для своих он был надежным товарищем, для недругов – карателем.

– Это наш атаман, – показал Свирид взглядом на мужчину.

– Заждались? – неожиданно улыбнулся подошедший, остановившись в нескольких шагах.

Оказывается, он способен быть и таким: при желании может расположить самого предубежденного. Перед ними был человек непростой – один в трех лицах. С таким следует держаться предельно осторожно. Неволя, особенно если долго пребывал в ней, обостряет все чувства до предела, и сейчас от дружеской физиономии бандеровца так и потянуло могильным холодком.

Глядя на подошедшего атамана, нечто похожее испытывали и подельники. Лицо Жигана, преисполненное доброжелательности, в действительности было обманчивым – в его темно-серых глазах глубоко запряталась недоверчивость.

Обезоруживающая молодость отобразила на лице у Чиграша всамделишный интерес. Его не спрячешь ни за какой маской. А следовало бы… Жизненный опыт – штука индивидуальная, тут не подскажешь и не одолжишь, каждый собирает его по-своему, исходя из собственного характера. Предстоит немало набить шишек на буераках судьбы, прежде чем научишься прятать эмоциональное состояние.

– Есть немного, – равнодушно произнес Свояк, поглядывая на чужаков.

Свирид, как это бывает только с искренними людьми, улыбнулся. Весь на виду, прозрачный, как родниковая вода. От такого подвоха ждать не приходится.

– Пивинь сказал, что у тебя ко мне есть какое-то серьезное дело, – посмотрел атаман на Свояка, безошибочно угадав в нем старшего. – Можно обсудить.

– Волынку тянуть не хочу. Сразу говорю по делу: помощь твоя нужна. Втроем нам не справиться. Военный продовольственный склад хотим ограбить.

– В чем твой интерес?

– Хорошие деньги хочу поднять. Если все это продать, то нам на три жизни хватит.

Атаман присел на придорожный камень и заговорил:

– Мы разве куда-то торопимся? Прежде чем за серьезное дело браться, хотелось бы узнать, кто ты.

Свояк хмуро посмотрел на подошедшего.

– Может, мне тебе еще и ксиву какую-то предъявить?

– Обойдемся без документов… Но я никогда не играю вслепую. Мне нужно знать о людях, которые будут рядом со мной. А если более откровенно… Я должен быть уверен, что мне никто не всадит нож между лопаток.

– Ты следак, что ли, чтобы расспрашивать? Я красноперым о себе ни гу-гу не сказал, так ты думаешь, что я перед тобой исповедоваться стану?

– Докажи, что ты не засланный, – спокойно произнес куренной атаман.

Свояк сунул руку в карман.

– Ты меня ссученным назвал?

Атаман даже не вздрогнул, показав редкое хладнокровие.

– Не вынимай руку из кармана. Если жить хочешь… Посмотри направо. – Свояк глянул. Из-за кустов вышли четверо бандеровцев, одетых в обычную гражданскую одежду и в офицерских немецких сапогах, в руках у каждого по немецкому автомату. – А теперь глянь налево. – Повернувшись, Свояк увидел, как из-за деревьев вышли еще три человека, не отличимые от крестьян, каковых они встречали в каждом селе. Вот только в руках у них было стрелковое оружие: двое с карабинами, а третий держал «парабеллум». – Убедил? Мне только сигнал подать… Если бы я захотел, так вас бы уже давно пристрелили. А теперь можешь вынуть руку из кармана, только без резких движений. А то и в самом деле выстрелишь ненароком… Вот теперь поговорим о делах.

– Как-то нервно началась встреча, – согласился Свояк. – Не должно так быть. Что ты хочешь узнать?

– Как тебя звать?

– Можешь называть меня Глебом… Погоняло мое Свояк.

– Как вы сюда попали?

– Если вкратце… Сначала парились в Тагильской кичи. Кум предложил искупить вину и пойти на фронт. Отказываться не стали, рассчитывали, что как только представиться возможность, так сразу срулим… Хотели сделать ноги еще по дороге на фронт, но не получилось, охрана была серьезная. Когда прибыли по месту дислокации, нас определили в штрафную роту. И перед самой отправкой на передовую нам удалось сделать ноги. Под Станиславом напоролись на комендантский патруль. Дергаться было бесполезно. Нас закрыли. Терять нам было нечего, при любом раскладе вышка. Удалось сбежать… А дальше ты уже сам все знаешь от своего человека, – кивнул Свояк на стоявшего поблизости Свирида. – Ну а потом по окрестностям промышляли, да больно район тут бедноватый, особенно не пожируешь. Решили перебраться в Россию, где места похлебосольнее. А тут вдруг дело хорошее наметилось: склад с продовольствием. Чего же упускать такой фарт, когда он сам к тебе в руки прет! Втроем нам с охраной не сладить, решили тебя в долю взять… Если ты, конечно, согласен.

– Складно у тебя все получается… Взяли всех на мушку, – приказал атаман. – Если кто-то из них дернется – стрелять! Мы за вами давно наблюдаем, с тех самых пор, как вы пришли в Кривичи. Нам известно о каждом вашем шаге. Знаем, на каком хуторе вы сейчас живете… Знаете, кому он принадлежит?

– А там не написано. Видим, что хата пустая, вот и заскочили.

– На этом хуторе жил славный человек Остап Куценко, украинский националист. В тридцать девятом его арестовали чекисты. Где он сейчас, неведомо, а вот семью его сослали в Сибирь. Крепким хозяином был! Его родня хотела вас на вилы посадить, да я им не позволил, сказал: «Пускай поживут, а там видно будет». – Атаман Балакун расстегнул ярко-желтую офицерскую кобуру из хорошей выделанной свиной кожи и вытащил из нее холеный «вальтер». – А теперь слушай меня внимательно, гость мой дорогой, твоя жизнь будет зависеть от того, насколько ты со мной будешь искренен. Если ответишь правду, будешь жить. Если соврешь – умрешь тотчас. Вы всегда ходите втроем?

– Что за вопрос?

– Отвечать!

– Не всегда. Недавно Чиграш ходил в деревню и узнавал, какая там обстановка и где можно достать гроши.

– Значит, ты никогда и никуда не выходил? – чуть строже спросил атаман.

– Цепкий ты парень, – неодобрительно покачал головой Свояк, посматривая на направленный в грудь пистолет. – Уходил… И что с того?

– Куда?.. Мне тебя за язык тянуть?

– В Станислав. Баба там моя живет.

– Что за баба? Где живет? Как звать?

– Зовут ее… Агния. Не помню, как улица называется, но, как туда пройти, я знаю.

Атаман Балакун неприязненно усмехнулся.

– Странная картина получается. Где живет эта баба, толком не помнишь, как звать ее, едва вспомнил. Не нравишься ты мне, – на лице атамана застыло сочувственное выражение. – Кто ты?

– Я уже все тебе сказал, мне нечего добавить, – терпеливо произнес Свояк. – Вижу, что не поладим. Если бы ты хотел с нами дело иметь, так ты не брал бы с собой толпу автоматчиков.

– А может, и склада никакого нет? Как там у вас говорят… волынку тянешь.

– Склад есть.

– Тогда скажи, где он, – жестко потребовал куренной.

Свояк усмехнулся, сцедил на землю липкую длинную слюну и произнес:

– Вот скажу я тебе, к примеру… Ты будешь знать, где склад, а дальше я тебе не понадоблюсь. Так?

Жиган с Чиграшом стояли в окружении автоматчиков. На побелевшем лице Жигана проступали черные точки – следы пороха, въевшегося в кожу. О своем боевом опыте он не рассказывал, но ему было что поведать. Чиграш тоже посуровел и бросал короткие взгляды на обступивших его бандеровцев. Против автоматов не попрешь.

Сейчас каждый из них понимал, что находится на краю обрыва и оттого, как сложится разговор, зависит их жизнь. Как знать, быть может, они не переживут и следующего часа.

Неожиданно атаман повернулся к Свириду и спросил:

– Пивинь, ты помнишь, чтобы я нарушил свое слово?

Свирид нервно ухватился за отворот сюртука. Не такого он ожидал разговора, как-то оно все кривенько складывалось.

– Не помню, атаман, – честно проговорил Свирид, стараясь не встретиться со Свояком взглядом.

– Видишь, не помнит, – удовлетворенно произнес атаман. – И другие не помнят… А знаешь, почему не помнит? Потому что я всегда его держу… Даю тебе десять секунд, чтобы ты назвал село, где находится этот склад, и бабу, к которой ты наведался. И вообще, баба ли это? Видишь овраг? – показал Балакун в сторону узкой полоски леса, врезавшейся в скошенное пшеничное поле. – Если соврешь, похороним вас всех вот в этом овраге. Раз… Два… – принялся считать атаман.

– Постой, – прервал его Свояк, – у меня есть что тебе сказать.

– Слушаю.

– Ты родился в селе Серафимовцах Станиславской области, член ОУН с тридцать шестого года. Учился в университете Граца на математическом факультете. В летнее время привлекался для обучения в лагере для украинских националистов. Далее ты проходил четырехмесячные курсы в лагере украинских националистов. Еще учился в Бреслау в Верхней Селезии. Занятия шли в режиме полнейшей конспирации, использовались только клички. Никаких имен! Курсанты друг друга не знали, запрещалась переписка с родными, но мне известна твоя кличка.

– Ты меня поразил… И какая же?

– Стриж. Знаю, что ты служил в батальоне «Роланд» в Зауберсдорфе. Командиром вашего батальона был Евгений Побегущий, а его адъютантом – Омелян Герман, с которым ты дружил. Его прозвище в организации украинских националистов было Орлик. Позже Орлик стал ваффен-оберштурмфюрером дивизии СС «Галичина» и командовал второй ротой. В батальоне «Роланд» ты служил в третьей роте, командиром которой был оберцугфюрер Василий Сидор, – уверенно продолжал Свояк. – Что ты еще хочешь услышать?

– Кто был комендантом во время учебы в Зауберсдорфе?

– Сотник петлюровской армии Николай Залесский. Контроль за подготовкой курсантов осуществлял Рико Ярый.

– Откуда ты все это знаешь? Информация секретная.

– Я был доверенным лицом твоего куратора из шестого управления Йонаса Фрайтага.

– Кто ты?

– Офицер немецкой разведки. Мне нужно встретиться с краевым старшиной.

– Очень бы хотелось верить тебе, вот только никак не вяжется вся эта уголовщина с серьезным человеком из центра.

Свояк усмехнулся:

– А я и есть человек серьезный или ты еще не понял?

– Я видал и посерьезнее, – неопределенно протянул атаман.

– Уголовник – моя легенда, с другой легендой меня бы уже давно засекли.

– Хорошо играешь, тебя от уголовника не отличишь.

– Был некоторый опыт… Пришлось как-то у хозяина попариться.

– Поподробнее расскажи, – потребовал Балакун.

Свояк осознавал, что по-прежнему находится во власти атамана. Усомнись он в сказанном хотя бы на мгновение, и от него останутся только лоскуты растерзанного мяса.

– Может, поговорим вдвоем? Эта информация не для посторонних ушей.

– У меня нет секретов от моих побратимов, – уверенно произнес куренной.

