Вспоминая события осени 1922 года, Рэйчел Каугилл пришла к выводу, что возвращение ее мужа Марка — Сонни, как его называли в семье, — стало лишь прелюдией к череде последующих событий, приятных и не очень. Хотя возвращение Сонни, которого все считали погибшим на войне, само по себе было весьма драматичным.

Семейный доктор определил его состояние как тяжелый случай контузии, вызвавшей амнезию. Доктор прописал покой, объявил, что необходимо время на адаптацию и знакомство с новым окружением, настоял на домашнем уходе, который осуществляла Рэйчел.

В старом доме в Скарборо на мысе Полумесяц многое изменилось. Теперь здесь не было слуг, что прослужили Каугиллам долгие годы. Немногочисленному оставшемуся семейству прислуживали лишь дворецкий, кухарка и одна горничная. Семья поселилась в доме на мысе Полумесяц в 1897 году, когда Альберт Каугилл, партнер одной из крупнейших фирм по торговле шерстью в Брэдфорде, переехал в Скарборо с женой и пятью детьми.

Когда Сонни вернулся, в большом полупустом доме остались лишь его мать Ханна, жена Рэйчел и маленький сын Марк, о чьем существовании Сонни не догадывался. Так вышло, что в то же время в доме гостила сестра Сонни Конни с тремя детьми и мужем Майклом Хэйгом, выздоравливающим после болезни; они приехали из Бейлдона. Всем не терпелось узнать, где Сонни пропадал столько лет, но его не торопили, предоставив возможность обо всем рассказать в свое время.

Спустя некоторое время Ханна, которой исполнилось шестьдесят пять лет, села и терпеливо рассказала своему младшему сыну обо всем, что случилось за годы войны и те четыре года, что прошли с момента его исчезновения. Так Сонни узнал о двух отцовских инфарктах. Второй случился после того, как отец получил телеграмму, где сообщалось, что сын, вероятно, погиб в бою. Сонни узнал о гибели своей сестры Ады, работавшей медсестрой в военном госпитале во Франции; о смерти знакомых ребят с мыса Полумесяц — сыновей соседа, его детских товарищей по играм. Потрясли его и новости о погибших родственниках, в том числе его племяннике Соле.

— Из этой мясорубки невредимым вышел лишь племянник твоего отца Кларенс Баркер, хотя по нему мы бы точно не скучали, — с несвойственной ей злобой заметила Ханна.

Услышав имя одного из погибших, Сонни растерялся.

— Сол? — переспросил он. — Но кто это? Солом звали моего деда; он умер еще до войны.

Ответила Конни:

— Нет, речь не о дедушке. Сол был сыном Джеймса и Элис. Ты же помнишь нашего брата Джеймса, который давно уехал за границу?

Сонни улыбнулся.

— Конечно, я помню Джеймса. Отец выгнал его из дома, и он сбежал с Элис, горничной. — А потом Сонни вдруг добавил: — Они уехали в Австралию.

Конни и Ханна в изумлении уставились на него.

— Почему ты так решил? — спросила Конни. — Джеймс никогда не говорил нам, куда они с Элис поехали. Кто знает, где они сейчас? Мы много лет переписывались через его лондонского адвоката, но Джеймс ни разу не раскрыл своего местонахождения.

Но Сонни настаивал:

— Сол был австралийцем. Я точно знаю. Не спрашивайте откуда; просто знаю и все. Он был очень похож на Джеймса, — добавил он.

Ханна удивленно и испуганно взглянула на сына.

— Но как ты можешь это знать, Сонни? Вы с Солом ни разу не встречались.

Сонни сосредоточенно нахмурился.

— Не знаю. Может, и встречались. Возможно, моя память до сих пор полностью не восстановилась, но, кажется, я помню лицо и голос.

Тут заговорила Конни:

— Думаю, Сонни прав, мама. Джеймс писал нам, как умер Сол. — Она повернулась к брату. — Джеймс почему-то не сомневался, что ты был рядом с Солом, когда тот погиб, что вы умерли вместе, но тогда — а это случилось сразу после смерти отца — мы были слишком расстроены и не обратили внимания. Так что как знать, может, Джеймс и впрямь в Австралии.

Память возвращалась быстро, но Сонни не помнил ничего, что непосредственно предшествовало его пребыванию во французской лечебнице для умалишенных. Когда кошмары, что раз за разом проигрывались в его голове, потихоньку отступили, он ушел из лечебницы и отправился в Англию пешком. Рассказ об этом эпическом походе, длившемся два года, был историей о человеческой целеустремленности и стойкости, учитывая, что Сонни имел лишь смутное представление о том, куда держал путь.

Однажды вечером после ужина семья сидела в гостиной. Рэйчел и другие завороженно слушали рассказ о том, что пережил Сонни до того дня, как Рэйчел обнаружила его, безымянного раненого бродягу, в палате больницы Скарборо, где работала медсестрой.

— В лечебнице я все время рисовал, — вспоминал Сонни. — Я не знал, где нахожусь, и называл лечебницу просто Местом. И всегда рисовал один и тот же пейзаж — разрушенное аббатство среди полей, а рядом — деревушку. Закончив картину, я уничтожал ее. Поначалу не знал почему, но потом понял: на картине чего-то не хватает. Она была неполной, но почему? Я не догадывался. Потом я случайно понял, что на пейзаже не хватает группы людей. Тогда я решил, что должен отыскать это аббатство. Не для того, чтобы посмотреть на него, а чтобы увидеть людей. Наконец я добрался до места и был страшно разочарован; людей, которых не хватало на картине, рядом с аббатством не оказалось. Мой заплутавший мозг не осознавал, что время движется. Я стоял у аббатства на мысе Полумесяц и не понимал всей важности этого названия. И до сих пор не понимаю, как связал в своей голове аббатство и мыс и при чем тут люди, которых я хотел видеть на картине.

