В чёрной-черной комнате, за накрытым чёрной-черной скатертью столом в чёрной-черной одежде сидели люди. Взявшись за руки, они ритмично раскачивались. И было их ровно одиннадцать.

Это со мной если.

А если посчитать и Еноха — то все двенадцать.

Во главе стола находилась женщина. Хриплым потусторонним голосом вещала она, страшно вращала белёсыми глазами, жутко выглядевшими на фоне зачернённых глазниц.

И была эта женщина медиумом.

А по углам комнаты горели свечи. Тоже чёрные. В каждом углу было их ровно по одиннадцать. Это если не считать Еноха, который мерцал сейчас не хуже свечей.

Мы сидели за чёрным столом в чёрной комнате, касаясь руками рук друг друга и мерно раскачивались в такт конвульсивным хрипам медиума. Рука соседа справа была потной и липкой. Неприятно.

Слева сидела тощая девица в очках, со взбитой, словно яблочный пудинг, бабеттой на голове. Её рука дрожала. Она очень боялась.

Сеанс спиритизма шел уже второй час, и участники дошли до высшей точки нервного возбуждения.

— Приди же! — в очередной раз страшно захрипела женщина-медиум, но вдруг изо рта её пошла пена, а глаза закатились в экстазе.

Несколько минут ничего не происходило.

Все сидели, затаив дыхание.

Рука девушки слева уже ощутимо тряслась. Мужчина справа обильно потел.

В сотый раз я задал себе вопрос, что я здесь забыл? Мне так сильно хотелось вернуть Филимона Поликарповича, одноглазого призрака-жулика из коммуналки, что я повёлся на совет Еноха.

С одноглазым нехорошо тогда получилось. После того, как Лазарь, пытаясь убить меня, сжег дощечку, где я только его не искал! Сперва мы с Енохом специально вернулись в ту коммуналку. Я надеялся, что всё пройдёт, как в прошлый раз — я просто отпилю ещё один кусок доски от пола, одноглазый вернется и будет со мной. Енох же всегда возвращался. И этот, значит, должен. Я даже не гримировался, ведь если что, Енох мог отвести глаза и вредной бабке, и остальным соседям. Да хоть кому!

Но в этот раз что-то явно пошло не так.

Бдительная старушка, запуганная моими рассказами о жуках-древоточцах, настолько прониклась, что, сразу после моего ухода, вызвала коммунальную службу, и те после дезинсекции полностью заменили весь пол на кухне. А все выдранные доски, во избежание, как говорится, сожгли в котельной. Полностью. Енох туда проник и убедился, что там не осталось ни соринки.

Когда он принёс печальную весть — я от души выругался. Филимон Поликарпович исчез. И боюсь навсегда.

Но уж очень он мне пришелся по нраву. И я начал искать способы его вернуть. Поэтому, когда случайно узнал через знакомых, что в город N прибудет известная прорицательница и знаменитый Цюрихскский медиум, профессор Высшей Трансцидентальности и теософии парижской школы гипнотистов, факультета герметических и духовных наук, мадам Жуар, которая лично проведет несколько спиритических сеансов, я подбил Изабеллу достать мне пригласительный.

Не спрашивайте, чего мне это стоило.

Этот пригласительный обошелся мне в норковое манто, между прочим, и съел все мои наличные сбережения. Но я готов был отдать всё, что было, лишь бы вернуть одноглазого. Вдруг эта Жуар действительно может взаимодействовать с душами и подскажет, что делать?

В общем, я должен был попробовать!

И вот я сижу в этой комнате и изображаю что-то непонятное.

Стояла абсолютная тишина. И тут внезапно послышался звон колокольчиков. Девица слева издала судорожный вздох и приготовилась упасть в обморок.

— Представляешь, колокольчики звенят в соседней комнате, — злорадно наябедничал мне Енох, — там её помощница звонит, а через дырку в стене слышно здесь.

— Ну, сделай что-нибудь, — умоляюще, одними губами шепнул я, — мне уже надоел весь этот балаган, а повода уйти нету.

— Что я сделаю? — возмутился Енох, — ты же сам видишь, это самая обычная шарлатанка. Аферистка. Нету никаких тут духов. Я бы почуял. И общаться с нашим миром она не может.

— Так придумай, раз подбил меня сюда прийти.

— Придумал! — обрадованно воскликнул Енох. — Давай я отведу им всем глаза, а ты влезешь на стол?

Еле-еле я удержался, чтобы не расхохотаться.

— Давай! — кивнул я.

Когда присутствующие внезапно увидели, как я с важным видом восседаю на столе в позе турецкого султана, они, вместо того, чтобы оценить красоту момента, зачем-то заверещали и бросились вон из комнаты. Известная медиум вылупилась, схватилась за сердце, захрипела и рухнула в обморок.

Только деньги на норковое манто зря потратил!

— Меня зовут товарищ Фаулер, — сообщил незнакомец, усаживаясь в единственное моё кресло. Высокий, подтянутый, одет он был в сшитый на заказ костюм английского сукна. Рядом с креслом он поставил трость искусной работы с набалдашником из горного хрусталя. В отблеске заходящего солнца хрусталь заискрился, и у меня всё поплыло перед глазами.

Но, пожалуй, не буду забегать наперёд и лучше расскажу по порядку.

Был самый обычный день. Даже вполне себе заурядный, если можно так выразиться. В доме номер тринадцать по улице Коммунаров собралось шесть человек и одна барышня.

Все господа и барышня, или как сейчас положено говорить, товарищи, были людьми серьёзными и солидными. И цену времени вполне знали. А собрались они здесь затем, чтобы засвидетельствовать, являюсь ли я, Генка Капустин, воспитанник трудовой школы имени 5-го Декабря, медиумом и спиритом, или же я самый обычный шарлатан.

В абсолютно пустой комнате находился лишь длинный овальный стол и стулья, на которых сидели эти люди, и один свободный. Для меня.

А на столе стояли всевозможные приборы.

— Прошу вас, Геннадий, — сказал один из них, высокий человек с окладистой бородой и пристальным взглядом, и предложил мне присесть на свободный стул.

Сами же они мне не представились.

Среди них я знал лишь Фаулера. Но он тоже молчал и даже не смотрел на меня.

Ну ладно, я сел.

— Здесь мы собрали комиссию, которая проверит достоверность вашего заявления и подлинность ваших медиумных способностей… — занудным голосом сообщил второй, толстяк среднего роста, черноглазый с носом картошкой.

— Как мне к вам обращаться? — вежливо спросил я.

— Пока что в этом нет необходимости, — мрачно заметил первый. — После прохождения или не прохождения сеанса проверки мы вернемся к этому вопросу.

Ну что же, не хотят — ну и не надо.

— Геннадий. Сейчас вы будете очень медленно вращать этот стол с листами вот этой бумаги без помощи рук и ног, лишь силой мысли либо с помощью духов, а мы с коллегами проверим по методу доктора Фарадея, нет ли здесь «идиомоторных актов», — предложил второй человек.

— Но я не умею вращать стол, — несколько удивлённо ответил я.

— Все медиумы умеют, — возразил первый.

— Я — не все!

Господин Фаулер, который тоже был здесь, наклонился к первому и что-то торопливо и горячо прошептал, искоса поглядывая на меня. Первый тоже взглянул на меня, уже с интересом, и степенно покивал головой. Остальные продолжали сидеть молча и бесстрастно, и лишь по изредка бросаемым на меня косым взглядам я определял, что они не спят.

— Ладно, так и отметьте, Юлия Павловна, — сказал первый, обращаясь к бледной девице, единственной представительнице слабого пола, которая сидела и записывала всё в протокол, — испытуемый стандартное «верчение стола» осуществлять не может.

Девица старательно скрипела пером, записывая.

Енох летал вокруг, периодически подглядывал в протокол и весь прямо испереживался. Почему-то эту проверку он принимал близко к сердцу:

— Ну вот что это за спиритуалистическая комиссия, если они сами меня не видят и не знают ничего о нашем мире! — возмущался он. — Верчение стола! Да это же возмущения физической материи, а не общение с душами! Где они только поднабрались такой дикости! Ересь и мракобесие! Вот этот черноглазый считает, что если держит в нагрудном кармане шкурку полоза, то это убережет его от влияния тех же Погруженных во тьму. Как бы не так! Он бы ещё засушенную кроличью лапку в карман сунул! Или дерьмо крокодила, чтоб уж наверняка! Мракобесы! Аферисты! Ну, я не могу с них!

Я не выдержал и усмехнулся.

Третий человек, судя по всему, какой-то профессор, который также подключился и как раз начал речь об идиомоторных актах, возмущенно взглянул на меня и едко спросил:

— Что вас так рассмешило, молодой человек?

— У вашего товарища в нагрудном кармане сброшенная шкурка полоза, которая должна уберечь от влияния злых духов, — с усмешкой ответил я и указал на второго, черноглазого, — но на самом деле она не имеет никакого отношения к оберегам. Бабушкины сказки.

Все удивлённо посмотрели на черноглазого, а тот посмотрел на всех и смутился:

— Это для концентрации жизненных эманаций, — напыщенно попытался оправдаться он и вытащил шкурку из кармана, — но это никак не объясняет, что Капустин имеет склонность к медиумизму. Он мог видеть, как я доставал её.

— Вот ведь врун! — возмутился Енох, — он её никогда не достает.

Я скептически хмыкнул ещё раз и взглянул на черноглазого.

Тот понял, что я понял, и потупился.

— Господа. Тогда давайте уже перейдём к следующей проверке, — нетерпеливо заявил четвёртый, рыжеватый человек с блинообразным рыхлым лицом, — предлагаю перейти к следующему заданию. Геннадий. Мы вас сейчас свяжем, а вы велите духам, чтобы они позвонили в колокольчик.

— О! Это я смогу! — обрадовался Енох, который остро переживал мои победы и провалы как свои.

— А где колокольчик? — спросил я.

— У духов, — спокойно ответил четвёртый.

— Во дебилы! — сплюнул Енох и замерцал как испорченный светофор.

— У духов нет колокольчиков, — возразил я, — у них вообще нет ничего материального, поэтому они не могут позвонить, если нет колокольчика.

— Все медиумы это могут. Стандартное и самое простое действие, — слегка брезгливо сказал второй, видимо мстя мне за шкурку полоза.

— Юноша cunning and dodging, — хмыкнул он и многозначительно взглянул на первого.

— Nothing like this! — возмутился я. Английский я знал с прошлой жизни.

Присутствующие посмотрели на меня с любопытством и переглянулись.

— Ладно, давайте пойдём навстречу молодому человеку, — со вздохом сказал пятый господин с узким капризным лицом. — Иначе это никогда не закончится. Юлия Павловна, внесите колокольчик.

Девица выскочила куда-то, и через несколько минут вернулась с небольшим медным колокольчиком. Который сразу же торжественно водрузили на стол.

— Сейчас мы вас свяжем, — сообщил мне четвёртый.

— Зачем? — не понял я.

— Чтобы исключить вероятность физического воздействия, — охотно пояснил он и с извиняющимся видом развёл руками.

— Короче, чтобы ты не жульничал и сам не дёргал, — прокомментировал Енох, которого всё это ужасно развлекало и заставляло изрядно нервничать.

Меня связали шарфом и привязали к стулу. Руки мне завели за спину.

— Приступайте, Геннадий, — велел четвёртый. — Позвоните в колокольчик, затем приподнимите его над столом.

Я кивнул Еноху, тот дёрнул колокольчик. Раздался мелодичный звон.

Присутствующие дружно ахнули, интерес ко мне чуть подрос.

Енох, наслаждаясь произведённым эффектом, попытался приподнять колокольчик, но не смог.

— Вот жопа! — выпалил он и разразился матами. Таких слов я не слышал даже от портовых грузчиков.

— Простите, это всё? — спросил четвёртый с видимым разочарованием.

— Колокольчик тяжелый, — ответил я.

— Юлия Павловна, запишите, респондент может звонить в колокольчик, но приподнять его, вращать, или же совершать иные физические воздействия не способен, — с оттенком презрительного превосходства процедил второй.

Блин, не надо было мне про шкурку полоза заикаться.

— Давайте проверим чревовещание? — с надеждой предложил первый.

— Не умею, — ответил я.

— Юлия Павловна, запишите — чревовещать испытуемый не умеет, — фыркнул второй.

— Тюпотология? — спросил первый.

— А что это такое? — удивился я. Впервые слышу.

— Ещё бы! — фыркнул второй.

— Это, молодой человек, разговор стуками, — пояснил мне профессор. — также входит в стандартный набор действий любого медиума.

— Нет, — покачал я опять головой.

— Юлия Павловна, запишите — не умеет, — уже изрядно начал веселиться второй.

Они перебрали ещё несколько предложений, но ни светиться, ни изрыгать эктоплазму я тоже не умел.

— Благодарю, Геннадий, — подвёл итог первый, который, как я понял, был председателем комиссии. — Проверка окончена. Мы с вами свяжемся.

— Это провал, — глухо протянул Енох и даже мерцать от расстройства перестал.

— Минуту, господа, — сказал я, увидев, что некоторые господа начали вставать. Фаулер сидел, нахмурившись, и с отсутствующим видом уставился в пол. На меня он подчёркнуто не смотрел.

— Но мы уже всё проверили, — нетерпеливо отмахнулся от меня второй, словно я назойливая муха.

— Нет, не всё, — сказал я. — Вы, господа, проверяли стандартные действия медиумов. Давайте я сейчас продемонстрирую нестандартные?

— Интересно! — остановился профессор и посмотрел на меня, — а что вы можете нам продемонстрировать?

— Шарлатанство! — скривился второй, всем своим видом демонстрируя, что ему некогда.

— Для этого вообще-то вы здесь и собрались, — напомнил я.

— А давайте! — поддержал вдруг меня третий и вернулся обратно за стол.

Члены комиссии уселись за стол.

— У вас, молодой человек, две минуты, — сообщил мне регламент первый.

— Достаточно, — кивнул я и, прикрыв рот ладонью, вдруг кто-то из присутствующих умеет читать по губам, велел Еноху, — отведи всем глаза. Протоколы — сюда!

Енох понятливо моргнул и буквально через секунду протоколы лежали передо мной.

— Уважаемая Юлия Павловна, — сказал я, демонстративно лениво пролистывая бумаги, когда Енох прекратил отводить им взгляды, — здесь ошибка. Меня зовут Геннадий Сидорович, а не Семёнович. Поправьте, пожалуйста.

Все ахнули. А Юлия Павловна уставилась на меня обалдевшим и одновременно восхищённым взглядом.

— А она ничего так, — заметил Енох, окинув её внимательным взглядом, — уж куда лучше твоей Изабеллы.

Я не возражал, если комиссия признает у меня способности к спиритизму, нужно будет обязательно с ней замутить. Или я — не я!

— Н-н-но как? — выдавил из себя профессор и аж подпрыгнул от нетерпения, — Геннадий Сидорович, а вы могли бы это повторить? Только… эммм… скажем… эммм… на заказ?

— Что значит, на заказ? — уточнил я.

— У меня во внутреннем кармане лежит бумажник, — блеснул глазами профессор, — не могли бы вы с ним сделать то же самое, что и с протоколами?

— Да почему нет? — пожал плечами я и взглянул на Еноха.

Через секунду бумажник лежал передо мной на столе.

— А мои очки?! Вы можете?! — воскликнул четвёртый.

Енох покачал головой:

— Тяжелые, не подниму. У него в кармане брюк носовой платок. Его могу.

— К сожалению, не могу, они тяжелые, — вздохнул я, — но носовой платок из кармана брюк могу.

— Извольте! — согласился тот.

Енох всё выполнил.

В общем, скажу я так, веселил высокую комиссию такими вот фокусами ещё добрых полчаса где-то. Нужно ли говорить, что заключение в протоколе прекрасной Юлии Павловны было положительным?

«Центральная гомеопатическая Аптека Форбрихера» встретила меня как обычно — густой смесью запахов берёзового дёгтя, мятных капель, розового масла и овечьего ланолина.

Аж глаза заслезились.

Вонючесть — это был один из существенных минусов работы в лаборатории гомеопатической аптеки. Я, как учитель химии в прошлой жизни, прекрасно знал о необходимости и пользе вытяжного шкафа на хороших мощностях. В 1927 году в городе N с этим делом было более чем так себе. Да, в передовых университетах столицы вытяжные шкафы были, но и они представляли собой стеклянно-деревянные бандурины со сдвигающейся вверх и вниз панелью со стеклом, защищающим лишь от взрывов, дыма и едких газов.

Но всё это ещё было ой как примитивно.

В аптеке товарища Форбрихера даже такого не было. Когда приходилось выпаривать какую-то особо вонючую и едкую жидкость на водяной или песчаной бане, то потом просто открывали окна и проветривали. А так как здесь регулярно что-то выпаривалось или варилось, то вонища стояла капитальная. Хорошо, что с концентрированными кислотами здесь дела практически не имели. Иначе только бы меня тут и видели (здоровье зубов, кожи и костей важнее всего!).

Так что я вошел в раздевалку, вытащил из «моего» рабочего шкафчика испещрённый разноцветными пятнами белый халат и колпак, торопливо переоделся и юркнул в лабораторию, так как уже конкретно опаздывал (этим вечером с Гришкой и Зёзиком неплохо так посидели, так что сегодня я потому и проспал).

К счастью, товарищ Форбрихер не заметил — он был занят: мило улыбаясь, беседовал с дородной дамочкой в крашеном кроличьем манто о преимуществах мази от выпадения волос перед эмульсиями. Судя по обстоятельности беседы, товарищ Форбрихер явно ожидал, что дамочка проникнется и выкупит у него солидную партию этих мазей. Кстати, судя по её шевелюре, ей бы не помешали и мази, и эмульсии, и всего побольше.

Но зря я радовался.

У конторки сидела Лизонька, великовозрастная тощая дочь товарища Форбрихера, и старательно переписывала что-то из блокнота в толстый гроссбух. Из приятных моментов у Лизоньки можно было отметить лишь рыжеватую косу. Всё же остальное нуждалось в кардинальной коррекции. Жаль, что в этом времени массовых пластических операций для населения ещё не делали.

Увидев меня, Лизонька вспыхнула:

— Вы опоздали, Геннадий! — с негодованием воскликнула она и даже писать перестала. — На двадцать три минуты!

Остальные практиканты, заметив это, оживились — даже такая небольшая склока и то скрашивала невообразимую скуку трудового дня.

— Я знаю, — склонил голову в притворном смирении я.

Но Лизоньке этого было недостаточно, она жаждала крови:

— Я пожалуюсь папеньке, что вы нарушаете трудовую дисциплину! И он напишет в вашу школу! И вас накажут!

Я промолчал, по опыту зная, что лучше в таких случаях не перечить.

— Почему вы молчите?! — возмущённо вскричала Лизонька. — Вам что, сказать нечего?!

— По-моему, она к тебе неравнодушна, — ехидно прокомментировал Енох и полетел к дальнему столу, где двое практикантов усиленно растирали в ступках какую-то особо вонючую бурду и от этого постоянно чихали, фыркали и ссорились.

Я не стал отвечать призраку и посмотрел на Лизоньку как можно более печально:

— А что мне говорить, Лизонька? — со отчётливой слезой в голосе вздохнул я, — да, я опоздал. Ходил на кладбище к папеньке на могилку цветы отнести. Разговаривал там с ним. Вот и не заметил, как время прошло.

Как и все староватые барышни, Лизонька была натурой крайне впечатлительной, она ахнула и на её глазах аж показались слёзы:

— Ладно, Геннадий, идите, — великодушно сказала она дрожащим голосом, но тут же строго добавила, — но, чтобы это было в последний раз!

— Обещаю! — раскланялся я и радостным ёжиком упорхнул на своё рабочее место, ликуя в душе, что эта коза отцепилась и не пристает больше.

— Ты представляешь, что тебе будет, когда она Изабеллу увидит? — поддел меня Енох и, не дожидаясь моего ответа, торопливо исчез.

Но судьба сегодня явно была не на моей стороне.

Только-только я устроился, взял фарфоровую ступку и пестик, отмерил на весах необходимую пропорцию из окиси цинка, осадочной серы, углесвинцовой соли и борной кислоты, всыпал всё это туда и уже хотел начинать аккуратно перетирать компоненты для отбеливающего крема, как случилось непредвиденное.

Один из практикантов, прыщеватый Валентин, из городских, нес свежеприготовленную хинную мазь для роста волос, поскользнулся и грохнулся на пол. И всё содержимое высыпалось на него.

— Апчхи! — от неожиданности расчихался Валентин.

— Ну всё, теперь у тебя волосы везде вырастут, — не удержался от шутливого комментария я.

Все засмеялись, а Валентин неожиданно вызверился:

— Слышь, придурок приютский, рот закрой!

Я взрослый человек в теле пацана, но даже меня столь грубый ответ на безобидную шутку выбесил, и я рявкнул в ответ:

— Свой прикрой, морда прыщеватая! А то сейчас вдобавок ещё вот эту хрень отбеливающую на тебя высыплю, будешь не просто везде волосатым, а волосатым блондином!

— Ах ты ж урод! — Валентин бросился на меня, но я подставил подножку, и он опять растянулся на полу.

— Отдохни, блондинчик!

— Что здесь происходит?! — в лабораторию вошел товарищ Форбрихер и теперь грозно смотрел на притихших практикантов.

— Это крыса приютская подножки расставляет! — наябедничал Валентин, — я упал и мазь рассыпал!

У меня аж челюсть от такой подставы отпала. Всё же не так совсем было!

Но аптекарь разбираться не стал и грозно велел:

— Капустин, отойдите от стола. Сдайте Елизавете реактивы и бегом за мной!

Пришлось подчиниться.

Провожаемый сочувственными взглядами остальных практикантов (и ни одна падла правду не сказала!) и злорадным взглядом прыщеватого Валентина, я отдал ступку с недоделанной мазью и пестик Лизоньке и вышел из лаборатории вслед за аптекарем.

Мда. Попал.

А всё же так хорошо начиналось.

В основном помещении аптеки, Форбрихер остановился и вперил грозный взгляд на меня, который, очевидно, должен был меня смутить.

Ну ладно. Я смутился, мне не трудно.

— Геннадий! — напыщенно начал читать нотацию аптекарь, — я думал, что вы, как никто другой, будете заинтересованы получить дополнительную специальность в аптечном деле!

Я покаянно вздохнул.

— Я давно наблюдаю за вами! — продолжил вещать Форбрихер, — У вас неплохой потенциал к работам по аналитической химии. И даже, скажу честно, я хотел дать вам рекомендацию, если бы вы решили поступать на провизора в училище. Но сейчас вы меня совершенно разочаровали! Мда-с, молодой человек, разочаровали вы меня, изрядно разочаровали! Вы же не только испортили дорогостоящие ингредиенты и попытались нарушить дисциплину, но и устроили безобразнейшую ссору с Валентином! А это, между прочим, сын нашего управляющего ВСЕРОКОЖСИНДИКАТом! Как вам не стыдно!

Он ещё что-то говорил, ругал, упрекал и обличал.

Появился Енох и насмешливо замерцал:

— Ну вот. Теперь будешь всегда крайним! Сейчас тебя этот аптекарь показательно накажет, чтобы остальным неповадно было. А Валентин увидит, что получилось, и теперь постоянно тебя травить будет.

Я зло зыркнул на Еноха. Но пришлось промолчать. Хотя сказать ему мне было что.

— И негоже безотцовщине, у которого и за спиной никого нету, вести себя так… — разошелся Форбрихер.

— У меня за спиной советское государство, — ляпнул я, зло сверкая глазами, — это уж получше всех ваших родственных кланов будет!

— Нет, ну вы посмотрите на него! — рассвирепел Форбрихер, окончательно потеряв самообладание, — я тут достучаться до него пытаюсь, а он хамит мне в ответ!

— Зря ты его доводишь, — скептически заметил Енох, который опять появился прямо передо мной, — у него эта толстая баба, на которую он почти час потратил, так ничего и не купила. Вот он теперь на тебе досаду и срывает. А ты, вместо того чтобы потерпеть, начал с ним спорить.

Так-то Енох был прав.

Поэтому дальнейшие обличения Форбрихера я прослушал молча, стараясь не морщиться.

К счастью, продолжалось это не столь долго, как я боялся.

Аптекарь, выплеснув раздражение на меня, подытожил свой воспитательный спич:

— Раз вы так себя ведете! И так позволяете себе разговаривать со старшими! Значит, нужно вас перевоспитывать! — заявил Форбрихер непреклонным голосом. — После выполнения работы задержитесь и возьмите у Елизаветы дополнительное задание. Я персонально для вас подготовлю. Будете оставаться после работы и выполнять их!

— Так может, лучше я в другой день приду? — попытался скорректировать график я, — мы же не каждый день занимаемся, всего дважды в неделю. Я могу в любой другой прийти и отработать.

— В том-то и суть наказания трудом, чтобы выполнять работу в неудобное для вас время, Геннадий. Если время будет комфортно, то какое же это наказание? — пожал плечами Форбрихер и отвернулся, молча, всё, разговор закончен.

Я вернулся на своё место и продолжил работу.

Валентин бросал на меня самодовольные взгляды и иногда тихо отпускал едкие замечания в мой адрес, крайне нелицеприятные, судя по смешкам остальных практикантов, что трудились в том углу.

Ладно, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

Я как раз сидел дома, во флигильке, пил ароматный свежесваренный кофий с кардамоном и чёрным перчиком и раздумывал, чем же сегодня заняться, как постучала Степановна и с крайне недовольным видом сунула записку.

— Ходют и ходют, — осуждающе проворчала она и ушла, шаркая ногами в допотопных штиблетах.

«Надо будет, может, ей шаль что ли какую подарить, или бусики, а то действительно, неудобно получается — она у меня нынче как прислуга», — подумал я, и развернул записку.

И всё, ни подписи, ничего больше.

Енох был прав, когда вчера прочитал мне целую возмущённую лекцию о вреде тайного общества. Они мне ещё ничего не предоставили, а уже задания дают. Но отказываться не приходится. Поэтому, вздохнув, я ровно в двенадцать ноль-ноль стоял у двери в квартиру номер тринадцать по улице Коммунаров.

Меня встретил Фаулер.

Немногословно поздоровавшись, заметил:

— Гостиница «Туркестан», второй этаж, боковой коридор, номер двести шестьдесят восемь. Товарищ Шершеневич Леонид Аркадьевич. Невысокий. Седой. На носу бородавка. Носит твидовый костюм синего цвета. Галстук с золотой булавкой в виде крокодила. Запомнили?

— Да, — кивнул я.

— Задание следующее — нужно осмотреть в его саквояж, — Фаулер внимательно посмотрел на меня, проверяя, проникся ли я.

Я проникся.

— Саквояж дорожный классический, чёрного цвета из натуральной кожи итальянского производства. Застёжка внахлёст. В саквояже Шершеневич хранит бумаги. Нужно найти квитанцию Государственного Хлопчатобумажного Треста «Пестроткань» номер сто тринадцать. Запомнили?

— Да, — снова кивнул я.

— На квитанции будет сумма прописью. — продолжил инструктаж Фаулер. — Вам необходимо посмотреть эту цифру, запомнить её и сообщить мне. Это понятно?

— Понятно, — сказал я.

— Очевидно излишне говорить, что никто вас видеть не должен, особенно Шершеневич.

— Понял, — сказал я.

— Срок — сегодня до вечера. Вечером Шершеневич выезжает в Кисловодск. Всё ясно?

Я кивнул.

— Выполняйте.

По возвращению домой меня ждала очередная записка с категорическим приглашением по старому адресу. Степановна, еле-еле сдерживая праведное негодование, была до такой степени возмущена, что даже не прокомментировала в своей манере, а только зло зыркнула и ушла к себе.

Нет, надо-таки будет ей что-нибудь подарить. Иначе будет ой.

Так как чего-то подобного я, в принципе, и ожидал, то, велев призракам сидеть дома и не отсвечивать, двинулся по указанному адресу.

Встречал меня, естественно, Фаулер.

— Геннадий, — мрачно взглянул на меня он, — а ведь вы нам сказали неправду.

— Почему? — искренне удивился я. Честно говоря, ожидал всего, и что меня будут хвалить, и что меня будут агитировать что-то делать или куда-то там вступать, или критиковать, но то, что на меня будет вот такой вот наезд — этого я не ожидал никак. — В чем же я вам солгал, товарищ Фаулер?

— Ну, я вообще-то не совсем так сформулировал, но пусть, если вы так считаете, — криво ухмыльнулся Фаулер.