– Хорошо… Сам я из беспризорников. Кто мои родители, точно не скажу. Попался за кражу, дали срок. На киче раскрутился, добавили еще. Перед самой войной перевели в Минскую колонию, а когда город начали бомбить, мне удалось бежать.

– Как именно?

– На нашу тюрьму упали три бомбы. Одна попала в здание, где находилась тюремная администрация. Там половину офицеров поубивало, еще столько же ранило. Вторая бомба угодила в один из жилых бараков. Накрыла всех зэков, кто там находился. А третья разбила вышку и разрушила ограждение… Меня тогда контузило, ладно, что не сильно. Засыпало кирпичами, думал, что не выберусь. Ничего, повезло. Оклемался малость и стал выползать. А ведь многие так и остались под завалами… А когда выбрался, так по нам, кому повезло, ударили с вышки из пулемета. Многие там полегли… Мне повезло и во второй раз: удалось выйти за ограждение. А там уже и не до нас… В городе полный хаос. Скрывался в одном из подвалов, ждал, когда немцы придут. Дождался… К ним подался. Меня определили в разведывательно-диверсионную школу города Штетин. Забрасывался в Белоруссию, в Прибалтику. Служил в двести первом батальоне шухманшафта до самого его расформирования. Именно там я познакомился с Евгением Побегущим. Он много о тебе рассказывал… Потом проходил переподготовку в «Абверкоманде-201». Тебе достаточно?

– Твои приятели уголовники?

– А ты у них спроси, – дерзко ответил Свояк и, заметив, как потемнело лицо атамана, продолжил: – Они самые настоящие бродяги.

– Вот, значит, ты кто… Ловко ты нас облапошил, – хмуро проговорил Жиган, зыркнув на Свояка.

– Как ты паханом у них стал? – усмехнулся атаман. – Как же они тебя не раскусили?

– А меня не нужно раскусывать, – жестко произнес Свояк. – Я урка был и уркой останусь. А потом, мои статьи повесомее будут, – строго глянул он на стоявшего рядом Жигана.

– Вернемся к началу разговора, как ты попал в штрафбат?

Усмехнувшись, Свояк заговорил:

– Попадать в штрафбат не думал. Моя задача была через запасной полк попасть в действующую часть. А из шестого управления мне передают сообщение, что произошел обмен документов. Прежние мои ксивы уже не годились. Первый же патруль меня задержит при проверке документов. Подкараулил я одного бойца в темном переулке примерно моих лет, ну и приголубил его кирпичом. А документы у него забрал. Фотографию свою вклеил, печать поставил.

– Откуда у тебя печати?

– Снабдили при высадке. У меня их на все случаи жизни… Вот только осечка у меня с этим бойцом вышла. Откуда же я мог знать, что его двенадцать часов в расположении не было: не то дезертировать хотел, не то у бабы какой-то загулял… Часть его вперед ушла, а он остался. Во время проверки документов все это выяснилось. Меня за него приняли. Трибунал приговорил к штрафной роте… Хотя могли и перед строем расстрелять… С такими делами у них там не особенно церемонятся. Что такое штрафники, объяснять не нужно… Неделя у меня оставалась, а по части слушок прошел, что скоро в наступление должны идти. А у немцев глубокоэшелонированная оборона… Вся штрафная рота полегла бы в первые минуты. Вот подговорил я хлопцев, таких же бродяг, как и я, – показал он на понуро стоявших Жигана с Чиграшом, – вот мы втроем и срулили. Не сделай мы этого, так нас бы давно уже черви жрали.

– Так как тебя все-таки зовут?

– Зови меня… Мартин Шранк. Можешь звать Свояк, не обижусь.

– Ты немец, что ли? – хмыкнул атаман.

– Для тебя это не важно.

– А продовольственный склад для легенды, что ли, придумал?

– Склад имеется, мое предложение остается в силе. Пятьдесят процентов тебе, пятьдесят мне. Иначе наш договор не состоится.

– Хорошо, договорились. Теперь говори, где склад?

– В Андреевке.

– Андреевка… Хм, не часто я там бываю. Что там за охрана? – по-деловому поинтересовался атаман.

– Охрана небольшая, человек десять от силы. А вот склады огромные. У входа стоят двое. На вышке еще один. На территории три здоровых ангара, и у каждого из них по солдату. Остальных не видно, все время сидят в караульном помещении, не то водку жрут, не то в карты режутся. У лейтенанта в селе бабенка какая-то имеется, так он все больше у нее ошивается.

– Что ж, посмотрим, действительно ли все так радужно, как ты поешь.

– Мне нужно встретиться с краевым старшиной.

– Что у тебя к нему. Я передам.

– Хорошо… Мне нужно встретиться с Червонным по заданию центра. Связь с ним потеряна. Где его найти, знает только Филин. О втором я скажу лично краевому старшине, это касается будущего Украины.

Недолго молчание, после которого последовал твердый ответ.

– Я передам твою просьбу. Тебе сообщат.

Куренной атаман, сопровождаемый автоматчиками, уверенно зашагал к лесу. Долговязый, жилистый, невероятно сильный, он даже ни разу не обернулся, всецело полагаясь на сопровождение.

Спрятавшись у кромки леса, атаман Балакун со Свиридом наблюдали за солдатами, охранявшими склад. С пригорка, где размещался наблюдательный пункт, были видны длинные одноэтажные каменные строения, служившие во время Австро-Венгрии казармами для кавалерийского императорского полка.

Подле каждого из них с карабинами за плечами прохаживались красноармейцы. Порой они устраивались на скамьях и, подобно сытым и беззаботным котам, подставив лицо палящему солнцу, загорали. Служба представлялась им приятной и беззаботной; о том, что где-то за сотню километров идут ожесточенные бои, бойцы не думали, их головы были заняты какими-то более приятными вещами.

Еще четверо бойцов в нарушение устава гарнизонной и караульной службы, сняв гимнастерки, сидели на траве и резались в карты. Налицо полнейшее разложение, порой встречающееся в тыловых частях, отвыкших от свиста пуль и разрыва снарядов и где отсутствует должное командование.

Среди присутствующих офицера не было. Возможно, что в это самое время он находился в объятиях у своей любавы. Еще троих солдат он разглядел на крутой большой террасе, на которой в два длинных ряда были установлены столы со стульями. Обычно в таких открытых помещениях комиссары проводят политзанятия для бойцов. Красноармейцы, разместившись за одним из столов, о чем-то энергично разговаривали, в самом центре стола стояла початая бутылка водки и три граненых стакана.

Служба у парней проходила весьма благополучно.

– Похоже, что твой дружок не врал. Взгляни, – протянул атаман бинокль.

– Он не мой друг, – воспротивился Свирид. – Он – москаль!

– Ладно, пошутил я… Не обижайся. Но ты же все-таки за него хлопотал или не так? – скривился атаман. – Говорил, что он нашему делу поможет… Запомни, побратим, никто нам не поможет, мы только на себя должны рассчитывать. А идея со складом хорошая, мне она нравится. Этих хлопчиков можно прямо голыми руками брать. Хоть сейчас!

– Лейтенант объявился, – произнес Свирид.

– Дай-ка глянуть на этого вояку. Что он там из себя представляет.

Атаман быстро отыскал худощавую фигуру лейтенанта. Офицер был явно под хмельком. Без портупеи и фуражки, слегка пошатываясь, он ходил по двору и отдавал какие-то распоряжения. Подчиненные реагировали вяло, с большой неохотой.

– О, какой бравый ратник! – удовлетворенно проговорил куренной, укладывая бинокль в полевую сумку. – А этот твой друг хитро устроился, и от немцев деньги получил, и здесь хочет магарыч взять. Как там говорят… Ласковый телок две матки сосет.

– Он не друг мне, – нахмурился Свирид. – Побратимы у меня здесь, в лесу. За вольную Украину бьются.

– Молодец, Свирид, – похвалил атаман. – Вижу, что ты начинаешь понимать, что к чему. У него с краевым старшиной какое-то дело, я до таких больших тем не допущен, но отдавать половину добра какому-то москалю тоже не намерен. Они все это продадут за бесценок, потом пропьют, прожрут, на баб спустят, а нам это продовольствие поможет в борьбе с русскими оккупантами.

– Что ты предлагаешь? – удивленно посмотрел Свирид на атамана.

– Сделаем вид, что мы согласны с его предложением. Пусть ищут грузовик, чтобы все это вывезти. Мы даже поможем им загрузить в машину все это добро. А когда они через лес поедут, так мы у них все и заберем.

Десять дней назад немцы скинули груз, в котором находилась крупная сумма денег, обмундирование, продовольствие, а также паспорта, красноармейские книжки, бланки, печати различных административных органов, которые должны поспособствовать для дальнейшего трудоустройства в советских органах.

Однако груз, несмотря на все предпринятые усилия – а приходилось прочесывать район и расспрашивать местное население, – так и не был найден. Не исключено, что он провалился на дно горного ущелья, откуда извлечь его крайне проблематично. Куренной атаман Захар Балакун вновь связался с шестым управлением и попросил отправить заказанный ранее груз, но куратор ответил, что к ним уже отправили связника, который укажет точное местоположение упавшего груза.

Балакун Захар всерьез подозревал, что груз задерживают по политическим мотивам: между немцами и руководителями УПА возникли некоторые разногласия, требующие немедленного разрешения.

Дальнейшее сотрудничество с немцами зависело от нескольких условий, выдвинутых командованием украинской повстанческой армии. Первое требование – освобождение из-под домашнего ареста Степана Бандеры и всех украинских националистов, находящихся в немецких концлагерях. Второе условие заключалось в том, что Германия гарантирует повстанцам создание самостоятельного украинского государства.

Немцы ответили, что принимают выдвинутые условия с некоторыми оговорками и отправляют в штаб южного крыла УПА представителя германского командования, наделенного особыми полномочиями с правом подписи, для утверждения договора, который окончательно устранит все разногласия между немецкой и украинской сторонами.

Новость была встречена с облегчением. Хотелось бы услышать высказывания представителя немецкого руководства, и пусть расскажет о настроениях, что царят в штабах Третьего рейха по поводу будущего Украины.

Куренной атаман уже подготовил для передачи связному пакет разведданных о тяжелой бронетехнике Первого Украинского фронта, сведения о высших руководителях фронта (места их расквартирования, количество охраны), о комплектовании частей и еще о многом, что могло бы переломить ход сражений на театре боевых действий Первого Украинского фронта. А связник никак себя не проявлял.

Оказывается, все эти дни он находился в пересыльной тюрьме Станислава. И это просто невероятное везение, что ему удалось совершить побег из-под стражи.

Будучи человеком подозрительным, Балакун ко всем новым людям относился с недоверием. Чекисты горазды на разного рода комбинации. В этот же день он пришел в блиндаж к краевому старшине. Подробно, не упуская даже мелких деталей, рассказал о состоявшейся встрече с немецким агентом.

Краевой старшина Иван Кандиба попивал из большой металлической кружки крепкий, хорошо настоянный черный чай. Пил вприкуску, с большим аппетитом, как человек, который знает толк в удовольствии. Желтоватый со стеклянным блеском сахар макал в кипяток, а потом уже малость размякший разгрызал зубами. Торопиться было некуда.