— Я знаю, — ответила мать. — Пойдемте со мной, вы все.

Вслед за Ханной Сонни, Рэйчел и маленький Марк поднялись по широкой лестнице дома на мысе Полумесяц. Конни с Майклом шли следом, и никто не догадывался, что задумала Ханна.

У двери в спальню она остановилась и открыла дверь. Они зашли в комнату, столпившись у кровати. На стене над туалетным столиком висел большой пейзаж, нарисованный масляными красками. Сонни ахнул.

— Да! — восторженно воскликнул он. — Это же моя картина! Как я ее запомнил? Откуда она?

Ханна подозвала его.

— Теперь я вспоминаю, — произнесла Конни. — Это же пикник.

— Точно, — ответила Ханна. — Ты же помнишь, Сонни? Однажды мы с вами, с твоим отцом и дедушкой Акройдом ездили в Йоркшир-Дейлз на школьные каникулы. А на обратном пути устроили пикник. Решили посмотреть, что это за аббатство на мысе Полумесяц. Тебе тогда было лет четырнадцать.

Ханна указала на группу фигур на картине.

— Это твой дед и бабушка беседуют со мной и Альбертом, а рядом Конни и Майкл. А вот ты с сестрой Адой и маленькой дочкой Конни.

— А кто художник? Кем бы он ни был, таланта у него явно побольше моего.

Рэйчел, державшая руку Сонни все это время, ласково ее сжала.

По лицу Ханны пробежала тень.

— Картину нарисовала подруга Ады Элеонора Роудз. Она тогда гостила у нас и хотела, чтобы картина у нас осталась. В качестве благодарности за прием. Когда твой отец узнал, что на самом деле связывало Аду и Элеонору, он убрал картину на чердак. Но потом снова принес ее сюда. А через несколько недель мы узнали, что Ада погибла. Думаю, твоего отца тогда утешило, что он достал картину. Он сказал, что Ада наверняка знала, что он ее простил. Элеонора и тебя нарисовала в форме для крикета на том же фоне. Эту картину она подарила Рэйчел, когда мы думали, что ты погиб.

— Я помню Элеонору, — сказал Сонни. — Бледная, светловолосая, хрупкая. Очень нежная и похожа на… — Он не договорил.

Ханна закончила фразу за него:

— Верно. Элеонора всем казалась похожей на бедняжку Цисси.

При воспоминании о сестрах — Цисси, умершей от туберкулеза, когда он был совсем маленьким, и Аде — глаза Сонни защипало от слез. Он почувствовал в своей руке маленькую ладошку. Опустил голову и увидел, что его маленький сын Марк смотрит на него и улыбается.

— Папа, — неуверенно промолвил Марк, — попроси бабушку показать тебе другую картину, ту, где ты играешь в крикет. А потом ты пойдешь на пляж и научишь меня бросать крученый мяч. — Все рассмеялись, озадачив мальчика, но на сердце у остальных членов семьи потеплело.

Позже Сонни помог Рэйчел уложить Марка спать, Конни уложила своих детей, и взрослые снова собрались в гостиной. Разговор перешел на насущные темы. Первым заговорил Майкл:

— Ты уже думал, чем будешь заниматься?

— Пока даже мыслей не было, — отвечал Сонни. — Формально я все еще офицер Британской армии. Я отправил запрос в Министерство обороны; думаю, мне предстоит ответить на несколько неудобных вопросов, прежде чем мне разрешат уйти в отставку. А тогда уже буду думать о возвращении на работу. Полагаю, в фирме «Хэйг, Акройд и Каугилл» я теперь остался единственным Каугиллом?

Майкл кивнул.

— Ты же помнишь, что я больше не работаю в фирме? — Майкл был сыном одного из основателей фирмы Эдварда Хэйга, но отказался от места в совете директоров после многочисленных разногласий с тестем, Альбертом Каугиллом, из-за нежелания последнего увольнять своего племянника Кларенса Баркера. Теперь Майкл служил управляющим фирмы «Уокер, Пирсон, Фостер и Доббс» — крупнейших конкурентов «ХАК».

— Тебя ждут нелегкие времена, — продолжал Майкл. — Ты выбрал для возвращения худший момент из возможных. Торговля идет еле-еле. «ХАК» перестала быть лидером рынка в шерстеобрабатывающей индустрии. Сейчас всем непросто, но одному богу известно, какой урон нанес компании Кларенс Баркер, пока управлял ей единолично последние несколько лет.

Через несколько дней им предстояло об этом узнать.

Когда все разошлись по комнатам, Рэйчел спросила Сонни, что тот помнил о Соле.

— Я уверен, что помню его. Вижу перед собой его лицо, слышу голос, но не более. Я вижу его фигуру, слышу голос и не сомневаюсь, что это Сол; странно, наверное, но моя память до сих пор обрывочна. Впрочем, кое о чем лучше и не помнить. — Он снова заговорил о племяннике: — Не помню его фамилию, но имени Каугилл он точно не называл.

Сонни повернулся к кровати. При виде прекрасного обнаженного тела Рэйчел сразу ощутил возбуждение. Сбросил халат, лег рядом с ней и притянул к себе. Позднее, когда они лежали, обнявшись, Рэйчел услышала смех мужа, такой родной.

— Ради этого стоило пройти такой путь, — пробормотал Сонни.

Он снова начал шутить, и все сомнения, что оставались у Рэйчел, развеялись. Сонни, вернувшийся домой, был тем самым Сонни, которого она полюбила много лет назад.