— Так всё же? — продолжил напирать я, такой вот беспардонный наезд мне не понравился.

— Вы представились как медиум, и не сказали нам, что владеете гипносом.

— Кто? Я? — показательно изумился я. — С чего это вы вдруг так решили?

— Шершеневич вас не заметил, и тем не менее сразу после нашего разговора, вы проникли к нему в номер и порылись в саквояже. Из номера он выходил всего одни раз, да и то, всё время стоял на пороге. И тем не менее, бумаги в саквояже оказались сдвинуты, а некоторые перемешаны, словно их перебирали. А искомая квитанция оказалась сверху. Шерешевич клянется, что никого постороннего в номере он не видел.

— Было дело, — не стал отнекиваться я. — Так в чём проблема?

— Проблема есть, и немалая, — спокойно пояснил Фаулер, — гипнос, конечно же — дело нужное, да что говорить, даже необходимое, и нашему обществу гипнотисты тоже надо. Но ведь мы вас рассматривали как оригинального медиума. Выходит, с духами вы разговаривать не можете, так получается, да?

— Почему вы так решили? Если я выполнил ваше задание таким вот образом, то почему вы делаете вывод, что я гипнотизер, а не медиум?

— Понимаете, для нас было важно, чтобы медиум с помощью духа мог посмотреть документ. А когда это делает человек, пусть и гипнотист, то на том же саквояже остаются следы, к примеру отпечатки пальцев. Понимаете?

— Понимаю, — кивнул я, — в таком случае подобные детали нужно оговаривать заранее. В задании, которое мне дали вы, условия о том, чтобы не оставлять отпечатков — не было.

— То есть вы и сейчас утверждаете, что можете разговаривать с духами? — прищурился Фаулер.

— Могу, — пожал плечами я.

— Я вас услышал, Геннадий, — медленно сказал Фаулер и как-то странно посмотрел на меня. — Жду вас сегодня в десять тридцать вечера по адресу улица Пролетарская, 43-Б. Первый этаж, квартира два. Не опаздывайте.

— У меня на сегодня другие планы, — покачал головой я.

— Но вы должны быть там!

— Я ничего вам не должен, — отмахнулся я от притязаний Фаулера (мда, а Енох оказался насчет них абсолютно прав), — мы с вами договаривались о том, что вы мне оказываете услугу, взамен я оказываю услугу вам. Сегодня я вам услугу оказал, работу выполнил, но от вас ещё ничего в ответ не было. И тут же вы мне выдвигаете какие-то условия и какие-то новые требования услуг. Нет, я так не согласен. Знаете, товарищ Фаулер, я предпочитаю взаимодействовать по принципу «вы — нам, мы — вам». И никак не иначе.

— Это была не услуга, — нахмурился Фаулер, моя речь ему явно не понравилась, — это было проверочное задание, как вы поняли.

— В изначальных условиях этого озвучено не было, — спокойно парировал я, разводя руками, — поэтому я буду воспринимать это как услугу, оказанную мной вашему Обществу. Цифру из квитанции я вас сообщил? Сообщил. Она совпадает? Совпадает. Всё. Услугу я оказал и работу выполнил. Сейчас ваша очередь.

— Но услуги же не равноценные! — возмутился Фаулер.

— А это уж как вам угодно, — пожал плечами я. — Но я что-то сомневаюсь, что научить меня десятку иностранных слов сложнее, чем проникнуть незаметно в комнату в присутствии её хозяина и добыть нужную информацию у него под носом. Более того, я и дальше продолжаю считать, что эти услуги неравноценны.

— Профессор Маркони завтра вечером прибывает в город N. Вы сможете с ним встретиться послезавтра, — недовольно процедил Фаулер. Мой выпад ему явно не нравился.

— Замечательно, — обрадовался я.

— Но посетить собрание Общества вам нужно сегодня, — молвил Фаулер, — вам придётся изменить свои планы.

— Нет, — ответил я.

Конечно же, никаких планов у меня не было, но я не собирался позволять им сесть себе на голову. Нужно было сразу, ещё до начала взаимодействия, обсудить все позиции по сотрудничеству. На берегу. Чтобы потом не было мучительно больно, как говорится.

— Геннадий, — резко успокоившись, проговорил Фаулер, — у нас конкретные сроки. Дело в том, что тот дух, который должен будет проверить, можете вы с ним общаться или нет, так вот он выходит на связь только в предпоследнюю пятницу каждого месяца. Ждать ещё целый месяц мы не можем, кроме того, вы в это время будете с агитбригадой в соседней губернии.

— Так бы сразу и сказали, — решил не упираться я (аргументы были вполне приемлемые), так что мне незачем было и дальше накалять ситуацию. — Хорошо, я приду.

Фаулер кивнул.

— Только почему именно в пятницу? — заинтересовался я.

— Общества собирается дважды в месяц, — медленно проговорил Фаулер, — сеансы проводят в первую среду месяца — день Рафаэля, и в последнюю пятницу месяца — день Анеэля. В среду — для познания истины, но там собираются лишь высшие братья, те, кто прошли все ступени, а сегодня — это для материализации.

— Ага, понятно, — пробормотал я, заинтригованно, хотя ничего понятно и не было.

— Только есть ещё одно условие, — опять сказал Фаулер.

Мне это снова не понравилось и, видимо, Фаулер понял это по моему лицу, так как быстро добавил:

— Условие небольшое, и оно не потребует от вас каких-либо усилий. Понимаете, так надо. Дело в том, что на сеанс с собой нельзя брать ни крестик на шею, ни чёток, никакой прочей религиозной атрибутики.

А… ну это ещё терпимо, — подумал я, а вслух тупо брякнул:

— Так вы сатанисты что ли?

— Наши собрания не имеют ничего общего с любой субъективной оценкой Высших Сил, — уклончиво ответил Фаулер и я опять вспомнил Еноха.

Было поздно, но я так почему-то морально устал от последних событий, что направился не домой, а прямиком к Изабелле. К моему удивлению, она оказалась дома. Хотя по пятницам в кафешантанах и ресторанах дым стоял коромыслом.

— Ген-нн-а-а-а, — томно протянула она, когда я курил, выпуская в форточку дым.

— Что, дорогая? — подавив вздох, спросил я (ну почему женщин всегда после всего этого обязательно тянет на разговоры?).

— А вот скажи, вот ты бы на мне женился?

— Конечно! — без зазрения совести соврал я, — был бы я совершеннолетним — так прямо завтра с утра пошли бы с тобой в ЗАГС заявление подавать.

Мне можно было так говорить, до совершеннолетия ещё куча времени, за которое кто-нибудь у Изабеллы да появится.

— Вот почему мне так на женихов не везет? — проныла Изабелла, — Вот скажи-и-и, Геннаша, я что, такая некрасивая?

— Ты самая красивая из девушек, которых я видел в своей жизни! — очень искренне воскликнул я, затушив окурок и развернулся к ней. — Хотя я должен в этом ещё раз убедиться. Иди сюда…

Изабелла действовала с грацией и деликатностью бульдозера, который сносит несанкционированные палатки на овощном рынке. Начала она с того, что кавалерийским шагом вошла внутрь и осмотрелась. Очевидно, обстановка ей не понравилась сразу, потому что она спросила, демонстративно наморщив носик:

— Ген-н-на-а-ашаа-а, ты что, живёшь вот в таком месте?

Этим вопросом она вогнала меня в ступор и, пока я соображал, что нужно ответить, Моня подсказал:

— Скажи, что ты бы рад пожить в элитном борделе, но материальное положение не позволяет.

И обидно так захихикал, гад.

Ему принялся вторить, кудахтая от смеха, Енох:

— Или в монастыре… в женском…

Юмористы, блин.

Но так-то моего ответа Изабелле и не требовалось: пока я выслушивал реплики всяких призраков и пытался сочинить подходящий ответ, она уже по-хозяйски прошлась по комнате, вылила из джезвы весь свежеприготовленный кофе в чашку, влезла в моё единственное кресло с ногами и принялась меня поучать, попивая мой кофеек.

— Генна-аа! Так жить нельзя!

— Почему?

— Мебели нет, темно, комната маленькая, неуютно! Ты должен…

Внезапно она вскочила, чуть не расплескав кофе себе на платье, торопливо отставила недопитую чашку на стол и, даже не попрощавшись, выбежала вон.

— Что это с ней? — удивился я.

— Она вспомнила, что дома примус выключить забыла, — безмятежно сообщил Моня.

А Енох опять заржал.

Ну что ж, иногда и от призраков бывает польза. Хотя вру — всегда. Но им об этом знать не обязательно.

Я сделал зарубку, что нужно будет купить подарок Степановне и запретить пускать ко мне кого бы то ни было. Особенно в моё отсутствие.

Кофе Изабелла мой выпила, делать мне всё равно дома было нечего, да и голод замучил. Поэтому я собрался и пошел в город. Найду какую-то забегаловку, чтобы перекусить.

Но пока я шел в поисках пристойной точки общепита, прямо на пятачке у телеграфа мне на глаза попалась продавщица беляшей. Дородная тётка бойко торговала и, судя по небольшой очереди из прилично одетых граждан, качество беляшей было приемлемым (и даже отменным).

Я не выдержал, уж слишком здесь витал заманчивый мясной дух, да с лучком. Встал в очередь и купил себе два беляша. Есть прямо тут, стоя, в толпе людей, было неудобно, поэтому я, бросив взгляд вокруг, увидел рядом небольшой парк и заторопился туда.

Это был даже не парк, а так — совсем небольшой скверик. К моей радости там было две лавочки рядом, и обе оказались свободными. Улыбнувшись своей удаче, я примостился на одну и тотчас же впился зубами в ароматную мякоть беляша. От прокуса тесто лопнуло и вкуснейший мясной, чуть перчёный, с лучком, сок потёк в рот. Я жевал мясную начинку, наслаждаясь каждым кусочком, пока вдруг не ощутил на себе тяжелый взгляд, который становился всё тяжелее и тяжелее.

Торопливо оглянулся — на спинке второй лавочки сидела сорока и смотрела на меня в упор недобрым взглядом. Глаза её как будто светились и остро выжигали внутри меня дыру. Только я встретился с ней взглядом, как давление усилилось, и тут же у меня перестали слушаться руки. Я хотел пошевелиться и не смог. Затем меня накрыл такой дикий страх, который никогда в жизни я ещё не испытывал. Меня затрясло, сердце забилось с такой силой, что, казалось, сейчас вот-вот выпрыгнет из груди. Воздуха не хватало, и я начал задыхаться.

Когда я уже посинел и почти потерял сознание, внезапно рядом, над ухом, раздался звонкий голос:

— Дяденька! Дяденька! Смотри, сейчас сорока у тебя пирожок украдёт! — вихрастый мальчишка подбежал и замахнулся на сороку игрушечной лошадкой.

От неожиданности сорока вспорхнула вверх, давление исчезло, и я тотчас пришел в себя.

— С-спасибо, — пробормотал я, пытаясь отдышаться.

Я оглянулся. Сорока только чуть отлетела, и сейчас сидела на соседнем дереве и смотрела на меня недобрым взглядом. Дожидалась, когда все уйдут.

— Митюша, ты где там? Пошли быстрее, — на аллейке показалась молодая женщина с коляской. — Скоро Олечку кормить надо.

— Иду, мама! — мальчик, прыгая на одной ножке, ускакал вслед за матерью, а я, взглянув на дежурившую меня сороку, торопливо подхватился и быстро-быстро ушел из парка.

Этот случай оставил в моей душе неизгладимое впечатление. Что же получается — сорока каким-то образом практически взяла меня под полный контроль и принудила не дышать. Зато малыш, лет шести, её напугал, и она его вообще не тронула. Сидела и ждала, пока он уйдет.

О чём это говорит?

А вот этого я не знаю.

С этим ещё следовало разобраться. Кроме того, вот мне ещё один урок — следует брать призраков всегда с собой. Хотя бы кого-то одного. Сейчас я их оставил на дежурство, вдруг кто-то из барышень, или тот давешний вор, захотят вернуться — они их отвадят.

Кстати, что-то мне мой дом в последнее время начинает напоминать проходной двор. Может быть стоит отбросить маску пятнадцатилетнего подростка и разогнать всех к чертям? Или ещё немного подождать и посмотреть, чем всё закончится?

Один беляш я успел съесть на лавочке. Второй, после всего этого, уже не лез в глотку. Я обнаружил какую-то собачонку, которая крутилась рядом, свистнул ей и отдал второй беляш. Судя по довольному виду псинки — хоть у кого-то сейчас будет праздник живота.

Я уныло шел по городу, интуитивно выбирая самые оживлённые улицы, пока буквально нос-к-носу не столкнулся с Радой. Увидев меня, цыганка разулыбалась и спросила:

— Ну что, помогла тебе бабушка?

— Да, Рада, спасибо тебе большое, очень ты меня выручила, — кивнул я.

— Если надо — обращайся, найкэ. — Рада горделиво тряхнула гирляндами цветастых бус. — Бабушка Пэтра сказала, мы своих не бросаем.

— Своих? — удивился я, — но я же не цыган.

— Цыган, цыган, только не по крови, а так…

— Тогда мне бы снова спросить твою бабушку… — начал я.

— Зачем бабушку? — вскинулась Рада, — меня спрашивай! Бабушка Пэтра меня и так всему учит. Говорит, в нашем таборе я самая способная.

— Не хочу тебя втравливать в нехорошую историю, — упёрся я, — если не отведешь к бабушке Пэтре, тогда и говорить ничего не буду.

— Ладно, идём! — нахмурилась Рада, — все вы, мужчины, упёртые. Думаете, что лучше нас во всем разбираетесь и всё знаете… ээээххх, найкэ…

Мы опять пришли на то же место и опять Рада вызвала ко мне старуху.

— Что случилось, найкэ? — забеспокоилась старуха, — слова тебе помогли, я знаю. Но вот на сердце у тебя большая тревога. Рассказывай!

— Бабушка Пэтра, я тебе и так должен, мне, право неловко тебя ещё раз обременять…

— Ээээ… брось-ка ты, найкэ, эти ваши русские штучки. Говори!

— А…? — я скосил глаза на Раду.

— Пусть учится! — твёрдо сказала старуха. — А если боишься, что молодая девка проговорится, то я тебе отвечаю — она никому не скажет! Слово моё крепко. Говори!

Я рассказал о сороке и как она меня взяла под контроль и как маленький мальчик её прогнал, и она ничего ему не сделала.

— И как так бывает? — развёл руками я.

— Да что же здесь такого? — удивилась старуха. — Некоторые так могут. Моя бабка Кхаца умела оборачиваться в летучую мышь и летать.

— И тётка Дика, говорят, умела, дойкэ, — вставила свои пять копеек Рада.

— Эээээ, майкэ, тётка Дика больше языком болтает! — сердито ответила ей бабушка Пэтра, — не мешай, пока я с найкэ разговариваю!

Рада зарделась и умолкла, а старуха степенно продолжила:

— Так что бывает.

— А мужчина может? — уточнил я.

— За мужчин не слышала, но если сильный атма, то может и мужчина, почему нет?

— А как же эта сорока меня под контроль взяла, а маленького мальчика не тронула?

— А ты сам подумай, найкэ, чем ты от маленького отличаешься?

— Ну… — задумался я, — размерами, силой…

— Эээээ, найкэ, не о том думаешь! — покачала головой старуха, — у ребенка грехов ещё нету, атме не за что просто его ухватить.

— Понятно, — протянул я, — а меня, получается, она за какой-то грех взяла, да? А как она узнала, что у меня за грех?

— Это просто, вокруг человека все его грехи, как скорлупа ореха наслаиваются. Чем больше грехов — тем больше эта скорлупа. Вот она увидела у тебя и схватила.

— А как мне против этой сороки выдержать? Она же меня опять подловит и опять контролировать начнет. — забеспокоился я.

— Это просто! — усмехнулась старуха, — сороки, они падкие на всё блестящее. И не только они. И летучие мыши, и все остальные. Понимаешь меня?

Я кивнул, хотя ещё не совсем врубился.

— Нет, не понимаешь, — хмыкнула бабушка Пэтра, — мужчина ты. Не понимаешь. А ты думаешь почему мы, цыганки все эти блестящие бусы носим, серьги, заколки? Да и все женщины носят?

— Потому что красиво? — попытался угадать я.

— Красиво, — фыркнула старуха, — да, красиво, но это же не главное! А главное то, что блестящие украшения всех злых духов от нас отвлекают! Теперь понимаешь?

— Вроде да, — кивнул я. — а мне что делать?

— Да на вот! — старуха сняла с шеи одну цепочку с массивным блестящим кулоном из хрусталя и повесила мне на шею. — Носи на виду, и тебя ни одна тварь под контроль взять никогда не сможет. Будет только на это смотреть. А не на тебя.

— Но как я буду с бабской побрякушкой ходить? — забеспокоился я. — Меня же все мужики засмеют.

— Ну так придумай что-то! — возмутилась старуха. — мужики тоже носят.

— Придумал, — решил я, — сделаю из этого кулона себе зажим на галстук.

— Всё спросил или ещё чего?

— Совет ещё нужен, — вдруг вспомнил я, — у меня в том доме, где я снимаю комнату, хозяйка, старушка. И я хочу ей небольшой недорогой подарок сделать. Просто вежливость проявить. Как вы думаете, шаль или альбом для фотографий — хорошо будет?

— Да то что! — возмутилась бабушка Пэтра, — зачем ей альбом? У неё все фотографии давно по своим местам разложены. А шаль ты такую, как надо, чужому человеку никогда не подберёшь.

— Так что же её подарить?

— Сейчас. Жди. — старуха сходила в палатку и вернулась через пару минут, держа в руках бумажный кулёк с чем-то. — Вот. Это хороший травяной сбор. Он и от суставов помогает, и силы придает, и тоску разгоняет.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я, принимая подарок.

Счет к цыганам рос в геометрической прогрессии.

Я взглянул на профессора и остолбенел — он был как две капли воды похож на… Лазаря. Не может этого быть! Я же лично его уничтожил. В первый миг у меня аж мурашки по коже побежали. Но, затем, присмотревшись, я понял, что нет, это не Лазарь.

Во-первых, мужчина был значительно старше. Морщинки у глаз, седина на висках — точно не Лазарь. Но, чёрт возьми, как же похож! Во-вторых, Лазаря я таки кокнул!

Джузеппе Маркони, видимо, ощутил моё замешательство, так как взглянул на меня очень внимательно и тщательно скрываемым недовольным тоном сказал на очень правильном русском языке, так как разговаривают только иностранцы:

— Добрый вечер, товарищ Капустин. Мне сообщили, что вы имеете интерес к латинскому язык. Я здесь всего на неделя и не абсолютно уверен, что даже минимальный курс можно освоить за этот срок. Мои студенты только одну лишь постановку времен в придаточных предложениях с конъюнктивом могут изучать больше месяц… Я имею затруднение, как с вами быть? За вас имели просить уважаемые люди.

Я понял, что нужно брать инициативу в свои руки.

— Здравствуйте, профессор Маркони! — вежливо поздоровался я и обозначил своё отношение лёгкой улыбкой. — У меня всего несколько конкретных вопросов. И я буду благодарен, если вы подскажите, как с ними разобраться. Дальше я уже сам.

— Хорошо, — кивнул Маркони, — вы можете приносить свои вопросы завтра сюда, в это же время. Я имею помогать вам.

Профессор дал понять, что аудиенция окончена. Мне оставалось поблагодарить и откланяться.

Домой я вернулся в приподнятом настроении. Дело, кажется, сдвинулось с мёртвой точки. Всё было замечательно: с профессором о латыни договорился, погода была тихая, безветренная, хозяйка, Ангелина Степановна, встретила меня, как родного, во флигеле меня ждал хлеб с сыром, сейчас сделаю чаю и запирую, что ой.

Я шел домой и улыбался.

Зато флигель встретил меня форменным безобразием. Мало того, что Моня и Енох, как два боевых кота устроили словесную перепалку, так они ещё и дрались. Я впервые видел, как дерутся призраки. Это было интересно и поучительно. Я тихонечко вошел, примостился в уголочке, отломил краюху хлеба (попкорна же у меня не было) и принялся наблюдать.

— Циклоп!

— Обглодыш!

— Кто, я обглодыш?! — оскорблённо взревел Енох и внезапно ринулся на Моню. Моня в это время безмятежно парил в воздухе, отпуская ехидные замечания о Енохе. И тут скелетон налетел на Моню, но, видимо забыл, что он призрак, и пролетел через него. От такой подставы Моню подбросило до потолка, и он сперва впечатался в него, а затем проник верхней частью туловища на чердак, так, что в комнату свисали только ноги, и в таком вот позорном положении замер. Видимо, застрял.

— От обглодыша слышу, — удовлетворённо констатировал Енох и, внезапно увидев меня, развёл руками:

— Так и живём.

— Зачем опять дерётесь? — нахмурился я.

Нет, драка была короткая и закончилась эпической победой Еноха, но дисциплину держать было надо, поэтому я был строг.

— Так он первый меня задирает! — наябедничал Енох и обличительно добавил, — знаешь, Генка, вот не надо тебе было этого дурака к себе брать. Давай-ка ты лучше избавься от него. А если тебе нужен ещё один дух, то мы легко найдём. Та же старушка из церкви — благообразна, вежлива, приветлива. Я уверен и Святое Писание наизусть знает. Не то, что этот.

Я чуть не заржал, как представил, как мы с этой благообразной старушкой на пару нагреваем нэпманов в казино. Кстати, пора бы уже сходить туда, деньги катастрофически закончились. Я уже и кубышку, которая досталась мне от Герасима Ивановича, распотрошил.

— Генка! — наконец-то, Моня смог вернуться обратно полностью и сейчас его прямо распирало от возмущения. — А я тебя предупреждал, что не нужен он тебе! Не надо было тебе тогда в Вербовку возвращаться! Как нам с тобой хорошо было вместе! Какие мы дела проворачивали! По ресторанам ходили… Та же Изабелла у тебя появилась…

— Вот именно! Вместо того, чтобы хозяина по малолетству оградить от искушений диавольских, этот шлимазл, наоборот, бросил его в греховный вертеп!

— Генка! — от возмущения Моня замерцал с такой скоростью, что я испугался, что в нём сейчас батарейка перегорит, — если ты от него срочно не избавишься, он тебя проповедями задолбёт! Это не жизнь, вот такое вот нытьё постоянно выслушивать!

— Тихо, орлы! — рыкнул я и оба призрака притихли.

Я встал, прошелся по комнате и сказал:

— Мы с вами как договаривались? Что ссор не будет. А что я вижу? Не только ссору, но и драку. Как две базарные бабы утроили…!

— Генка! — вдруг перебил меня Енох, — а что это у тебя такое?

— Что? — сперва не понял я.

— Да вот, на шее, — с любопытством ткнул костяшкой указательного пальца в меня Енох.

Моня тоже заинтересовался и подлетел поближе.

— Бусики, — пробормотал он и многозначительно хихикнул.

— Мужчинам невместно украшать себя, — обличительно заметил Енох, скорбно покачал головой и добавил, — В Писании сказано, «… на женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред Господом Богом твоим всякий делающий сие…»[2].

— Вот видишь, Генка! Видишь? Я же говорил! — обрадованно завопил Моня, — он уже начал тебя задалбывать! Гони его пока не поздно! Хотя так-то он прав…

— Кого? Меня? — взревел Енох и заорал не своим голосом, — Генка, выбрось ты эту одноглазую гадость! Не оскверняй своё жилище! У тебя там где-то святая вода осталась? Помнишь, как мы с Анфисой тогда поступили? И этот такой же! Он даже ещё хуже! Льстив аки демон, глуп аки ишак иерихонский…

— Кто ишак? Да я тебя сейчас, дуболом костлявый, самого ишаком сделаю! Будешь бегать по городу и мяукать!

— Почему мяукать? — заинтересовался я.

— Да потому что он дуболом, и не понимает, что ишаки ревут, вот как он сейчас! — парировал Моня и, довольный, что победил Еноха хотя бы в словесном поединке, пошел зеленоватой рябью.

Енох от такой неожиданной логики заткнулся и не придумал, что ответить.

Я же воспользовался паузой и произнёс:

— Это мне бабушка Пэтра дала, цыганка. После того, как меня в парке сорока подчинила себе, и я чуть не задохнулся.

Это известие произвело на призраки эффект разорвавшейся бомбы. Все склоки и обиды были моментально забыты и обе души атаковали уже меня. Я подробно рассказал о том, что со мной произошло.

— А потом бабушка Пэтра дала мне эту подвеску и велела носить. Так сорока будет отвлекаться на камушек и не сможет меня больше подчинить.

— А откуда эта сорока взялась? — спросил Моня.

— Ты уже не помнишь, после того, как Лазарь уничтожил дощечку, а я уничтожил его, на дереве оказалась сорока.

Призраки переглянулись.

— Но это ещё не всё, — добавил я. — Сейчас я был на встрече с профессором Джузеппе Маркони, обсуждали переводы с латыни. Так вот, можете себе представить, он как две капли воды похож на Лазаря. Только постарше.

В комнате повисло молчание.

— Это мы во всём виноваты, Генка, — вздохнул Енох, — мы должны были охранять тебя. Тогда бы такого не произошло.

— И с профессором этим тебе больше не надо встречаться, — поддержал его Моня.

— Да, не надо! — согласился скелетон.

Поразительно, только что чуть ли мне дом не разнесли, в фигуральном смысле, конечно, а сейчас прямо вдвоем проявляют редкостное единодушие.

— И с профессором я встречусь, — покачал головой я, — и вас я сам оставил охранять дом. Правда вы, вместо охраны, драку затеяли…

— Но ничего же не пропало! — возмущенно огрызнулся Енох.

— Зато я вошел в дом, и вы меня даже не заметили, — упрекнул я.

Призраки сконфузились. Но Моня твёрдо сказал:

— Отныне будем везде за тобой следовать.

— Воистину так! — поддержал коллегу Енох.

— А дом кто охранять будет? — не согласился я, — я так могу в один прекрасный день вернуться, а здесь какая-нибудь Изабелла уже всю мебель переставит и обои поклеит.

— Изабелла тебе не нужна! — хором сказали призраки, возмущённо посмотрели друг на друга, надулись и отвернулись в разные стороны.

— А это уж я сам буду решать, — отрезал я, и, чтобы перевести разговор на другую тему, спросил, — но что мне теперь с бусиками этими делать? Не буду же я действительно как женщина ходить в них постоянно. Людей смешить. Но и без них нельзя. Я реально чуть не погиб.

— Значит, пока не надо никуда ходить! — категорически предложил Енох.

— Ты считаешь, что мне нужно замуровать себя и сидеть до смерти в доме? — хмыкнул я.

— Не слушай его, Генка! — тут же влез Моня, — я буду с тобой везде ходить и охранять тебя! А этот дуболом иерихонский пусть дома сидит и сторожит твои школьные учебники.

И обидно захихикал.

Енох пошел пятнами.

Чтобы предотвратить очередной конфликт, я торопливо сказал:

— Так-то ты прав, Моня. Я примерно о чём-то таком и думал. Думаю, вы можете по очереди со мной ходить. А кто-то будет оставаться охранять дом.

— Генка! — взвился Енох, который никак не мог простить Моне за дуболома и ишака, — Лучше всего будет, если с тобой я буду ходить. Ты же помнишь, что я могу любого тёмного зверя подчинить. Сороку тоже могу.

— А я могу ей внушить, что у неё дома не выключен примус!

— А я могу ей отвести глаза!

— А я…

— А ну, тихо! — стукнул кулаком по столу я. — будет так как я сказал. Завтра у меня сложный день. Утром я иду в аптеку и буду там до вечера. А вечером у меня встреча с профессором. Но кто-то должен сидеть здесь. Я уверен, что Изабелла опять попытается сюда прорваться. Степановну я задобрил. Вроде не должна её пропустить, но кто ж этих женщин знает, они могут сговориться. А ещё не забывайте о воре. Если он тут что-то искал, а искал он, я уверен, книгу Лазаря, то он опять сюда вернется.

— Ты прав, — вздохнул Енох. — Тогда командуй, кто где?

— Завтра ты, Енох, останешься дома, — сказал я и, опережая ехидные комментарии Мони, сказал, — здесь поблизости крысы есть?

— Есть две, в сарае, — нехотя сказал надутый Енох.

— Так вот, если придёт Изабелла или любая другая девица, выпусти посреди комнаты крысу. Пусть шипит и делает вид, что нападает. Иначе их отсюда никогда не отвадишь.