– Значит, что думаешь, что он тот самый связник, которого мы ждем.

– Возможно, но нужно проверить.

– Как он себя назвал? – наконец спросил Кандиба.

– Мартин Шранк.

– Мартин, значит… Что-то не слышал я ни о каком Мартине. Хотят меня видеть… Ну что, тогда встретимся.

– Где?

– У Марыси. Он у нее бывал… Пусть подходит в среду часов в восемь, – усмехнувшись, добавил: – Вот там и поговорим.

– Разрешите, товарищ полковник, – прошел в кабинет капитан Митюков.

– Присаживайся. Докладывай!

Митюков уверенно пересек кабинет и, аккуратно, стараясь не шаркать ножками по полу, пододвинул к себе стул и мягко присел.

– Оксану Сидоренко, любовницу Кандибы, мы задержали. Она попыталась уйти из города. Другого выхода просто не существовало. Я сам присутствовал при задержании.

– Какие-нибудь контакты обнаружили?

Капитан отрицательно покачал головой:

– Никаких, товарищ полковник. Жила с матерью. Никуда не выходила. Помогала ей по хозяйству. В огороде. Ее мать и в самом деле очень слабовата, плохо ходит. Что-то у нее с ногой. Потом к ней подъехала телега, которая должна была увезти ее в село. Возницей был ее родственник, задерживать его мы не стали, пусть расскажет Кандибе о задержании Сидоренко. Тот начнет нервничать, сделает неверные шаги, а это нам на руку.

– Тоже правильно.

– Сейчас Оксана Сидоренко дает показания. Рассказывает много интересного. Известно, где находится блиндаж самого Кандибы, но незамеченным подойти к нему невозможно. По периметру выставлен дозор и охрана. В случае опасности он перейдет просто в другой блиндаж. Нужно как-то выманить его поискуснее.

– Поработай над этим. А что Корней Гончар?

– Здесь немного посложнее… Вчера вечером к нему в дом постучался один человек. Пробыл недолго, какую-то минуту-другую. После чего Гончар вышел из дома и направился на Гвардейскую. Она там недалеко, где-то в десяти минутах ходьбы. Он зашел в один из подъездов трехэтажного дома и вскоре вышел. А еще через несколько минут из подъезда вышел майор Игнатьев.

– Ты уверен? – после паузы спросил Михайлов. – Можно было перепутать в сумерках.

– Я видел Игнатьева из-за кустов на расстоянии нескольких метров.

– Связного задержали?

– Задержали, допросили, все как проложено. К бандеровцам он не имеет никакого отношения, это знакомый майора Игнатьева. Он попросил его зайти в дом к Гончару и прийти по адресу, где он будет его ждать. Задержали и Гончара.

– Что он говорит?

– Пока молчит. Но думаю, что со временем разговорится. Получается, что майор Игнатьев предатель?

– Не будем делать пока никаких скоропалительных выводов. Продолжать наблюдать. Узнать у задержанных, где располагаются запасные бандеровские базы. Узнать круг знакомых, приятелей и родственников Кандибы. Мы должны знать о нем все. Его нужно взять живым. А уже через него мы выйдем на все руководство южного крыла УПА.

– Все понял, товарищ полковник.

Как только за капитаном Митюковым закрылась дверь, полковник Михайлов поднял трубку и набрал номер Саратовского НКГБ.

Отдел контрразведывательных операций Управления НКГБ СССР по Саратовской области возглавлял его давний приятель подполковник Никита Федорович Треухов. В сорок втором году полковник Михайлов служил начальником особого отдела Сталинградского фронта, а Треухов был его заместителем. Еще через полгода Никита Федорович был переведен на Воронежский фронт, а уже оттуда его направили в Саратов. Все это время они поддерживали служебные и личные отношения, по возможности созванивались, поздравляли друг друга с днем рождения, благо что оба родились в июле, с разницей в десять дней.

В трубке раздался щелчок, а потом низкий узнаваемый тембр сообщил:

– Подполковник Треухов.

– Приветствую тебя, Никита Федорович, Михайлов беспокоит. Я тут к тебе с небольшим делом.

– Очень рад, Алексей Никифорович, что позвонил. Хотя можно было бы и без повода… Да уж ладно, выкладывай давай, что там у тебя.

– В твоем ведомстве служил майор Игнатьев?

– Все так, было дело. Служил.

– Как он тебе?

– Ни хорошего, ни плохого сказать о нем не могу. Ничем таким особенным он не запомнился. Работал, как и все. Но он ведь у меня не долго был. А что это он вдруг тебя заинтересовал?

– Сейчас он находится у меня в заместителях.

– Ах, вот оно что, – в задумчивости протянул Треухов.

– Ты не замечал за ним какие-то странности, что ли…

– Алексей Никифорович, не ходи вокруг да около, мы с тобой не первый год в гобезопасности служим. Понимаю, что это не праздный вопрос.

– Хорошо, тогда я спрошу таким образом… Когда в Саратовском управлении служил майор Игнатьев, не было ли замечено какой-то утечки секретной информации?

– Было дело… Я как раз этим и занимался как начальник отдела контрразведывательных операций. Саратов закрытый город, сам понимаешь, просто так сюда не приедешь. У нас работают сто эвакуированных предприятий, и почти все они имеют союзное значение. Тут и авиационный завод, подшипниковый, нефтеперерабатывающий комбинат… И вот в сорок втором году, как раз когда у нас в управлении работал Игнатьев, было дано указание увеличить выпуск подшипников в два раза… Это ведь непросто привезти побольше станков и сказать: «Работайте, товарищи!» Нужно было подобрать высококвалифицированные кадры, кого-то выучить, иных переобучить. Следовало подобрать для работы подходящее помещение, построить бараки, где могли бы разместиться рабочие… Кроме сопутствующих задач мы должны были осуществить оперативное прикрытие, чтобы никто даже подумать не мог, что мы наращиваем производственные мощности шарикоподшипников и где находятся эти самые подшипниковые цеха. Предстояло усилить меры безопасности, ввести более строгую пропускную систему, в прилегающих районах установить дополнительные пропускные пункты… Много там чего набиралось… Сам понимаешь, что такое подшипники, без них ни машина не поедет, ни танк свою башню не повернет. И вот на следующий день после получения распоряжения из Москвы произошел налет немецкой авиации на подшипниковый завод… Конечно, неполадки были устранены в кратчайшие часы, провели серьезные маскировочные мероприятия. Но вопросы остались, каким образом немцам удалось узнать, где находятся цеха. Не могло быть и речи, что это совпадение. Под подозрение попали двое: капитан Каюмов, боевой офицер, воевавший еще в Финскую, и майор Игнатьев. Проверку проводили скрытно, об этом в управлении практически никто не знал. Но неожиданно Каюмов застрелился в своей квартире и оставил записку, что встал на путь предательства. Очень раскаивается, просит у всех прощение и не видит для себя иного выхода, как пустить пулю в лоб… Записку никому показывать не стали, чтобы не выносить сор из избы. Семья тоже не должна расплачиваться за его предательство, чего же ее наказывать… У него трое малолетних детей осталось, не помирать же им с голоду. Начислили им пенсию, все, как полагается… Расследовали это дело, пришли к заключению, что все-таки это его личное решение. Но хочу сказать тебе откровенно, у меня по этому поводу были большие сомнения.

– И на чем основаны.

– Я встречался с Каюмовым за несколько часов до его смерти. Он был сосредоточен на работе, очень деловой, энергичный. Ну не ведут себя так самоубийцы… А потом там еще были некоторые моменты, которые заставили меня засомневаться. Но вопрос был закрыт, многих такая ситуация устраивала. А Игнатьев, которого я подозревал больше, чем Каюмова, вскоре перевелся в Куйбышев. Вот такой тебе мой расклад. Сам делай из этого вывод.

– Спасибо, Никита Федорович, ты мне очень помог.

Полковник Михайлов положил трубку и вновь взял дело майора Игнатьева. Вновь внимательно принялся перечитывать его биографию. В ней присутствовал один серьезный пробел. Неизвестно, где он находился начиная с октября до конца января. Имелась лишь отметка, что служил в частях пятьдесят первой отдельной армии. Но в ноябре она была эвакуирована на Кубань и с конца декабря включена в Закавказский фронт. В личном деле майора Игнатьева об этом не было сказано ни слова.

А что, если предположить немыслимое: в начале октября сорок первого майор Игнатьев попал к немцам в плен, был завербован немецкой разведкой и прошел обучение в диверсионной школе. А дальше, как подготовленного агента, его внедрили в группу окруженцев, с которой он вышел к частям Красной армии.

Если такая версия верна, то остается только предположить, в какой именно из разведывательно-диверсионных школ абвера он проходил обучение. В сорок первом году их было не так уж и много. Одна из таких школ, организованных в октябре, размещалась неподалеку от Варшавы в местечке Сулеювек на бывшей даче Пилсудского. Подавляющее число обучаемых поступали в варшавскую школу из лагерей, расположенных на территории Украины. На тот период в ней подготавливали разведчиков ближнего тыла и радистов. Особое место в разведшколе занимала идеологическая подготовка и психологическая обработка курсанта. Срок обучения в среднем составлял как раз около трех месяцев. Предполагалось, что этого времени будет вполне достаточно, чтобы провести психологическую обработку курсанта и настроить его антисоветски.

Закрыв папку, полковник Михайлов с минуту еще размышлял, а потом уверенно поднял трубку высокочастотной связи. Услышав щелчок, твердо произнес:

– Говорит полковник Михайлов, начальник управления контрразведки Станиславской области. Соедините меня с заместителем начальника Главного управления генералом-лейтенантом Селивановским.

– Ждите, – ответил мягкий женский голос.

Через несколько минут трубка заговорила мягкими интонациями Селивановского.

– Слушаю вас, Алексей Никифорович.

– У меня есть серьезные основания полагать, что в управлении Станиславской области находится немецкий агент.

– Вот как? Неожиданно… И кто это? – несколько удивленно спросил генерал-лейтенант Селивановский.

– Это мой заместитель по оперативной работе майор Игнатьев.

– Обвинение весьма серьезное. На чем основаны ваши подозрения?

Интеллигентный, тактичный, Селивановский даже внешне напоминал профессора. В действительности он был один из опытнейших контрразведчиков, проработавший в системе едва ли не сначала ее становления.

– Из управления систематически идет утечка секретнейшей информации. Все эти утечки так или иначе связаны с майором Игнатьевым. А сегодня я получил веские доказательства его предательства: он предупредил украинского националиста о возможном аресте.

– Хм… Я ведь даже с ним немного знаком. Он мне показался весьма дельным. Значит, это не может быть ошибкой?

– Информацию об аресте бандеровца знал только он. И был узнан одним из оперативников, когда подошел к его дому, чтобы предупредить о провале.

– Как же мы его так проворонили? – в голосе Николая Николаевича послышалась откровенна досада. – А ведь мы назначили его заместителем начальника управления… Да-а, это большая оплошность с нашей стороны.