Наутро Сонни поддался уговорам Марка и повел сына на южный берег Скарборо, где простирались длинные песчаные пляжи. Он решил обучить мальчика искусству крученой подачи. Все тепло укутались от холодного ветра, дувшего с Северного моря. Марк поставил маму и кузин филдерами, а бабушку назначил судьей. В конце концов голод заставил юного игрока объявить конец игры, и семейство отправилось домой.

Когда Сонни увидел мыс Полумесяц после почти восьмилетнего отсутствия, его поразило, как мало изменилось это место по сравнению с его вернувшимися воспоминаниями. Лишь один дом — под номером шесть — выделялся из общего ряда аккуратных презентабельных фасадов, блестевших от новой краски, с чистыми стеклами, отражавшими солнечные лучи. Сонни указал на убогий фасад шестого дома. С дверей и оконных рам облупилась почти вся краска. Сами окна были покрыты толстым слоем пыли и грязи. Сквозь грязные стекла виднелись заплесневелые занавески.

— Какой ужасный заброшенный дом, — произнес Сонни. — Помню, тут жили люди, с которыми был связан какой-то скандал или тайна… но хоть убей, не помню, что это было.

— Память определенно к тебе возвращается, — сказала Ханна. — А история-то грустная. Тут жила пара; они поселились здесь вскоре после того, как мы купили дом номер один. Мужу, насколько я помню, было лет тридцать пять, а жена на несколько лет его моложе. Никто о них почти ничего не знал, и держались они особняком. А через десять лет она исчезла. За это время они так и не подружились с соседями. Поговаривали, что жена сбежала с любовником за границу. Муж же продолжал жить в этом доме, но показывался на глаза все реже, хотя и раньше не был общительным. А потом он тоже вроде как пропал. Приезжала полиция; дом пришлось взломать. Мужа обнаружили мертвым на кровати. Экспертиза установила, что он пролежал там около полугода… покончил с собой, приняв большую дозу какого-то лекарства. А рядом нашли пачку писем любовника к жене. Там же лежала прощальная записка от мужа; он умолял ее простить его и писал, что больше не может без нее жить.

Ханна шепотом продолжила рассказ:

— С тех пор полиция пытается найти жену и любовника, но безуспешно. Дом обыскивали несколько раз, даже пол разобрали и перекопали сад, но ничего не нашли. А со временем отчаялись и искать перестали. Потом началась война, и об этом деле совсем забыли. Недавно пошел слух, что племянник самоубийцы пытается оформить наследство и продать дом, но это лишь домыслы.

Дети слушали бабушку, раскрыв рот от ужаса и изумления. Бабуля впервые рассказывала столь восхитительно зловещую и страшную историю. Марк уже представлял, как перескажет ее своей подруге Дженнифер, дочери кухарки.

— А много было крови? — с надеждой спросил он.

Сонни прыснул, но Рэйчел одернула сына:

— Не надо упиваться кровью, мой мальчик.

Вернувшись домой, компания направилась в гостиную, но зазвонил телефон. Дворецкий подошел и позвал Майкла Хэйга. Тот долго говорил с кем-то. А когда наконец повесил трубку, повернулся к Конни с помрачневшим лицом:

— Собери всех, кроме детей. У меня плохие новости. Звонил Саймон Джонс, — сказал он, когда дети ушли. Увидев растерянный взгляд Сонни, Майкл объяснил: — Твой кузен Саймон — моя правая рука. Я нанял его после войны; он очень прилежный и компетентный работник. Он звонил с новостями из Брэдфорда. Все газеты об этом трубят. Арестовали Кларенса Баркера; его обвиняют в убийстве. Точнее, в двух убийствах.

Майкл замолчал, давая возможность присутствующим переварить шокирующую новость, а затем продолжил:

— В газетах больше ничего не сообщается, но Брэдфорд гудит от слухов. Чаще всего повторяют, что Баркера также собираются обвинить в мошенничестве и растрате фондов «Хэйг, Акройд и Каугилл». В конторе на Мэнор-роу работают полицейские и изучают бухгалтерские книги. По словам Саймона, никто толком не знает, насколько все серьезно, но лучше кому-то немедленно туда поехать и разобраться. — Майкл снова сделал паузу, а потом тихо добавил: — Если хочешь, я могу поехать от твоего имени и посмотреть, что можно сделать. Я по-прежнему акционер и имею право находиться в конторе; к тому же мне все равно скоро нужно вернуться в Брэдфорд.

Сонни обдумал услышанное.

— Нет, поедем вместе. — Он повернулся к Ханне. — Мама, присмотришь за Марком пару дней? Хочу взять Рэйчел с собой в Брэдфорд на время, пока мы с Майклом выясняем, что нас ждет. Конни, ты и дети пока побудете с мамой?

— Конечно, вы можете пожить у нас в Бейлдоне. Места всем хватит, и на гостинице сэкономите.

С самого утра детективы терпеливо просматривали накладные и отчеты о поставках в конторе на Мэнор-роу в Брэдфорде. В контору никого не пускали, двери заперли, а сотрудников предупредили, чтобы не появлялись на рабочем месте до окончания расследования. Поэтому инспектор Сэм Клэйтон удивился, увидев высокую фигуру мужчины, направляющегося к нему по длинному коридору, соединявшему цех контроля качества с кабинетом директора.

— Кто вы такой? — спросил инспектор, придя в бешенство при виде даже не одного, а трех незваных гостей.

Стоявший впереди мужчина смерил его взглядом и произнес:

— Нет, скажите лучше, кто вы такой и что тут делаете?

Клэйтон достал из кармана удостоверение.

— Детектив-инспектор Клэйтон, отдел уголовных расследований Брэдфорда.

Незнакомец взял у него из рук удостоверение и внимательно изучил его, чем вызвал немалое недоумение Клэйтона.

— А вы кто? — повторил Клэйтон.