— Бабы, — сказал Моня таким тоном, словно все беды в мире от них.

— Дааа… — протяжно подтвердил Енох.

— А Моню я беру с такой целью. Так как ты, Моня, умеешь внушать…

— Я не очень умею, могу только корректировать, — поправил меня Моня. — И то, не всем.

— Но Изабелле и Юлии Павловне смог же?

— Смог.

— Вот и надо-то будет внушить Елизавете, это дочка аптекаря, что она ко мне равнодушна, и что она за справедливость и просто обязана рассказать папеньке правду, кто в действительности начал ссору со мной.

— А! Это я могу! — обрадовался Моня. — Повеселимся, значит!

— Генка, а давай лучше я завтра с тобой пойду? — принялся уговаривать меня Енох, — Этот циклоп, если что, опять о примусе им напомнит. А вот мы с тобой в аптеке…

— Нет, Енох, завтра будет так, как я решил (не хотел просто ему рассказывать, что запланировал после урока с профессором Маркони заскочить в казино, материальное положение чуток подправить).

Наше совещание продолжалось заполночь.

— Ч-что? Что здесь происходит? Я не понимаю… — залопотала перепуганная покупательница.

— Простите, это мои практиканты. Очевидно, возникло недоразумение, — разулыбался Форбрихер, — Я сейчас же всё выясню. Посидите пока, попейте чаю!

И крикнул в сторону лаборатории:

— Елизавета! Позовите же кто-нибудь Елизавету!

— Вы что, хотели подсунуть нам отраву? — с растерянностью в голосе спросила покупательница и все её три подбородка от возмущения задрожали.

— Не волнуйтесь! Вы только не волнуйтесь, — продолжал заговаривать ей зубы Форбрихер и опять рявкнул, — да где там Елизавета подевалась?!

— Я здесь! — в аптеку вбежала испуганная Лизонька.

— Угости наших лучших покупательниц китайским чаем, — велел ей Форбрихер и пояснил багровеющей тётке, — у меня есть чудо, что за чай. Мне его из провинции Юньнань знакомые моряки привозят. Даже наш градоначальник такой не пьет. Вы обязательно сейчас же должны попробовать!

— Я не хочу никаких чаёв! — топнула ногой тётка. — Вы мне пытались подсунуть яд! Хотели отравить мою Ариночку! Я этого так не оставлю! Я до самого товарища Кирова дойду!

— Вы не волнуйтесь, — продолжил уговаривать бледнеющий на глазах аптекарь, — я сейчас же всё выясню. Они так шутят. А мы вам сделаем большую скидку. Пятьдесят, нет семьдесят процентов…

— Какая скидка! Вы нас чуть не отравили!

— И скидка эта будет сроком на полгода на все товары нашей аптеки, — на Форбрихера было жалко смотреть, пот лился с него ручьём, хотя в здании было довольно прохладно (окна постоянно открывали проветривать).

Валентин уже понял, что перегнул палку, стоял в уголочке и старался не отсвечивать.

— Давайте пройдём к нам в зал для лучших клиентов, попробуем чай. А ещё у нас есть мармеладки для похудения из шикши, — проворковала Лизонька, пытаясь увлечь разозлённую тётку подальше от скандала.

— Я же сказала! Я! Чай! Пить! Не буду! — чеканя каждое слово прорычала тетка, — Отравить меня хоть так — не выйдет! Я на вас в суд подам! И в профсоюз пожалуюсь! Арина, за мной!

И она устремилась к выходу, бросив упаковку с порошками на прилавке.

— Куда же вы? Постойте! Скажите хоть адрес, мы вам доставим все лучшие средства нашей аптеки прямо на дом!

Хлопнула дверь, и аптека погрузилась в оглушительную тишину.

Форбрихер повернул к нам багровое лицо. Все, даже непричастные, втянули головы в плечи.

— Капустин! — прорычал аптекарь.

Я оставил лопаточку для отбора порошков на столе и подошел к нему (надеюсь он драться не будет).

— Это? Что? Такое?! — на аптекаря сейчас было страшно смотреть.

— Понятия не имею, — пожал плечами я.

— Вы что сюда подсыпали?!

— Как обычно, по рецепту: 25 частей углекислой магнезии в порошке, 25 частей серного цвета и 25 частей кремортартора в порошке. Всё смешать…

— Вы мне тут зубы не заговаривайте! — Форбрихер рявкнул с такой силой, что я испугался, что его удар хватит. — Валентин сказал, что здесь яд! Где Валентин?!

— Я здесь, — льстивым бесом заюлил Валентин.

— Что вы сейчас говорили?

— Капустин во флобит добавил какого-то яду из шкафа с ядами, — глядя честными глазами, сказал Валентин.

— Я сейчас вызову милицию! — прошипел аптекарь.

— А, может, вы сначала сделаете качественный аналитический анализ флобита? — спокойно сказал я. — Ничего я туда не добавлял.

— Ты что, хочешь меня лжецом назвать?! — моментально вскипел Валентин.

— Не только лжецом, но и сволочью! — спокойно парировал я, — ты только что товарищу Форбрихеру всю клиентуру разогнал. Сейчас эта тётка на базаре всем рассказывать начнёт, и сюда никто из местных и не придёт больше.

Лизонька ахнула, Форбрихер побагровел.

— А я утверждаю, что Капустин насыпал туда яду! — нагло глядя прямо на меня довольным взглядом, сказал Валентин. — И тоже настаиваю на проверке порошка. Когда вы убедитесь, что там гидразиний, я милицию сам вызову. За такое тебя отсюда далеко сошлют.

— Вот гнида, — прокомментировал Моня, который молча слушал это все, и всё больше и больше начинал мерцать тёмной зеленью. Так, что я аж испугался.

— Я проверю! — с угрозой в голосе произнёс Форбрихер и велел, — все за мной! Елизавета, аптеку закрывай. Табличка «Переучёт». Неси сюда молибденовую синь и коробку номер восемь!

— Сейчас! Бегу! — всполошилась Лизонька и заметалась по аптеке.

— Беги! Беги! — ехидно похихикал Моня ей вслед, — с такой жопой, как у тебя, особо не набегаешься — на поворотах заносить будет!

Я еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

— А вы — за мной! — рявкнул Форбрихер, взглянув на нас с Валентином. Мы пошли за ним, при этом Валентин якобы случайно наступил мне на ногу.

— Ты почему промолчал? — возмутился Моня, — я тебя вообще не понимаю, Генка! Почему ты ему всё спускаешь?

Я отмахнулся. Ну не будешь же ты сейчас объяснять, что я просто не хочу привлекать к себе слишком много внимания. И так уже то в Обществе этом тайном, то союз безбожников вора ко мне присылает прямо на дом, то цыгане опять же.

Нет, у меня свои задачи и их нужно последовательно решать. Если же я сейчас начну все эти выяснялки, то, учитывая, кто у Валентина папа, это всё затянется надолго, а мне через неделю с хвостиком уже в соседнюю губернию выезжать.

Тем временем, все было готово, и Форбрихер начал титровать лично. Он капал по капле из бюретки, и я невольно залюбовался его выверенными профессионально точными движениями. Нет, я, конечно тоже так могу, но мы, в двадцать первом веке уже начали утрачивать все эти инструментальные методы вручную. У нас аналитическая химия превратилась в ремесло, а раньше это было — искусство.

Когда титрование завершилось, Форбрихер, глядя на Валентина сказал:

— Ничего. Это — обычная углекислая магнезия.

— То есть яда нет? — облегчённо переспросила Лизонька и просияла, — а я и не верила, что Геннадий сделал бы такое.

— Вот коза! — восхитился Моня, — ты гля, Генка, в прыжке на ходу переобулась. Если так не верила и вся такая честная, чего же правду папеньке не рассказала?!

Но, взглянув на багрового Валентина, Лизонька ойкнула и оборвала себя на полуслове.

— Этого не может быть! — сказал Валентин, — я же сам видел…

— То есть ты якобы видел, что я набираю яд, подсыпаю его в порошок, который товарищ Форбрихер уносит, чтобы продать покупательнице, и ты при этом молчишь? — удивлённо-насмешливо сказал я. — А потом говоришь это самой покупательнице, чтобы она испугалась и больше в этой аптеке клиентов не было?

Лизонька схватилась за сердце.

— Это ложь! — вскричал Валентин, — он подменил пузырёк! Там точно был гидрозиний!

— А с чего ты взял, что я именно гидрозиний взял? — насмешливо спросил я. — В шкафу штук тридцать банок стоит. Товарищ Форбрихер, вы же видите, что-то тут явно…

— Тихо! — рявкнул Форбрихер. — Валентин, с вами разговор будет отдельно! А вы, Капустин, сейчас же покинете мою аптеку навсегда. Я не буду вызывать милицию только потому, что наличие яда не доказано. Но из-за вас…

— Я здесь ни причём, — твердо сказал я, — Валентин обнаглел от безнаказанности и решил поквитаться со мной. А вы, вместо того, чтобы выяснить всё по справедливости и наказать действительно виновного, то есть Валентина, решили….

— Капустин! Разговор закончен! — прошипел Форбрихер. — Вон из аптеки!

— Козёл! — возмутился Моня, — Генка, а хочешь, я ему сейчас про примус внушу, он отвлечется, забудет, и ты останешься?

Я отрицательно покачал головой.

— Ясно, — сказал я, но поневоле мой голос дрогнул, — с вами всё ясно. Прощайте!

— И на хорошую характеристику даже не надейтесь! — зло пообещал мне Форбрихер.

Я уже хотел его напоследок послать на три весёлых буквы, как вдруг звякнул колокольчик, дверь открылась и в аптеку вошел… Фаулер.

Увидев меня, он аж замер от неожиданности.

— Добрый день! Какие люди! — чуть не кланяясь, радушно разулыбался в его сторону Форбрихер, — Вам как всегда?

— Здравствуйте, да, как всегда и ещё зубной эликсир, пожалуйста. Мятный, — кивнул Фаулер аптекарю и повернулся ко мне, — Геннадий, я же правильно понимаю, вы здесь работаете?

— Не совсем. Я учусь в трудовой школе имени 5-го Декабря, так как я круглый сирота. А здесь прохожу практическое обучение дополнительной профессии «помощник лаборанта», — поправил я Фаулера, а потом и себя заодно, — точнее проходил.

— Уже закончили обучение?

— Нет, просто… — начал я, но был перебит Форбрихером, который торопливо сообщил Фаулеру наполненным невыразимого счастья голосом:

— Геннадий, демонстрирует просто поразительные успехи в аналитической химии! Просто поразительные для его возраста. Я собираюсь писать характеристику в трудовую школу, где укажу заведующему, что Геннадию нужно обязательно поступать на провизора…

— Но вы же… — округлил удивлённые глаза я (и сделал это демонстративно), но аптекарь опять не дал мне сказать ни слова:

— У нас здесь сейчас была небольшая воспитательная работа, — чуть зарумянился Форбрихер, — вы же знаете, товарищ Фаулер, мальчики…

— О, да! — кивнул Фаулер и внимательно взглянул на меня, — хотя вспомните, и мы в юности такими же были…

— О да, — отзеркалил Форбрихер, — и шалости наши не всегда были столь невинны. Но тогда нас было можно сечь розгами. Сейчас, к сожалению, эту, безусловно крайне полезную практику, отменили… а жаль…

— Жаль… иногда я думаю, что только благодаря розгам из нас что-то путное вышло… нынешняя молодежь уже не такая… — и себе кивнул Фулер и, спохватившись, повернулся ко мне, — да, Геннадий, нужно, чтобы вы сегодня после уроков сразу же зашли по известному вам адресу. Есть одно дело и без вашей помощи никак…

— Но у меня же сегодня латынь… — начал было я, но Фаулер торопливо сказал:

— Профессор Маркони рад будет поработать с вами в любое удобное для вас время. Да хоть бы и завтра утром.

— Я не могу завтра утром, — нахмурился я, — я в аптеке…

— Геннадий! — торжественно заявил Форбрихер, — ради такого дела, я могу вас отпускать. Или же перенести практику на другой день. Как сегодня.

— Спасибо, — поблагодарил я и повернулся к Фаулеру. — тогда предупредите профессора, что я буду завтра.

— А зачем вам латынь, Геннадий? — не удержался от любопытства Форбрихер.

— В институт хочу поступать, — скромно сказал я, — на агронома. Всегда мечтал быть мелиоратором.

Надо было видеть их отвисшие челюсти.

А вот Моня, гад, ржал.

Я понуро шел по ночной улице и даже бурчание Мони не могло вывести меня из недовольного состояния.

— Ну вот чего ты куксишься, Генка, Фаулер-то прав! — зудел Моня, — психбольница — режимный объект, туда ночью нельзя. И вот как ты себе это представляешь — всем нельзя, а тебя одного вдруг пустят?

Я нахмурился и не стал отвечать, так-то он был прав, но всё равно отвечать не хотелось. На улице было зябко, и я поёжился.

— Ты пойми, Генка… — бормотал что-то там Моня, но я его уже не слушал — чувство опасности взревело. Я оглянулся и это было моей стратегической ошибкой — потерял бесценные секунды. Откуда-то из-за угла выскочили люди. Сильный удар сбоку, второй сзади, мешок на голову — и мир накрыла темнота.

Приходил в себя я долго и тяжело:

— Генка… Генка… Ты меня слышишь? — мерно бубнил Моня на одной ноте, — ну, Генка… Генка… ну, вставай… Генка…

— У-у-у-у, — схватился я за голову и попытался стащить мешок. Но не тут-то было.

— Генка! Живой! — обрадовался Моня.

— Что это? — проклятый мешок не поддавался.

— Тебе на голову надели мешок. И завязали, — деловито пояснил Моня.

— Я это понял, — нетерпеливо сказал я, закипая, — что тут было?

— На тебя напали… — начал Моня, но, ощутив моё бешенство, тут же поправился, — пятеро мужиков, двое ударили тебя, накинули мешок, связали и притащили сюда.

— Но у меня руки развязаны, — покрутил кистями я.

— Так тебя на цепь посадили, — «обрадовал» меня Моня.

Я попытался сорвать мешок. С какой-то миллионной что ли попытки это получилось. Крепко узлы вяжут, гады. Я огляделся — находился я в каком-то подвале, сыро, грязно, воняет. Сидел на полу. Одна моя нога была прикована толстой цепью к скобе в стене.

Как собаку на цепь посадили, — мелькнула мысль. Я встал, прошелся по периметру, насколько позволяла длина цепи. Лязгнул метал, в оглушительной тишине особенно громко. Меня аж передёрнуло.

— Ты их хорошо рассмотрел? — спросил я Моню, — что они говорили? Рассказывай давай!

— Ничего особо не говорили, — огрызнулся Моня, — я тебе всё уже рассказал. Один, бородатый такой, только спросил, мол, не убили ли они тебя. А то Грач шкуру спустит.

— Грач? — удивился я. — Это кто?

— А я почём знаю? — буркнул Моня, — в мою бытность всё больше себя Князьями да Королями называли. Не то, что сейчас — Рыбы, Грачи, Жабы.

— Единорожки… — хмыкнул я, не удержался, хоть обстановка и не располагала, видать, нервное. Но потом спросил, — Моня, тебе не видно сквозь камень, там сильно штырь этот от скобы вошел? Раскачать я смогу, как думаешь?

— Даже не думай, — через пару секунд заявил Моня, вернувшись, — эти скобы ещё сто лет назад делали, они насквозь вмурованы намертво. Их, разве что, только со стеной вынести можно…

Договорить Моня не успел, дверь с грохотом распахнулась и в подвал вбежали несколько человек. Один, бородатый, заросший мужик, моментально дал мне оплеуху:

— Кто дозволил мешок снимать, а? — моя голова аж мотнулась.

Соответственно, ответ я не дал.

— Отвечай, коли тебя старшие спрашивают! — вторая оплеуха заставила мои зубы так клацнуть, что я чуть не откусил язык.

Пока отходил от удара, в подвале появился ещё один человек — передо мной щерился в злой улыбке дядя Коля.

— Ты, щенок, я тебе что сказал делать? — от его первоначально ласкового вида не осталось и следа.

— Отвечай! — пнул меня бородатый.

У меня аж в ушах зашумело.

— Я тебе что просил, а? Я же тебя по-человечески просил! А ты? — в голосе дяди Коли прорезались истерические нотки. Он шумно втянул носом.

— Грач, давай я ему ухо отрежу? — предложил бородатый. — Или глаз выколю?

— Погоди, Пузырь, — усмехнулся дядя Коля-Грач. — Это мы завсегда успеем. Пусть сперва ответит, узнал или не узнал?

— Ты о спрятанных миллионах моего отца? — с наивным видом спросил я.

Очевидно дядя Коля-Грач не посвящал своих подельников в подробности данного вопроса, потому что они сразу полезли с вопросами и претензиями, завязалась ссора. Обозлённый дядя Коля врезал мне так, что подвал поплыл у меня перед глазами.

Всё. Дальше не помню.

— Геннадий… Геннадий… — кто-то осторожно тряс меня за плечо.

Сознание возвращалось, но открывать глаза не хотелось. Хотелось забиться в какую-то норку, укрыться одеялком, и чтобы никто не видел.

— Геннадий… — опять занудел кто-то.

— Поднесите ему нюхательную соль, так он быстрее очнется, — посоветовал второй голос, более резкий.

— Секунду. Подайте-ка флакон. Да, да, вот так, — удовлетворённо сказал голос, и тут мне под нос шибануло такой вонищей, что я аж зашелся в приступе кашля.

— Фу-у-у, — попытался оттолкнуть вонючку от себя, аж слёзы на глазах выступили.

— Геннадий, вы очнулись! И это хорошо! — удовлетворённо констатировал голос, я сфокусировал расплывающееся зрение — передо мной на корточках сидел… Фаулер.

— В-ввы-ы-ы? — я так удивился, что даже забыл о своём плачевном состоянии.

— Да, слава б-гу, успели, — облегчённо вздохнул он.

— А как? — удивился я и опять зашелся в кашле.

— Потом, всё потом! — отмахнулся Фаулер. — Уходим и быстро! Тех мы вырубили, но вдруг их было больше! Геннадий, вы на ноги встать сможете? Давайте-ка попробуем… осторожно… опирайтесь на меня…

Я, с трудом опираясь на руки Фаулера, встал на дрожащие ноги.

— Угу, — кивнул я.

— А идти сможете? — продолжил допрос Фаулер.

Я сделал шаг и чуть не завалился.

— Я держу, не торопитесь, — подсказал Фаулер и подхватил меня под руку. С другой стороны подхватил второй мужик.

— Нет, я сам, — не согласился Фаулер, — Подрезов, вы лучше идите-ка вперёд и дорогу смотрите.

Второй мужик, Подрезов бросил меня, вытащил наган и убежал вперёд. А я, поддерживаемый Фаулером, поплёлся вперёд.

— Вы сильно головой ударились, — сообщил мне Фаулер и озабоченно спросил, — вас не тошнит?

— Н-н-нет, — прохрипел я, — голова только кружится и говорить т-трудно.

— Ничего, главное отсюда выйти, а там уже мы вам доктора вызовем, — успокоил меня Фаулер.

Наконец, когда я уже устал до такой степени, что хотелось упасть прямо на каменный пол и умереть, мы вышли наружу.

Холодный ноябрьский воздух охладил разгоряченное лицо. Боль понемногу начала отступать. Нет, не ушла, а стала менее острой. Хотя, когда я попытался вздохнуть полной грудью, то не смог, закашлялся.

Мда, видать, били меня здорово.

Интересно, куда делся Моня? Я покрутил головой (по мере возможности) — одноглазый призрак моментально появился прямо у меня перед глазами.

— Туточки я, — сказал Моня и замялся, воровато зыркая на меня.

Уже зная его, сразу стало понятно, что он что-то натворил.

— Говори, — строго прохрипел я, следя за тем, что Фаулеру в это время что-то сказал Подрезов, и он меня не слышал.

— Да что тут говорить… — заюлил Моня, но я скорчил такую зверскую рожу, что ему пришлось рассказывать всё, как было.

В общем, что-то эдакое я примерно и подозревал. Увидев, как меня, в бессознательном состоянии, избивает дядя Коля, прямо сапогами по рёбрам (оттого и дышать трудно, хоть бы переломов не было), Моня не на шутку перепугался и, пометавшись немного по подвалу, принял, по его мнению, единственно верное решение — устремился к Фаулеру. Уж не знаю, откуда он его адрес знал, хотя Енох, может, говорил, но когда Моня появился у Фаулера, перед ним встал второй вопрос — как объяснить Фаулеру, что делать, если тот одноглазого призрака не видит и не слышит?

Но Моня с честью решил и эту задачу.

Когда Фаулер, по обыкновению, устроился в своём любимом кресле, закурил сигару и принялся читать свежий номер журнала «Советское искусство», Моня уронил ему прямо в раскрытый журнал листик от календаря. У Фаулера, как оказалось, была привычка, каждое утро отрывая листы календаря, не выбрасывать их, а складывать на этажерку. Потом его домработница забирала себе некоторые листы со стихами и рецептами.

И вот Моня стащил один лист и бросил его Фаулеру прямо на развёрнутый журнал.

Фаулер удивился, решил, что сквозняк. Он отложил листик в сторону и продолжил читать. Тогда Моня бросил ему еще один листик. И так несколько раз.

Когда удивлённый Фаулер поднял глаза, его взгляду предстала странная картина — календарный листик с этажерки внезапно поднимается в воздух, перелетает примерно полметра и пикирует Фаулеру прямо в журнал.

Тут надо отдать должное, Фаулер не растерялся и быстро задал главный вопрос:

— Кто вы? Если хотите пообщаться, у меня есть спиритическая доска.

В ответ все отложенные Фаулером листики взмыли вверх, затем, как ни в чём не бывало, опустились обратно.

Фаулер торопливо подхватился, втайне радуясь, что настоящий дух решил пообщаться с ним. В то, что он стал медиумом Фаулер, как разумный человек, не верил.

Когда доска была разложена на столе и стрелка помещена по центру, Моня принялся указывать буквы. Через пару минут перед Фаулером, который каждую букву лихорадочно записывал в тетрадь, сложилось послание:

Фаулер не стал тянуть время. Быстро сориентировавшись, он кликнул Подрезова, который жил с ним по соседству, на одной лестничной площадке и у которого тоже был наган, и они рванули в переулок Скворешникова, искать подвал в доме восемь.

Когда они влетели в подвал, бандиты уже прекратили избивать меня, более того, там оставалось двое (видимо, для охраны), остальные куда-то ушли. Вырубив охранников, Фаулер и Подрезов забрали меня и увезли к Фаулеру на квартиру.

— Знаю, что будешь ругаться, но зато они тебя спасли! — агрессивно заявил Моня и отвернулся заранее надувшись.

— Приехали, — одновременно с Моней проговорил Подрезов, который сидел за рулём автомобиля.

— Геннадий, просыпайтесь, — сказал Фаулер. Он, видимо, решил, что я сплю, а я просто прикрыл глаза и слушал рассказ Мони.

— Ага, — сказал я и начал вылезать из кабины вслед за ним.

На заборчик у подъезда внезапно села сорока и с ненавистью уставилась на меня. Я цапнул хрустальный кулон (слава богу, мои похитители его не сорвали и не разбили, вид он имел дешевый, да и был собственно говоря копеечным, поэтому не покусились), вытащил его из-под рубахи наружу.

Сорока гневно зыркнула на меня, на кулон, злобно застрекотала и резко упорхнула куда-то вверх. Я аж выдохнул. Всё-таки прошлое воздействие не прошло зря. Эдак я скоро от каждой пичужки или лягушонка шарахаться буду.

Я вздохнул и, поддерживаемый Фаулером, поплелся к нему на квартиру.

Там меня уложили на диван, вызвали доктора. Пока он не приехал, возбуждённый Фаулер начал рассказывать:

— Вы представляете, я сижу себе спокойно, читаю журнал, и тут…

— По-другому он не мог обратить ваше внимание, — перебил Фаулера я, — пришлось разбросать листики с календаря.

— В-в-вы знаете? — опешил Фаулер, но быстро взял себя в руки, — впрочем, что я за вопросы задаю. Конечно, знаете.

Он возбуждённо принялся ходить вокруг дивана, на котором лежал я.

— Дух, которого вы прислали, он молодец! — выпалил Фаулер и экспрессивно продолжил, — мало того, что он меня привел, но всё прямо чётко так донёс. И с доской разобрался… и адрес верно указал…

Я посмотрел на горящие счастьем глаза Фаулера и усмехнулся про себя. Я представляю, каково ему быть в этом их тайном Обществе, где всё завязано на спиритизме, и при этом не иметь даже минимальных способностей медиума. То есть быть там человеком на побегушках, человеком второго сорта, который хоть и выполняет важную работу, хоть и вроде как при руководящей верхушке, а всё равно — второй сорт. И тут внезапно оказывается, что с ним вполне могут взаимодействовать духи. Да ещё как! Дух пришел и попросил помощи для другого человека. Он побежал на помощь и спас его. Кому расскажи — не поверят.

— Вот видишь, Генка! Вот видишь! — заверещал Моня, кивая на Фаулера и прерывая мои мысли.

— Вижу. — Проворчал я недовольно.

— Простите, что? — переспросил Фаулер.

— Это я не вам, — сказал я.

— Эм-м-м… я правильно понимаю, дух в этой комнате? — глаза Фаулера загорелись. — Вы же с ним разговаривали сейчас, да?

— Был, — сказал я. — Но ушел.

— Ты врун! — возмутился Моня, и замерцал, словно неисправная лампочка на китайском приборе, — зачем говоришь неправду? Вот я сейчас опять листы раскидаю, и как ты будешь в его глазах выглядеть? Как?! Хочешь проверить?! Хочешь?!

— Это одноразовый дух, если можно так выразиться, — соврал я, не обращая внимания на возмущение одноглазого, — он выполнил свою функцию и ушел.

— Вот как? — заинтересовался Фаулер, — вы даже и так можете?

— Это же все медиумы могут… — хотел по обыкновению пожать плечами я, но забыл о побоях и зашипел от боли в потревоженном плече.

От дальнейших расспросов меня спас доктор, который, наконец, пришел, Фаулер вышел встречать его, а я прошипел Моне:

— Чтобы ни звука! Если не хочешь расстаться со мной.

— Но Генка… — начал Моня, но я оборвал его:

— Потом!

И хорошо, что вовремя — в этот момент в комнату вошел доктор — благообразный пожилой мужчина, высокий, подтянутый, с бородкой, как у Дзержинского. Он был в белом халате, который был не просто белым, а кипенно-белым и накрахмален так, что об складки можно было порезаться.

Не обнаружив у меня переломов, доктор сделал укол, выписал какие-то мази и припарки и отбыл.

— Пойду-ка я домой, — кряхтя, сообщил Фаулеру я.

— В таком состоянии? — скептически покачал головой тот, — живете вы, как я понял, далеко. А сил у вас сейчас немного. Кстати, вы хоть ели сегодня?

От этих слов в животе у меня заурчало.

— Вот видите, — рассмеялся Фаулер, — сейчас я гляну, там, на кухне, Груша, это моя домработница, обычно оставляет ужин. Я часто задерживаюсь на собраниях Общества и ужинаю уже за полночь. Сейчас я гляну.

— Нет, не надо. Не утруждайтесь, — попытался остановить его я, — я таки пойду. Дела у меня. Откладывать их нельзя.

— А вдруг на вас опять нападут? — выложил последний аргумент Фаулер, — они же могут и слежку за домом установить.

— Теперь я знаю, что они меня пасут. Почую заранее, — твердо сказал я и поднялся на ноги. — Вам спасибо огромное, товарищ Фаулер. Вы спасли мою жизнь.

— О причинах, по которым они вас похитили и пытали, вы всё равно мне не расскажите, я ведь правильно понял? — вздохнул Фаулер.

— Расскажу, но не сейчас, — пообещал я, поднимаясь.

Попрощавшись, я вышел на улицу. Был очень-очень поздний вечер, почти ночь. На улице было светло от щедрой россыпи крупнозернистых звёзд в небе. Не до конца ещё полная луна светила как сумасшедшая. После обезболивающего укола боль ушла, и я теперь шел вполне даже бодро. Об этом происшествии напоминали только синяки да разбитая губа. Я хотел послать Моню вперёд, в разведку (всё-таки Фаулер был прав и дяди Колины подельники, не найдя меня в подвале, вполне могут следить за флигелем или даже взять его штурмом).