– Я провел небольшое расследование… Игнатьев служил в пятьдесят первой отдельной армии в Одессе. Участвовал в обороне города. В октябре армия была переброшена в Крым, чтобы не дать возможность немцам пройти с суши. Предполагаю, что где-то в октябре Игнатьев попал в окружение, был взят немцами в плен. Дал согласие на сотрудничество, прошел обучение в Варшавской разведшколе абвера, а после ее окончания был переброшен на советскую территорию.

– Так… Не будем рубить сплеча. Нами арестованы несколько немецких агентов, обучавшихся в Варшавской разведшколе именно в этот период. Они осуждены и сейчас отбывают наказание во Владимирском централе. Один из них сержант Красной армии Григорий Скворцов. Вам нужно срочно выехать во Владимир и предоставить ему фотографию майора Игнатьева на опознание. Когда сможете вылететь?

– Через час я буду на аэродроме.

– Я распоряжусь, чтобы вас встретили на аэродроме во Владимире должным образом и подготовили арестованного для беседы. Со своей стороны, я еще перепроверю вашу информацию по своим каналам. Удачной вам дороги.

Ответить полковник Михайлов не успел, в трубку ударили громкие назойливые гудки высокочастотной связи. Положив аккуратно трубку, Михайлов взял из альбома для опознания фотографию майора Игнатьева, а вместе с ней забрал еще несколько снимков. Пусть будет выбор!

Уже смеркалось, как в дверь негромко постучали.

– Посмотри, кто там, – сказал Свояк Чиграшу, доставая «браунинг».

– Кто это? – приблизился Чиграш к двери, держа наготове оружие.

– Це Пивень. У мене до вас дило.

– Открой дверь петушку, – произнес Свояк, подступая ближе. – Послушаем, что он нам на сей раз попоет.

Дверь отворилась, впустив вместе с вечерней прохладой Пивня.

– Об чем базар?

– Мене послали сказати. Крайовий старшина згоден з тобою зустретися. Приходь в середу о восьмий вечора до Мариси.

Повернувшись к Жигану, сказал:

– Мы подойдем.

– Ти должен йти один.

– Хорошо, подойду один ровно в восемь.

– Послушай, Свояк, а мы, значит, здесь куковать будем, пока ты склад берешь? Что-то не въезжаю я в такие прихваты! – сурово произнес Жиган. – Ты же правильный вор! Фраернуться решил?

– Мы на такое не подписывались, Свояк, – хмуро обронил Чиграш. – Вместе склад надыбали, вместе его и брать будем.

– Це ще не скалада це встреча з крайовим старшиною, – возразил Пивень.

– Все это душняк безпонтовый! Зубы заговариваешь! – прорычал Жиган.

– Слышишь, что бродяги говорят? Я на их стороне… – твердым голосом произнес Свояк. – Вот ты своих братьев сможешь предать?

– Как же можно? – возмутился Пивень. – Луше я сгину, чем предам.

– Вот и я не могу их оставить… Вместе с фронта ломанулись, вместе на кичу попали. Оттуда ноги сделали. Склад нашли… А потом я их побоку должен сделать, так, что ли? Не по-босяцки это! Уж сукой я никогда не был. Бродягой был, бродягой и помру! Пойду только с корешами.

Выслушав ответ, Пивень кивнул:

– Добре, передам, – и вышел в темень. – Старшина будет ждать.

Уже приближаясь к зданию управления, капитан Митюков увидел на углу дома черту, сделанную обломком красного кирпича. С виду неприметная, случайная, будто бы прочерченная осколком отлетевшего кирпича во время артобстрела. Таковых отметин в городе во множестве. Но Митюков тотчас понял, что этот знак адресован ему, означавший не что иное, как «проверить место закладки», где для него должно быть оставлено сообщение.

Митюков прошел в управление. Пролистал ежедневные сводки, просмотрел оперативные записки и, сказав дежурному, что скоро подойдет, вышел на улицу. Через дорогу в глубине разрушенного здания, с обвалившейся стеной и вывороченными бомбой половицами, в условленном месте за батареей он отыскал записку, написанную неровным почерком, принадлежавшим Кандибе, запаянную в парафин: «Всего не расскажешь. Увидимся на месте у Марыси, в восемь вечера».

Прежде подобных посланий Митюков от Кандибы не получал. Значит, за последние несколько дней случилось нечто такое, что заставило атамана серьезно встревожиться. Для ухода из управления на длительный срок было не самое подходящее время. Работы было невпроворот. А потом давила какая-то зловещая напряженность, установившаяся в управлении в последние несколько дней. Все были на нервах! Но краевой старшина вряд ли станет рисковать своим осведомителем из-за пустякового дела.

За последние десять дней он дважды уходил из управления на продолжительное время. Первый раз он наведался к медсестре Машеньке, которая всерьез верила, что после победы они непременно поженятся. Второй случай был связан с его поездкой в село Снятын, где был похищен военнослужащий Веселкин (в действительности он должен был передать информацию о расположении тыловых частей в Станиславской области). Вместо трех допустимых часов он отсутствовал едва ли не половину дня, что не прошло незамеченным для начальника управления.

И вот сейчас в третий…

Достав карандаш, Митюков на обратной стороне записки написал: «Твой блиндаж раскрыт Смершем. Уходи в запасной. Из твоего штаба идет утечка. Постарайся выяснить, кто предатель». Скрутив бумагу в плотную трубочку, Митюков сунул ее в щель за батареей и, аккуратно ступая по битым кирпичам, вышел из здания.

В последнее время Митюков буквально кожей ощущал опасность. В управлении тоже что-то понимали. Несколько дней назад пропал капитан Прошкин, курировавший оперативную работу. Никто из сослуживцев даже не попытался выяснить, где находится капитан и жив ли он вообще, благоразумно посчитав, что любопытствовать в сложившейся ситуации крайне небезопасно. Лишь пошептались между собой, а потом и позабыли. Еще через день за столом капитана Прошкина сидел уже новый сотрудник, переведенный в отдел из другого города. Начальство тоже не спешило высказывать свои суждения об исчезновении своего сотрудника, как если бы произошел рядовой эпизод. Не исключено, что по пьяному делу Прошкин наговорил чего-то лишнего, за что и поплатился.

Вероятен другой вариант: контрразведке стало известно об утечке секретной информации из управления и под подозрение попал капитан Прошкин. Убедившись в его невиновности, служба внутренних расследований будет копать дальше и вскоре может выйти и на него.

От пришедших мыслей по коже прошел неприятный озноб. Следует поделиться своими сомнения о возможной угрозе ареста, а далее пускай командование СД решает, как ему следует поступить дальше: пойти на риск и остаться еще на какое-то время или все-таки готовиться к немедленному уходу.

Сегодня с начальником управления Митюков предпочитал бы не встречаться. Лучше всего пообщаться по телефону. При личном разговоре предстояло бы смотреть ему в глаза, а полковник обладал невероятной интуицией, хорошо чувствовал своих подчиненных и мог разглядеть в нем появившуюся нервозность. А из этого следует немедленный вывод: значит, сотрудник пребывает в какой-то внештатной ситуации. И наверняка он захочет выяснить ее причину.

Подняв телефонную трубку, капитан Митюков сказал секретарю:

– Соедините меня с полковником.

Еще через секунду он услышал хрипловатый голос начальника управления.

– Слушаю тебя, капитан.

– Товарищ полковник, получил сообщение от своего осведомителя из села Хворочи, просит немедленной встречи.

Возникла некоторая пауза, после которой прозвучало сдержанное напряжение:

– Предполагаешь, о чем пойдет речь?

– Для меня такая новость совершенно неожиданная. Хотел бы выяснить, в чем там дело.

– Тебе нужна подстраховка?

– Не тот случай, товарищ полковник. Управлюсь сам. Не хотелось бы подвергать осведомителя лишнему риску.

– Когда появишься в управлении?

– Думаю, что часа через четыре.

– Потом напишешь мне оперативную записку, как все прошло. Приобщим ее для докладной в Центр.

– Сделаю, товарищ полковник.

– И еще… Мне тут нужно будет по делам ненадолго отъехать во Владимир. Останешься за меня.

– Но есть майор Крутых, – несколько обескураженно протянул капитан. – По званию он меня старше.

– Ничего страшного… В нашей службе такое не редкость. На время моего отсутствия он будет подчиняться тебе. Привыкай! Надо же тебе расти. Скорее всего, подъеду сегодня поздно вечером. Возможно, что завтра утром… Обо всем доложишь.

– Есть доложить!

Дождавшись, когда машина полковника Михайлова выкатит со двора, Митюков надел старое галифе, сюртук, повидавший виды, и такую же старую кепку с козырьком, из-под которого можно было наблюдать за соседями и прятать глаза. Подошел к зеркалу, унял все очевидные признаки волнения и, заперев кабинет на два оборота ключа, вышел в коридор.

Во Владимире полковнику Михайлову бывать не приходилось. Старинный город произвел благоприятное впечатление. Водитель, младший сержант лет тридцати, заметив интерес полковника к городу, не спешил гнать машину по прямой к централу, а старался проехать через значимые места, делая значительные круги. Алексей Никифорович не возражал, зная, что это единственная возможность познакомиться с достопримечательностями, – сегодня же он должен отбывать в Станислав. Служебные дела накатывались комом, с ними следовало разобраться, и управление оставил не в самое благоприятное время.

Когда проезжали мимо Золотых ворот, Алексей Никифорович попросил:

– Притормози малость.

Водитель, внимая его просьбе, едва ли не объехал памятник, давая гостю взглянуть вблизи на древнюю архитектуру.

– Красиво, – сдержанно проговорил Михайлов.

– Это да, – довольно проговорил водитель. – В двенадцатом веке построен.

– Ты сам из владимирских?

– Из них… И дед мой отсюда и прадед. А Станислав тоже, наверное, красив, товарищ полковник.

– Красив, но по-своему.

Желания продолжать разговор не возникало, и Алексей Никифорович, уткнувшись в окошко, с расстояния любовался золотоглавым Успенским собором.

Вскоре подкатили к металлическим воротам Владимирского централа, с правой стороны от которых стояла собачья конура, сложенная из тесаных коротких бревен. Подле нее привязанный на тяжелую цепь стоял огромный лохматый кобель с обрезанными ушами и хмуро посматривал на подъехавших. С таким не пошутишь. С левой стороны – административное здание тюрьмы.

У самой проходной Михайлова встречал невысокий, но очень крепкий, будто бы сотканный из корабельных канатов, майор охранно-конвоирной службы кавказкой внешности.

– Здравия желаю, товарищ полковник. Начальник оперативной части майор Махмутов, – проговорил он с едва различимым акцентом. – Как добрались?

– Благодарю, хорошо.

– Нам сюда, – показал майор на металлическую дверь и, распахнув ее, пропустил вперед Михайлова.

Прошли в комнату, внутри которой находилась еще одна, с высоким окошком, в котором стоял хмурого вида сержант.

– Следует сдать оружие, товарищ полковник. А также все металлические предметы, ключи, зажигалку. Таков порядок.

– Все понимаю, не объясняй, – сдержанно высказался Михайлов, передавая в окошко табельное оружие с ключами.

Приняв вещи, сержант утвердительно кивнул и попросил расписаться в толстой тетради с изрядно потрепанной обложкой.

– А теперь давайте пройдем на территорию тюрьмы, – сказал майор и повел Михайлова по длинному коридору в зону. Прошли во двор, и Михайлов отчего-то ощутил зябь во всем теле.