— Капитан Марк Каугилл. Я главный акционер этой группы компаний. А вы, может быть, объясните, что здесь происходит?

— Но этого не может быть, вы же умерли, — воскликнул Клэйтон.

— Да, у многих сложилось такое впечатление, в том числе у моих домашних. Однако «пропал без вести, вероятно, погиб в бою» не то же самое, что «погиб в бою». Хорошо, что в Министерстве обороны умеют видеть разницу между этими двумя формулировками. И, как видите, я очень даже живой.

— А можете ли вы доказать, что это действительно вы? — не унимался Клэйтон.

— Не совсем… точнее, пока не могу, — ответил Сонни. — Но вы можете спросить мою жену и поверить ей на слово. — Он кивнул на Рэйчел, затем представил второго мужчину: — А это Майкл Хэйг, мой зять, сын основателя этой компании и тоже акционер. Они за меня поручатся.

Оправившись от потрясения, вызванного воскрешением Марка Каугилла, Сэм Клэйтон стал вести себя намного дружелюбнее.

Через два дня изучения бухгалтерских книг, гроссбухов и банковских выписок всех компаний группы «ХАК» Сонни и Майкл убедились, в каком плачевном состоянии находятся финансы. Хотя Майкл Хэйг теперь являлся главой крупнейшего конкурента «ХАК», ему была небезразлична судьба компании, которую построили его отец и он сам. Глядя на подсчеты, предоставленные ему Сонни, он сказал:

— Спрошу Клэйтона, можно ли поговорить с Кларенсом Баркером наедине. Хотя бы минут пятнадцать. Сэкономлю им судебные издержки и избавлю палача от лишних трудов.

Сонни кивнул:

— Вставай в очередь.

Через четыре дня троица вернулась в Скарборо в подавленном настроении.

— Все хуже некуда, — сообщил Сонни Ханне и Конни. — Нам предстоит принять серьезные и непростые решения. Если бы не плачевная ситуация на рынке, мы бы заключили пару сделок и со временем преодолели трудности, но в данный момент такой возможности нет. Единственная альтернатива — привлечение капитала инвесторов, но не станет ли это пустой тратой денег? Кроме этого, можно просто заявить о банкротстве и ликвидировать фирму, но гордость не позволяет пойти этим путем. Ведь этот бизнес основали дедушка Акройд и отец Майкла; их усилиями компания стала одним из лидеров отрасли. Однако двадцать лет назад это была совсем другая компания. Сейчас торговля шерстью пошла на спад, фирмы терпят убытки, шерстеобрабатывающий завод пришел в упадок, а завод по очистке шерсти и производству смесовых волокон Баркер использовал для мошеннических операций. — Сонни продолжил, глядя на мать: — Что до химического завода, с тех пор как мой кузен Чарли и его сын Роберт Бинкс уволились и забрали все патенты, от завода осталось одно название. Так что нам остается последняя и, на мой взгляд, наиболее разумная альтернатива — закрыть торговую фирму и завод по производству текстильных красок, а потом продать шерстеобрабатывающий завод и фабрику по очистке шерсти. Группа компаний «Хэйг, Акройд и Каугилл» прекратит свое существование, но мы по крайней мере уйдем с честью. Однако это решение не должен принимать я один; надо написать адвокату Джеймса. У нас с Джеймсом одинаковая доля акционерного капитала. Все решения нужно согласовывать с ним.

Хотя тяжелое финансовое положение компании встревожило Рэйчел, втайне она восхищалась тем, как Сонни повел себя в кризисный момент.

— Он был так спокоен, даже когда вскрылись возмутительные преступления Кларенса Баркера, — призналась она Ханне и пересказала разговор Сонни и Майкла относительно Баркера. — Потом я спросила у него, хотел бы он всыпать Баркеру, если бы представилась такая возможность. Но Сонни лишь покачал головой и ответил: «Я видел столько бессмысленного насилия, что больше не хочу в этом участвовать». И перечислил план действий, который ты уже знаешь. Он так хорошо все продумал; видно, что он идет на поправку.

Джеймс прочитал письмо Сонни трижды и передал жене. Время обошлось с Элис благосклонно: та выглядела намного моложе своих сорока трех лет. Хотя она родила Джеймсу семерых детей, Элис по-прежнему была стройной красавицей с волосами цвета воронова крыла; ее красота, пленившая Джеймса двадцать четыре года назад, по-прежнему его завораживала.

Они сидели в кабинете их дома в Западной Австралии — просторной светлой комнате с видом на ухоженную территорию вокруг их поместья, спускающуюся к реке пологим склоном. На потолке тихо жужжал вентилятор, разгоняя воздух; и снаружи, и в доме было очень жарко.

На стенах висели детские фотографии. Один большой портрет на стене за рабочим столом сразу притягивал взгляд: на нем был изображен Сол в военной форме, старший сын Джеймса и Элис. Сол сфотографировался накануне отбытия во Францию, где погиб в бою в последние месяцы войны.

Элис прочла письмо и взглянула на Джеймса.

— И что будешь делать?

Тот не ответил прямо.