Но его нигде не было.

Обиделся. Зря я на него рыкнул. И спасибо одноглазому не сказал.

Ну ладно, я его уже знаю, он сейчас немного подуется, а потом всё равно вернётся (захочет же Еноха потроллить, дескать во какие приключения были, и я опять хозяина спас). Тогда я извинюсь, и мы помиримся.

С такими миротворческими мыслями, я шел по засыпающему городу, чутко присматриваясь вокруг. Из-за того, что не было Мони, приходилось напрягать все органы чувств. Второй раз в ловушку попадаться глупо. И, кстати, на повестке появляется новая задача — нужно заиметь себе наган. Озадачу завтра Фаулера.

Моня вынырнул из воздуха так неожиданно, что я чуть не заорал.

— Фух. Это ты… — выдохнул я, пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Напугал. Ты где был?

— Генка! — возбуждённо замерцал Моня, — я остался там, на квартире, послушать. В общем, слушай, только ты ушел, а из другой комнаты сразу вышла какая-то толстая баба. Точнее дамочка. Они поговорили, и Фаулер ей всё рассказал.

— Может это жена его была?

— Нет, она старая и толстая, — запротестовал Моня. — Таких в жены не берут.

— И что?

— А потом Фаулер такой ей говорит, что это конкуренты из другого Общества тебя избили. А баба эта сказала, что, когда ты вернёшься из соседней губернии, тебя сразу начнут учить боксу. Иначе ты не сможешь выполнить задание.

— Что за задание? — спросил я.

— А я откуда знаю? — возмутился Моня и вдруг воскликнул, — ой, смотри!

— Где? — я аж вздрогнул и обернулся: на улице, у забора какого-то дома присела, высоко задрав юбки, баба.

— Гля, баба что делает! — заржал Моня. — Как конь! Ой, как кобыла, это ж баба.

— Тьху на тебя! Испугал, гад! — рассердился и, но, взглянув на потупившегося одноглазого, сказал, — но в остальном я тебе очень благодарен, Филимон Поликарпович. Ты мне уже второй раз жизнь спасаешь…

— Да ладно, чего уж… — отмахнулся Моня, но было видно, что он доволен.

Тем временем мы дошли до моего двора, и, игнорируя ворчание заспанной Степановны, мол, так поздно, а он ходит и ходит, и зашли во флигель.

— Явились! — ворчливо набросился на нас Енох.

Я оставил Моню отдуваться и всё рассказывать, а сам, наскоро соорудил бутерброд из остатков чуть подсохшего хлеба и твердокаменного сыра, разложил на столе учебники и словари по латыни и принялся составлять перечень вопросов профессору Маркони. Кроме трактовки букв в готическом и неготическом шрифтах, я ещё решил расспросить про употребление всяких там глаголов — eo, fero, volo, nolo, malo и прочих частей речи, без которых внятное понимание латыни в принципе невозможно.

После всего, что сегодня со мной было, я так вымотался, что писал вопросы, периодически проваливаясь в какое-то подобие полусна-полудрёмы. Затем, усилием воли, выныривал оттуда и продолжал записывать вопросы и отмечать непонятные моменты. Самое сложное было найти вменяемый аргумент, зачем воспитаннику трудовой школы, даже если он действительно хочет поступать на агронома, нужны все эти eo, fero, volo?

В очередной раз продираясь сквозь сонное отупение, я вроде как и проснулся, но глаза ещё не открыл. В комнате раздавалось экспрессивное бормотание, явно спорили. Прислушавшись, я понял, что это Енох и Моня:

— Нет, это ты говоришь неправильно! — ворчал Енох, — наш Генка должен окружить себя красотой, роскошью, и всеми доступными благами. А не прозябать в нищете, как сейчас.

— Так я же и не спорю! — спорил с ним Моня, — но сперва нужны деньги! Только деньги дадут ему свободу от нужды, нищеты, а также всю эту красоту, изобилие, утонченность, роскошь и обеспеченную жизнь.

Дальше я уже не помню — уснул окончательно, прямо в кресле.

Зато наутро всё моё тело ныло и буквально разваливалось на молекулы — действие укола давно прошло, порошков я приобрести не успел, да ещё сказывалась полубессонная ночь скрючившись в неудобной позе в кресле. Такое состояние кого хочешь до белого каления доведёт.

Поэтому вполне закономерно, что я был конкретно так не в духе.

Кое-как собрал себя в кучку и рано утром мы с Фаулером отправились в нашу городскую психбольницу.

Ну что сказать, если в моём времени это учреждение скорее всего напоминает нечто среднее между санаторием и стационарной больницей, то в начале двадцатого века это был режимный объект, больше похожий на тюрьму. Во всяком случае у нас в городе N.

У Фаулера даже в таком месте явно были связи. Потому что нас сразу провели в нужном направлении, минуя все приемные отделения для граждан. В женское отделение провожала нас облачённая в белый халат крепкая корпулентная женщина неопределённого возраста, похожая не гренадера, только без усов и меховой шапки.

— Вот сюда проходите, товарищи, — глубоким прокуренным голосом вещала она, ловко придерживая окованную металлом дверь, — здесь они, мои бедные курочки…

Меня аж передёрнуло.

Пропахшая хлоркой палата, где находилась Юлия Павловна, представляла собой двухместный больничный номер. Соседкой у неё была тихая женщина, которая сидела на кровати и занималась тем, что мерно покачивалась туда-сюда.

Юлия Павловна лежала на кровати, уставившись в потолок. Она была бледной, под провалами глаз — синяки.

— Юличка, девочка моя, к тебе тут товарищи пришли, — неожиданно ласковым баском проворковала наша сопровождающая.

У Юлии Павловны не дрогнул ни один мускул.

— Не узнаёт, — вздохнула женщина, — так и лежит целыми днями, бедняга. Даже кормим через трубку.

— Спасибо, — кивнул Фаулер, — дальше мы сами.

— Я здесь подожду, — прогудела женщина и отошла к зарешеченному окну, — не положено оставлять посетителей с пациентами наедине.

— Спасибо, — повторил Фаулер и обратился ко мне, — смотрите, Геннадий. Только учтите, что времени у нас мало.

Я посмотрел на Юлию Павловну и так, и эдак — никаких духов ни возле неё, ни даже внутри неё не было.

— Хм… странно, — пробормотал я, — ничего не вижу.

— А ты вот сюда посмотри, — сказал Енох и указал на что-то у правого уха Юлии Павловны. — Видишь?

Я наклонился и принялся рассматривать. Наконец я увидел — от её виска куда-то вверх, аж за потолок тянулась еле видимая призрачная нить, зелёная. Изредка по ней пробегали сполохи.

— Ты это видишь? — повторил Енох.

— Ага, — сказал я. — Что это?

— Что-то удалось увидеть? — быстро спросил Фауклер и воровато бросил взгляд на санитарку.

— Не здесь, — тихо ответил я и показал глазами на дверь.

— Спасибо, мы закончили на сегодня, — обратился Фаулер к нашей сопровождающей.

— Я провожу вас, — ответила женщина и пояснила, — не положено на режимном объекте в одиночку ходить.

Мы вышли из палаты. Фаулер был удручен. Некоторое время мы шли по пустынному коридору, периодически заворачивали и дальше шли. Внезапно дверь из одной из палат распахнулась и оттуда выскочила босая женщина с одной лишь разорванной на плече рубашке, всклокоченная, с жутким оскалом, глаза её горели диким огнём. Не обращая внимания на нас, она подскочила к зарешеченному окну и начала мерно биться головой о прутья. При этом издавала странные гортанные звуки, похожие на бормотание какого-то зверя.

Сразу за ней выскочила дюжая санитарка.

— Тихо, тихо! — умиротворяющим тоном проворковала она, — иди сюда, Полюша, сейчас будем кашку кушать… с молочком… ну иди же сюда…

Полюша издала гортанный рык и попыталась наброситься на санитарку, но та ловко скрутила её за руки и потащила обратно в комнату. Вся сценка не заняла и более пяти минут.

— Бедняжка, — со вздохом пояснила наша провожатая, — уже несколько месяцев вот так. Только Клава отвернётся — она сразу порешить себя пытается. Никто с нею сидеть не хочет. Это уже пятая санитарка с ней мучается. Вот что с людьми распутная жизнь делает. А ведь когда-то Аполлинария Сергеевна была уважаемой женщиной, между прочим, женой директора N-ской птицефабрики, а как связалась с каким-то лоботрясом, и, говорят, сбежала с ним аж в Кисловодск, так и поехала кукухой. Он же, говорят, сперва там бросил её, а потом вернулся и с горя утопился. Эх, жизнь…

Она вздохнула, с размаху перекрестила лоб, но, испугавшись, метнула взгляд на нас, а мы сделали вид что не заметили. Санитарка успокоилась и дальше мы преодолели остальные коридорные метры в полном молчании.

— Ну что скажете? — нетерпеливо задал мне вопрос Фаулер, как только мы сели в автомобиль.

— Она точно не одержима духами, — ответил я. — Хотя что-то там такое вроде как есть, только я не разберу. Не по моей линии.

— Понятно, — вздохнул Фаулер. Видно было, что он очень надеялся на благополучное разрешение проблемы.

У дома профессора Маркони Фаулер меня высадил, и я пошел на первый урок.

Перед дверью я задержался и сказал Еноху:

— Тебе не показалось, что с этой Аполлинарией что-то не так?

— Ты про глаза её? — спросил Енох.

— Глаза? — озадаченно задумался я, — а что там не так с глазами?

— Когда она на решетку налетела, у неё зрачки так разошлись, что глаза полностью чёрными стали, — объяснил Енох. — А потом, когда санитарка её обратно потащила, у неё уже всё нормально было.

— А может это у всех сумасшедших во время припадка так? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Енох. — Хотя сомневаюсь.

Я тоже засомневался.

— Выпусти-и-и! Выпусти меня отсюда-а-а! — продолжал истерически визжать Моня. При этом кукла шевелила ручками и ножками и свирепо вращала во все стороны глазами.

Я аж поёжился.

— Ну и как он там оказался? — ошарашенно спросил меня Енох, и, не дожидаясь ответа завопил Моне, — эй ты, раб божий, вылезай давай оттуда!

— Не могу! — глухо прохныкал Моня, — оно меня держи-и-ит.

— Кто держит? — не въехал Енох.

— Да хрен его знает! Меня что-то держит и всё, — голос Мони был испуган до предела.

— И вот как теперь ребёнку эту куклу отдавать? — задумался Енох, — он же обосрётся, когда увидит, что кукла двигается и орёт.

— Надо его достать, — глубокомысленно изрёк я и посмотрел на куклу.

— Достаньте! — заверещал опять Моня. — Я не хочу тут сидеть!

— А можно эту куклу красиво нарядить и подарить Лизоньке, — подал гениальную идею Енох. — То-то она удивится, когда Моня начнёт вот так шевелить конечностями и орать.

— Лучше уж подарим детям, — не согласился я. — Они будут счастливы.

— У этого крикливого зеленщика, что по утрам орёт, Савва Кузьмич вроде, аж пятеро спиногрызов дома, — вспомнил Енох и предложил, — давай им подарим?

— Пятеро? — прикинул я, — нет, Енох, это негуманно, они же Моню замучают. Кроме того, у Саввы Кузьмича, если не ошибаюсь, все мальчики. Негоже пацанам в куклы играть. Лучше давай вернем хозяйке.

— Эй! Эй! — опять завопил Моня, который на время притих, прислушиваясь к нашей трепотне. — Ну хватит вам уже издеваться! Достаньте меня отсюда!

— Доставай, — вздохнул Енох, — а то вдруг он там навсегда останется, если время пройдёт.

— А как? — спросил я.

— Ну как засунул, так и доставай! — рассердился Енох. — Я-то откуда знаю?!

— Так я не помню, как засунул, — пожал плечами я.

— Как это ты не помнишь?! — вызверился Моня и кукла завалилась набок, дрыгая одной ножкой, — ты сперва что-то не по-нашему пробормотал и меня всосало внутрь.

— А что я пробормотал? — спросил я.

— Ты что, не знаешь? — вытаращился на меня Енох.

— Не знаю, — честно ответил я. — Я сидел, пытался сделать перевод так, как учил меня Маркони. Но не полностью, а отдельными кусочками. Один из них я попробовал прочитать, чтобы понять — оно звучит так, как у него, или нет…

— Ты что, вслух заклятие прочитал? — осуждающе уставился на меня Енох.

— Ну какое заклятие, это был фрагмент…

— Это было именно, что заклятие! — костлявый палец призрачного скелета уставился на меня, — ты разве не знаешь, что нельзя неизвестные заклятия вслух произносить?

— Да откуда же мне знать это? — сказал я и добавил, — и что теперь делать?

Ответом мне было молчание.

Я вернулся к столу и раскрыл тетрадку. Я завёл две, одну брал с собой на занятия к профессору Маркони, а вторую использовал как черновик — учился самостоятельно работать с текстом.

Логично, что читал я свои каракули из «черновика». Я пролистнул написанное, отбросил почёрканное, какие-то примеры, слова и остановился на двух более-менее чётких фрагментах. Либо это, либо это.

— Ну что нашел? — нетерпеливо спросил Моня и кукла поползла по полу в мою сторону.

— Сейчас, — ответил я, на всякий случай влез на кресло с ногами и прочитал первый отрывок.

— Ну что? — тревожно замерцал Енох.

— Не вышло! — фыркнул Моня. — Давай дальше читай.

— Ладно, — сказал я и прочитал следующий отрывок.

Кукла завалилась навзничь.

— Ну что, получилось? — спросил я, присматриваясь.

— Получилось, только не так, как надо! — возмутился Моня, — кажется сюда ещё и Еноха теперь засосало. Енох, ты меня слышишь?

— Я даже не желаю это комментировать! — обиженно заверещал Енох. — Я понимаю, Моню в куклу засосало, но я-то тут причем?

— Твою ж, — тихо сказал я и почесал затылок, — ну, и что мне теперь делать?

В результате второго неудачного эксперимента я лишился последнего оставшегося призрака и теперь был один, как перст. И как их оттуда вытащить?

И в это время в дверь флигеля застучали. Я выглянул осторожно в окошко — опять Изабелла припёрлась.

— Моня! — лихорадочным шепотом сказал я, — Изабелла пришла, сделай, чтобы она о примусе вспомнила.

Некоторое время ничего не происходило. Изабелла постучала ещё раз:

— Генна-а-а! — звонко воскликнула она, — открывай! Я же знаю, что ты дома! Мне бабушка эта ваша сказала!

— Моня! — опять злобно зашипел я.

— Не могу, — растерянно ответила кукла голосом Мони. — Я похоже теперь ничего не могу. Только ручками и ножками у куклы шевелить.

— А ты, Енох?

— И я не могу, Генка, — сообщила кукла голосом Еноха. — Очень надеюсь, что ты найдёшь выход и избавишь меня от столь близкого общества Мони.

— Эй! Чем тебе моё общество не нравится?! — возмутился Моня. — Я Библию по любому поводу не цитирую и уж точно поумнее тебя буду!

— Тихо вы! — шикнул я.

Изабелла затарабанила опять.

Я вздохнул и пошел открывать. Степановна, хозяйка дома отомстила мне с чисто женским коварством — пустила Изабеллу. Мой подарок был моментально забыт.

Ну ладно, я ей это ещё припомню.

Со вздохом я открыл дверь.

— Генна-а-а! — капризно надула губки Изабелла, — ты почему так долго не открывал? Я же стучала!

— Уснул, — с покаянным видом сказал я, — не услышал.

— А что это ты так рано спать решил? — Изабелла усмехнулась и чмокнула меня в губы. — Эй, ты чего это такой хмурый? Не рад мне, что ли?

Блин, что-то я торможу. Надо быстро выкручиваться, а то сейчас истерика на полчаса мне обеспечена.

— Да. Не рад! — сердитым и даже слегка стервозным голосом воскликнул я, — никогда не носи больше это платье!

— Почему? — глаза Изабеллы расширились, и она стала уж очень хорошенькой.

— Ты в нём слишком красивая, — деланно нахмурился я. — все мужики на тебя пялиться будут!

— Так ты ревнуешь! — серебристым колокольчиком рассмеялась Изабелла, — а я-то уже решила…

Что она там себе решила осталось непонятно, потому что в этот момент кукла, страшно вращая глазами и вертя руками-ногами, переваливаясь как краб, поползла прямо на Изабеллу.

Даже меня проняло.

Увидев такое, Изабелла заорала не своим голосом:

— Аа-а-а-а-а! Генкаа-а-а-а! Что это?!

— Где? — спросил я с наивным видом.

— Вот! Ч-что это?! — опять завизжала она и бросилась мне на шею.

— Ты меня сейчас задушишь, — прохрипел я, стараясь высвободиться из тисков не по-женски сильных пальцев, и прошипел в сторону куклы. — А кое-кто там навеки и останется!

Но Изабелла меня не слышала, она продолжала истошно орать.

— Аа-а-а-а-а! Генкаа-а-а-а! Аа-а-а-а-а!

С трудом разжимая её пальцы по одному, я оторвал перепуганную Изабеллу от себя. Она реально до смерти перепугалась, зубы её аж стучали.

— Во-о-он! Оно-о-о-о! — прохрипела она, а кукла всё приближалась.

— Да где оно? — спокойно спросил я, — я не пойму, что с тобой?

— Аа-а-а-а-а! — продолжала вопить Изабелла.

— Ладно. Ты тут посиди, а я схожу доктора тебе вызову, — сказал я, направляясь к двери. — Это не займёт много времени. Он на соседней улице живёт.

— Ч-ч-что-о-о?! Н-н-нет! — перспектива остаться наедине с куклой Изабеллу явно не вдохновила, и она подскочила и пулей вылетела из комнаты.

Я запер за ней дверь и с облегчением сел отдыхать в кресло.

— Так! Одну отвадили! — удовлетворённо сказала кукла голосом Еноха.

— Пожалуй да, — не смог устоять от мелкой мести я, — вы доказали, что полезнее, когда вы в кукле. Так что, пожалуй, вытаскивать вас оттуда я спешить не буду.

В ответ раздались возмущения и проклятия застрявших призраков.

Людей надо любить! Мне кажется, когда этот тезис был провозглашен, товарищ Шопэнгауэр был то ли сильно пьян, то ли слегка не в себе, то ли никогда вообще не видел людей. Во всяком случае на данный момент я был с ним категорически не согласен. Смена, Виктор и Ванька стояли и смотрели на меня с таким видом, словно я — ветвистоусая дафния после линьки, а я вообще не представлял, что им ответить. Хотелось просто послать их и уйти по своим делам, но как представлю, что тогда начнется…

Эх, не хватает мне сейчас Мони! Было бы просто отлично, если бы все трое внезапно вспомнили о не выключенных примусах.

— Капустин, — мою фамилию Смена произнесла с таким презрением, как будто выплюнула. — Это разврат вообще-то!

— Вот ты и попался! — с каким-то непонятным для меня злорадным удовлетворением произнёс Виктор, — не знаю, что ты теперь будешь на СТК говорить, но так просто выкрутиться уже не выйдет!

А Ванька просто посмотрел на меня презрительно и поджал губы.

Повисло молчание.

— Ну что, идём? — первой не выдержала Смена.

— Куда? — спросил я.

— Как куда? В школу, на СТК тебя пропесочивать будем, — злорадно хмыкнула Смена.

— Я не могу, у меня репетиция, — попытался спрыгнуть я.

— Ага, видели мы твою репетицию, — нараспев язвительно произнёс Ванька, — ловкач, нечего сказать!

— И что же вы видели? — прищурился я, меня уже эти детские обиды начали подбешивать, — моя коллега поздоровалась и пригласила в ресторан? Так мы там петь будем. У меня боязнь публики, и они меня таким образом приучают к сольным выступлениям. Метод такой, театральный…

— А в губы…? — с ненавистью скривилась Смена и аж сплюнула, — тоже метод такой, да, Капустин?

— Ну артисты — народ творческий и открытый, — пояснил я, — у них в богемной среде так нынче принято. И целоваться, и обниматься. Мне её что — отталкивать надо было, раз Смена ревнует?

— Да ты! — вскинулась Смена, щеки её пошли красными пятнами.

— Так! Хватит ругани! — остановил начинающуюся перепалку Виктор, — то, что Капустин врёт — это и ежу понятно, но мы должны проверить даже заведомую ложь. Как комсомольцы! Поэтому давайте сейчас пойдём вместе с Капустиным и полюбуемся как он там «репетировать» собрался.

Деваться некуда и мы пошли.

Сегодня агитбригада давала так называемую «открытую репетицию», когда артисты уже в костюмах, в гриме, полностью исполняли все номера на сцене. Зрители на таких репетициях обязательно были. Но были они специфические — как правило, студенты, школьники, представители профсоюзов, молодожены и члены Союза воинствующих безбожников. Секрет был прост, за посещения открытой репетиции билеты были в два раза дешевле. Поэтому приобщённый к пролетарскому искусству народ экономил, как мог.

— Репетиция, говоришь? — презрительно скривился Виктор, когда мы вошли в зал и он увидел сцену и массу зрителей, — и здесь на вранье тебя поймали, Капустин.

— Будем продолжать демагогию или пойдём? — мрачно буркнул я, уши мои горели, но я ещё на что-то надеялся.

Мы прошествовали мимо сцены за кулисы. Я мельком глянул — прямо посреди сцены сидела на полу и с надрывом пела широко известный романс про две гитары Нюра:

Петь сидя ей было крайне неудобно, но тем не менее, она продолжала голосить.

— Пошли давай, — подтолкнул меня в спину Ванька.

Мы зашли за кулисы, и Виктор едко спросил:

— Ну и где твоя репетиция?

В этот момент Нюра закончила петь и зал взорвался аплодисментами.

Я ещё даже ответить не успел, как Нюра выскочила за кулисы. Увидев меня, она спросила:

— Генка! Где? Где этот гад Караулов?! Ты не видел?!

— Нюра что такое? — спросил я.

— Ты представляешь он мне стул не принёс! Пришлось всю песню сидя на полу петь! — возмущенно выпалила Нюра и добавила, — поскорей бы уже ты, Генка к нам возвращался. У тебя всегда всё в порядке было. Не то, что у этого бессовестного Караулова! А недавно он нам еще и освещение вырубил! Ты представляешь?! Прямо посреди номера! Мы с Люсей как раз фигуру аэроплана делали и тут — бац, и нету света! Хорошо, Гудков догадался антракт объявить. Потом оказалось — Гришка, гад, уснул на пульте.

И тут Нюра обратила внимание на притихших ребят и спросила:

— А это твои такие интересные ребята, да, Генка? Из трудовой школы? Но ты же знаешь, что посторонним вход за кулисы запрещен. Вот увидит Гудков — ругаться будет. Лучше уведи их поскорее отсюда.

— Знаю, — вздохнул я и осуждающе посмотрел на Виктора.

Тот сделал вид что он вообще не при делах.

Но Нюра была на взводе и не могла остановиться, раз хоть кто-то её слушает:

— Но это ещё ничего, а вот Зёзик в прошлый четверг грудь потерял перед выходом!

— В смысле грудь? — не понял я.

— Представляешь, за полсекунды до выхода у него петелька лопнула, на которой муляж груди крепился. Пришлось Жоржа на сцену жонглировать вытолкнуть. Но ничего. Выкрутились как-то. Никто и не заметил. Так что мы тут тебя уже ой как ждём, Генка. Ты когда уже к нам?

— Да я на репетицию пришел… — начал объяснять я.

— Я знаю, что на репетицию, Гудков говорил, что у тебя в понедельник аптека. У тебя только через час будет, когда Зёзик освободится. Ты насовсем уже когда к нам?

— Ещё учёба идёт…

— Давай уже, закругляйся со своей учёбой! — взъерошила мне волосы на голове Нюра и заявила, — все тебя уже так ждут, ты даже не представляешь, как! Особенно Гришка! И к Зёзику загляни прямо сейчас, а то я слышала, что Зубатов говорил, если тебя не будет, то он с Зёзиком будет марш репетировать.

Она чмокнула меня в щеку и убежала куда-то вглубь кулис, а я посмотрел на однокашников:

— Ну что, будете ещё убеждаться, или этого достаточно?

— Достаточно, — процедил Виктор, — проводи нас до выхода, а то среди этих штор чёрт ногу сломит.

— Это кулисы, — на автомате поправил его я.

— А эти артистки всегда целуются? — тихо спросил меня Ванька.

— Ну да, ты же сам видел, — так же тихо ответил ему я.

Некоторое время мы шли молча, пробираясь сквозь коридорчики — я решил. Что надо обойти сцену, чтобы не попасть на глаза Гудкову. Если Гришка начудил, то он явно не в духе.

В одной из боковых комнат сидело два парня-трубача, один — альт, второй — бас, но я их не знаю, и перед ними надрывался злой Зёзик:

— Я знаю, что вы все меня сейчас ненавидите! Теперь подумайте, как к вам должен относиться я?

Один из ребят, тот, что держал басовую трубу, что-то пробормотал и задудел какой-то разухабистый мотивчик на манер «ах шарабан мой…».

Зёзика аж перекорёжило, и он взревел раненым бизоном, перекрывая музыку:

— А теперь от себя попробуй дуть! У меня такое впечатление, что ты совсем не представляешь направление потока воздуха в трубе!

Трубач покраснел и опять принялся что-то там оправдываться. Второй сидел, вжав голову в плечи и старался не отсвечивать, чтобы Зёзик как можно дольше не обращал на него внимания.

Но тут взгляд Зёзика упал на меня, и он заметил нас с ребятами.

— Генка! Капустин! — радостно взвыл он, — вот тебя-то мне и надо! А ну давай-ка бери дуделку и будешь сейчас марш дудеть! А то мне Гудков дал этих шлимазлов, так они трубу воспринимают как клистерную трубку!

Он разразился целым потоком возмущённой брани. А я перевёл взгляд на однокашников:

— Дальше вы сами дорогу найдете? Или мне провести вас?

— Сами, — буркнул Виктор, чуть помявшись, он добавил, — слушай, Капустин, ты нас извини за недоверие, мы как увидели… вот и подумали… а кто ж знал…

— Да ничего, понимаю, — вежливо кивнул я, радуясь в душе, что на этот раз пронесло.

Смена ничего не сказала, только метнула в меня злой взгляд, фыркнула, крутнулась и вышла из комнаты, не прощаясь. Следом за ней вышел Виктор.

Ванька, чуть замявшись, подзадержался. Когда эти двое вышли, он, наклонившись ко мне, тихо спросил:

— Слышь, Капустыч, а как к вам сюда попасть, а?

— Зачем? — не понял я.

— Уж больно эти ваши артисточки хорошенькие. Особенно та, жопастенькая.

Как отобрать у четырехлетнего ребенка куклу?! Особенно если это единственная и любимая игрушка?

Утром вышел на улицу, гляжу, а Праня с ребенком идут куда-то. И в руках у неё кукла. С Енохом и Моней внутри!

Ничего не придумав, я ринулся к ним:

— Здравствуйте, барышни, — говорю.

— Добренького утречка, Геннадий Сидорович, — засмущалась Праня (до этого мы с нею никогда не общались).

— А куда это вы направляетесь?

— Да к Ивановым, — почтительно ответила Праня и поправила на голове платок, — сёдня у них убираться буду. А Танюха покамест пущай поиграет.

— Танечка, — сказал я, нагнувшись и улыбаясь доброй улыбкой, — а что это у тебя за такая кукла красивая? Дашь посмотреть?

— Нет! — выпалила Таня, показала мне язык и спряталась за спиной у Прани вместе с куклой.

И вот что делать?

— А вы чегой-то хотели, Геннадий Сидорович? — умильно спросила Праня.

— Да вот хотел спросить, ты у меня когда планируешь во флигеле убираться? — выкрутился я.

— Дык, я ж вчерась токо убиралась? — встревожилась Праня и немного напряженным голосом искательно спросила, — а что, плохо прибралась разве? Дык я прям сейчас пойду, всё исправлю…

— Нет, нет, всё хорошо, — попытался успокоить её я, — я просто хотел узнать, когда в следующий раз? А то ко мне товарищи должны прийти, так я хотел согласовать…

— Ась? — напряглась Праня.

— Подстроиться под твою уборку, — прояснил я, пытаясь скрыть раздражение, — а то ты уберешь, а мы намусорим, курить будем.

— Дык ничаво страшного, курите, Геннадий Сидорович, я потом опосля приду приберусь, ага, — разулыбалась Праня.