– Вот это корпуса строгого режима, – показал сопровождающий на стоящее рядом пятиэтажное здание. – Здесь сидят заключенные сроками от пяти лет и выше. Из корпусов никогда не выходят, гуляют под крышей по часу в день.

– Значит, на территорию не выходят?

– Только те, кому это положено, например уборщики. А так передвигаются по переходам встроенным между этажами. Ходить по земле – это благо. Бывает так, что по пятнадцать лет на землю не ступают. Разве только с окончанием срока. Или когда не доживают до такого…

– Невесело, – угрюмо буркнул полковник Михайлов.

– Учреждение такое, товарищ полковник, – сдержанно заметил майор Махмудов. – Веселого тут мало.

Повсюду им встречались надзиратели, спешащие по каким-то своим служебным делам. Миновали очередное КПП и прошли в здание с широким коридором, по обе стороны которого были двери. Толкнув одну из них, майор прошел вовнутрь. Небольшая комната с зарешеченным окном. В самом центре стол с привинченными ножками и стульями.

– Вы посидите пока здесь. Распоряжусь, чтобы привели заключенного.

– Вы знаете, кого именно?

Майор едва улыбнулся.

– Мне уже позвонили. Это заключенный Скворцов. Осужденный на пятнадцать лет строгого режима по пятьдесят восьмой статье пункт первый «а». За измену родине. Если вам чего-то потребуется, нажмите под столом на кнопку, дневальный тотчас подойдет. Да вы присаживайтесь, это ненадолго, – заверил майор и тотчас вышел в гулкий коридор.

Полковник Михайлов сел за стол и вытащил из офицерской сумки фотографии. Минут через пять дверь открылась, и высокий надзиратель привел в комнату рыжеватого плотного парня лет двадцати пяти. В добродушной внешности ничего злодейского. Простоват. Взгляда не прятал. Смотрел прямо. Типичный житель российской глубинки. Такого легче встретить в глухой деревушке где-нибудь на завалинке, нежели во Владимирском централе. Все произошедшее с ним выглядело огромной несправедливостью. Но наручники, стягивающие его жилистые, приученные к тяжелому труду руки, красноречиво свидетельствовали о том, что просто так в тюрьму строгого режима не попадают.

– Садитесь, Скворцов.

Осужденный, лязгнув браслетами, опустился на прикрученный стул.

– Вы обучались в варшавской разведшколе с октября по февраль, верно?

– Обучался… Поэтому здесь и нахожусь.

– Кто был начальником школы?

– Майор Марвиц.

– Вы хорошо помните всех курсантов, с которыми учились.

Невесело хмыкнув, Скворцов отвечал:

– Куда от этого денешься? Вместе строем ходили, спали в одной казарме, в одной столовой принимали пищу. Именно столовая всех и сближала. Помещение большое, и в нем обедали курсанты и с других корпусов.

– Что ж, хорошо. – Разложив перед Скворцовым фотографии, Михайлов спросил: – Вы узнаете кого-нибудь на этих фотографиях, с кем встречались в варшавской разведшколе?

Внимательно посмотрев на снимки офицеров в форме НКВД, он уверенно поднял фото с капитаном Митюковым.

– Его там видел.

– Посмотрите еще раз повнимательнее. Мне нужен точный ответ, – в голосе невольно прорезалась некоторая суровость. Вроде бы не хотел, а как-то само так получилось. Может, здесь тюремные стены так влияют на настроение.

– А чего тут смотреть-то? – удивился Скворцов. – Память у меня зрительная преотменная. Знаю его. Встречал в Варшавской школе.

– А вот этот человек вам никогда не попадался? – поднял Алексей Никифорович фотографию майора Игнатьева.

– Впервые вижу.

Михайлов в некоторой задумчивости сложил фотографии и уложил в полевую сумку. Неожиданный результат.

– Как его зовут?

– Мне неизвестно. Каждый из курсантов имел собственный псевдоним. Раскрывать свое подлинное имя запрещалось под страхом перевода в штрафной лагерь. А вот псевдоним у него был Червонный. Этот человек с фотографии вместе с небольшой группой обучался по какой-то индивидуальной программе. Их готовили для особо важных заданий в советском тылу. Размещались в другом корпусе, да еще и огороженном. Их подлинные имена не знали даже преподаватели.

– Как же тогда тебе удалось его заприметить?

– Хотя корпуса и стояли отдельно, но сплошного забора не было. Видел, как они занимаются на турнике. Этот тип среди остальных выделялся… Здорово солнышко крутил! А еще как-то в лагере организовали соревнование по футболу, и он тоже участвовал. Нападающим был… Больше всех голов нам заколотил.

– Уведите его, – сказал полковник надзирателю. – Мне бы хотелось переговорить с майором Махмудовым. Можете его позвать?

– Есть!

Дневальный, пропустив в открытую дверь заключенного, вышел в коридор.

Оставшись в одиночестве, Михайлов вытащил из кармана пачку «Беломорканала» и закурил, пустив темно-серое облачко табачного дыма к самому потолку. Вот оно как все вывернулось… Наизнанку! Червонный, значит… Кто бы мог подумать.

Вошел майор Махмудов и, увидев озабоченное лицо полковника, сдержанно поинтересовался:

– Выяснили?

– Да, все выяснил… Вам, случайно, ничего не говорит такой псевдоним – Червонный?

– Говорит… Это моя работа, товарищ полковник. Мы многое узнали о Червонном… Настоящее его имя Макс Вейс. Несмотря на молодость, один из наиболее ценных немецких агентов абвера. Родом он из Риги. Отец – латыш, мать – русская. Великолепно говорит на русском, латышском и немецком языках. Вот только не знаем, как он выглядит. Есть только словесное описание… Бывший офицер латвийской армии. Выполнял специальные задания абвера, о которых нам мало известно. Но есть свидетельские показания, что он проводил террор в отношении высшего командного состава Красной армии. После нескольких удачных «командировок» в Советский Союз попросил направить его в строевые части. Просьбу его удовлетворили. Был командиром латышского четвертого Земгальского полицейского батальона. Батальон нес службу по охране тыла. С июля сорок второго года возглавил двадцать шестой батальон, подчинявшийся командующему силами полиции и СС Остланда. Батальон не однажды командировали для борьбы с партизанами на Украине и в Белоруссии. Участвовал в карательных акциях против мирного населения. В начале сорок четвертого следы его затерялись. Скажу так, у него руки по локоть в крови… К сожалению, мы не располагаем его фотографией.

– Можете взять, – протянул полковник Михайлов. – Это фотография Макса Вейса.

– Где вы ее взяли? – удивился майор Махмудов, рассматривая снимок.

– Он работает в моем управлении. О нашем разговоре прошу никому ни слова.

– Это само собой, товарищ полковник. Эти стены умеют хранить государственные тайны.

В дверь неожиданно вошел дежурный и взволнованно произнес:

– Товарищ полковник, позвонил генерал-майор Горгонов. Сказал подойти вам к телефону.

Алексей Никифорович невольно сглотнул, освобождаясь от спазма, подступившего к горлу. Генерал-майор Горгонов был начальником агентурно-оперативного отдела Главного управления контрразведки, человек волевой, требовательный. Они не были особо дружны, но обращались друг к другу по имени. Михайлов не помнил случая, чтобы Горгонов позвонил ему хотя бы однажды, но в этот раз сумел разыскать во Владимирском централе. А ведь о его командировке знал ограниченный круг людей.

Что бы это все могло значить?

– Пойдемте. Где у вас тут телефон?

Четко по уставу дежурный развернулся и вышел за дверь, увлекая за собой полковника Михайлова. Прошли до середины коридора и вошли в небольшую комнату, скупо обставленную. Из мебели всего-то казенный стол со стулом да тумбочка, на которой стоял черный телефон со снятой трубкой; совсем нелепо на мозаичном кабельном полу выглядел цветастый ковер, едва ли не до дыр затертый подошвами сапог.

Подняв трубку, полковник Михайлов представил полноватое чуть, строгое лицо товарища Горгонова и невольно приосанился.

– Здравствуйте, Иван Иванович. Что-то случилось?

– Приветствую вас, Алексей Никифорович, я вот по какому делу… Можете вычеркнуть майора Игнатьева из числа подозреваемых. С октября по февраль он выполнял государственное задание особой важности… Не имею права говорить, какое именно. Хочу сказать одно, умеет офицер работать! И вообще, мы скоро заберем его от вас. Как раз сейчас подыскиваем ему замену. Шпион обнаружен?

– Это капитан Митюков, начальник оперативного отдела. Настоящее его имя Макс Вейс. Проходил обучение в Варшавской разведшколе под псевдонимом Червонный.

– Железная у вас хватка, товарищ полковник, – похвалил Горгонов. – Приступаете к завершению операции «Черный лес»?

– Да, сегодня же возвращаюсь в Станислав, – громко отозвался Михайлов и с заметным облегчением положил трубку.

Ровно в восемь часов вечера Свояк вместе с приятелями подошел к дому Марыси. Негромко постучался в крепкую дверь. Ждать пришлось недолго. Через минуту она распахнулась, и на пороге предстала хозяйка. Внутри приятно щемануло:

– Здравствуй, Марыся.

– Проходи, Глеб, тебя уже ждут, – просто произнесла женщина. Ни тревоги в голосе, ни опаски во взгляде, ровным счетом ничего такого, что могло бы насторожить.

Свояк поднялся по высокому крыльцу в избу. По широким половицам прошел в коридор. Навстречу вышли двое бандеровцев с автоматами и преградили Жигану с Чиграшом дорогу.

– Пойдемте с нами во двор, подождете там, – произнес один из них.

– Мы своего кореша не оставим, – возмутился Жиган.

– Не бакланьте, – одернул Свояк. – Топайте. Мне тут потолковать нужно, – и уверенно прошел в горницу.

В просторной комнате за столом сидели два плечистых чубатых хлопца, вооруженные автоматами; третий с хмурым, настороженным взглядом сидел рядом; четвертый – худощавый, гибкий, поджарый – с интересом рассматривал довоенные хозяйские фотографии на стенах. Увидев вошедшего, он доброжелательно, как встречают хороших знакомых, улыбнулся.

– Приветствую, – поздоровался Свояк, пытаясь выделить среди присутствующих краевого старшину.

– Присаживайся, – сказал человек с хмурым, сосредоточенным взглядом. – Перекусишь с нами? Сейчас Марыся нам картошечку принесет.

– С превеликим удовольствием, – сказал Свояк, опускаясь на свободный стул.

Капитан Митюков добрался на попутке до окраины города, а далее потопал пешком. На дороге было довольно оживленно: катили грузовики; суетливо, обгоняя колонны маршевых рот, торопились штабные машины; прижавшись к обочине, тащились деревенские повозки с хозяйской утварью, а по бровке дороги, служившей чем-то вроде тротуара, топали крестьяне с котомками за плечами.

Вскоре капитан Митюков дошел до Марысиного дома. Некоторое время он курил немного в сторонке, оценивая происходящее и окружающих. Вокруг никого, кто мог бы представлять угрозу или хотя бы насторожить. Докурив до самого фильтра папиросу, Митюков зашагал к знакомому дому.