— Когда мы уехали из Англии, я изменил имя и взял твою фамилию — Фишер, — чтобы нас не обнаружили. Мы много лет поддерживали этот обман, и моя семья не догадывалась о нашем местонахождении, пока не умер Сол. Здесь, в Австралии, мы преуспели. «Фишер-Спрингз» — одна из крупнейших компаний страны, а мы входим в число богатейших австралийцев. В прошлом, когда ты спрашивала, я несколько раз отвечал, что в Англию никогда не вернусь. Но никогда еще мне не хотелось этого так сильно, как сейчас. — Джеймс замолчал и взглянул в обеспокоенное лицо Элис. Затем покачал головой и продолжил: — Но нет, я не нарушу свое обещание. В Англию я никогда не вернусь. Разумеется, я рад, что Сонни выжил, хотя страшно представить, какие муки ему пришлось перенести. Я также рад, что он был рядом с Солом, когда тот погиб. Из письма Сола можно сделать вывод, что они не догадывались, кем приходятся друг другу; также очевидно, что Сонни ему нравился. Впрочем, сложно представить, чтобы Сонни кому-то не понравился. Хотя мы потеряли сына, нам есть за что благодарить судьбу. Образцовым братом меня не назовешь, но я чувствую, что Сол был бы рад, если бы мы помогли Сонни, Рэйчел и маленькому Марку. Возможно, что-то подобное предвидел дедушка Акройд, завещая мне акции «Хэйг, Акройд и Каугилл». К тому же родные не подозревают о нашем успехе, наших делах и не знают, что мы тоже являемся текстильными промышленниками и владельцами фабрик. — Джеймс заметил, что Элис хотела что-то сказать, и поспешно продолжал: — Подожди, дай расскажу, что у меня на уме.

Рассказывал он долго. Дослушав, Элис задумалась, потом поднялась со стула и подошла к мужу. Обняла его и нежно поцеловала.

— Ты хороший человек, Джеймс Фишер, — сказала она. — Я рада, что позволила тебе себя соблазнить.

В середине марта почтальон доставил в дом на мысе Полумесяц два письма. Оба предназначались Сонни. Одно пришло от Джеймса; как и все письма семье, оно прибыло окольными путями через лондонского адвоката и давнишнего школьного друга Джеймса Ральфа Френча. Джеймс поздравил Сонни с возвращением из Франции. «Дедушка Акройд не раз твердил, что ты счастливчик, но я-то думал, это касалось только крикета», — написал он. Сонни улыбнулся, читая эти строки.

Затем речь в письме зашла о смерти Сола, и Сонни стал серьезным: он по-прежнему ничего об этом не помнил. Джеймс объяснил, как из писем Сола они сделали вывод, что его полк сражался в окопах под началом Сонни; они с Элис полагали, что Сонни и Сол подружились.

Сонни особенно тронули строки, которые Элис добавила от себя. Она благодарила его за доброту, которую он проявил к их сыну. Сонни надеялся, что когда-нибудь части этой странной головоломки, в которую превратилась его память, все-таки сложатся.

Джеймс продолжал: «В поисках утешения и духовного прозрения местные аборигены уходят в глушь. Они называют это „бродяжничество духа“; полагаю, твое пребывание во Франции и последующий долгий путь домой были чем-то похожим».

Но особое внимание Сонни привлек последний абзац. Джеймс соглашался с планом Сонни по поводу продажи бизнеса, но только если другого выхода не будет. И предлагал попробовать продать «ХАК» целиком. В конце он посоветовал Сонни не принимать поспешных решений.

Второе письмо — полная противоположность первому — было написано в резком, если не грубом тоне. В Министерстве обороны требовали, чтобы капитан Марк Каугилл явился в трибунал для расследования его поведения. Сонни поморщился, читая казенные строки, отложил письмо и принялся писать ответ брату.

Когда основатели «Уокер, Пирсон, Фостер и Доббс» — главного конкурента «ХАК» — вышли на пенсию и назначили Майкла Хэйга управляющим делами, Джеймс и Элис Фишер анонимно выкупили компанию. Они действовали от имени своей корпорации «Фишер-Спрингз», что позволило им сохранить инкогнито.

Название компании состояло из четырех фамилий основателей, и в шерстяной промышленности ее прозвали «Четыре всадника». Давным-давно в ответ на вопрос «кто эти четверо» кто-то пошутил, что «Уокер, Пирсон, Фостер и Доббс» — четыре всадника апокалипсиса: Голод, Чума, Война и Смерть. С тех пор к компании приклеилось это прозвище. Трудами Майкла Хэйга и его талантливого счетовода Саймона Джонса «Четыре всадника» стали крупнейшим текстильным конгломератом в Брэдфорде.

Майкл получил письмо из штаб-квартиры «Уокер, Пирсон, Фостер и Доббс». Поразмыслив над содержанием, он подошел к двери смежного кабинета, открыл ее и заглянул.

Саймон Джонс подсчитывал длинные колонки цифр в толстом гроссбухе. Услышав, как отворилась дверь, он поднял голову.

— Мы все еще в плюсе, — сказал Саймон. — Прибыль невелика, но мы, по крайней мере, не теряем деньги, как большинство наших конкурентов.

— Хорошо, — ответил Хэйг, — ведь деньги нам понадобятся. Пойдем в мой кабинет. Хочу, чтобы ты прочитал письмо.

В письме из Австралии содержались точные и недвусмысленные инструкции от управляющего директора «Фишер-Спрингз». Майкл и Саймон внимательно изучили все детали. Саймон заговорил первым:

— Учитывая все, что нам известно о финансовом положении «ХАК», немного странно, что нас просят сделать такое предложение.

— Согласен, — ответил Майкл. — Названная сумма близка к стоимости «ХАК» до того, как Баркер наложил на компанию свои грязные лапы. Думаю, стоит телеграфировать в Австралию и сообщить о нынешнем положении дел в компании.

Они вместе составили текст телеграммы и подробно объяснили, что «Хэйг, Акройд и Каугилл» терпят убытки, а также добавили, что химический завод «Аутлейн», по сути, стал компанией-пустышкой, а шерстеобрабатывающий и шерстеочистной заводы пали жертвами крупного мошенничества. Поэтому озвученные условия чересчур щедры.

Ответ последовал незамедлительно и состоял всего из двух слов: «Следуйте инструкциям». Более короткого сообщения из штаб-квартиры Майкл еще не получал.