Ну и как отобрать эту чёртову куклу?!

Как убежать от странной старухи на кладбище после того, как ты её разозлил? Вот и я не знаю. Я бежал уже минут сорок, и всё кругами. Выхода не было нигде.

У меня аж ноги уже отваливаться начали.

И тут, когда я уже готов был взвыть и умолять вредную старуху выпустить меня за любой её каприз, я увидел, что оказался опять недалеко от могилки с этим херувимом.

Ух, как же я обрадовался!

— Мавра! — позвал я.

Как и в прошлый раз сперва ничего не происходило, затем появился призрак Мавры.

— Застрял? — хохотнула она.

— Ага, — кивнул я.

— Помочь?

— Ага.

— А что мне за это будет? — несколько кокетливо спросила Мавра.

А я вздохнул: опять одно и то же. Только сделаешь одно дело, и моментально должен еще два. И так по кругу. Я уже на себя время не нахожу!

Нет! Так не пойдет!

— Ладно. Извините, — ответил я, — пойду дальше выход искать.

— Постой! — велела Мавра, — ишь, гордый какой! Пройди прямо восемь шагов, затем резко крутнись на одной ноге назад. От этого места пройдешь еще двадцать шагов. Там будет фонарь. К фонарю не подходи. От него сделаешь еще десять шагов. Затем остановись и стой. Перед тобой появится выход. В него и выйдешь.

— С-спасибо, — промямлил я. — А зачем так сложно?

— А вот если тебе всё это интересно, — ухмыльнулась Мавра, — приходи ко мне на могилку, и я тебе всё расскажу. Мой номер ты запомнил? Сто сорок восемь, четвертый ряд.

— Ага, — сказал я.

— А дорогу запомнил? Или повторить?

— Запомнил, — растерянно пробормотал я, — С ума сойти!

— Тогда прощай! — ответила мне Мавра и прибавила, — и поспеши. А то Лукерья тебя быстро найдёт.

И я поспешил. Бежал так, что только пятки сверкали. Правда шаги старался делать, как при ходьбе. Но вышел всё-таки.

Уже в городе я зашел в кондитерскую, к счастью, владелец ещё не закрылся (было холодно, парочки гуляли, и хитрый кондитер по вечерам ставил пару столиков у себя в магазинчике, парочки забегали и разметали всю не проданную за день выпечку, это было значительно дешевле, чем идти в ресторан). Там купил для себя пирогов с грибами и капустой, и ещё взял несколько корзиночек с ягодным кремом.

И так, с двумя пакетами я отправился к себе. Не заходя к Степановне, я постучал соседке, у которой была дочь Таня.

— Добрый вечер? — испуганно поприветствовала она меня.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровался я. — скажите пожалуйста, а ваша Таня уже спит?

— Д-да. Давно уже, — ещё более испуганно ответила женщина.

— А можно у вас попросить на вечер куклу Тани? Я утром верну, — обворожительно улыбнулся я, — мне на занятиях дали задание — нужно нарисовать детскую куклу. А я уже и не помню, как она правильно выглядит.

— А вы точно вернете? — забеспокоилась соседка.

— Это вам, за беспокойство, — протянул пирожные ей я. — Конечно верну. Утром. Таня ещё спать будет.

— Ну хорошо, подождите, я сейчас, — растерянно вздохнула она и закрыла передо мной дверь.

Ну правильно, впускать незнакомого мужчину, ну пусть даже парня, в дом — глупо. Тем более, как я понял, она живёт с ребенком одна.

Буквально через минуту дверь открылась, и кукла оказалась у меня в руках.

— Вы обещали вернуть утром! — напомнила она мне, — а то Танюха такой рёв завтра устроит.

Я ещё раз клятвенно заверил, что обязательно, и рванул домой, в одной руке держа пакет с пирожками, а второй бережно прижимая к груди куклу.

Степановна как-то странно зыркнула на меня с куклой, но не сказала ничего.

Дома я понял, насколько устал. Хотелось упасть в кровать и уснуть.

Но надо было вызволять моих призраков.

Я посмотрел на куклу. Кукла как кукла. И не скажешь, что внутри неё сидят две неприкаянные души.

— Енох! Моня! — позвал я.

Сначала ничего не происходило и я уже испугался, что они исчезли совсем. Но потом кукла открыла глаза и посмотрела на меня.

— Генка! — хором воскликнули призраки.

— Вытащи нас отсюда! — заверещал Моня.

— И побыстрее! — крикнул Енох.

Ну вот что совместное заточение делает — уже спелись. Недавно была война, а сейчас мир, дружба, жвачка.

— Сидите тихо, — велел я, — буду сейчас вас вытаскивать! Главное, не сбивайте меня!

Призраки затихли.

Я положил куклу на столе, сходил достал свои записи из потайного места и принялся читать задом наперёд слова заклинания.

Сперва из куклы с каким-то чавкающим звуком выплюнуло Моню. Он заверещал от радости и закружился вокруг стола, словно большая одноглазая призрачная муха. Следом за ним возник Енох, который взволнованно мерцал, как новогодняя ёлка.

— Ура! — выдохнул я. — Кажется, получилось!

— Получилось! — выдохнули призраки.

Если я думал, что на этом всё и я лягу спать, то я глубоко ошибался. Разобиженные Енох и Моня принялись наперебой жаловаться, как тяжело им было сидеть там, в кукле, и как их замучила эта Танька.

— И пока ты там развлекался, мы… — начал было возмущаться Енох, но я его перебил:

— А я был на кладбище. И вот только вернулся…

— Что?

— Ночью?

Пришлось пересказывать всё от начала до конца, и ещё подробно отвечать на уточняющие вопросы призраков.

— Но хорошо, что теперь мы вместе и можно ложиться спать, — зевнул я, — а завтра пойдём искать Верин клад. Мне деньги нужны, одежду купить надо. А то уже меньше недели до поездки в соседнюю губернию осталось, а я всё ещё гол как сокол.

— А не надо было на Изабеллу все деньги тратить, — ехидно попытался поддеть меня Моня.

— И как это ты ляжешь спать? — сварливо спросил Енох, — ты же сказал, что надо нарисовать эту куклу. А рисунок где возьмешь?

— А зачем?

— Степановне показать! — сказал Енох сварливым голосом, — иначе завтра вся улица будет знать, что ты к соседке этой женихаться ходишь. Тебе-то хорошо, ты через пару дней съедешь, а ей с малой дитятей куда потом деваться?

— Ну ладно, — задумался я, — скажу, что на занятия отнёс и сдал.

— Ты что, Степановну не знаешь? — хмыкнул Енох, — она же тебя завтра из дома не выпустит, пока ты ей этот рисунок лично не покажешь.

Он был прав. Я вздохнул и сел рисовать чёртову куклу.

— От-т-ткуда? — рванув внезапно ставший слишком тесным галстук, выдавил побагровевший Форбрихер. — От-т-ткуда вы узнали о тёте Ульрике?!

Я молча развёл руками.

— А! Это вы шутите, да? Это вам Лизонька… эммм, Елизавета, небось, рассказала! — решил Форбрихер.

Ответить я не успел — прибежал запыхавшийся мальчишка-посыльный.

— Капустину, срочная депеша, — выпалил парнишка и протянул мне телеграмму.

Полный мрачных предчувствий, я развернул.

Текст гласил кратко и ёмко:

Я взглянул на большие напольные часы, гордость и украшение аптеки Форбрихера. Одиннадцать двадцать. Успею ли?

— Что случилось? — спросил Форбрихер.

— Не знаю, Гудков срочно собирает. В 12.00, — я показал ему депешу.

— Очевидно, что-то действительно серьёзное, — озабоченно кивнул аптекарь. — Что же, идите, Геннадий. Поторопитесь. Поговорим в другой раз.

Агитбригадовцы, как всегда на гастрольных выездах по провинции, утром крепко спали. Я никак не мог привыкнуть к такой беспечности — приехали в религиозное (точнее сектантско-фанатичное) село против религии агитировать, а вместо того, чтобы быть настороже — дрыхнут себе спокойно в школе, где при желании одним плевком дверь вышибить можно и перестрелять всех спросонья.

Я даже как-то, не выдержав, задал вопрос Гудкову, на что тот раздражённо мотнул головой, мол, отцепись, но потом, видимо решив, что мальчишка трусит — продемонстрировал мне наган.

— У нас почти у всех есть, — буркнул он.

Я больше не приставал, хотя он меня не убедил. Ну как, скажите, пожалуйста, та же хрупкая Клара Колодная сможет отстреляться, если на неё мужики толпой навалится? В лучшем случае одного кого-то убьет или ранит. Да и то, не факт.

Но спорить с Гудковым — себе дороже. Я давно уже для себя постановил — с хроноаборигенами по мелочам не спорить, превосходство своё не демонстрировать. У меня есть большая цель и несколько помельче. Вот в их сторону и движемся. Всё остальное — пусть идёт фоном.

Я оделся и тихо вышел на улицу, стараясь не скрипнуть дверью. Пусть спят. А то разбужу, так они ещё какую репетицию выдумают или еще чего-нибудь эдакое. Так как я теперь буду участвовать в некоторых номерах то свободы такой, как была у меня месяц назад, уже не будет. Поэтому единственное время, которое у меня остается — это утро.

Я планировал прошвырнуться по селу, присмотреться. Деревенский народ просыпается рано, часов в четыре-пять утра. Может быть, что-то удастся выяснить об отшельнике. Да и молочка парного свеженького уже ой как хочется.

Призракам было велено не выходить, раз кисель для них. Моня так вообще «увяз», а вот Енох — силён. Я велел ему держаться около меня, но не появляться, пока не позову.

Утренняя прохлада свинцовыми жгутами облаков цеплялась за такое же свинцовое неприветливое небо. Хорошо, что одежда тёплая у меня. Фаулер как в воду смотрел, когда помог с покупкой. Так что ни сырость, ни холод, ни пронизывающий ветер мне не страшны, я весело и легко, как только бывает в юности, шел по селу, высматривая, где и что.

Возле дороги, у канавы, тощая нескладная тётка в задрипанной фуфайке вязала такую же тощую задрипанную козу. Я не особо понимал, что животное здесь может найти, ведь кроме чахлых ёршиков пожухлой травы и одиноко торчащих сухих репейников, здесь ничего больше и не было. Но, очевидно, и тётка, и коза были другого мнения.

Я решил, что можно попытаться наладить контакт.

— Доброго утречка, — вежливо и радушно поздоровался я.

— Доброго, — буркнула тётка и зыркнула на меня так, словно целью моего приезда в Яриковы выселки была именно эта коза. — Чегой надоть?

— Да вот, молочка хотел, парного, — вздохнул я.

— Нету молочка, — пробормотала недружелюбная тётка, — самим нету! Иди-ка себе дальше.

Ну, пришлось идти дальше.

Такой же отворот поворот мне дали две озабоченные бабёнки, которые тащили корзины, очевидно с грязной одеждой, стирать на речку. А старушка так вообще, даже разговаривать не стала, — просто зло сплюнула мне под ноги и ушла, сердито потрясая кулачками и что-то бормоча себе под нос, явно нелицеприятное. Парни с лопатами, которые закапывали овражек, слишком близко подкравшийся к дороге, даже не ответили на моё приветствие.

Капец!

Ну ладно. Вдалеке, на пригорочке, почти к противоположному краю села, стояла церковь. Я направился туда, к ней. Если там застану священника, можно будет про отшельника у него порасспросить. Он однозначно здесь всё про всех знает.

Но, к моему удивлению, когда я подошел к церкви, та была заперта. То есть не просто заперта, а двери и окна в ней были заколочены досками крест-накрест. Прям капитально так заколочены.

Ну ничего себе! Неужели здесь уже церковь искоренили? Интересно кто — воинствующие безбожники в лице комсомольского актива или сектанты?

Что интересно, я, когда шел по селу, чувствовал словно какую-то тяжесть. Только не пойму, что это такое. И ещё какое-то смутное то ли волнение, то ли томление было у меня всё время, пока я тут ходил.

Ну ладно, здесь облом, с налаживанием контактов облом, с молочком облом, значит, пора возвращаться обратно. Хорошо, что из города продуктов прихватил — будет чем позавтракать, хоть и без молочка.

Я свернул на другую улочку и чуть не столкнулся с вчерашним знакомым — рябым комсомольцем, который вчера приходил к нам знакомиться. Вот только я имя его не запомнил.

— Дарова, безбожникам! — по-пионерски салютнул парень и осклабился щербатой улыбкой.

Так как я не знал его имени, то решил подыграть:

— Салют, комсомол! — и тоже в ответ салютнул в пионерском жесте.

— А твои же ещё спят?

— Ага, — кивнул я, — а ты откуда знаешь?

— Да я мимо шел. Гляжу, там ваш Макар в одних подштанниках до ветру пошел, спросонья ещё.

— Да богема же, — махнул рукой я, — артисты.

— А ты?

— А я не артист, я у них на практике, — пояснил я, — из трудовой школы прикреплён.

— Аа-а-а-а, ясно, — неуверенно протянул парень, хотя видно было, что ничего ему особо не ясно.

Я же, решив, что какой-никакой контакт установлен, задал вопрос:

— А почему все ваши односельчане такие недружелюбные? Хотел стакан молочка парного купить, так они даже и разговаривать не хотят.

— Дык это… больной вопрос, — вздохнул парень.

— Молока продать — больной вопрос? — не поверил я. — Я же не просто так, я же за деньги!

— Да дела у нас здесь творятся… такие… нехорошие…

— Рассказывай! — велел я.

— Да было месяца два у них тайное собрание, у сектантов, помнишь, мы вчера рассказывали?

— Помню, — кивнул я. — И какое это имеет отношению к моему желанию позавтракать с молоком?

— Дык на собрании… в общем, решили они пустить провокацию, что советская власть всю скотину отбирать будет. И так убедили всех, что бабы потом такой рёв подняли, что хоть из села беги. А мужиков они подговорили порезать весь скот. Чтоб, значится, советам наши коровки и свинки не достались.

— А вы где были? — не поверил я.

— Дык это… Демьян как раз женился и все наши комсомольцы на свадьбе, значится, были…

— Пребывали в состоянии беспробудного пьянства? — сообразил я.

— Ага, — улыбнулся рябой, явно формулировка ему понравилась.

— А ты где был?

— А я это… тоже пребывал… — чуть виновато развёл руками он.

— Понятно, — вздохнул я, — значит вы там бухали и вовремя диверсию не изобличили да? А в результате крестьяне вырезали весь скот поголовно.

— Так всё и было, — кивнул рябой. — Только у Матрёнихи коза осталась, да и то потому, что одна живёт и не могла сама зарезать, а помогать ей никто из мужиков не помог.

— А куда поп ваш девался? — продолжил собирать сведения я.

— Дык убёг, — развёл руками рябой, — боялся, что зарежут.

— Мда, весёлые дела тут у вас творятся, — покачал головой я.

— Дык сейчас они везде такие… весёлые — вздохнул комсомолец.

Мы ещё поговорили пару минут о том, о сём и я распрощался с ним чтобы идти в школу. Уже прощаясь, я заметил, что у него от головы тянется зеленоватый луч, или призрачная нить. Точно такая же, как и у Юлии Павловны…

— С Днем рождения, Генка! — потрепала меня за волосы Нюрка, а я аж выпал в осадок. От неожиданности.

— Ч-чего? — я только-только вернулся из ночных приключений и, надеюсь, никто об этом не догадался, возможно решили, что я просто вышел утром во двор.

— Ты что, забыл? — расхохоталась она.

Её поддержали дружеским смехом Семён Бывалов и Макар Гудков.

Мы находились на школьном дворе, который заливало холодным утренним светом солнце.

— Вот это да! — растянул рот до ушей Бывалов, — забыть, когда родился — это надо ещё умудриться.

Я что-то там пробормотал подходящее по смыслу, затем всё свёл на шутку. Ведь не скажешь же им, что я день рождения организма, куда я вселился, даже и не отслеживал.

Выходит, сегодня Генке исполнилось шестнадцать лет. Возраст совершеннолетия. Или, когда там в это время у хроноаборигенов совершеннолетие считалось? Судя по обстановке, чем раньше, тем лучше. Насколько я помню, к уголовной ответственности уже привлекать меня можно. А вот в брак вступать как бы и рановато. Нет, жениться я не собираюсь, во всяком случае, в ближайшее время, но при этом меня очень интересует возраст, когда я могу уже сам по себе жить, без опеки трудовой школы. Вроде теперь могу же? Нужно будет по возвращению проконсультироваться у Фаулера.

— А мы тебе такой подарок подготовили! — заговорщицки хихикнула Люся, не выдержав необходимости хранить такой страшный секрет.

— Только мы его тебе попозже вручать будем, — сердито толкнула Люсю кулачком в бок Нюра и что-то засемафорила ей глазами.

Та опять засмеялась, толкнула Нюру и они, шепчась и хихикая, убежали обратно в школу.

— Ты что, сегодня не ночевал? — подозрительно уставился на меня Макар, дождавшись, как Семён тоже уйдёт в школу.

После того, как за моё патронирование городской бюджет выделил им дополнительно деньги, отношение Макара ко мне изменилось явно в лучшую сторону. А когда оказалось, что я ещё играть на музыкальных инструментах могу — так вообще. Конечно, в разряд любимчиков я к нему не перешел, но «в свою стаю» он меня принял.

— А что? — осторожно сказал я и поправил сползающую лямку торбы, которую я носил как рюкзак. В торбе лежала кукла, в которую я поймал эту зеленую призрачную хрень с помощью того случайно подобранного заклинания из книги Лазаря.

— А то, — нахмурился Гудков, — ты же сам видишь, Генка, какое это село ненормальное. Сплошные фанатики и мракобесие. Хуже, чем в средневековье. Так что надо сто раз подумать, прежде чем куда-то ночью уходить. В общем, чтоб больше этого не было. А то рассержусь и приму решительные меры. Ты меня знаешь!

— Да я…

— Ты меня слышал, Генка, — отрезал Гудков, — а эти два деятеля как придут, с ними отдельный разговор будет.

Я понял, что он имеет в виду Гришку и Зёзика, которые явно-таки ходили к Марии Магдалине и Саломии-мироносице маленько поженихаться.

Ну, хорошо, хоть не один я, так что мой ночной вояж особо не выделялся на фоне всеобщей недисциплинированности.

Я хотел уже уйти к себе, как дверь в школу открылась и оттуда вышли агитбригадовцы: Макар Гудков, Семён Бывалов, Виктор Зубатов, Жорж, Нюра, Люся и Клара Колодная.

— Ну что, Генка! — весело сказал Гудков, — еще раз с днем рождения и прими от нашего коллектива небольшой подарок.

Нюра, Люся и Клара, подошли ко мне, Нюра протянула свёрток, и девчата со смехом полезли целоваться.

— Да погодите вы! — и себе рассмеялся Гудков, — пусть хоть подарок раскроет. Замучили парня.

Я раскрыл свёрток, там были две книги — «Миф о Христе: Христос как динамомашина капитализма» И. А. Древса и «Религия и здравый смысл» П. Гольбаха.

— С-спасибо, — сказал я, не зная, плакать или смеяться от столь неожиданного подарка.

— Ты ещё не всё посмотрел, Генка! — воскликнула Люся, аж приплясывая от нетерпения.

И точно, обалдев от названий подаренных книг, я совершенно не обратил внимания, что там было что-то ещё. Я развернул бумагу дальше — это оказалась рубашка, довольно неплохая, практичная, ярко-синего цвета, из плотной мягкой ткани.

— Меряй! — воскликнула Люся.

— Что, прям здесь? — поёжился на холодном ветру я.

— Действительно, что вы парня в оборот взяли! — заступился за меня Жорж. — Замучаете прямо в день рождения!

— Ну так пошли в школу! — велели девушки и потащили меня внутрь. Я только успевал ногами перебирать.

Затащив меня к себе в класс, Люся потребовала:

— Снимай куртку! И меряй рубашку!

— Ага, — растерянно от такого напора пробормотал я, опустил рюкзак-торбу на пол, себе под ноги, затем стащил куртку, рубашку и начал надевать подаренную рубаху.

— Смотрите, девчата, я же говорила, что рукава длинными будут! — расстроенно воскликнула Люся.

Я сперва не понял печали: в это время особо таким вещами не заморачивались, могли носить одежду «на вырост», с чужого плеча. После революции, да и вообще в это время, народ жил в среднем небогато, а большинство — за чертой бедности, если смотреть глазами человека из двадцать первого века. А тут прям Люся панику из-за длинных рукавов подняла. Да и не настолько уж они длинные.

Не желая, чтобы девушка расстраивалась, я успокаивающе сказал:

— Ничего страшного, Люся, я подверну. Очень красивая рубашка!

— Нет, ну вы посмотрите на него! — чуть не плача, возмутилась Люся, — чурбан бесчувственный!

— Почему я чурбан? — не понял я.

— Ты даже не обратил внимания на рубашку! — покачала головой Нюра, — напялил и всё.

Я пожал плечами — никогда не понимал все эти ахи и охи над тряпками. Ну напялил. А что делать-то надо было?

— Рубашку-то тебе мы сценическую пошили, — укоризненно объяснила, наконец, Клара, — а Люся вышила. А рукава получились длинные, обрезать нельзя, там по манжету основной узор идёт.

— Придётся подшивать выше, — озабоченно сказала ей Нюра.

— А я думаю, нужно вот здесь, и вот здесь прихватить, тогда нормально будет, — не согласилась с ней Люся и поддёрнула рукав вверх.

— Погоди. Я булавки возьму, — торопливо сказала Нюра, — заколоть надобно, чтобы не перекосило.

Пока они спорили. Клара достала из своей сумочки небольшое зеркало и показала меня в отражении. Видно было только небольшой кусочек меня, но я понял, что да, вся рубаха была расшита узорами и бисером.

— Ого! — опешил я, — спасибо! Красота какая!

— Гена, мы тебе и образ сценический придумали. Да, девчата?! — улыбнулась Клара и добавила, — а куртку, я смотрю, ты совсем порвал. Рукав чуть не отваливается. Давай-ка сюда, я зашью.

Она отобрала у меня куртку и села на свой тюфяк (мы все спали на полу, на своих тюфяках, которые привезли с собой).

— И пуговиц трёх нету! — пожурила она меня.

Я вздохнул. Ну а что мне, объяснять ей, что пришлось лезть на эту чёртову иву, потому что гадский зеленоватый мяч-призрак, поглазел-поглазел на меня, а потом, ни слова не говоря, просто взял и начал таять. Поэтому мне пришлось туда лезть быстро. А потом слова заклинания читать, одной рукой придерживая куклу и записку со словами, а второй цепляясь за ветви. Вот и оторвались где-то пуговицы, а я и не заметил. Не до того было.

— Не крутись! — строго велела мне Люся, пока Нюрка, зажав во рту булавки, принялась подкалывать рукава.

— Фефно, — пожаловалась Нюра.

— Давай к окну подойдём, Генка, — велела мне Люся и осторожно потащила к окну. — Здесь плохо видно. Нам же надо, чтобы стыки незаметно шли, а то узор перекосит…

Она ещё что-то там тарахтела. У меня аж голова кругом пошла и через пару минут мой мозг перестал воспринимать всё это.

Наконец, экзекуция была закончена. Консилиум портних постановил, что рубаха подмётана и меня можно выпускать на свободу. Я забрал зашитую куртку у Клары, поблагодарил её и девчат, прихватил торбу с куклой и рванул к себе в чуланчик, только пятки засверкали. А то ещё что-нибудь придумают.

Нюра с Люсей пили чай.

Да не просто так, а из большого пузатого самовара. Чай какой-то не обычный, а особый, с душистыми травами. Я, кстати, тоже на этот вкусный аромат пришел.

— Что, Генка, тоже чаю хочешь? — улыбнулась Нюрка, увидев меня. Она пила чай, как мещанка, из блюдечка, кокетливо оттопыривая мизинчик.

— Тащи тогда свою чашку, у нас посуды лишней нету, нальём, — поддакнула Люся, она пила чай с сахаром вприкуску.

Клара сидела на своём тюфяке, чай не пила, а на меня посмотрела недовольно и многозначительно, мол, время пошло.

Мы перед этим с ней сильно поругались, но к стенке она меня прижала конкретно. Да и листок с заклинанием у неё был. Пока ни к чему конкретному не договорились: листок я у неё банально отобрал, но понимаю, что она так просто сдаваться не намерена.

Я сбегал за чашкой, а девушки тем временем сплетничали, я поспел на окончание разговора:

— Люсь, а помнишь, вчера Никита говорил, что здесь одна женщина живёт, которая с сектантами воюет?

— Это не та, что приходила? Весь пол шелухой заплевала…

— Да нет, то была молодая, а он про старуху говорил, — Нюра сделала большие глаза и отставила блюдечко в сторону, — ну вспомни, он ещё говорил, что она…

— А! Да! Я поняла! — хихикая, перебила её Люся. — И что?

— А то! — глаза у Нюрки зажглись, как только бывает у Нюрки, и она азартно продолжила, даже забыв про свой чай, — надо к ней сходить!

— Зачем?

— Ну как зачем, Люся? — подмигнула ей Нюрка, — сама подумай, нам же соратники для агитации здесь нужны. Кроме того, вот мы поагитируем народ, а сами уедем. А вот она и будет наше дело дальше продолжать…

— А и правда! — кивнула Люся и предложила, — так чего тянуть? Может, допьем чай и сразу сходим?

— А можно и я с вами? — влез в разговор я.

— А тебе зачем? — поморщилась Люся.

— А вам зачем? — не сдавался я.

— Нам нужно безбожников вербовать, — отрезала недовольным тоном Люся.

— Ну вот и будем вербовать.

Девушки как-то странно переглянулись.

— У тебя что, работы нету? — поджала губы Нюрка, — так мы тебе быстро найдём.

— А у меня сегодня день рождения, — напомнил я, — можно меня и не нагружать работой, сиротинушку…

— Давай, Генка, в другой раз, — сурово сказала Люся и я понял, что дело тут нечисто.

Девушки торопливо перевели разговор на другую тему. Мы пили чай и болтали. Изредка я ловил на себе странные взгляды Клары.

Когда с чаем было покончено, девушки быстро убрали со стола и заторопились к старухе. Как я не пытался к ним пристроиться, они меня с собой не взяли.

Я уже хотел выйти за ними следом, как Клара больно ухватила меня за руку:

— А ещё я хочу стать известной актрисой! — прошипела она, — и чтобы Виктор…

— А Владычицей морскою ты не хочешь стать? — не выдержал я.

— Будешь таким тоном со мной разговаривать — расскажу всем о твоей тайне! — выпалила она и торжествующе посмотрела на меня.

— О какой тайне, Клара? Что ты решила, что я — Кощей Бессмертный? — деланно засмеялся я, хоть мне было совсем не смешно. — Иди и рассказывай. Сейчас все психические расстройства эффективно лечат. И тебя тоже вылечат, так что не беспокойся…

— А тебя кой-куда на опыты заберут, — многозначительно намекнула она, и я понял, что крепко влип.

— А куда это девчата ушли? — решил я перевести пока тему.

— К старухе какой-то, агитировать, — пожала плечами Клара, — ты же слышал.

— Я слышал, что к старухе, но ты разве не обратила внимания, как они не хотели меня с собой брать?

— Ну, может, считают, что сами справятся, — пожала плечами Клара.

— И это после того, как Гудков сказал по одиночке и по двое в село не ходить, да?

— Вообще-то да… странно…

— И вот я не пойму, что вчера им этот Никита про эту старуху такого рассказал?

— Да вроде не помню ничего такого, — задумалась Клара и вдруг хлопнула себя ладонью по лбу, — она лекарка и вроде ворожка! Точно! Это они гадать на женихов пошли!

— А ещё комсомолки, — поморщился я и спросил, — а ты почему не пошла?

— Они мне не сказали, — с обидой ответила Клара, — а кроме того есть ты…

— А ты знаешь, где она живет? — решил сбить Клару с неправильных мыслей я.

— Да… помню, Никита говорил, что за прудом вроде, где-то у мельницы.

— Тогда чего мы ждём?! — воскликнул я, — пошли!

— Но девчата…

— Ты команду Гудкова слышала? Наша задача, как верных товарищей, не допустить, чтобы Нюра и Люся пострадали в селе, и чтобы Гудков их потом не ругал, что вечером в село вдвоём пошли!

— Но, Генка…

— Ты на жениха погадать не хочешь?