– Проходьте, – приветливо произнесла Марыся, отступая в сторону. – Наверняка проголодалися с дороги, – столь же душевно произнесла хозяйка и, не дожидаясь ответа, добавила: – Я сейчас картошки с маслицем принесу.

Возразить Митюков не успел. Женщина ушла неслышно, всем своим видом демонстрируя, что чужие дела ее не касаются – она всего-то добрая душа, на чье гостеприимство могут рассчитывать нежданные гости.

Митюков шагнул к горнице, но неожиданно ему на встречу из глубины полутемного коридора вышел чубатый толстощекий бандеровец в сером потертом костюме и в немецких офицерских сапогах.

– Погодь пока здесь. Мы тебя позовем. Сначала я пойду, – потянул он за ручку двери и уверенно вошел в горницу.

Дверь распахнулась, и в комнату, сдержанно улыбнувшись, вошел коренастый круглолицый мужчина в обычной гражданской одежде.

– Слава Украине! – поздоровался он с порога.

– Героем слава, – вразнобой ответили присутствующие.

– Заждались мы тебя, – произнес мужчина с хмурым взглядом.

– Раньше не мог уйти. Заподозрили бы неладное.

Вошла хозяйка с кастрюлей в руках, до самого верха заполненной благоухающей горячей картошкой. Румяная, приветливая, нарядная, от нее так и веяло теплом и уютом.

– Вот картопелька. Сейчас я вам маслечка и горилки принесу, – хлопотала женщина, – да пирогив з капустою.

– Вот это дело, – весело поддержал худощавый. – А то без горилки и разговор не завяжется.

Еще через несколько минут на столе в голубой тарелке с золоченым ободком лежало масло сочного желтого цвета, напоминающее яичный желток. В фарфоровой голубой тарелке – аккуратно нарезанное проперченное сало, без которого не мыслится ни одно застолье. В центре стола половинка пшеничного каравая, заботливо укрытого белым полотенцем. Зеленый лук, петрушка, нарезанные помидоры аккуратно разложены на гладких досках. Настоящей госпожой возвышалась трехлитровая бутыль со слегка замутненной жидкостью, то горилка. А рядышком сбившиеся в кучу, касаясь стеклянными боками, стояли граненые стаканы.

Не задерживаясь, Марыся ушла, осознавая, что разговор будет неспешным и весьма серьезным.

– Давай сначала с делом управимся, а потом и за стол, – высказался хмурый. Посмотрев на Свояка, он указал на вошедшего гостя и сказал: – Вот это Червонный. Какое у тебя к нему дело?

Вошедший выглядел располагающе. Улыбок не лепил, но держался уверенно, что подкупало. С минуту он с интересом рассматривал Свояка, как это бывает с человеком, который после нескольких лет разлуки встретил своего старого знакомого, отмечая на его лице произошедшие перемены, а потом произнес:

– Так, значит, ты из центра? Честно говоря, не ждал я тебя в это время. Что ты мне хотел сказать?

Повернувшись к хмурому, Свояк негромко, выцеживая слова сквозь стиснутые зубы, произнес:

– Скомороха мне подсунули. Только сейчас мне не до шуток.

– Кто тут у нас скоморох? – угрожающе ступил вперед вошедший. – Я тебя за такие слова…

– А ты дотянись, – хмыкнул Свояк.

– Отставить! – громко прервал хмурый, сурово посмотрев на крепыша. – Еще не хватало, чтобы мы тут перестреляли друг друга на радость москалям. А ты молодец, сразу раскусил, – перевел он взгляд на Свояка.

– Мы и дальше будем в этот балаган играть?

– Не будем… Позови его, Остап, – приказал краевой старшина.

Чубатый здоровяк легко оторвался от стула, распахнул дверь и произнес:

– Входи… Твоя очередь.

Вошел молодой человек среднего роста. В старом затертом галифе и таком же поношенном сюртуке. Аккуратный, гладенький, подтянутый. В широких плечах крепость. И вместе с тем совсем не запоминающийся. Обыкновенный типаж. В его внешности не было ни одной приметной черты, за которую можно было бы зацепиться взглядом. Высокий выпуклый лоб; коротко постриженные русые волосы. Но даже через старый, слегка тесноватый сюртук выпирал кадровый военный.

– Кто тут по мою душу? – добродушно спросил гость, окинув присутствующих медленным и очень внимательным взглядом.

Зафиксировал. Запомнил. Положил образы в одну из ячеек памяти. Теперь они никуда не денутся.

– Двое с носилками, а один с топором, – широко улыбнулся Свояк, распознав связиста.

– Вы, случайно, не проживали в Смоленске? – спросил у него вошедший.

– Нет… Но там живут мои родственники по материнской линии, – уверенно отозвался Свояк. – Здравствуй, Червонный…

– Все так… А теперь давай рассказывай, что там стряслось.

– Центр сказал, что ты должен возвращаться. Коридор через границу прежний.

– Что за нужда вдруг? Конечно, у меня не все гладко, но, думаю, пару недель продержаться смогу.

Свояк отрицательно покачал головой:

– У тебя осталось максимум два дня. Чех арестован.

– Я его устранил. Больше он ничего не скажет.

– Возможно, он успел уже все рассказать. Ты не подумал, что за тобой могли установить наблюдение?

Откинулся на спинку стула, уверенно выдержавшего тяжесть, Червонный сцепил пальцы в замок и ответил:

– Слежки за мной нет. Я чувствую ее затылком.

– Ты мне про Оксану скажи, – сурово потребовал Иван Кандиба. – Почему ты ей не сказал, чтобы она ушла?

– У меня не было возможности, ее кто-то сдал.

– Ее нужно отбить у чекистов!

– А вот этого делать не нужно. Комиссары только того и ждут, когда ты объявишься. – Посмотрев на Свояка, Червонный неожиданно хмуро произнес: – На пароль отозвался правильно, держишься хорошо, вот только в тебе что-то не так, а что именно, никак не пойму… Какой-то ты не такой.

– А какой я по-твоему должен быть? – хмыкнул Свояк. – Кричать «Слава Украине», чтобы тебе понравиться? Так, что ли?

– В какой разведшколе ты учился?

– На вшивость решил меня проверить? – невесело отреагировал Свояк.

– Я задал вопрос. Отвечай!

В комнате повисла напряженная тишина. Все взоры обратились на говоривших.

– Изволь, – проскрипел Свояк зубами. – В октябре сорок первого учился в «Абвернебенштилле» «Юг Украины», дислоцировавшейся в Николаеве.

– В каких городах были штатные резидентуры органа?

– В Вознесенске, Одессе, в Херсоне… Мне приходилось бывать в каждом из них.

– Чем занимался ваш орган?

– Вел контрразведывательную деятельность на территориях Николаевской, Сталинской, Запорожской, Кировоградской, Херсонской и Одесской областей.

– Кто был руководителем органа?

– Корветтен-капитан Хаун.

– Как он выглядел?

– Невысокого росточка добродушный толстяк. Всегда ходил в военной морской форме. По совместительству он являлся руководителем морского реферата.

– Из кого набирались сотрудники? – продолжал допытываться Червонный.

– Может, хватит расспросов? Если у тебя нет желания возвращаться в орган, тогда так и скажи. А я доложу о твоем решении не подчиняться командованию.

– Я задал вопрос, – строго напомнил Червонный.

– Хорошо… Большую часть сотрудников составляли белоэмигранты из «Национального трудового союза». Перечислять их фамилии?

– Не нужно… Что ты предлагаешь?

– Предлагаю тебе остаться здесь. А завтра я выведу тебя по коридору на ту сторону. Он будет открыт с двух до четырех ночи, обстреливаться не будет. Те, кому следует знать о твоем приходе, уже предупреждены, а с той стороны тебя будет ожидать машина.

Решение давалось непросто.

– Хорошо, пусть так и будет, – в некоторой задумчивости произнес Червонный. – Но почему тогда не сегодня?

– У нас намечается одно небольшое дело.

– Какое?

– Хотим взять продовольственный склад в Андреевке. Не хотелось бы упускать хорошего шанса.

– Как охраняется склад?

– Караул малочисленный. И те пьяные! Оставайся здесь. Мы еще вернемся.

– Я пойду с вами, – не согласился Червонный. – Оттуда до коридора совсем близко. – Широко улыбнувшись, добавил: – А еще хочу на вас в деле посмотреть. Будет о чем докладывать начальству.

– Значит, ты и есть представитель немецкого командования, которого мы так ждем? – спросил краевой старшина у Свояка.

– Да. У меня имеются полномочия рейхсканцелярии с правом подписи.

– Долго мы тебя ждали…

– Самое главное, что я уже здесь.

– Я краевой старшина Иван Кандиба.

– Догадаться было несложно… Но я не вижу остальных атаманов. Мне поручено переговорить со всем руководством южного фронта УПА.

– Переговоришь, – пообещал Иван Кандиба. – Они подойдут в ближайшие два-три дня. Требуется время… Ведь им не по гладкому шоссе шагать, а через леса приходится пробираться, где москали с комиссарами рыщут. Надеюсь, ты никуда не торопишься?

– Подожду… Для этого я здесь.

– Ты скажи нам, рейхсканцелярия согласилась на наши условия.

– Практически на все. О разногласиях поговорим, когда придут остальные командиры.

– А что там про Степана Бандеру?

– Степан Бандера будет освобожден из-под домашнего ареста, как только нами будет подписан документ о совместном сотрудничестве. А еще Германия гарантирует вам создание независимого украинского государства. И будет помогать вам в борьбе с большевиками всеми возможными средствами: продовольствием, обмундированием, деньгами, медикаментами. Специально для украинских повстанцев разведывательными органами будут созданы школы, где украинцы будут проходить военную и диверсионную подготовку.

– Что ж… Очень даже неплохо. Ну а теперь давайте за трапезу, хлопцы, а то картошечка стынет.

Полковник Михайлов приехал вечером. Едва ли не во всех окнах управления ярко горел свет, рабочий день закончится далеко за полночь.

– Капитан Митюков в управлении? – спросил Михайлов у дежурного офицера, совсем молодого безусого лейтенанта.

– Никак нет, товарищ полковник, ушел еще днем и больше не появлялся.

– Если он появится, обезоружить его и арестовать! Все понятно, лейтенант? – строго спросил Михайлов.

– Так точно, товарищ полковник, – не выразив удивления, произнес дежурный офицер.

Быстрым шагом Алексей Никифорович направился в приемную, где старший лейтенант Кочетков подшивал заверенные документы.

– С приездом, товарищ полковник.

– Сделай вот что… Возьми из дела фотографию капитана Митюкова и отнеси ее в технический отдел. Пусть там ее размножат! Его фотография должна быть через час на всех постах, контрольно-пропускных пунктах и у каждого патруля! Его нужно арестовать. По возможности брать живым!

Заперев папку с документами в сейфе, секретарь выскочил за дверь.

Подняв трубку, Михайлов набрал телефонный номер начальника УНКВД Станиславской области полковника Завгороднего.

– Георгий Степанович, это тебя Михайлов беспокоит.

– Слушаю тебя, Алексей Никифорович.