— И как ты планируешь сообщить об этом Сонни? — спросил Саймон.

— Позвоню ему, не вдаваясь в детали. Предложу встретиться в Скарборо семьями, возьму детей и Конни. Ты тоже приезжай; бери с собой Наоми и ребят.

Майкл придумал столь убедительный предлог, что семейная встреча должна была превратится в настоящий праздник. Организацию взяли на себя Ханна и Рэйчел; они проконсультировались с кухаркой Джойс Холгейт насчет угощения. После войны отношения хозяев и слуг стали менее формальными; Джойс теперь считали частью семьи. Дружбе хозяев и кухарки всячески способствовали маленький Марк Каугилл и дочка Джойс, Дженнифер. Дети были неразлучны; подружившись сразу после приезда Дженнифер на мыс Полумесяц, они так и остались лучшими друзьями. Муж Джойс погиб на фронте в последние месяцы войны, и росшие без отцов малыши сблизились. Возвращение Сонни ничего не изменило; скорее наоборот. Вскоре после возвращения Сонни сказал Рэйчел:

— Я словно обрел сына и дочь.

Помимо семерых взрослых, на празднике должны были присутствовать кузины и кузены Марка — Маргарита, Эдвард и Джордж — и дети Саймона и Наоми — Джошуа и Дэйзи. Такого большого сборища мыс Полумесяц не видел с довоенных времен. В большом доме для всех гостей хватало места, и Ханна с Рэйчел предложили всем остаться на выходные.

Близилась суббота, и даже слугам передалось волнение по поводу предстоящего праздника. Специально для такого случая через местное агентство по найму позвали двух дополнительных помощников. Лишь Джордж, дворецкий, держался подальше от сплетен и болтовни.

Когда Каугиллы только переехали в дом на мысе Полумесяц вскоре после его постройки, гости приезжали в экипажах, и единственными звуками, оглашавшими окрестности, был стук лошадиных копыт и грохот колес по булыжной мостовой. Теперь же на смену повозкам, запряженным лошадьми, пришла пара дребезжащих такси, что с пыхтением и астматическими хрипами везли пассажиров от станции по Фалсгрейв-роуд, сворачивали на мыс и высаживали гостей у дома номер один.

Стоял ясный солнечный весенний день; после легкого обеда Конни и Наоми взяли своих детей, Марка и Дженнифер и отправились на прогулку через весь город на пляж на южном берегу. Ханна ушла в комнату отдыхать. Остальные же в их отсутствие удалились в кабинет.

— Что ж, Майкл, — начал Сонни, — по телефону ты говорил загадками, но сказал, что есть важные новости; давай же их выслушаем.

— Хорошо. — Майкл достал из кармана пиджака документы. — Мне, управляющему директору «Уокер, Пирсон, Фостер и Доббс», пришло указание из штаб-квартиры. Я должен предложить выкупить акции всех компаний группы «ХАК». — Он обвел взглядом собравшихся. Саймон не удивился, а вот на лицах Сонни и Рэйчел отобразилось изумление, граничившее с потрясением.

— В предложении озвучена сумма три фунта за акцию, — сказал Майкл. — Мне кажется, это очень щедрая сумма, но покупатель выдвигает условия; без согласия по всем пунктам предложение будет отозвано.

К Сонни вернулся дар речи.

— Какие условия?

— Во-первых, предложение должны принять все акционеры. Нас только трое — ты, твой брат Джеймс и я; с этим проблем возникнуть не должно. Если я правильно тебя понял, Джеймс дал понять, что поддержит твое решение, поэтому тут можно смело сказать, что первое условие мы выполним.

Сонни согласно кивнул.

— А другие?

— Второе условие — группу компаний после покупки ждет реструктуризация с добавлением новых предприятий. Этим займется Саймон. В итоге должна получиться группа компаний, состоящая из трех отдельных частей. Первая… — Майкл сверился со второй страницей заметок, — обработка сырья. Очистка шерсти, изготовление смесей, вычесывание и прядение будут осуществляться на одном предприятии.

Вторая часть — торговая фирма. Туда войдут брокеры, продавцы, импорт и экспорт. Тут есть особое указание, что акцент необходимо сделать на расширение экспортного рынка. Торговое подразделение будет иметь доступ ко всем товарам группы компаний, что обеспечит широкий ассортимент.

Наконец, третьей частью группы компаний станет производственное подразделение. Туда войдут производство шерсти и сукна, трикотажа, красильное производство, обработка и химическое производство. Видимо, стратегия штаб-квартиры заключается в том, чтобы группа компаний стала самодостаточной и избавилась от лишних и не приносящих дохода предприятий. Но основную ставку делают на расширение. — Хэйг сделал паузу и сверился с последним листом. — И последнее условие. После реструктуризации каждое из трех подразделений будет отчитываться перед штаб-квартирой здесь, в Великобритании. В офисе будут работать три директора плюс независимый директор в Австралии. Местные директора уже назначены. Я буду председателем совета директоров и управляющим директором, стану заниматься общими административными вопросами. Саймон назначен финансовым директором и главным бухгалтером всех предприятий группы. Он также будет отвечать за приобретение новых компаний, из чего можно сделать вывод, что холдинг планируют расширять, не ограничивая его деятельность текстильной промышленностью. — Хэйг снова сделал паузу и перешел к самому главному: — Наконец, группе компаний понадобится торговый и маркетинговый директор. В штаб-квартире на эту должность выбрали Марка Альберта Каугилла. Они хотят, чтобы ты занял это место, Сонни; без тебя сделки не будет.