— А ты…

— Я не умею. Любовные гадания — это только женщины умеют.

— Тогда пошли! — решительно подскочила Клара.

— Погоди. Я только куртку возьму.

— Только быстро!

Мы выскочили из школы и, крадучись, чтобы не попасться на глаза Гудкову или Зубатову, рванули в село. Причем Клара неслась чуть ли не быстрее меня. Я чуть отставал, так как прихватил на всякий случай торбу с куклой и теперь она мотылялась и била меня по спине.

Само село Яриковы выселки было небольшим, но довольно растянутым, так что бежать нам предстояло долго. Дело усугубляло ещё и то, что грунтовая дорога от дождей раскисла и на обувь налипали просто килограммы вязкой грязи. Вдобавок штаны забрызгал. Хорошо, что холодная морось разогнала людей и во дворах почти никого не было, так что двое торопливо бегущих комсомольцев не привлекли особого внимания.

Наконец, мы добежали.

— Вот, где-то здесь, — пытаясь отдышаться, выпалила Клара, оглядываясь вокруг.

За обмелевшим сельским прудом находилось два двора, они были немного в стороне от остальных. Какой из них нужный — непонятно.

— А дальше куда? — почему-то спросила меня Клара, вытирая испарину со лба.

Я хотел ей ответить что-то в стиле, чем ты вчера слушала, но передумал, очередного витка ругани не хотелось.

Я посмотрел на дворы. Один примыкал к мельнице и забор там был новый, высокий. Второй же стоял чуть подальше, и заборчик там был чисто символический, а с двух сторон ещё и покосился так, что его подпирали колья, чтобы совсем не рухнул.

— Нам туда, — я потащил Клару к домишку с покосившимся забором.

Мы вошли без стука.

— Заходи, — я открыл входную дверь и первым вошел в сени. Здесь пахло полынью, сухими яблоками, мышами и пылью. Я толкнул дверь в дом. Послышались голоса. Говорила Нюра:

— Нет, он сказал, чтобы я похудела, и только потом он… — увидев меня она ойкнула и сконфуженно умолкла.

— Чего припёрся?! — недовольно зыркнула на меня Люся.

Девушки чинно сидели за накрытым плюшевой скатертью круглым столом, а перед ними была старуха в тёмном платке, которая ловко метала карты.

— Агитируете? — не удержался от подколки я, за это схлопотал подзатыльник от Клары.

— Тихо, — шикнула на нас женщина и добавила, — пускай проходят.

Люся просемафорила нам злым взглядом, мол, идите садитесь, раз принесло вас. Мы с Кларой прошли, расселись.

Тем временем гадалка тихо прочитала молитву, перекрестилась и принялась переворачивать карты:

— Тебя ждет дальняя дорога, казённый дом и разговор с червовым королем… — завела свой монолог гадалка, девчата вытаращились на неё, ловя каждое слово, а я заскучал.

К счастью, продолжалось это не так долго, женщина кинула карты всем, даже Кларе. И у всех была и дальня дорога и любовные разговоры с королями. Которые отличались только мастью.

— Спасибо! — довольным голосом поблагодарила за всех Люся и аккуратно положила на стол деньги.

— А вот ты останься, — непререкаемым тоном велела мне женщина, когда девчата начали собираться уходить.

В доме повисла пауза — все смотрели на меня с непередаваемым выражением лиц. Я молча пожал плечами, мол, а я чо, я ничо, и остался сидеть за столом.

— Генка, ну мы тебя во дворе подождем? — вопросительно сообщила Люся явно в надежде, что старуха разрешит им остаться.

— Не ждите, — отрезала та. — Он сам потом дорогу найдёт, чай не маленький.

Когда они ушли, она мне сказала:

— Кто ты?

— Что? — я ожидал чего угодно, только не такой вопрос. — В каком смысле?

— В прямом, — прищурилась женщина и вдруг протянула мне колоду, — сними.

Машинально я снял верхние пару карт. Гадалка деловито раскидала их и посмотрела, прищурившись:

— Смерть твоя совсем близко, — тихо сказала она, — бойся трефового вальта при долгой дороге.

Я промолчал, не зная, как комментировать. Во всю эту ерунду я не верил. Пока она заканчивала метать карты, я решил спросить:

— Скажите пожалуйста, вы про анахорета Софрония ничего не слышали?

— Это тот отшельник, что в яме живёт? — она впервые подняла глаза и посмотрела на меня в упор, — а тебе он зачем?

— Это уж моё дело, — я не собирался отчитываться.

Но уже хорошо, что о нём здесь хоть что-то слышали. Значит, это не мифическая фигура, и он реально существует. Честно говоря, были у меня некоторые сомнения. Нет, я не думал, что отец Демьян мне соврал, но подозрение в том, что, может быть, это такая аллегория — не оставляли меня всё время. А тут эта женщина сразу подтвердила. Бинго! Значит, он существует, а раз он существует, значит никуда от меня не денется!

— Он с тобой даже разговаривать не будет, — поджала губы она и выложила на стол ещё три карты, — семёрка червей… десятка треф…

— Почему не будет и откуда вы это знаете? — перебил гадалку я.

— Чтобы к нему попасть, нужно знать, куда идти, — гадалка положила сверху ещё одну карту и покачала головой, — кто же ты такой, парень?

Я пожал плечами.

— Или что же ты такое? — продолжила поедать меня изучающим взглядом она.

— Я будущий комсомолец и член агитбригады «Литмонтаж» — с важным видом, как это сделал бы на моём месте настоящий подросток, заявил я.

— А у меня такое чувство, словно я со взрослым мужиком разговариваю, — её проницательный взгляд вновь рентгеном прошелся по мне так, что я аж поёжился.

— И что у тебя в сумке? — вдруг спросила она.

— Мои личные вещи, — независимо ответил я.

— Показывай! — она протянула руку к сумке.

Терпеть по отношению к себе хамство, тем более от какой-то деревенской старушки, я не желал, поэтому встал и сказал, вежливым голосом:

— Спасибо за гадание. Мне пора.

— Стой! — с нажимом велела она, и я вдруг не смог сделать ни шагу.

Да это же гипноз! Сильна! — с уважением подумал я, и, собрав волю в кулак, медленно, с усилием переставляя ноги, пошел к двери.

— Силён, однако, — уважительно констатировала женщина и добавила уже более мягким и спокойным тоном. — Не уходи. Давай поговорим. Это и тебе тоже надо.

Внутреннее чувство говорило, что надо валить отсюда, но разум решил, что можно и поговорить. Дорогу к этому Софронию всё равно искать надо, так почему бы не начать со старушки.

Я вернулся и уселся за стол на своё место.

— Ершистый какой, — вздохнула женщина и грустно добавила, — мой Вася таким же был.

— Вася это кто? — спросил я из вежливости.

— Внук мой, — вздохнула старуха, — зарезали его сектанты год назад.

— Эти? — удивился я.

— Эти, — она смахнула слезинку и перевела разговор, — у тебя в торбе кое-что находится, что принадлежит мне.

— Что именно? — я, конечно, уже понял, что речь идёт о той зелёной хрени, которую я поймал в иве и из-за которой порвал куртку.

— Ёша, — сказала старуха и улыбнулась от чего её похожее на печёное яблочко морщинистое лицо ещё больше сморщилось.

— Что за ёша? — спросил я.

— Помощник это мой.

— А почему он тогда не у вас, а на иве был?

— Ну ты же сам видишь, что здесь происходит, — развела руками она.

— Видеть-то вижу, — не стал отпираться я, — только не пойму ничего.

— А что здесь понимать, — нахмурилась она, — сектанты у нас орудуют.

— И что?

— А то! — неожиданно зло сказала она, — есть у них один там, Епифан, это проповедник ихний. Вот с него всё и началось. И помощники его тоже. Сперва души все ушли. А потом с людьми незнамо что твориться начало.

— Что именно?

— Да не знаю я! — всплеснула руками старуха в сердцах, — они словно и не люди внутри. Как куклы.

И просительно прибавила:

— Слушай, верни мне ёшу, а? Он тебе все едино без надобности, а я к нему привыкла…

— Что за ёша? — опять спросил я, — я такую ерунду впервые вижу. Души — да, с этим понятно. А вот оно что такое?

— А ты что, думаешь, что в нашем мире, кроме человеческих душ, больше ничего и нету? — заулыбалась старушка, — видно, ты совсем недавно прозревать стал. Да?

— Да, — кивнул я, — меня в трудовой школе током от станка ударило и вот я теперь вижу их.

— А я девкой была, гусей пасла на леваде и в меня молния попала, — кивнула своим мыслям гадалка. — Но мне-то хорошо, у нас в соседнем селе знахарка была, старенькая уже. Она меня к себе в обучение взяла и всё, что знала, передала. А вот ты сам-един, как перст.

Я пожал плечами, мол, что да, то да.

— Слушай, а иди ко мне в ученики? — спросила старуха, — конечно, девка-то оно всяко лучше, но ты силён, так что и с тебя толк какой-никакой будет.

Перспектива получить знания и разобраться во всём этом была заманчива, но стоило бросить взгляд вокруг и подумать, что придётся провести остаток жизни в забитом селе, как сразу наваждение проходило.

Но я вежливо сказал:

— Спасибо, конечно, я бы, может и с радостью, но не могу — есть у меня задание очень важное, — я показал глазами наверх, и старушка охнула:

— Тогда да. Раз так, надо выполнить. Но ты, если сможешь — приходи, я тебя всегда в ученики возьму, даже если девка у меня на то время уже на обучении появится.

— Договорились, — кивнул я, довольный, что всё так интересно складывается.

— А Софроний живёт отсюда сорок вёрст пути, у Чёрной речки, — начала рассказывать старушка, — там деревня недалеко, Заболотье называется.

— Ого, — покачал головой я, — прямо от одних только названий уже жуть берет.

— А от Заболотья надо в лес углубиться, там верст пять, не больше, — продолжила рассказ старушка, оставив мой комментарий без внимания, — там хуторок будет, Чушки.

Я чуть не хрюкнул, ещё лучше.

— А там уже местных спросишь, я точно не знаю, — сказала гадалка, — но где-то там.

— Скажите. А вы души отправлять по месту назначения умеете? — спросил я.

— Никто не умеет, — покачала головой старушка, — бабка Мотря немного умела усмирять их, если злые были, а у меня и половины той силы нету, что у неё была.

— А вы души видите?

— Не всегда, — вздохнула старушка, — только если они сами хотят показываться. Я даже ёшу не всегда вижу. Так вернёшь мне его?

— Верну, — я вытащил куклу и прочёл заклинание с листочка наоборот.

Куклу окутало зеленоватое свечение и ёша вылетел оттуда как пробка и запрыгал по комнате, сердито стрекоча.

— Вот это да! — восхитилась гадалка, — сколько живу, такого ещё не видела!

— Чирикает, как воробей, — удивился я.

— Сердится, значит, — перевела старушка и неожиданно ласково заговорила, — ёша, ёшенька, не сердись, иди сюда, я тебе молочка дам…

Зелёная хрень заверещала что-то и прекратила прыгать. Гадалка встала, подошла к полке и взяла кувшин. Налила полмиски молока и поставила на пол, словно коту.

— Молоко? — удивился я, — откуда? В селе, говорят, всю скотину вырезали, чтобы советской власти не досталась.

— Всю, — кивнула старушка, — но не потому. Скотина она же их чёрное нутро чует. Когда коровы и свиньи начали при виде их бесноваться — вот Епифан и придумал эту сказку, чтобы весь скот селяне порезали. А вот я свою Муську оставила.

— Корова?

— Коза, — вздохнула старушка. — но молока хватает. Сколько там мне одной надобно…

Я сидел и наблюдал, как зелёный ёша подкатился к миске с молоком и сел прямо в неё. Через его прозрачность было видно, как молоко начало резко уменьшаться.

— С ума сойти! — удивился я.

— Это тоже душа, только не человеческая, — пояснила старушка, — ему молоко время от времени нужно. Чтобы силы были.

Мы проговорили с гадалкой всю ночь. Под утро я вернулся обратно в школу. Голова была чугунная, сказывалось, что уже вторые сутки без сна.

Было ещё темно, только-только пропели третьи петухи. К моему удивлению во дворе школы туда-сюда ходил Семён Бывалов.

— Где тебя носит, Генка? — укоризненным шепотом сказал он мне, — Макар там рвёт и мечет. Получишь ты у него сполна.

— Да что такого? — я пожал плечами, — я же вернулся.

— Гришка тоже вон «вернулся»… — вздохнул Семён, — принесли вон из села его. Ни себя, ни людей теперь не узнает.

Гришка лежал на тюфяке в учительской. Глаза его были закрыты, на лице — мертвенная, даже я бы сказал восковая, бледность. Возле него хлопотала Люся, то клала смоченное водой полотенце на лоб, то принималась растирать руки. Эффекта это не давало никакого, но, видимо, так она считала, что поддерживает его.

— Как он? — тихо спросил я.

— Так в себя и не пришел, — всхлипнула Люся. — мы с Нюрой, Кларой и Жоржем по очереди возле него сидим. Парни дежурят во дворе, а мы — возле Гриши.

— А Жорж?

— А он и там, и там, — Люся переменила компресс на лбу Гришки.

— А Гудков где? Он же здесь ночует.

— Поменялся. С парнями в классе теперь. Видишь же, возле Гриши уход нужен, ну и вот, чтобы остальных не будить, решили сюда его пока… может же придёт в себя.

— Его что, в селе побили? — спросил я.

— В том-то и дело, что нет, — испуганно прошептала Люся, — следов побоев нету. Просто лежит, словно мёртвый. Страшно даже на секунду оставить его.

— Люся, тебе помочь, подменить? — спросил я, поняв, куда клонит Люся.

— Ну если посидишь пару минут, я кой-куда сбегать хочу, — смутилась Люся.

— Посижу, — кивнул я.

Люся торопливо выскочила, а я пристроился на стуле рядом с Гришкой. Он так и продолжал лежать. Грудь его вздымалась еле-еле, со стороны можно было подумать, что он умер. И на виске билась жилка.

Я посмотрел на его голову и меня словно молнией ударило — от затылка Гришки в потолок уходила тоненькая зеленоватая призрачная нить. Такая же, как была у Юлии Павловны и у того комсомольца. Правда у Гришки она была совсем тонкая, возможно поэтому я ее не сразу и обнаружил.

— Гришка… — тихо позвал я, — ты меня слышишь?

Некоторое время ничего не происходило, затем веки Караулова чуть дрогнули.

— Гришка, ты куда ходил? Что с тобой случилось? — продолжал спрашивать я, в надежде. Авось ответит.

— К м-м-м… — пробормотал Гришка.

— Кобелиться к бабам ходил? — спросил я.

Веки Гришки опять дрогнули.

— К Марии Магдалине?

— Хх-х-хаа-а, — прохрипел Гришка и его выгнуло дугой. На губах появилась пена, он захрипел сильнее.

— Что здесь происходит? — в учительскую вбежал встревоженный Гудков. Из-за его спины выглядывал Зёзик.

— Гришщка на секунду очнулся, — сообщил я, — говорит, к Марии магдалене ходил и там с ним так…

— Это она его? — охнул Зёзик.

— Не сказал, — развёл руками я, — только имя её сказал и всё.

— Надо с этим вертепом с утра разбираться! — зло рыкнул Гудков, — не позволю всякой контре моих людей гробить.

— Так, может, и не она это… — я уже был сам не рад, что сказал: сейчас Гудков «с шашкой наголо аки Чапаев» ворвётся туда, всех поразгонит, а у меня были кой-какие планы на «сестёр».

— Так, а ты почему здесь? — уставился на меня Гудков, только сейчас, видимо, сообразив, что я здесь быть не должен.

— Люся вышла во двор, я вместо нее дежурю, — ответил я.

— Я про то, — поморщился Гудков, — ты где весь вечер и всю ночь был?

— Дело молодое, — уклончиво ответил я.

— Я вам всем что сказал?! Что сказал?! — вызверился Гудков, — моё слово, что ни для кого ничего не значит? Одного принесли никакого, второй утром припёрся!

— Вы чего здесь кричите? — в учительскую вошла Люся и недовольно шикнула на Гудкова, — раскричались. Места больше поругаться нету? Надо возле умирающего обязательно орать?

— Всё, Люся, мы уходим, — примирительно выставил ладони Гудков и повернулся ко мне, — иди за мной!

Делать нечего, поплёлся за ним.

Мы вышли во двор и отошли аж за угол, чтобы не разбудить остальных. И тогда Гудков начал на меня орать. Минут десять, а то и все пятнадцать. Я не спорил. Стоял, опустив голову. Пусть выпустит пар, всё равно ничего не докажешь же.

— Да ты понимаешь своей дурьей башкой, что тебя тоже укокошить, как Гришку, могли?! — орал Гудков, — я же русским языком сказал, чтобы никто никуда сам не уходил! Тем более на ночь! Это же…

— Макар, тише, — Зёзик, который тоже увязался с нами, тронул Гудкова за плечо и показал на улицу, где как раз шла баба с коромыслом и остановившись, с любопытством прислушивалась к нашей «беседе».

— Да я же…

— Макар, сейчас по селу пойдёт, — тихо сказал Зёзик, — оно тебе надо?

— Да, ты прав, — шумно выдохнул Гудков и повернулся ко мне, — а с тобой разговор не окончен. Продолжим в школе, когда все проснутся!

Ну продолжим, так продолжим, я сам понимал, что Макар должен меня как-то показательно наказать за нарушение дисциплины, иначе в агитбригаде скоро начнется анархия. Уже началась.

Мы вернулись обратно и я юркнул к себе. Намереваясь часик поспать, в сон клонило ужасно.

Но не тут-то было. В чулане меня ждали любопытные призраки.

— Ну что там, Генка?! — требовательно набросились они на меня.

Пришлось рассказывать о визите к гадалке.

— Не ходи к ней в ученики, — сказал Енох, — не надо оно тебе.

— Почему это? — зевнул я, меня уже вырубало от усталости.

— Ничем хорошим для тебя это не закончится, — пробурчал скелет. — Будешь у старухи в услужении.

— В обучении, — поправил его я.

— В услужении! — рассердился Енох, — я лучше знаю…

Он ещё что-то говорил и ворчал, ему поддакивал Моня, но я уже не слышал — провалился в сон.

В избе остались только мы и сектантский проповедник.

Несколько долгих секунд он смотрел на Гудкова, а Гудков — на него. Когда же, наконец, соревнование в гляделки было закончено, проповедник совершенно спокойно спросил:

— Ну и зачем было людей будоражить?

— Чем меньше опиума для народа — тем лучше, — заявил Гудков, но наган убрал.

— Пришли незваными, нашумели, помешали людям слово божие познавать, да ещё и стрельбу в храме устроили! — попенял нам проповедник, — гореть вам после смерти в гинее огненной!

— Ты Морозов? — перебил разбушевавшегося проповедника Гудков.

— Отец Епифан, — прогудел проповедник.

— Ты мне не отец, — зло ощерился Гудков, — я своего отца хорошо помню. Он такой дурней не страдал.

— И заблудшие души… — начал было Епифан, но Гудков опять перебил:

— Это ваши сектанты Григория нашего побили?

— Не знаю о чём ты, — осторожно ответил Епифан.

— Ночью принесли нашего агитбригадовца в бессознательном состоянии, — сказал Макар, — он в село ходил. Твоих фанатиков работа?

— Народ в Яриковых выселках сплошь мирный, мухи не обидит, — заявил Епифан категорическим тоном.

— Ага, только весь скот за одну ночь перерезали, — ядовито подколол его Зёзик.

— Ты раб божий… — начал было Епифан, но приход другого человека не дал ему закончить.

Здоровенный курносый мужик, с пудовыми кулачищами и раскудрявым чубом, вошел в молельный дом и зло зыркнул на нас:

— Это кто тут святого человека обижает? Ворвались в дом молитвы и пальбу подло устроили!

— А ты кто такой? — и глазом не моргнул Гудков, — вали давай отсюда. Мы сами разберёмся.

— Меня зовут Митрофан Анучин, — нахмурился мужик.

— А-а-а-а! тогда ясно, — растянул губы в улыбке Гудков, — главный сатрап на селе и эксплуататор?

— Кто эксплуататор?!

— Ты! — палец Гудкова уставился на Митрофана, — трёх малолетних батраков не ты ли, случаем, в рабстве удерживаешь?

— Уже наплели! — зло прищурился Анучин, — небось Степанов, гнида такая, наврал?

— Неважно кто, — оборвал его Гудков, — зато теперь мы точно знаем, что ты контра и мироед! И депешу в город отправили. Так что жди гостей, эксплуататор хренов! Мы вашу эту богадельню враз искореним!

— Ах ты ж падла! — зарычал Митрофан и бросился на Гудкова, размахивая кулачищами.

Еле растащили.

— В холодную его! — хватаясь за шею, прохрипел Гудков, — сейчас из города следователь приедет, а мы потом сходку сельской бедноты проведем! Ещё посмотрим, что люди скажут!

— Проводите! — прохрипел Митрофан, которому парни сдавили горло и закрутили руки назад, — люди вам скажут, что враньё всё это! И что ты тогда делать будешь? Ноги мне целовать и прощения просить?!

— Да там сектанты одни, ты же сам видел! Они же фанатики! Что они тебе скажут?! — возмутился Зубатов, утирая кровь с разбитой брови.

— А где Епифан делся? — выпалил Бывалов, удерживая Митрофана в захвате, — как это он так незаметно улепетнул?

— Как улепетнул? — прохрипел Митрофан, — бросил меня тут одного! У-у-у-у, ирод!

— Ты за свои грехи сам отдуваться будешь! — коротко бросил ему Гудков и велел нам, — Семён и Жорж, тащите его в холодную.

— А где ключ? — спросил рациональный Боборович.

— У председателя, — почесал взъерошенную голову Гудков и развёл руками.

— А что, мы с этим к председателю искать его потащим? — выдал сентенцию Жорж (он всегда, когда волновался, начинал выражаться путанно).

— Тащите его к холодной, — распорядился Гудков парням, затем кивнул на меня, — а председателя с ключом пусть Генка найдёт. Зря что ли брали его?!

— И дитё в вертеп свой сатанинский втягиваете! — прохрипел Митрофан, тщетно пытаясь вырваться.

— Дай ему в зубы, — посоветовал Зёзик Бывалову.

— Сам дай! — возмутился Семён, — я подержу, а ты дай!

— Тихо вы там! — вызверился Гудков и вытащил наган, — давайте, действуйте, а мы Епифана этого вашего поищем. Здесь есть запасной выход? Или он через окно сиганул?

Пока они переговаривались, я выскочил из дома молитв и понесся в сторону двора, где жил председатель сельсовета.

Бежать было не так уж и далеко, но дорога была мокрой, глинистой, её развезло, так что, пока добежал — запыхался.

Влетел я в дом вислоусого председателя в тот момент, когда он и вся его семья ужинали.

На покрытом вышитой скатертью длинном столе стояли миски, тарелки, мисочки, горшки, кувшины и супницы. И вся эта посуда была заставлена всевозможной снедью: пироги с мясом, пирожки с рыбой, пирожки с грибами, оладушки, запечённый гусь, тушенная картошка со свининой, тушенная капуста с мясом, жаренные шкварки с луком, гусиный паштет, домашняя колбаса с чесноком, блины с творогом, и ещё всякая еда помельче, типа мочёных яблок или хрустящих огурчиков из бочки — от смеси вкуснейших запахов мой желудок сделал salto-mortal’e и жалобно квакнул.

— З-здравствуйте! — от неожиданности чуть заикнулся я. Настолько разительно отличалась спокойная и по-мещански уютная обстановка в доме председателя от того, что творилось сейчас в доме молитвы сектантов.

— Ты из агитбригады? — вытаращился на меня хозяин, не замечая, что самогонка полилась прямо в тарелку с парящим мясом.

— Ага, — кивнул я и добавил, — извините, что прерываю ужин, но Гудков велел ключ от холодной у вас взять.

— З-зачем? — теперь уже заикаться стал вислоусый.

— Да Митрофана вашего посадить туда надо, — ответил я.

У председателя аж выпала чарка из рук, покатилась по столе и со звоном упала на пол, рядом заголосила хозяйка и ещё какая-то женщина постарше.

— Это что ж творится? — мелко перекрестился вислоусый, но заметив мой взгляд, в последний момент отдёрнул руку.

— Ладно, идём быстрее! — велел он и мы поспешили к сельсовету, где уже нас дожидались парни.

Примечательно, что народ в селе то ли попрятался, то ли им вообще плевать на всё это было. Но никто не бежал спасать Митрофана и проповедником. Да и комсомольцы где-то подевались.

По дороге я не удержался:

— А где вы мясо берёте, раз в селе животных нет? — спросил я.

— Где надо — там и беру, — неожиданно зло буркнул председатель и не стал со мной разговаривать.

Парни впихнули побитого Митрофана в холодную, а сами пошли с председателем составлять акт задержания. Я же остался во дворе один.

Сунулся было в сельсовет. Но на меня замахал руками Бывалов, мол, иди отсюда не мешай.

Ну ладно. Не буду им мешать.

И я тогда побежал обратно к дому молитвы, но там было пусто и тихо. Куда девались Гудков с остальными, поймали ли они Епифана — совершенно непонятно и спросить было не у кого. Все дома стояли с тёмными окнами — село словно вымерло, лишь где-то далеко-далеко, аж на конце другой улицы гавкала собака.

Ничего не понимаю.

Я пожал плечами и решил идти на агитбригаду. А то мало ли. Могут же бандиты пойти туда, а там только девчата и Гришка без сознания.

Поэтому я пошел по освещаемой ущербной луной дороге обратно. Но не бежал. И так набегался за день, но всё равно шел быстро по раскисшей глинистой дороге.

— Эй! — тень возникла у меня на пути, что я от неожиданности чуть не свергся в канаву.

Оружия у меня не было, но я моментально вытащил нож, который заимел привычку таскать с собой постоянно.

— Ты с агитбригады же, да? — тихо прошелестел голос.

Женский. У меня аж отлегло от сердца.

— Да, — сказал я, продолжая сжимать нож.

— Что там случилось? — рядом появилась вторая тень. Голос тоже был женский. — Мы выстрелы слышали. И люди бежали из дома молитвы.

— Вы кто? — спросил я.

— Прихожанки мы, — несмело сказала женщина, — меня Настасьей звать.

— Это которая Мария Магдалена? — не удержался от подколки я.

— Нет, Мария Магдалена — это вот она, а я — Саломия-мироносица.

— Митрофана вашего в холодную замели, — сказал я, — а Епифан сбежал. Так что думаю, вам будет лучше отсюда тоже уходить. Утром из города следователь приедет, богадельню вашу закрывать.

— Ох! — пискнула одна из них. В темноте я не рассмотрел кто.

— Нам некуда бежать, — всхлипнула Настасья.

— Ну тогда не знаю, — пожал плечами я, — раз вы входили в гарем Епифана, то не думаю, что ваша участь будет лёгкой.

— Епифан, говоришь, сбежал? — зло переспросила вторая, Акулина, оставив без внимания подколку про гарем, — вот гад, нас даже не предупредил.

— Не до того ему было, — хмыкнул я и добавил, — если вопросов нет, то, пожалуй, пойду я.

— А как же мы? — брякнула Настасья и я воззрился на неё с недоумением.

— А чем я вам помогу? — вопросом на вопрос ответил я.

— Нам некуда идти, — вздохнула Настасья, Акулина молчала, только шмыгала носом и утирала краешком платка слёзы.

— Ну вы же жили где-то до того, как в гарем к Епифану попали? — спросил я.

— Разве это жизнь была? — ударилась в философию Акулина и шмыгнула носом.

— Назад теперь ходу нет, — пожаловалась Настасья, — родные нас не примут. Мы для них умерли.

Акулина разрыдалась. Настасья на неё шикнула, чтобы потише.

— Ну не знаю даже, — растерялся я, — ждите тогда следователя. Завтра ему чистосердечно всё расскажите, преступлений на вас вроде тяжких нету, должны не много дать. Может, в какое-то поселение за Урал отправят. На пару лет только.

Теперь уже обе, и Акулина, и Настасья, разрыдались.

Ну блин, хотел, как лучше, а вышло, как всегда.

Я тоже замолчал, ну вот не знаю, что им говорить. Внезапно меня осенило, и я задал вопрос:

— Девушки, скажите, а Григорий у вас этой ночью был?

— У меня, — сказала Акулина, шмыгнув носом, — а что?

— А когда он ушел от тебя?