– Тут вот какое дело. Мы обнаружили в нашем управлении шпиона… Это капитан Митюков. Жаль, не рассмотрел сразу гада! Успел скрыться. Помощь твоя нужна…

– Всем, чем смогу, Алексей Никифорович, – с готовностью отозвался Завгородний.

– Поднимай своих людей, нужно заблокировать все дороги. Не должен этот гад далеко уйти, где-то рядом затаился.

– Поднимаю по тревоге второй оперативный полк. Ребята там грамотные, свое дело знают, – заверил Завгородний. – Посмотрим сначала в округе, а потом будем расширять поиски дальше. При необходимости еще найдем людей. Если этот Митюков в Станиславской области, то никуда от нас не денется. Выловим гада!

– А я еще с соседями свяжусь. Мало ли… Объясню им ситуацию. Тогда до связи.

– До связи.

С некоторым облегчением полковник Михайлов положил трубку.

– Товарищ полковник, будут какие-то распоряжения?

В дверях застыл майор Игнатьев. Алексей Никифорович ощутил чувство неловкости. А ведь он совсем не знает этого Игнатьева.

– Про капитана Митюкова знаешь?

– Знаю, – коротко ответил майор. По его лицу было заметно, что он хотел добавить что-то еще, но удержался.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул Михайлов, – значит, ничего объяснять не нужно. Немедленно сформируй пятнадцать оперативно-разыскных групп. И поквадратно прочесывайте окрестности Станислава. Привлеки еще мотоциклетный отряд. Будет весьма кстати. Пусть проедутся по проселочным дорогам, по лесным тропам, может, там его и обнаружат.

– Есть! А как по основным дорогам?

– Этим займусь я сам. Привлеку отдельный мотострелковый батальон. Возглавлю его… Проедусь с ними по дорогам.

– Товарищ полковник, я хотел вас предупредить, Гончар – мой человек.

– Я это уже понял, – буркнул полковник.

– Вы ничего не хотите больше спросить?

– Мне уже объяснили, – хмыкнул невесело Алексей Никифорович.

– Разрешите идти?

– Да ступай уж, – отмахнулся Михайлов.

Вернулся секретарь, в руках он держал пакет:

– Товарищ полковник, пришел курьер из Андреевки. Передали сообщение…

– Что там? – Нетерпеливо вскрыв пакет, полковник Михайлов вытащил исписанный лист бумаги и быстро прочитал. Потом неожиданно и широко улыбнулся: – Дождались… Клюнули! Бандеровцы уже к складам присматриваются. Возможно, сегодня ночью следует ждать нападения. Держи письмо и ознакомься с ним как следует. Возьми роту автоматчиков и давай валяй в Андреевку! Только по-тихому… Растешь ты, парень! Глядишь, скоро и меня заменишь.

Ночь задалась беззвездная. Небо заволокло облаками. На расстоянии нескольких шагов – уже полный мрак; не видно даже силуэтов, в горах такое случается нередко. А тут еще и густой хвойный лес, вбиравший в себя малейшие отблески.

Вышли к широкой, заросшей густыми кустами балке, по каменистому дну которой протекал узкий и быстрый ручей. От него до склада метров пятьсот. Бандеровцы шли плотной группой, сжимая в руках автоматы. Свояк с приятелями шагали немного в сторонке; рядом на расстоянии нескольких шагов бодро топал краевой старшина.

– Почему нам автоматы не дали? – сердито спросил у него Свояк. – Нам нужно оружие.

– На вас мы не рассчитывали.

– Мы не самоубийцы, чтобы идти на караул голыми руками… Пусть даже такой. Они хоть и пьяные, но не сумасшедшие. Будут стрелять сразу, как только почувствуют опасность. Или вы нам не доверяете?

Ивану Кандибе не без труда удалось скрыть неудовольствие. Уголовник нервничал, мог сорвать запланированный план. Любая оплошность будет стоить дорого. Всего предусмотреть невозможно, но вот сократить риски до минимума следовало.

– Степан, – подозвал он повстанца, шедшего с двумя автоматами за спиной. – Дай ему один «шмайсер»…

– Атаман, но…

– Не ерепенься, получишь обратно в целостности!

Стрелец неохотно снял с плеч немецкий автомат и протянул его Свояку.

– Осторожнее. Спусковий крючок слабкий.

– Разберусь, – пообещал Свояк, принимая автомат. Тяжесть боевого оружия была приятна. Сейчас он чувствовал себя многократно сильнее.

Расстегнув полевую сумку, атаман достал из нее револьвер и протянул Жигану.

– Держи. Пристреленный как надо. Будешь палить в москаля, смотри не промахнись!

– А второй? – обиженно спросил Чиграш.

– Малой еще. Ногу еще себе прострелишь.

Сапоги утопали в мягкой траве, а далее впереди узкой полоской тянулся смешанный лес. Правым краем он с неровным изгибом спускался в низину и широко расходился в долине реки, а вот слева – произрастал острым языком, рассекая пшеничное поле и покрывая невысокую сопку, росшую по соседству.

Ступили в чащу. Запахло прелой травой. Воздух был влажный, липко ложился на кожу. Немного впереди шел атаман Балакун со Свиридом, по обе стороны от него автоматчики. Группу замыкали пять человек, растянувшиеся в ширину. Немного левее в стороне от них, в окружении небольшой группы бойцов, шел краевой старшина с Червонным. Передвигались бесшумно, обходя завалы сушняка, как поступают люди, привыкшие к долгому проживанию в лесу.

Выбрав минуту, когда его сопровождающие прошли немного вперед, Свояк негромко заговорил:

– Слушайте меня внимательно, как только мы дойдем до того отвержка, – показал он взглядом на чернеющую овражную падь. – Я стреляю. Вы сразу разбегайтесь по сторонам как можно дальше. А там все зависит от везения.

– Вся ясно, – отвечал Жиган.

Через узкий распадок был виден склад, огороженный высоким забором, поверх которого была протянута колючая проволока. У входа уныло маячила фигура часового, едва волочившего ноги. На территории склада отсутствовало всякого движение, ни огонька, ни вспышек. Все замерло, как если бы жизнь на этом вырванном из леса клочке земли закончилась вовсе.

Свояк немного замедлил движение, но тотчас услышал за спиной недружественное предупреждение.

– Иди вперед, москаль, если не хочешь неприятностей.

Резко развернувшись, Свояк с ходу ударил прикладом автомата в лицо самостийника и почувствовал, как под прикладом хрустнула челюсть. Прежде чем лес огласил отчаянный вопль, он нажал на курок, целясь в фигуру, шагавшую слева. Пуля нашла цель – бандеровец повалился мгновенно, как это случается с картонной мишенью в тире, сокрушенной свинцовыми ударами.

Отскочил в сторону и залег за дерево, зная, что сейчас лес взорвется стрельбой. Боковым зрением Свояк успел увидеть, как за пригорок юркнул Жиган, как запоздало землю взрыхлил ворох пуль. Чиграш умело перекатился в сторону, с ходу подобрал автомат убитого бандита и прицельно дал короткую очередь в глубину леса.

Стрельба раздавалась со всех сторон. Яростно резали темноту трассирующие пули, отрезая пути отхода бандеровцам. Раздавались громкие команды. Звучал истошный ор, громкие стоны раненых. Доносился треск ломаемых сучьев.

– Засада! – отчаянно вопил Кандиба, стреляя по сторонам.

Рядом с ним, сбитые роем пуль, падали на траву бандеровцы, а краевой старшина, будто бы заговоренный, перебегал от одного дерева к другому, отстреливался короткими очередями и все дальше удалялся от эпицентра боя. Неожиданно за его спиной, будто бы из сгустившейся темени возникла высокая фигура. Удар с коротким замахом – и атаман опрокинутой копной повалился на стоптанную траву.

Стрельба закончилась так же неожиданно, как и началась. На какое-то время возникло ощущение, что окружающее пространство застыло. Вокруг установилась немота. Так бывает только в ночном лесу. Но вскоре безмолвное пространство раскололось с хрустом ветки под чьей-то уверенной поступью. Все встало на свои места. Кто-то громко и глубоко неподалеку вздохнул. Зашумел ветер в кронах. Лес ожил, задвигался, раздались отрывистые команды. Из травы два автоматчика-смершевца подняли затаившегося Свирида, выглядевшего потерянным: еще какую-то минуту назад все было так понятно – и поломалось в одну секунду, оставив за спиной всю прошлую жизнь. Впереди – корявая страшная неизвестность.

Осознав происходящее, Свирид попытался вырваться. Но его, яростно сопротивлявшегося, держали за руки два красноармейца. Обращаясь к стоявшему неподалеку Свояку, он выкрикивал злобные проклятия:

– Наши побратими тебе ще покарають! Вони тебе знайдуть, где б ти не був, и убъють!

– Твоим побратимам уже деревянные макинтоши шьют, – язвительно парировал Чиграш.

– Лейтенант Голованов, отставить уголовщину! – строго произнес Свояк. – Это не делает чести доблестному офицеру военной контрразведки.

– Есть отставить, товарищ капитан, – бодро отозвался Чиграш, широко улыбнувшись.

– Где Кандиба? Не упустили?

– Товарищ капитан, – подскочил к Свояку старший лейтенант Кочетков. – Кандиба здесь, его немного пуля зацепила. Сейчас пытаются кровь остановить.

– Смотреть за ним в оба глаза!

– Есть смотреть в оба глаза.

– А где абверовец?

– Удалось улизнуть в суматохе. Ищут. Отправили за ним разыскную группу.

– Этого недостаточно, темно сейчас, может ускользнуть. Где радист? Радиостанцию мне немедленно!

– Я здесь, товарищ капитан, – подскочил плечистый солдат с ранцем за спиной.

– Распаковывай!

Сняв с плеч ранец, солдат проворно извлек рацию, вытянул антенну-штырь; настроил ее на нужный диапазон, продул для порядка трубку и, убедившись, что рация в рабочем состоянии, произнес:

– Работает, товарищ капитан, можно говорить.

Взяв трубку, капитан Бакурин заговорил:

– Говорит Ястреб… Внимание всем постам. Из квадрата двадцать семь вышел немецкий агент. Его приметы: шатен, возраст около тридцати пяти лет, худощавый, среднего роста. Глаза карие. Может быть одет в форму офицера, при себе имеет удостоверение сотрудника Смерша. Командиру запасного полка Комарову приказываю: оцепить квадрат, установить на дорогах дополнительные КПП. Задерживать всех подозрительных! Главное, не дать ему уйти, шпиону! Конец связи.

Услышав короткую очередь, Макс Вейс прыгнул в темноту и, не разбирая дороги, побежал в глубину леса от усиливающейся стрельбы. Он пробежал километра два, совершенно не ощущая усталости, когда неожиданно наступила тишина, не сулившая ничего хорошего. Еще через минуту смершевцы выяснят, что его нет ни среди мертвых, ни среди живых, и отправят по его пятам разыскные группы. А уж они искать умеют!

Хорошо, что догадался надеть поношенный сюртук прямо на форму. Ведь предчувствовал нечто эдакое! Под пологом ночи нужно как можно дальше отойти от места стрельбы, а там, выбравшись на дорогу, уезжать на попутном транспорте.