Предложение об удачной продаже «Хэйг, Акройд и Каугилл» стало облегчением для семьи Каугилл. Сообщение Майкла Хэйга вызвало эйфорию, не утихшую и после того, как закончились выходные. Семье удалось избежать позора и больших финансовых затрат, связанных с ликвидацией последствий преступлений Кларенса Баркера. А у Сонни появилась работа.

Когда восторги улеглись, Ханна, знавшая о семейных делах больше остальных, задумалась о том, как вовремя подоспело это предложение. Уже не в первый раз одному из Каугиллов неожиданно везло в тот самый момент, когда он сильнее всего в этом нуждался. И каждый раз решение проблемы находилось вскоре после того, как Джеймс узнавал о кризисе. Не Джеймс ли дергал за ниточки где-то там, на другом краю света?

Ханна расспросила Саймона Джонса, сидевшего рядом с ней за ужином.

— Расскажи о вашей штаб-квартире, Саймон. Кто владелец корпорации и какие еще предприятия ему принадлежат?

Саймону не составило труда ответить на вопрос.

— Честно говоря, тетя Ханна, проще перечислить, какие предприятия ему не принадлежат! «Фишер-Спрингз» — одна из крупнейших австралийских корпораций, хотя владельцы не любят бравировать этим фактом. Им принадлежат банки и газеты, консервные заводы, строительные и транспортные компании, горнодобывающие предприятия и бог знает что еще. У них огромные овцеводческие фермы, но, кажется, шерсть уже не является их основным родом деятельности. Слышал, что овец они разводят больше на мясо, чем на шерсть.

— Любопытно, — заметила Ханна. — А кому принадлежит корпорация? Это акционерное общество?

— Нет, концерн частный, но кто его владельцы, даже не представляю; Майкл тоже не догадывается. Вероятно, кто-то по фамилии Фишер. Или Спрингз. Судя по всему, владельцы охраняют свою частную жизнь. Даже управляющие директора в Австралии знают о них не больше, чем я вам рассказал.

Ханна впервые услышала название концерна, и в ее памяти что-то всколыхнулось. В ту ночь ей снились яркие сны про сына Джеймса и его жену Элис.

Проснувшись следующим утром, Ханна почувствовала себя отдохнувшей и полной сил. За завтраком молодые планировали, чем заняться в воскресенье. Она их слушала, но у нее уже были свои планы. По воскресеньям Каугиллы ходили в церковь на утреннюю службу. Сегодня, пообедав дома, Майкл и Конни собирались вернуться в Западный Райдинг дневным поездом, а Сонни и Рэйчел решили сводить Саймона, Наоми и детей на экскурсию в живописный старый рыбацкий порт Уитби, прежде чем те вернутся в Брэдфорд. Наоми любила путешествовать и при каждом удобном случае посещала новые уголки своей второй родины. В начале войны она бежала из Вены в Англию, пытаясь отыскать любовника-англичанина, но поиски закончились ничем. Наоми поселилась в Брэдфорде и там познакомилась с Саймоном. Теперь же ей казалось, что Каугиллы слишком с ней возятся.

— Перестань, Наоми, дорогая, — отвечала Рэйчел. — Сонни просто не терпится похвастаться новой игрушкой.

Недавно Сонни купил автомобиль: огромный сверкающий «бентли», в который легко помещались четверо взрослых и трое детей. Впервые увидев эту махину, Рэйчел воскликнула:

— Зачем ты купил такую огромную машину? Она слишком велика для нас.

Сонни лишь усмехнулся.

— Машина пригодится для большой семьи.

— Но у нас только один ребенок.

Сонни хитро улыбнулся и ответил:

— Пока один, но, раз ты об этом заговорила, думаю, надо немедленно исправить это недоразумение. Нельзя зря тратить время, раз в «бентли» ездить некому!

Вот уже несколько лет Ханна взяла за привычку спать после обеда. После шумных выходных, когда ей приходилось выполнять обязанности хозяйки, ей тем более хотелось отдохнуть, но, как только все разъехались, она поспешила наверх. Прошла мимо спальни, даже не взглянув на дверь, и направилась на чердак. В маленькой комнатке на верхнем этаже рядом с бывшими комнатами слуг Ханна хранила поддерживаемый в безупречном порядке семейный архив — документы и счета за каждый год с тех пор, как Каугиллы переехали в дом на мысе Полумесяц.

Поиски затянулись, но наконец Ханна нашла, что искала. Большой сверток коричневой бумаги с надписью «Счета, 1897». Внутри были все накладные и отчеты обо всех расходах. Среди прочего Ханна обнаружила записанные аккуратным почерком дворецкого сведения о зарплате, выданной слугам. Впрочем, записи оказались бесполезными, так как в них были указаны только имена слуг, без фамилий. Расстроенная Ханна хотела было уже прекратить поиски, когда заметила стопку бумаг, исписанных ее собственным почерком и хранившихся в самом низу архива. Она достала бумаги, пролистала их и обнаружила, что перед ней подробный протокол собеседований со слугами, которые она давным-давно проводила. Ханна просмотрела записи и наконец нашла, что искала. Имя вверху страницы подтвердило ее догадку, и тем не менее она ахнула от удивления, прочитав: «Элис Фишер, служанка». Теперь все встало на свои места. Фишер. Ну разумеется. А Спрингз? Может быть, в честь Элис-Спрингз, маленького городка в Австралии? Последние сомнения Ханны рассеялись.

Она аккуратно вернула бумаги на место и перевязала сверток бечевкой. Спустившись с чердака, подумала, как поступить со своим открытием. Поразмыслив, решила пока ничего не делать и никому не рассказывать, что узнала, по крайней мере до завершения сделки по продаже «ХАК».

Через неделю Ханна еще раз убедилась в том, что именно Джеймс хотел помочь младшему брату и защитить его. Пришло письмо от адвоката Ральфа Френча; письмо было адресовано Сонни, и тот прочел его, когда они вместе завтракали. Содержание письма привело Сонни в недоумение; он поделился им с матерью и Рэйчел.