— После третьих петухов где-то, — пожала плечами она, — сказал, что главный ваш сильно ругается и ушел, чтоб ваши его отлучку не заметили.

— А где вы живете? — опять спросил я.

— Вона там, третий двор, с зелёными воротами! — махнула рукой Акулина куда-то в горку.

Мда, дорога от их дома до школьного двора была короткой, там идти-то всего минут десять, странно, что могло такого произойти и кто мог за это время напасть на него? И главное — откуда взялись зелёные нити?

— Слушайте, — сказал я, — плакать на дороге — это вашей беде не поможет. Пошли к вам в дом, я гляну, может, кто за домом в засаде сидел, чтоб на Гришку напасть. А вы собираться начнёте. Я бы на вашем месте убегал хоть куда-нибудь.

— Куда? — вздохнула Акулина.

— Да хоть в тот же лес! — переждёте, пока всё уляжется, следователь уедет, а потом вернетесь.

— И то правда! — всплеснула руками Настасья.

— В лесу холодно-о-о… и страшно-о-о… — заныла Акулина, хлюпая носом.

— За Уралом всяко пострашней будет, — топнула на неё ногой Настасья.

— В лесу волки-и-и…

— А давай, Акулина, к Софронию подадимся! На время! Пока не уляжется всё! — предложила Настасья, а я чуть не свалился от удивления.

— К Софронию? — как попугай переспросил я, — это который отшельник?

— Ага! — радостно подтвердила Настасья, — он самый и есть! А ты его знаешь, что ли?

— Знать не знаю, но я к нему иду! — ответил я.

— Зачем? — не удержалась от любопытства Настасья.

— Меня отец Демьян послал, — решил сказать полуправду я, а то кто его знает, может у Софрония тоже свой гарем и они туда тоже входят.

— Ты смотри, сам с безбожниками, а от попа задания какие-то выполняет! — удивилась Настасья.

— А я не простой человек, — важным голосом сказал я и спросил. — А где он обитает, Софроний этот?

— Эммм… — задумалась Настасья, — не знаю, как тебе объяснить. Там сперва нужно до речки дойти. Это возле болота, а оттуда по тропе и возле старой липы налево три версты.

У меня аж голова пошла кругом.

— Это далеко отсюда? — уточнил я.

— Если напрямик через лес — недалеко, если по дорогам — то очень далеко.

И я задумался. Вот как теперь быть? Бросить агитбригадовцев и добираться до Софрония с двумя беглыми сектантками? Могут поймать. Но даже и не в этом дело, а в том, как мне потом будет возвращаться, после побега? Мне же потом вообще капец будет. Могут даже пособником контры объявить. Или же продолжать гастролировать с агитбригадой по всей губернии? Но так я могу хоть весь месяц его искать. Или даже всю жизнь. Вполне могу, кстати, мимо пройти и даже знать не буду, что именно здесь поворот от старой липы к Софронию. А других, кто знает дорогу, может больше и не быть.

Додумать мысль и принять решение мне не дали сектантки.

— А давай ты с нами пойдёшь! — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала Настасья. Среди них двоих она была более рациональная и пробивная.

— Зачем ему с нами? — испуганно пискнула Акулина, — Софроний знаешь, что нам за это сделает?!

— Зато через лес с ним не страшно идти будет! — сварливо возразила Настасья.

Хм. Похоже моё мнение дамочкам даже не интересно.

И вот что делать?

Решение надо было принимать быстро.

И я принял.

Сказал им так:

— Идите домой и собирайтесь. С собой берите самую малость, чтобы нести не тяжело было. Оденьтесь тепло, еды возьмите побольше. Деньги, если есть. Ерунду всякую не берите. Я вам сильно помочь таскать не смогу — своего барахла хватает…

— Так ты с нами идёшь?! — радостно взвизгнула Акулина.

— Тише ты! — шикнула на неё Настасья и переспросила, — ты с нами идёшь?

— Сколько до Софрония идти?

— Дня полтора или два, — ответила Настасья, — так-то и за день можно, но то летом. Там ручей просто разливается, далеко обходить придётся.

Я мысленно прикинул — итого, два дня туда и два дня обратно. И там я если и задержусь, то на один день максимум. Ну если совсем повезёт — то могу и на два. Значит, неделю меня не будет. Агитбригадовцы вполне могут сами без меня погастролировать. А я потом вернусь. Только надо внятную легенду им преподнести, чтобы подозрений не было.

— Идите домой, собирайтесь, — велел я сектанткам, — а я схожу свои вещи заберу. Вместе пойдем.

— Ты не вернешься! — набычилась Настасья, — не ходи! Или давай я с тобой пойду? А Акулина сама вещи соберёт.

— Я боюсь, — заныла та.

— Вернусь, — жестко сказал я, чтобы предотвратить бабскую истерику. — Мне к Софронию надо. Очень надо. А в агитбригаду я быстро схожу — только вещи свои заберу, там же документы и передача Софронию. Иначе смысла мне к нему идти нет.

— Я с тобой! — продолжала настаивать Настасья.

Ну не дура-баба?!

— И как ты себе это представляешь? — удивился я, — ваших главных всех замели, а тут ты припрёшься. Так тебя же сразу в холодную посадят. Как соучастницу и вдохновительницу! И я ничего сделать не смогу! И не буду даже подставляться! Я за Урал не хочу! Мне и тут хорошо!

— Я не соучастница!

— Ты в гареме у Епифана этого. У тебя даже кличка сектантская есть — Саломия-мироносица.

Теперь уже Настасья всхлипнула.

— Так! — подвёл черту под беседой я, — расходимся. Собираем вещи. Вы ждёте меня. Если я через час не приду к вам — тогда пойдёшь на агитбригаду за мной.

Оставив повеселевших дамочек, я со всех ног бросился на школьный двор.

Как ни странно, во дворе было тихо, в школе — темно, лишь в одном окне мерцал неясный огонёк свечи.

Учительская — догадался я.

Где все остальные — я даже не представлял.

Я тихонечко проник в школу, стараясь, чтобы дверь не скрипнула. На пороге снял обувь и так, в одних носках, бесшумно ступая, пошел к себе в чуланчик. По дороге заглянул в учительскую — на тюфяке лежал Григорий с закрытыми глазами. Рядом, на другом тюфяке прикорнула Люся. Видимо её очередь дежурить была.

Проходя мимо класса, где спали девушки, я остановился и прислушивался — там тоже тихо сопели.

Вот и отлично.

Буквально просочившись к себе в чуланчик, я принялся судорожно пихать вещи в торбу. Возьму минимум.

— Генка! Что случилось?! — выпалил Енох, — Что происходит?!

— Ты где уже которую ночь бегаешь? — прицепился следом и Моня.

Оставив вопросы призраков без ответа (боялся разбудить девчат), я продолжил собираться. Остальные сгрёб в узел — когда агитбригадовцы будут уезжать отсюда, то заберут. А я их потом нагоню. Маршрут их гастролей я хорошо знал, специально изучил, так что где-то по дороге я их перехвачу.

Оставалось написать в записке причину, почему я отлучился, да ещё ночью, да ещё не сказав никому ни слова. Что я и сделал. Записку положил на видное место.

А сам, прихватил торбу с минимальным набором вещей, также тихо выскользнул обратно.

До дома сектанток бежал так, что ой. Честно говоря, боялся, что парни сейчас вернутся и меня найдут. И тогда ни к какому Софронию я не попаду.

Но обошлось.

В доме Настасьи и Акулины горел свет. Я торопливо вошел в дом.

— А вот и наш дорогой гость! — за столом сидел Епифан и смотрел на меня.

— И какое у тебя дело может быть к Софронию? — лениво процедил Епифан.

Он восседал за накрытым сытным ужином столом, а рядом суетились Настасья и Акулина, подкладывая ему лучшие куски. Или же лучше говорить сестра Мария Магдалина и сестра Саламея-мироносица? Как бы там ни было, но они носились вокруг него, словно курицы-наседки. Разве что не кудахтали.

— Я, кажется, вопрос задал, — протянул Епифан, рассматривая меня с вялой небрежностью.

Я развёл руками и сказал:

— А как это вам удалось удрать? В окно прыгали или через подпол ползли?

Епифан побагровел, но усилием воли взял себя в руки:

— Там дверь была во двор, — с деланным спокойствием ответил он, — когда ваше дурачьё с Митрофаном болтать начало, я вышел.

— Бросили Митрофана, значит? — поддел я.

— Да зачем бросил, — ухмыльнулся Епифан, — оставил заместо живца.

— Он в холодной сидит, — покачал головой я, — утром следователь приедет, разбираться будет.

Я перевёл взгляд на сектанток, которые копошились у стала и делали вид, что меня здесь нет:

— Значит, решили таки остаться в селе?

Акулина промолчала, а Настасья фыркнула.

Кстати, в залитой светом горнице я, наконец, рассмотрел их нормально. Акулина была пухлощёкая и голубоглазая, чуть курносая правда, но это её не портило, с толстой пшеничной косой, Настасья — черноокой смуглянкой с румянцем на всю щеку. Цвет волос под платком я не разглядел. Но по логике она должна была быть брюнеткой. Красивые. Епифану во вкусе не откажешь.

— Так что с Софроном? — повторил Епифан.

— Зря, девчата, вы не уехали, — продолжал разговаривать с сектантками я, игнорируя Епифана. Да, я понимал, что его это выбешивает, но не хотел оставлять инициативу ему.

Он это понял и заорал:

— Я к тебе обращаюсь!

— Поздно уже, — зевнул я и сказал сектанткам, — пойду тогда домой, раз так.

Девушки промолчали, я развернулся, чтобы выйти, и уперся взглядом на двух здоровых мордатых сектантов, которые, как оказалось, стояли у меня всё это время за спиной. А я и не заметил.

— Не пойдёшь, — ехидно сказал Епифан. — И на вопрос ответишь. Если не хочешь без зубов остаться.

— А как же не ударь ближнего своего? — безбожно перевирая заповедь, развернулся я опять к Епифану.

— У нас свои законы и заповеди! — отмахнулся тот.

— Например гарем? — опять не удержался я, за что получил ощутимый тычок в спину.

— Это божественная миссия! — важно заявил Епифан, а я еле удержался, чтобы не рассмеяться.

Удар в спину был таким, что я полетел на пол, аж дух вышибло.

— Повторить вопрос? — Епифан принял из рук Настасьи кувшин с чем-то и надолго припал к нему.

— Нарываешься, — зло процедил я, ситуация стремительно выходила из-под контроля.

— Нарываюсь, — Епифан поставил кувшин на стол и отломил кусок запечённого гуся. — А вот ты до утра не доживёшь. Так что там с Софронием?

— С каким Софронием? — сделал удивлённый вид я.

— К которому ты хотел попасть с ними, — Епифан указал на Акулину куском гуся.

— Я не хотел с ними, — пожал плечами я, хоть и трудно это было изобразить на полу, — шел по селу спать в школу, меня окликнули эти две девушки, начали плакать, сказали, что идут к Софронию, попросили пойти с ними, потому что одним через лес боязно. Я согласился. Не привык бросать людей в беде. Тем более, женщин. Не по-христиански это.

— Он сказал, что весточка у него от отца Демьяна к Софронию, — наябедничала Настасья и бросила на меня злорадный взгляд.

Мда. Выслуживается, коза. А ведь всё равно всегда будет лишь на вторых ролях. Ну не любят мужики таких инициативных. Вон глуповатая и менее красивая Акулина у него в чине Марии-Магдалины, а Настасья — всего лишь Саломея-мироносица. Да и Гришка Караулов к Акулине ходил, а к Настасье всего лишь тщедушный Зёзик.

Словно почувствовав, что я думаю о ней, Настасья ехидно добавила:

— И это он нас подбивал убегать отсюда!

Вот корова. У меня даже слов не было. Я им жизнь спасал, а в результате вот она, благодарность.

Блин, я мог бы сейчас сказать всего два слова, о Зёзике и Гришке, как они епифановский огород перепахали, и капец бы было и Настасье, и Акулине. Причём очень большой капец. Но не стал. Дуры — они и в Африке дуры. Ну скажу я, и что из этого? Моя судьба от этого легче не станет, а вот они стопроцентно пострадают. А то что дуры они — ну так здесь ничего и не сделаешь.

Чёрт с вами, — подумал я и ничего отвечать не стал.

— А ну-ка, Пантелеймон, глянь-ка в торбе у него, что там за весточка Софронию?

Один из мордоворотов отобрал у меня торбу и просто вывалил всё на пол.

— И где тут весточка? — Епифан подошел и пнул ногой моё барахло, он рассматривал пару учебников (по математике и географии за восьмой класс), запасную рубаху и две куклы с явным недоумением. — А куклы тебе зачем?

— По маршруту гастролей агитбригады село Большие Стога, там у Степановны внучки живут. Дочка её туда замуж вышла. Просила передать.

— Что за Степановна? — не понял Епифан.

— Хозяйка дома, где я угол снимал, — ответил я и Епифан потерял интерес к моему барахлу.

— Про Софрония, значит, ничего сказать не хочешь? — с какой-то весёлой злостью спросил он.

— Не знаю его, — опять повторил я, за что получил увесистую плюху (аж зубы щелкнули) от второго мордоворота. Счёт к сектантам всё больше рос и увеличивался.

— В погреб его! — велел мордоворотам Епифан, — пусть посидит, подумает, проветрится.

— Утром следователь вас не похвалит за это! — выпалил я, и очередная затрещина выбила искры из глаз.

— Следователь тоже наш человек, — ухмыльнулся Епифан, — так что не беспокойся о нём. О себе лучше подумай. Молиться умеешь?

Я дёрнул головой.

— Мда, что от вас, от безбожников, взять, — вздохнул Епифан и добавил с притворным сожалением, — ладно, не переживай, парень, я панихиду по тебе отслужу самую наилучшую.

И заржал, козёл, обидным голосом.

А меня мордовороты поволокли в подвал.

Я сперва думал, что потянут к сельсовету, там же холодная — специальное полуподвальное помещение, где удерживались нарушители спокойствия Яриковых выселок до приезда городских властей. Но нет, меня бросили в подвал прямо тут, во дворе дома, где обитал гарем Епифана. А жаль, так хоть была надежда, что по дороге или сбегу, или орать буду.

Я полетел вниз, посчитав своими боками все ступеньки. Хорошо, подвал не глубокий был. Так что отделался парой синяков и ссадин.

Тут было темно, словно в склепе. Хотя с другой стороны — подвал от склепа отличается только содержимым. Медленно я поднялся на подрагивающие после падения ноги, стараясь не стонать. Пощупал рёбра, колено, которым ударился. Вроде сильных ушибов нет.

И то ладно.

Итак, сижу в каком-то подвале у сектантов, в какой-то глухой деревушке, среди лесов. И никто никогда не узнает, где меня искать и куда я девался.

Зашибись перспектива.

Своим агитбригадовцам я оставил записку, где написал, что встретил родственника по отцу и еду с ним к нему домой, хочу расспросить его деда, отчего умер мой отец. И вернусь примерно через неделю. Маршрут агитбригады знаю, так что присоединюсь по дороге. Зарплату за время моего отсутствия прошу перечислить на поточные нужды агитбригады.

Конечно причина слегка корявенькая, но я надеялся, что Гудков не станет поднимать бучу, чтобы не возвращать деньги за моё патронирование, а по возвращению думал выставить им стол с выпивкой, так что всё бы обошлось. Ну или, в крайнем случае, ограничилось бы порицанием в устной форме.

А теперь я сижу в подвале и меня раньше, чем через неделю, не хватятся.

Мда, ситуация.

В животе заурчало. Я сегодня весь день туда-сюда пробегал, не ел вообще ничего. Только наблюдал разносолы в домах председателя сельсовета и Епифана.

Эх, смутные времена, никакого уважения к ребёнку.

Мои мысли приняли более практическое направление. Я сейчас находился в подвале. То есть как минимум какие-то яблоки и капуста в бочках здесь должны быть. Это — раз. Во-вторых, так как холодильников в эти времена еще не было, во всяком случае за время моего пребывания здесь, я их в домах простых людей что-то не видел, то, значит, часть скоропортящихся продуктов вполне тоже могут хранить в этом подвале. Какие-нибудь куски солонины, масло или кисломолочные продукты. От этой прекрасной мысли мой желудок квакнул так громко, что я чуть не подпрыгнул.

Вся проблема была в том, что в такой кромешной тьме я не видел совершенно ничего. А тыкаться руками во все стороны малопродуктивно. Как бы я не был голоден, но есть что-то, чего я не вижу — я не буду никогда. Вдруг здесь что-то испортилось, а я его есть буду. От этой мысли меня аж передёрнуло.

— Генка! — голос Еноха заставил меня подпрыгнуть от неожиданности ещё раз.

— Енох! Напугал! — выдохнул я.

Скелет появился передо мной, заливая подвальное помещение слабым зеленоватым светом.

— Ты что, можешь выходить? — удивился я.

— Ага. Здесь могу, — ответил призрак, с интересом оглядываясь по сторонам.

— И я могу! — рядом появился Моня и видимость стала значительно ярче.

— Супер! — обрадовался я, — стойте здесь, мне так хоть немного видно.

— Мы тебе что, светильники?! — обиделся Енох и исчез.

— Я есть хочу, — пожаловался я Моне, а здесь не видно ни зги. Хоть ты меня не бросай, а то умру скоро с голоду.

— И ничего я не бросал! — сварливо заявил Енох, появившись в подвале, — нельзя уже на секундочку по делам отлучиться?!

В подвале вновь стало светлее.

— Да, так лучше, — кивнул я, шаря голодными глазами по полкам.

— Генка, смотри, здесь колбаса, смальцем залитая, — Моня подлетел к одному из больших горшков и теперь парил над ним, подсвечивая.

— Отлично! — я метнулся к горшку и выудил ароматное полукольцо. В помещении сразу аппетитно запахло чесноком.

— А здесь, в бочке, огурчики, — сообщил Енох, внося и свою лепту в моё пропитание.

От огурчиков я тоже не отказался.

— Эх, ещё бы хлеба! — мечтательно сказал я, не прекращая жевать.

— Хлеба нету, но здесь, зато, есть вино, — Моня внимательно осматривал большие кувшины.

— Вино, это хорошо, — согласился я. Хоть я был в тулупчике, но в подвале было холодно и сыро, так что пробирало до костей. А от вина будет теплее.

Я жевал, запивая вином прямо из кувшина. Неудобно, конечно, я уже дважды облился, но что делать — другой посуды здесь нету.

— Моня, глянь, дверь чем заперта? — велел Енох.

— А сам? — сварливо огрызнулся Моня.

— А я Генке подсвечиваю! — возмутился Енох, — нельзя же его в темноте бросать!

— А я что, по-твоему, подсветить не могу? — сердито сказал Моня, — вот сам или и смотри!

— Не ругайтесь, — вздохнул я. От сытости я потяжелел и мои глаза стали слипаться. Ну а что, третьи сутки не сплю. От такого режима любой свалится.

— Побудьте со мной ещё пару минут, — зевнул я, — Не бросайте. Когда вы вдвоём — так светлее. А потом я подремлю, а вы смотрите, куда хотите и что хотите.

— Генка, я тебя никогда не брошу! — важно заявил Енох, — ты же знаешь! Я не такой как этот!

— Кто этот! — возмущённо закричал Моня, — сам меня отправлял смотреть дверь, а теперь говоришь, что я бросил Генку! Ну это ужас!

— Да тише вы, — устало сказал я и приложился к кувшину. — лучше подумайте, как отсюда выбраться.

Оба призрака задумались. А я доел кольцо колбасы в спокойной обстановке.

— Я вот что думаю, Генка, — наконец, сказал Енох, когда я уже отставил полупустой кувшин и осматривал подвал в поисках чего-то, на чём я могу спать. Пока, кроме мешка с яблоками, ничего лучше и чище я не нашел.

— Кто-то идёт! — воскликнул Моня.

Оба призрака как по команде испарились. И я остался в подвале один.

— Эй! Мальчик! Мальчик! — сверху кто-то спускался, подсвечивая себе чадящей керосиновой лампой. Голос был женский, но так как это подвал, то звучал он глухо.

Я прикинул, а что, если я сейчас резко выскочу, собью женщину с ног и выбегу во двор? Но там у входа могут стоять эти мордовороты. Посчитать опять рёбрами ступеньки мне не улыбалось. Ещё эти синяки не переболели.

Поэтому я просто сидел на мешке с яблоками и молча смотрел на спускающийся огонёк лампы.

— Мальчик! — передо мной появилось женское лицо.

Настасья!

— Чего припёрлась? — зло буркнул я.

— Тихо ты! — шикнула она, испуганно прислушиваясь, что там наверху. — Так надо было! Ты уж не обижайся! Иначе он бы не поверил.

— Ну спасибо! — шепотом, но всё равно язвительно, сказал я, — благодаря тебе меня отпинали сектанты ваши.

— Зато не убили, — огрызнулась она и добавила, — пошли давай, только тихо!

— Куда пошли? — нахмурился я, даже не пытаясь куда-то там идти.

— К Софронию!

— Никуда я с тобой не пойду, — зевнул я и лёг на мешок с яблоками, свернувшись калачиком, — свет потуши, в глаза бьёт.

— Как не пойдёшь? — растерялась она.

— А так. Не поду — и всё. Мне и тут хорошо, — зевнул я опять, — еда есть, спать где есть. Что мне ещё надо?

— Сейчас Епифан в доме пьяный спит, — зашептала она, косясь наверх, — его прислужники к бабам своим пошли. И эта дура, Акулина, тоже с ним спит. У нас есть пару минут, чтобы бежать. А то не дай бог увидит — нам конец!

— Тебе конец, — поморщился я, — а я лично никуда бежать не собираюсь. Тем более с тобой.

— Почему со мной не собираешься? — обиделась она.

— Ты меня один раз уже предала, — сказал я, — а у меня принцип такой, что предавший один раз, предаст снова. Так что иди к своему пророку Епифану под второй бочок и дверь поплотнее закрой — дует!

— Дурак! — Настасья не нашла ничего лучше, чем сесть прямо на грязноватый земляной пол и зареветь.

— Сама дура! — не остался в долгу я, — на меня больше твои слёзы не действуют.

— Я твою торбу в кустах спрятала, — всхлипнула она, вытирая слёзы, — пойдём. А то завтра тебя Епифан казнит.

— Что? — сон мгновенно пропал у меня из глаз. — Я вообще-то ребёнок, если ты не заметила.

— А ты что думаешь?! — зашипела она, — думаешь, это я такая вся развратная, да? И неблагодарная, что тогда так вела себя?! Да я просто жить хочу! Просто хочу жить! А таких детей знаешь сколько он уже загубил?! У-у-у-у!

— Тихо ты! — теперь уже оглянулся наверх я, — как мне верить тебе, что это не Епифан тебя подослал, узнать зачем мне Софроний?

— Никак, — хмуро сказала она и с тревогой прислушалась к звукам наверху, — или идешь со мной, или я уйду одна. Мне всё равно жизни здесь больше не будет.

Я не стал выспрашивать, что случилось и почему жизни не будет, захватил большой шмат колбасы и сала, прямо с глиняной горшком-плошкой, и тенью выскользнул вслед за Настасьей. Она потушила лампу и, стараясь не шуметь, проскользнула через двор.

Крадучись, мы вышли в задней калитке, которая вела на огороды, что спускались к пруду. Луна хоть и была ещё щербатая, но светила достаточно ярко, я присмотрелся — за прудом была стена леса.

Не сговариваясь, мы молча побежали по меже, огибая пруд.

— Стой! — шепнул я, — иди за мной, след в след.

И первым пошел по берегу пруда. Ноги увязали в иловатом песке, но в принципе идти было более-менее нормально. Главное, чтобы ям под водой не было.

— Зачем по воде? — возмущённо шикнула Настасья, — ноги только промочим.

— А вдруг у Епифана собаки, — ответил я.

— А-а-а-а, ну да, — согласилась она и послушно пошлёпала по воде за мной.

Я отобрал у неё тяжелый узел с барахлом, и теперь аж запыхался. Мы стремительно, уже не таясь, вбежали в лес и понеслись дальше. Наталья, очевидно, хорошо знала местность, так как уверенно командовала:

— Прямо! Сюда! Туда!

Конечно, разобраться в её командах было непросто, но я в таких случаях просто смотрел, куда бежит она, и бежал следом.

Не знаю, сколько времени так прошло, но уже стало светать, когда мы, преодолев болото, выскочили на большую лесную прогалину.

— Привал! — скомандовал я, и сел на ствол поваленного дерева.

— Ох! — простонала Настасья и тяжело плюхнулась рядом.

— А теперь рассказывай! — велел я строго.

История Настасьи оказалась банальней, чем коровья лепёха. Пятая дочь в многодетной семье, забитая глухая деревушка, замученные от бесконечной полевой работы родители. В перспективе ей светило лишь раннее принудительное замужество, такая же беспросветная деревенская жизнь и скука.

Да, да. Именно скука и стала основной причиной, почему Настасья повелась на сладкие рассказы сектантских агитаторов о новой жизни и ушла с ними из дома. Сначала ходила по сёлам, помогала раздавать листовки и прокламации. Затем, когда чуть подучила основные тезисы — полноценно агитировала. А однажды на большой сходке, где был сам основатель — Епифан, который отметил красоту девушки и сметливость, она стала его второй любовницей под именем Саламея-мироносица.

Ну вот, пожалуй, и всё.

— Мда, — сказал я (а что ещё тут говорить?). — А бежать почему от Епифана решила?

— Страшный он человек, — опустила голову Настасья, — иногда я думаю, что и не человек он вовсе.

— Ты ещё скажи, что веришь в его божественную природу, — хмыкнул я. — Что сам Мессия спустился с неба и принёс вам Истинное Слово.

— В божественную не верю, — покачала головой девушка и внимательно посмотрела на меня, — а вот то, что душу свою он продал кому не надо — это точно.

Я улыбнулся.

— Я серьёзно! — вспыхнула Настасья. — он умеет людей к себе как-то привязывать, понимаешь? И они потом делают всё, что он захочет!

— А ты?

— И я поначалу делала, — плечи Настасьи опять поникли, — а потом перестала. Ну, то есть я делала вид, что всё делаю, а на самом деле перестала.

— Так он волшебник? — мой скепсис над суеверным ужасом этой необразованной сектантки ещё больше увеличился.

— Не волшебник! Я в сказки не верю, не думай! И не надо смеяться! — огрызнулась Настасья, — но иногда проводит тайный божественный обряд и люди становятся его цепными псами.

— И над тобой проводил?

— Да, он стоял сзади меня и слова какие-то говорил, — поёжилась Настасья, — от этих слов очень холодно стало. А потом я ничего не помню. Очнулась — день уже был. И с тех пор больше всего на свете мне хотелось угодить своему Учителю.

— Так, может, ты в него просто влюбилась?

— Нет, точно не влюбилась, — поёжилась Настасья, — ты понимаешь, я уже была не Настасья.

— А сейчас что изменилось?

— В церковь я ходила, — хрипло пробормотала Настасья, — там сбоку вход есть, и он не заколочен. Я дверь открыла и вошла. А там Матерь божья, на иконе, смотрит на меня, а глаза такие грустные-грустные. И так мне стыдно стало, что я на колени перед нею бросилась и молилась, молилась там. А после этого у меня словно глаза открылись.

— А в церковь зачем пошла? Епифан ваш вроде не поощряет?

— Не поощряет, — вздохнула Настасья и понурилась, — но там маслице лампадное после того, как батюшку выгнали, оставалось. Хотела себе отлить.

— Ну пошли, что ли? — предложил я, а то отдых наш грозил затянуться надолго, а вдруг Епифан погоню отправил?

И мы отправились дальше.

Дождь всё не прекращался. С тех пор, как мы вышли из дома, где жили сектантки, он всё моросил, моросил, периодически приостанавливался, а потом опять моросил. Одежда, хоть и была плотной, но вся давно пропиталась холодной влагой и сейчас неприятно липла к телу, влага стекала с шапки на лоб, заливала глаза. Под ногами противно чавкало, хоть мы шли по лесу, но сухой мох давно превратился в напитанную болотной жижей губку, мокрые ветки елей и осин противно хлестали по лицу. В общем, прогулочка вышла так себе.

Я уже сто, нет тысячу раз успел пожалеть о том, что так глупо подставился.

Когда болотистая местность постепенно перешла в относительно сухой сосновый лес и идти стало чуть легче, я спросил:

— Так а что творил Епифан этот?