Быстро сняв с себя верхнюю одежду, Макс Вейс остался в форме сотрудника НКГБ; вытащил из кармана полевую пилотку и натянул ее на лоб. Свернув брюки и пиджак, сунул их под самые корни разросшейся акации, для верности накидал на одежду хвои и устремился в сторону дороги.

Тонкой светло-серой рассеивающейся полоской на горизонте забрезжил слабый рассвет. Через какой-то час сумерки расширятся до половины неба и ворвутся предутренним туманом в лесную чащу. Тут уже не спрячешься. Нужно успеть!

О том, что дорога находится где-то в пятнадцати минутах быстрого хода, Макс Вейс понял по затяжному мерному гулу автомобилей, звучавшему с северо-запада. К ним добавился рычащий натуженный грохот, какой производят двигатели тягачей. По тракту в направлении фронта двигалась серьезная тяжелая техника. Оно и к лучшему, среди груды железа легче спрятаться, а потом на КПП такие машины задерживают редко.

Макс Вейс вышел на бровку леса. Некоторое время из-за ствола сосны он наблюдал за оживленной дорогой, вплотную подступавшей к чаще. Вперемежку с техникой двигались и легковые машины, ехавшие по каким-то своим штабным делам. А на той стороне дороги, построившись по четверо, шла рота новобранцев в новеньком обмундировании с шинельными скатками через плечо.

Уверенно, стараясь выглядеть беззаботно, Макс Вейс зашагал по обочине дороги. Проезжающие автомобили дымили черным смрадом, заставляли отступать в сторону леса. Едва не задевая крылом, прогрохотал танк.

Макс Вейс повернулся назад, в надежде тормознуть попутную машину. Вдоль самой обочины, старясь не попасть под гусеницы неспешно двигающихся танков, расторопно колесил штабной «ЗИС-101». Ступив навстречу, он вскинул руку в надежде остановить легковушку. Автомобиль немедленно прижался к обочине. Одновременно открылись задние двери, и на дорогу из салона выскочили два автоматчика и младший лейтенант.

– Стоять! – крикнул офицер. – Руки вверх!

Макс Вейс почувствовал опустошение. Сделав над собой усилие, поднял вдруг отяжелевшие руки. Бежать было некуда. Это конец.

Открылась передняя дверца, и из салона на дорогу вышел полковник Михайлов. Кого он не ожидал здесь увидеть, так это его. Посмотрев на небо, Алексей Никифорович произнес:

– Что-то похолодало. Похоже, что дождь зарядит! Вон какие тучи набежали! Оно и понятно, все это время такая жара несносная стояла. Вот сейчас погода сполна отыграется… Как вам ночная прогулка по лесу, товарищ капитан? Не страшно было? Или как вас правильнее называть… господин Вейс? А мы вас уже заждались, господин Вейс. Что же вы не отвечаете? Вижу, вы совершенно не склонны к разговору. Торопить не буду, расскажете о своей прогулке позже. В машину его!

Капитан Бакурин шел по знакомой улице к небольшому домику, стоявшему на перекрестке. Прятаться уже было ни к чему. Все разрешилось самым благоприятным образом. Новый светло-коричневый костюм прекрасно лежал на его широких плечах, подчеркивал стройное сухощавое мускулистое тело. Настроение было самое подходящее для встречи с любимой. Иной раз он отмечал оценивающие взгляды женщин, шедших навстречу, и, не пряча эмоций, до самых ушей раздирал в улыбке худые щеки. Внимание противоположного пола (чего уж там греха таить!), пусть даже совсем мимолетное, было ему по душе.

Поднялся на крыльцо знакомого дома и негромко постучался. Его услышали, дверь открылась почти сразу.

– Видишь, Вера, я тебя не обманул. Ничего не произошло. Зря переживала, – прошел он в узкий коридор.

– Я не переживала… Я просто много молилась, чтобы все было хорошо.

– Значит, твои молитвы были услышаны.

– Да… Когда мы возвращаемся домой?

– Можем даже сегодня.

– Ты обещал, что у нас будут два свободных дня, когда мы вернемся. Сможем куда-нибудь съездить.

– Так и будет. Уедем куда-нибудь в лес, где нам никто не помешает любить друг друга…

– Или сходить в театр. Сейчас в Большом идет балет «Алые паруса».

– Можно и в театр. Мне обещали два билета…

Ладонь Свояка бесстыже задрала длинный подол и неторопливо, со знанием дела, со вкусом, принялась изучать упругое молодое женское тело. Жадные мужские пальцы поднимались все выше, ненадолго задерживались во впадинах и неумолимо приближались к паху, заставляя женщину дышать все глубже и прерывистее. Таинство было расколочено, оставалось только двое молодых людей, желавших близости. Не в силах более сдерживаться, Свояк притянул Веру к себе и, не ощутив никакой преграды, легко вошел в нее, заставив негромко и протяжно простонать.

– Ну что ты какой торопливый. Неужели не мог подождать? Можно было пройти в комнату.

– Не мог…

С головы под сильными толчками слетел платок; волосы растрепались и неровной колыхающейся волной свешивались вниз, едва не касаясь пола; глаза, какую-то минуту назад ясные и зовущие, вдруг покрылись поволокой, а Вера, вдруг ослабев, стала подгибаться в коленях, готовая упасть на землю.

– Что же ты со мной делаешь, – прошептала женщина.

Верховный главнокомандующий Иосиф Сталин сидел за своим большим столом, покрытым зеленым сукном, придвинутым в самый угол кабинета, и неторопливо перелистывал доклад, подготовленный руководством НКВД для Государственного Комитета обороты о состоянии дел на освобожденных территориях Украины.

Исписанные страницы изобиловали фактами, весьма ценными аналитическими наблюдениями; подробно расписывалась структура воинских подразделений УПА. В докладе были помещены фотографии руководителей украинского подполья, многие из которых не без удовольствия носили немецкую форму. В отдельную главу были выделены каратели, понесшие наказание за свои преступления. Но из прочитанного следовало, что борьба с УПА находится только в самом начале. Немцы оставили на территории Украины огромное количество оружия и боеприпасов, запрятанных в лесисто-горной местности Западной Украины.

Многие страницы Иосиф Виссарионович помечал галочками; интересные строчки подчеркивал синим карандашом, а на полях делал краткие замечания; подле абзаца, где было написано о задержании краевого старшины Кандибы, был поставлен жирный восклицательный знак. Нанесенные поправки должно были свидетельствовать о том, что товарищ Сталин самым тщательнейшим образом ознакомился с предоставленным докладом. Что и было в действительности.

Двумя неделями ранее Иосиф Виссарионович попросил подготовить начальника Главного управления контрразведки Смерш Виктора Абакумова доклад о террористической деятельности УПА на территории Советского Союза и об источниках финансирования бандформирований. Военная контрразведка выяснила, что бандеровцы продолжают активно сотрудничать с немцами: те высылают им оружие, продовольствие, обмундирование, а также обещали помощь в создании независимого государства.

Иосиф Сталин привык получать информацию из разных источников, что давало возможность более панорамно и со всех углов взглянуть на проблему. А такой важный вопрос, как украинский сепаратизм, имеющий глубокие и давние корни, всегда находился под его пристальным вниманием.

По многим пунктам мнения Лаврентия Берии и Виктора Абакумова сходились. Что очень важно. Следовательно, при дальнейшей совместной работе не возникнет противоречий. А работать им предстоит рука об руку.

Нарком внутренних дел Лаврентий Берия и начальник Главного управления контрразведки Смерш Виктор Абакумов сидели напротив Сталина за небольшой тумбой, придвинутой вплотную к большому столу. Наконец Иосиф Виссарионович закрыл прошитую папку с докладом и заметил:

– Я вижу, что вы оба считаете, что Львовская, Ровенская, Волынская и Тернопольская области наиболее опасны с точки зрения украинского национализма, – с мягким грузинским акцентом заговорил Иосиф Виссарионович. – Я с вами всецело согласен… Мы не должны допустить, чтобы ростки национализма перекинулись на всю остальную Украину… Заветная мечта всех сепаратистов – раздробить Советский Союз на мелкие удельные княжества, где они будут чувствовать себя полными хозяевами. Все эти бандеры, шухевичи, мельники, коновольцы – не кто иные, как предатели собственного народа. Немцы изрядно преуспели в стравливании украинцев, по существу тех же самых русских, на русских людей. Уверен, что после войны тем же самым займется уже Британская империя вместе с США. Мы должны быть готовы к этому и выработать стратегию на ближайшие десятилетия, чтобы не допустить усиления национализма, а лучше уничтожить его на корню! Не дать повода усомниться в единстве всех наций и в крепости Советского государства. Воинствующие украинские националисты должны получить достойный отпор. Нужно самым жесточайшим образом пресекать все их действия, чтобы ни одно их злодеяние не прошло безнаказанным. Держать их в узде, это самая верная политика. Вам предстоит работать в одной связке… Лаврентий, что уже сделано в этом вопросе?

– В местах сосредоточения украинских националистов мы приняли дополнительные меры по безопасности фронтовых дорог, – уверенно заговорил Лаврентий Берия. – Дела арестованных украинских националистов рассматривают военные трибуналы фронта. Для борьбы с повстанческими соединениями созданы четыре оперативно-войсковые группы под руководством работников НКВД.

– Четыре группы… Этого недостаточно, пусть будет семь.

– Исполним, товарищ Сталин, – с готовностью отвечал Лаврентий Павлович.

– Товарищ Абакумов, вы пишете о том, что вооруженные отряды украинских националистов применяют террор по отношению к местным жителям, если те не желают с ними сотрудничать, не помогают продовольствием и обмундированием, отказываются пополнять их отряды или даже просто сочувствуют советской власти.

– Именно так, товарищ Сталин. Хотелось бы добавить, что они публично устраивают казни ослушавшихся.

– Типичная практика запугивания местного населения, такое было и в Гражданскую… Это у них не пройдет. Вы очень правильно сделали, что дела арестованных участников ОУН и УПА теперь рассматривают военные трибуналы… К этому я бы вам посоветовал, чтобы местному населению зачитывались приказы о расстрелах всех этих бандитов. А семьи украинских националистов, запятнавших себя борьбой с советской властью, ставьте на учет для выселения их в восточные территории страны. Лучше всего в Сибирь, за Урал. Пусть тоже об этом знают… И последнее… В каждом городе, районном центре должна стоять армейская часть. Только так мы можем справиться с нарастающим украинским национализмом.

– Для этого потребуется целая армия, товарищ Сталин, – сдержанно заметил Лаврентий Берия.

– Значит, мы рассредоточим на Украине армию. Дать волю украинскому национализму мы не имеем права. Это значит допустить развал страны.

С 1939 по 1962 г. Станислав. С 1962 г. Ивано-Франковск.

УПА – подпольная украинская военная организация времен Второй мировой войны, входила в состав Организации украинских националистов. Действовала на территории Украины.

Должность управляющего замком и прилегающих к нему территорий.

Организация украинских националистов, действовавшая в основном на территории Галиции и Волыни (период наивысшей активности – конец 1920-х – 1950-е годы).

Подлинный документ (уголовный сленг).

ГУГБ – Главное управление государственной безопасности.

Взвод.