— Ой, да много чего! — отмахнулась Настасья и поправила выбившуюся мокрую прядь из-под платка. — Мог человека даже приказать убить. А так-то дома у них забирал, деньги, всё, что было, селяне ему несли. Девок самых красивых отбирал себе.

— С девками, это он неплохо придумал, — завистливо прокомментировал Енох, который неожиданно появился и сейчас с интересом прислушивался к разговору.

— Так вы же у него с Акулиной были, или как? — просил я, не обращая внимания на сарказм призрака.

— Мы с Акулиной у него да, постоянно были, — зло усмехнулась Настасья, — а девок этих он к себе перед свадьбой на всю ночь приводил. Чтобы, значит, проверить, готовы ли они к таинству священного брака.

— Право первой ночи, — пробормотал я.

— Гарем у него был, — опять влез Енох и добавил, — спроси её, как женихи на это реагировали? Любопытно же!

— Можно и так сказать, — вздохнула Настасья.

— А что девки? — по просьбе Еноха спросил я.

— Ой, девки ещё и рады были. Сам Великий Учитель их проверяет.

— А родители? Женихи?

— Я же говорю, они все у него как цепные псы. Он скажет, кожу живьем с себя срезать и сожрать — так они сделают. Ещё и улыбаться будут!

— Может, гипноз? — предположил Моня, который тоже появился рядом.

— Ну, думаю, недолго ему корольком у вас там быть, — сказал я, — сегодня Гудков разберётся и шороху там наведёт.

— Ничего он не наведёт, — скривилась Настасья, — знаешь сколько таких разбирателей было? И где они все?

— Гудков наведёт, — я был полон оптимизма. — ты его просто не знаешь!

— Да что он против всех прихожан сделает?!

— Так он же не один! — возразил я, — там парней, если не считать Гришку, ещё четверо, и трое наших девчонок, они тоже боевые. Плюс комсомольцы местные. Ещё и следователь приедет с города.

— Комсомольцы эти давно под Епифаном все ходят, — вздохнула Настасья, — просто сами не знают об этом.

— Ага! Так я и поверил! То-то они нам сразу все секреты взяли и порассказывали! — хмыкнул я.

— Если порассказывали, значит это Епифану так надо было! — упёрлась Настасья.

— А девка-то с перчинкой! — одобрительно причмокнул Енох.

— Не то, что твоя Изабелла, — поддержал его одноглазый Моня.

— Кроме того, Епифан говорил, что твои агитбригадовцы все под ним уже. Привязал он их к себе, — Настасья так резко остановилась, что я чуть не налетел на неё.

— В каком смысле? — не понял я.

— Ну я же тебе рассказывала. Он умеет. Какое-то тайное знание у него есть. Да и следователь не приедет. Он тоже его человек.

Мда. Час от часу не легче.

— А к Софронию тебе зачем?

— Боюсь я Епифана. Он почти полгубернии под себя взял. Ты даже не представляешь, что тут творится! А Софроний под его чары не попадает. Он святой человек. Я хочу, чтобы он посмотрел. Вдруг у меня ещё это осталось и потом обратно всё вернётся. А я не хочу обратно к Епифану.

— А потом?

— Не знаю, — вздохнула Настасья, — в родное село мне дороги нету, в других сёлах Епифан следит. Или его псы.

— Ладно, пошли к Софронию, потом подумаем, — махнул рукой я и мы зашагали дальше.

Наконец, мы вышли к краю болотины.

— Где-то здесь, — неуверенно сказала Настасья, оглядываясь по сторонам, — местность я не узнаю, но должно быть где-то здесь.

— Ты тут уже бывала? — задал я закономерный вопрос, который должен был задать ещё в начале нашего пути.

— Да, в детстве, — ответила девушка, — мамка ходила к Софронию, нужно было с Ильки перепуг выкачать. Наши ворожки не смогли. А как раз батя опять запил, так она меня с собой взяла, чтобы я помогала торбу с подарками нести.

Мы спустились к обширному болоту. Вдали, за болотом и полями, виднелось небольшое село. Доносился еле ощутимый запах дыма из печей, изредка слышался лай собак и крик петухов.

Болото мы обошли по широкой дуге (и то я один раз чуть не провалился, хорошо успел за осинку ухватиться). Кстати, Настасья чувствовала себя вполне нормально — прыгала козой по кочкам и даже сапоги не намочила.

— Во-о-он там! — обрадованно показала рукой Настасья, когда мы обошли болото, прошли небольшой участок леса и вышли на пригорок.

Внизу была довольно широкая долинка, явно ледникового происхождения, которая упиралась в невысокий скалистый массив. Справа от долинки текла не то речушка, не то ручей, весело подпрыгивая на камнях.

Ну что ж, место довольно живописное, Софроний устроился вполне себе неплохо.

Мы спустились, прошли всю долинку вдоль, и Настасья резко завернула куда-то в расщелину промеж двух скалистых холмов.

— Здесь, — сказала она и первая вошла в пещеру, которая была совершенно не видна постороннему человеку.

Я с удивлением осмотрелся. Когда отец Демьян впервые упомянул об отшельнике, я представлял худого измождённого человека с заросшей бородой и длинными грязными волосами, у которого только единственное рубище, ну и, может, ещё какая-то шкура. И что он всё время сидит в грязной холодной пещере и молится. Изредка ест какие-то корешки и ягоды.

То, что я увидел, перевернуло все мои представления об отшельничестве. Во-первых, Софроний оказался нестарым ещё человеком примерно слегка за пятьдесят. Его чистые волосы волнистые были аккуратно расчесаны на пробор и перехвачены по лбу тесьмой. Светлая полотняная рубаха, мягкий тулупчик и мягкие сапоги ручной выделки. Клянусь, там даже вышивка на них была.

И пещера! Нет, это не была пещера Али-бабы, но где-то рядом. Большое подземелье было изнутри отделано брёвнами и смахивало на деревенский сруб. О том, что это пещера напоминало несколько неровное пространство — углов было не четыре, а семь, и потолок с одной стороны был значительно ниже.

По центру этой не то пещеры, не то избы, находилась большая печь, в которой весело потрескивал огонь. Где-то видимо был и дымоход, потому что запаха дыма почти не чувствовалось. На стенах висело несколько икон. Среди них я отметил Николая Чудотворца. Но на моего вредного дедка он похож не был.

Из мебели в помещении были две широкие лавки, большой стол, сундук. На полу лежали домотканые коврики. Такие же, но поменьше, устилали лавки.

Вкусно пахло сухими яблоками и свежеиспечённым хлебом.

— Гости? — немного удивлённо сказал Софроний хорошо поставленным оперным голосом, — в такую погоду?

— Добрый день. — Сказала Настасья, которая сразу взяла инициативу в свои руки. Я не стал возражать. Хотел присмотреться к отшельнику, как говорится, со стороны.

— И вам не хворать, — кивнул Софроний и замолчал, ожидая ответ на свой вопрос.

Настасья смутилась и беспомощно посмотрела на меня.

Ну что ж, мой выход.

— Мы из Яриковых выселок, — сказал я, — бежали от Епифана. Это сектант главный.

— Про Епифана и секту ихнюю поганую знаю, наслышан. А вот ты не похож на деревенского, — покачал головой Софроний.

— А я и не деревенский, — ответил я, — мы с гастролями там были, и Епифан с моими коллегами воевать начал. А мы с Настасьей к вам ушли.

— Не хорошо товарищей бросать, — обличительно вздохнул отшельник.

— Он не бросал! — вступилась за меня Настасья, — его Епифан в подвале держал. А я ночью выпустила его. Вот и пришлось сразу к вам уходить.

— Голодные небось? — спросил Софроний и улыбнулся. От его глаз разбежались морщинки. Вообще от очень располагал и сразу мне понравился.

Мы, не сговариваясь, кивнули. Хоть продукты я и захватил, но на улице была такая погодка, что о еде мы даже и не думали — хотелось поскорей укрыться от вероятной погони и согреться у огня.

— Садитесь к столу, — проявил гостеприимство Софроний, — а ты, женщина глянь, что там в печи есть, Марфа приходила, настряпала. И мне насыпай тоже.

Мы сбросили мокрые тулупчики. Я сел на лавку, а Настасья шустро бросилась накрывать на стол. Когда она уже заканчивала, я вытащил из торбы экспроприированную из подвала колбасу и сало.

— Мы тоже к вам не с пустыми руками.

— Чудно! — одобрил Софроний, — колбасу я люблю.

Настасья шустро накрыла стол, Софроний прочитал молитву, и мы сели за еду. Кроме колбасы и сала, на столе оказалась вполне себе вкусная рассыпчатая каша, щедро зажаренная луком. И топленое молоко в крынке.

— А ты, отрок, обо мне откуда узнал и зачем пришел? — спросил Софроний, когда с едой было покончено.

— Я от отца Демьяна, — я покосился на Настасью и замолчал.

— Ясно, — кивнул отшельник и сказал, глядя на Настасью, — ты женщина, приберись тут. Посуду будешь мыть — вода вон в том углу, за занавеской. И ночвы там же. А мы с отроком к ручью сходим, воды принесём.

По лицу Настасьи было видно, что ей очень любопытно услышать мой рассказ, но перечить суровому отшельнику она не посмела.

Я же поёжился, представив, что опять придётся выходить на холод и сырость. Мой тулуп и всё остальное ещё не просохли.

— Так что там с отцом Демьяном? — сразу же спросил Софроний, как только мы вышли наружу, взяли вёдра и начали спускаться к ручью.

Я кратко рассказал ему о судьбе его друга, затем ещё более кратко поведал о своих «приключениях».

— И как ты их видишь? — спросил отшельник и поставил свои вёдра на землю.

— Как обычно, — развёл руками я, одно ведро поставил на землю, а вторым зачерпнул из ручья воду, — души появляются в виде призраков, с зеленоватым свечением. Хотя свечение бывает разным, в зависимости от того, злая душа или нет.

— Ты их слышишь тоже? — удивился Софроний и принял у меня полное ведро.

— Да, и слышу, и разговаривать могу. Двое вон со мной всегда находятся.

— Покажи! — велел Софроний и протянул пустое ведро.

— Моня! Енох! — позвал я.

Передо мной появилось зеленоватое мерцание, и одноглазый Моня возник прямо перед нами.

— Ишь ты! — удивился Софроний, но всё равно его реакция была не такая, как я ожидал, более того, он Моню тоже видел, а затем спросил, — давно ль ты преставился, раб божий?

Моня принялся долго и нудно рассказывать свою биографию. Я её уже сто раз слышал, поэтому набрал в очередное ведро воду и позвал опять Еноха.

Ноль реакции.

— Любопытно, — тем временем говорил Софроний Моне, — а как тебе удалось здесь остаться и на тот свет не уйти?

— Да вот я сам не знаю, — пожаловался Моня, — я тридцать лет обитал в том доме, где погиб, а потом Генка пришел, и я с ним стал ходить.

— А раньше ты из дома выходить не мог?

— Не мог, — вздохнул Моня, — тридцать лет в этой проклятой квартире просидел.

— А с Генкой как же? — Софроний кивнул на меня.

— А он от пола доску отодрал, на которую моя кровь попала, — сообщил Моня. — Он сперва носил её с собой, вот я и хожу с ним.

— Погоди, а сейчас не носит?

Пришлось рассказывать историю о Лазаре и как он сжег дощечку, что спасло мне жизнь и как вернуть Моню помогло заклинание старой цыганки Пэтры.

— Сам не знаю, как так получилось, — закончил свой рассказ я.

— Слово — это самый мощный иснтрумент, — сказал Софроний, — Словом можно убить, можно человека к жизни вернуть. Ты же знаешь, что вначале было Слово. Так сказано в Писании и так оно есть.

— Это да, — согласился я и рассказал о книге Лазаря.

— Жаль, что ты её с собой не захватил, — покачал головой Софроний, — такие книги надо уничтожать сразу, а то если они не в те руки попадут, то много бед наделать могут.

Честно скажу, а я в душе порадовался, что додумался спрятать её в городе N. Сперва нужно для себя с ней разобраться. Сжечь я потом всегда успею.

— А что это за зелёные нити, которые от некоторых людей тянутся и как с ними быть? Как людям помочь? Они на себя не похожи! — я рассказал о Юлии Павловне, о Гришке Караулове, о комсомольцах с Яриковых выселок.

В общем, проговорили мы долго.

Совсем замёрзли, вернулись в дом. Затем Софроний позвал меня в часовенку, которую деревенские мужики срубили у основания родничка, от которого начинался этот ручей.

Это, чтобы Настасья не слышала.

Енох, кстати, так и не появился. Зато Моня с удовольствием приходил, и на все вопросы Софрония обстоятельно отвечал.

Мы прожили у отшельника больше суток.

А утром второго дня мы с Настасьей возвращались обратно в Яриковы выселки.

— Ты всё понял? — спросил Софроний.

— Всё, — кивнул я.

— Хорошо, — сказал Софроний и дал мне какое-то не то шило, не то заточку, — Там внутрь иглы вставлен обломок кости из мощи святого великомученика Пантелеймона. Так что страшней оружия против всех этих бесов и неусопших душ нету. Только смотри, не ошибись.

— Спасибо, батюшка Софроний, — склонил голову я и радостно улыбнулся.

А вот теперь повоюем!

Вернулись мы в Яриковы выселки к вечеру.

По дороге почти не разговаривали, только если по делу. Настасья дулась на меня за то, что с отшельником я говорил наедине, уж очень ей любопытно было. Хотя Софроний и ей уделил почти целый час, уединившись в часовенке, где она исповедалась, ну так я же не лез спрашивать. Оттуда Настасья вышла вся задумчивая, тихая. Сказала, что идёт со мной.

Честно говоря, я удивился. Первоначально мы планировали, что я поговорю с Софронием и вернусь, а вот ей обратно ходу не было. Мы надеялись, что отшельник подскажет ей, куда податься. Или же она останется около него в услужении.

Но нет, почему-то ей взбрендило вернуться.

Ну, раз хочет — пусть возвращается. Вдвоём веселее идти, кроме того, с нею я не заплутаю, а вот сам — кто знает. Дорогу я вроде как и запомнил, но это не точно.

В моей торбе было шило, а в душе — надежда, что теперь дело пойдёт шустрее.

Село Бабухино, где располагалась женская коммуна имени Александры Коллонтай, встретило нас хмурым затянутым облаками небом и дождём.

— Куда сейчас? — спросил Жорж, натянув вожжи. В нашей колонне из фургонов и телег теперь он был первым.

— К сельсовету, — вяло махнул рукой Гудков.

После достопамятных событий в Яриковых выселках, Гудков захандрил. Очевидно, он о чём-то догадался, остальное домыслил. А так как у него был цепкий живой ум, не особо обременённый излишним образованием, то, внезапно получив материалы для размышлений, причём неожиданные и ломающие его привычное мировоззрение, он впал в уныние. В моём мире сказали бы, что у него началась депрессия. Но в 1927 году депрессии у людей ещё не было. Возможно, потому что было некогда, нужно было поднимать молодую страну из разрухи, а может и оттого, что люди-то были советские, из особого материала. Хлипкие в вихре Революции, как правило, не выживали.

В Яриковых выселках мы пробыли еще почти двое суток, пока завершили все дела. Главное, я успел пробежаться по селу и освободить людей от зеленых нитей. Надеюсь (очень надеюсь!), что всех.

А вот из графика гастролей агитбригады мы совсем выбились. И это была ещё одна причина для недовольства нашего руководителя.

— Генка, подержи, — Жорж бросил вожжи мне, а сам спрыгнул на раскисшую от затяжных дождей землю.

Под его сапогами хлюпнуло, чавкнуло и Жорж, ёжась под тонкими косыми иглами дождя, пошел в сельсовет. Я печально посмотрел ему вслед и тоже поёжился — хоть и сидел под навесом, да ноги попоной укутал, но от непрекращающегося дождя одежда напиталась сыростью и было противно, хотелось в дом, к тёплой печке. А ещё лучше — самовар с чаем и свежими баранками.

Жоржа не было несколько минут, так что я и обдумать очередную мысль не успел. А обдумывать было что — миссию свою по посещению Софрония я выполнил, причём более чем хорошо, так что дальше гастролировать по губернии в такую погоду у меня энтузиазма не было. И я всю дорогу сочинял план, как бы мне сбежать и больше не принимать участия во всём этом.

Тем временем Жорж вышел с девушкой, или скорее тоненькой женщиной в тёмном платке, так как возраста она была для этого времени довольно немолодого — лет тридцати, и махнул всем рукой.

— Генка, подвинься, — велел он мне, отбирая вожжи и подавая руку женщине.

Она неожиданно легко и даже грациозно вспрыгнула на освободившееся место и улыбнулась мне:

— Здравствуй, товарищ, — сказала она, — меня зовут Анна Мукосей, и я председатель нашей сельскохозяйственной артели.

Лицо у неё было не то, чтобы красивое, скорее приятное и даже хорошенькое. А вот глаза. Глаза были голубые, но не это меня поразило. Глубина. В них была какая-то странная для этого мира глубина. Если бы я верил во всякие НЛО, я бы сказал, что она — инопланетянка.

— А я — Геннадий Капустин, воспитанник трудовой школы имени 5-го Декабря, — представился я по всей форме и, посчитав, что расшаркивания закончены, спросил, — так у вас коммуна или артель?

— И то, и другое, засмеялась Анна и сказала Жоржу, который уже умостился рядом, — давай туда вон, налево, я скажу, когда повернуть.

Мы тронулись, и Анна продолжила:

— Хорошо, что вы к нам приехали. У нас в коммуне женщины и девушки из окрестных деревень. Хотя есть и городские, которые пришли, чтобы доказать, что женщина тоже строитель коммунизма, а не глупая баба!

Последнюю фразу она выдохнула и вызывающе посмотрела на меня. Но я спорить и не собирался.

— У нас в коммуну входит сельскохозяйственная артель и несколько цехов, где наши женщины делают обувь, шьют спецовки для рабочих, и даже изготовляют посуду. А ещё у нас есть своя кузница и ветряная мельница! Наша продукция славится на всю губернию! — сказала она и велела Жоржу, — а здесь заворачивай, во-о-он туда. Сейчас уже на месте будем.

Наш фургон, поскрипывая, повернул, а Анна объяснила мне:

— С вами решила поехать. Хочу удостовериться, что хорошо устроились. А то мало ли. Жить будете во-о-он в том доме. Тут раньше трактир был. А мы его закрыли и пускаем приезжих ночевать. А в будущем сделаем здесь общежитие для молодых семей. Очень удобно, я считаю.

Она говорила обстоятельно, взвешенно. И мне понравилась.

Мы приехали на место, вокруг бывшего трактира располагался большой двор, были служебные помещения и конюшня. Это особенно обрадовало Жоржа, так как оставлять лошадей на дожде не хотелось.

— Давайте я сначала покажу вам где что, а потом вы разгружаться будете? — предложила Анна, когда все сгрудились вокруг неё. — Мне просто бежать надо. У нас сегодня в клубе беседа, так что приходите, если будет время и желание, познакомимся.

— А на какую тему беседа? — сразу же влез Зубатов.

— Да нет определённой темы, просто поговорим и жизни, о нашем будущем, — улыбнулась Анна, — девушкам нужны ориентиры.

— Но ведь у нас главный ориентир — коммунизм! — возразил Зубатов.

— Я не спорю, — Анна подняла на него свои чудесные глаза и мягко добавила, — но ведь это девушки, понимаете? Им так хочется любви, семьи, детишек, всей этой радости. Они же сами выкорчёвывают пни, рубят лес, засеивают хлебами поля…

— Как сами? — удивлённо захлопала глазами наивная Люся.

— Вот так, — развела руками Анна, — у нас в коммуне запрещены мужчины.

— Не может быть? Почему? — посыпались вопросы агитборигадовцев.

— Это наш вызов сильному полу! Понимаете? — улыбнулась Анна, — девушки хотят доказать, что советская женщина может всё! Даже управлять государством. И вот об этом тоже говорить надо. Но и о коммунизме тоже. Так что приходите к нам, мы с удовольствием с вами побеседуем.

Она показала где и что и упорхнула.

Что ж, подготовились коммунарки хорошо. Даже отлично, я должен сказать. Пусть опыт гастролей у меня ещё невелик, но уже всё равно поездил. Так вот, нигде ещё нас так не принимали.

Здание бывшего трактира было чисто вымыто и натоплено. Нас уже поджидали кровати, настоящие, а не тюфяки на полу, как обычно. На каждой кровати был толстый, набитый соломой матрас, и подушка. Рядом, у изголовья, стопочкой лежало постельное бельё и шерстяное солдатское одеяло.

Разместили всех по двое. Мне опять (как всегда) повезло — досталась каморка, очевидно для прислуги, на первом этаже, сразу за кухней. Всем остальным предстояло жить на втором этаже, в комнатах.

— Уффф! — я стянул влажную куртку и повесил её ближе к горячей печной стене, сбросил ботинки и рухнул на матрас, — Моня, Енох, вы где?

— Здесь мы! — передо мной замерцало зеленоватое сияние и появились мои призраки.

— Ну как вам тут? — спросил я.

— Очень легко, — восторженно сообщил Енох, — сам не пойму. Прямо аж летать хочется.

— Может, это после Яриковых выселок так?

— Нет, это даже после города N так, — буркнул Моня и вдруг добавил, — ты глаза её видел?

— Анны?

— Да.

— Красивые, — удивился я, вот уж не думал, что Моня прям эстет такой, — у Изабеллы ещё красивее и побольше.

— Нет, Генка, здесь не то, — покачал головой одноглазый, — у неё такие глаза… как бы тебе объяснить…

— Прекрасные? — подсказал я.

— Лучезарные? — подсказал Енох.

— Да ну вас! — рассердился Моня, — не могу объяснить. В общем, такие как у Софрония этого.

— Но Софроний отшельник, святой человек. А Анна — большевичка, руководитель женской коммуны и рабочей артели на селе.

— Вот это меня и удивляет, — задумчиво сказал Моня.

Агитбригада «Литмонтаж» давала вечернее представление. Агитационное шоу проходило в том же актовом зале, где вчера состоялась беседа и знакомство с коллективом коммунарок, и шло уже добрых сорок минут.

В данный момент на сцене находились Зёзик и Гришка, которые лихо исполнили агитационные куплеты:

— Пропел Гришка и издал разухабистый молодецкий свист, который всегда вызывал неистовый восторг у публики. А Зёзик витиевато изобразил спиккато на скрипке. И после этого Гришка и Зёзик поклонились в ожидании бурных оваций.

Однако в ответ раздались лишь жиденькие вежливые аплодисменты. Публика смотрела на них молча. И так уже продолжалось на протяжении этих сорока минут.

У меня создавалось такое впечатление, что коммунарки терпеливо ждут — не дождутся, когда наше представление окончится.

Гришка выскользнул за кулисы, а Зёзик остался на сцене, куда уже выскочила Нюра. Она была в эффектно рваном кумачовом платье, которое олицетворяло революционную суть. Перемежая танцевальные па с сальто, она станцевала танец нищих, который всегда был у нас гвоздём программы.

В ответ зрительницы опять лишь деликатно поаплодировали.

Затем на сцену выскочили Бывалов и Караулов, оба в матросских костюмах, и вприсядку лихо принялись выплясывать «Яблочко», а на гармошке наяривал Зёзик.

Нюра заскочила за кулисы, взглянула на нас и, не сдержавшись, всхлипнула.

— Что? Не проняло? — удивился Гудков, осторожно заглядывая сквозь щель кулис в зал. — Гля, даже на «яблочко» не умиляются, чёртовы бабы.

— Не может такого быть! — вытаращился Зубатов. — Всегда всех пронимает. Особенно баб.

— Вообще не реагируют. Никак, — чуть задыхаясь зло выпалила Нюра и вытерла слёзы тыльной стороной ладони, стараясь не размазать грим. — Даже от моего сальто ни разочку не ахнули. Ничего не понимаю! Как так-то?!

— Ладно! Давайте-ка попробуем чечёточников, — сквозь зубы процедил Гудков.

— Макар… т-ты уверен? — удивился Зубатов, — нынче чечётка идеологически не приветствуется, сам же знаешь это…

— Знаю, Виктор! Но я или пробью эту бабскую закостенелость и достучусь до них, или… даже не знаю! — фыркнул Гудков и рыкнул, — так, Клара, быстро давай костюмы чечёточников и выпускаем Люсю и Жоржа! Рыжова, Бобрович, вы готовы?! Через шесть минут выход!

— Макар, но ты же сказал, что Жорж… — ошеломлённо шикнул ему почти на ухо Зубатов, я услышал, так как стоял рядом, подавая реквизит.

— Я сказал — выпускай! После «яблочка» объявишь чечёточников. Если даже это не подействует, тогда даже не знаю.

— Да ладно, чечётка всегда действует, — отмахнулся Жорж, который явно обрадовался, что его вновь выпускают на сцену, хоть и без репетиций.

— Ага, — нервно хохотнул Гудков и вытащил папиросу, — держитесь, дамочки!

— Макар, здесь не курят, — напомнила ему Клара.

— Ой, извини, Клара. Совсем с этим бабьём забылся! — покаялся Гудков и торопливо сунул папиросу обратно.

— Макар! — Клара упёрла руки в бока и грозно метала громы и молнии, — всё бабьё осталось в семнадцатом, а это — красные коммунарки, или товарищи женщины!

— Да какие они товарищи! Ты гля, даже не реагируют на парней наших! Контра мещанская это, а не товарищи! — вызверился Гудков и опять выхватил папиросу из пачки. Обнаружив её в руках, чертыхнулся и отшвырнул прочь.

На чечёточников реакция была такая же — жиденькие хлопки и не более.

В общем, еле-еле мы домучили это представление.

Хотя небольшое оживление таки прошелестело по залу, когда Зубатов, который исполнял сегодня роль конферансье, вышел на сцену и объявил очередной номер, закончив своё оглашение словами:

— Гля, вроде проняло, зашушукались, — прокомментировал за кулисами Гудков. — Зубатов он такой, он могёт!

— Да нет, это они возмутились, что их «братцами» назвали, — выдал версию Караулов, — бабы же. Надо было «сёстрами» их называть.

Очнулся я от тряски. Не такая, чтобы сильная, но тем не менее, когда тряхнуло на колдобине, я сразу пришел в себя. Судя по мерно покачивающейся постели и общем сумраке — я ехал в фургоне. А так как пахло духами, полынью, нафталином и гримом — это был фургон Клары.

Не знаю, радоваться или огорчаться этому обстоятельству.

Судя по тому, как противно ноет и болит нога — я всё ещё жив и это точно не ад, а лишь расплата за мои грехи.

Фургон подпрыгнул опять, ногу прострелило болью, и я не сдержал стон.

— Очнулся, Чингисхан? — донесся ехидный голос Клары.

— Угу, — буркнул я.

— Вечно ты во всякие передряги попадаешь, — ядовито заметила она.

— А что случилось?

— Тебя без сознания нашли, раненого. Сектант тот на тебя напал, Митрофан, или как там его… Но ты его тоже здорово ранил. Поэтому нашим удалось его связать.

— А где он?

— Он уже в тюрьме умер.

— А поп?

— Какой поп? Ты опять бредишь, Генка? — Клара потрогала мне лоб холодной рукой, — да вроде нет.

Дальше ехали молча.

Фургон опять тряхнуло, я опять застонал, и Клара не удержалась:

— А знаешь, Генка, всё-таки хорошо, что ты не успел Зубатова мне приворожить…

— Почему? — сквозь зубы спросил я, пытаясь сдержать рвущийся от боли стон.

— Да он такой скотиной оказался… — расстроенно вздохнула Клара.

— А что он сделал?

— Ты представляешь, Анну и ее коммунарок НКВД арестовало по его обвинению в контрреволюционной деятельности, — свистящим шепотом горячо заговорила Клара, — Там сразу и суд прошел, и всех их приговорили к заключению.

— И много дали?

— Всем сроки от трёх до пяти лет. Теперь их отправят в лагеря, говорят, куда-то аж за Урал.

— А Зубатов причем?

— Дык он же на эту Анну глаз положил, а она оказалась тайной монашкой, ну и отказала ему. А он, когда понял, что там тайный монастырь, вместо коммуны этой — ужас как разозлился и сразу НКВД вызвал. И вот скажи, Генка, что он в ней нашел, а?

Я промолчал. А в голове билась единственная мысль — что теперь делать?

Библия от Иакова, глава 1, стих 15.

Второзаконие, глава 22, стих 5.