— Слушайте, — заявил Сонни.

Сонни положил письмо на стол и взглянул на мать.

— Джеймс? — спросил он.

— Несомненно, — кивнула Ханна. — Он не допустит, чтобы ты страдал; ты и так много пережил. — Ей хотелось рассказать, что она узнала, но она совладала с собой. — Возможно, он считает своим долгом оберегать тебя, ведь его не было рядом, пока ты рос. Уверена, все это время он продолжал любить нас.

Сонни задумался.

— Отказываться от его помощи невежливо. Сегодня же отвечу Френчу.

Не успел Сонни отправить ответ, как получил еще одно письмо — его вызывали в суд. Пришла повестка из государственной прокуратуры: капитана Марка Альберта Каугилла вызывали для дачи показаний по делу Кларенса Баркера, обвиняемого в убийстве, мошенничестве, краже и преступном присвоении средств и имущества. Сонни криво улыбнулся, прочитав письмо. Видимо, ему предстояло не вылезать из судов весь год.

К началу июля в ежедневнике Сонни не осталось ни одного свободного места. Сделка по «ХАК» прошла гладко, но ему приходилось постоянно встречаться с Майклом Хэйгом и Саймоном Джонсом и обсуждать детали слияния. Расследование по делу Сонни назначили на конец месяца; суд над Кларенсом Баркером должен был состояться в сентябре. В промежутке между этими датами Сонни хотел успеть реструктурировать группу компаний. Вдобавок ко всему Рэйчел объявила, что беременна; ребенок должен был родиться в декабре. Не в силах сдержать восторг, Сонни воскликнул:

— Прекрасно! Теперь и «бентли» простаивать не будет.

Хотя до окончания судебного расследования радоваться было рано, после подписания документов о слиянии компаний тревоги Сонни и Рэйчел отчасти улеглись.

Однажды они пошли на пляж и разговорились, играя в крикет. Рэйчел задала вопрос, на который у Сонни уже был заготовлен ответ:

— Как ты поступишь с деньгами, которые получишь за свои акции?

— Вложу для Марка. Точнее, не только для него, но и для всего нашего «бентли», в котором, надеюсь, скоро не останется мест. Мы с тобой обеспечены. Отец и дед оставили мне большое наследство; я к нему почти не притронулся. Твой отец оставил тебе столько денег, что ты можешь всю жизнь посвятить сплошным наслаждениям. Правда, вместо этого ты предпочла стать источником моего наслаждения, — с лукавой улыбкой заметил он.

— Не сейчас, — ответила Рэйчел, похлопав себя по растущему животу.

— Это ненадолго, — невозмутимо ответил Сонни. — Вскоре ты снова станешь моей.

— А если серьезно, — не унималась Рэйчел, — куда ты хочешь вложить деньги?

— Только не в фондовый рынок. — Сонни взял крикетный мяч. — Смотри. — Он подбросил мяч и отбил его, запустив высоко в небо. Рэйчел и несколько прохожих смотрели, как мяч взмыл в вышину, завис на секунду в высшей точке, упал и приземлился на песок. Несколько раз отскочил, с каждым разом подскакивая все ниже, и наконец остановился. Сонни повернулся к Рэйчел. — Ты могла бы предсказать момент, когда мяч перестанет лететь вверх и начнет падать вниз?

Рэйчел покачала головой.

— Вот и я не могу, — ответил Сонни, — а ведь я его бросил. Вот в чем опасность фондового рынка.

Оба судебных слушания оказались чистой формальностью. У адвоката, которого проинструктировал Ральф Френч, имелись все показания и свидетельства. Сонни с любопытством узнал, что у него были свои причины заняться его делом.

— Френч попросил меня взять это дело, и я с радостью согласился, хотя обычно не занимаюсь такими вопросами. Видите ли, я в долгу перед одним вашим родственником и буду рад оказать ему ответную услугу.

Сонни с интересом взглянул на адвоката.

— Расскажите, — попросил он.

— Я учился в школе Форест-Мэнор вместе с Ральфом и вашим братом Джеймсом. Джеймс был старостой школы до меня. Он должен был уехать в конце лета, но осенью я сдавал экзамены, и он остался еще на один семестр, чтобы я мог заниматься и не отвлекаться на обязанности старосты. Оказалось, его ждало большое испытание: тогда в школе случилась эпидемия инфлюэнцы. Сейчас, помогая вам, я могу его отблагодарить.

На слушании зачитали показания бывшего командира Сонни, который, помимо всего прочего, назвал Сонни «одним из самых выдающихся и храбрых офицеров, когда-либо бывших под моим командованием».

А после письменных показаний офицера Австралийского и новозеландского армейского корпуса, отвечавшего за похороны погибших в окопах и обнаружившего жетон Сонни, в исходе дела уже никто не сомневался.

Показания еще одного свидетеля защиты окончательно развеяли сомнения. Жак Рено, присутствовавший на заседании лично и говоривший через переводчика, назвался управляющим психиатрической лечебницей в коммуне Лизьё в Нормандии. Он подтвердил, что Сонни содержался в лечебнице с 1918 по 1920 год, описал его симптомы и заявил, что за все время пребывания в клинике с того самого дня, как он поступил на лечение, и до того дня, когда он ушел, пациент не проронил ни слова, а личность его так и не удалось определить.

После заседания Жак сердечно пожал Сонни руку и, к удивлению присутствующих, расцеловал его в обе щеки, поздравив с выздоровлением.

Через три недели пришло короткое письмо из Министерства обороны, в котором сообщалось об увольнении Сонни из армии. «Военная комиссия постановила, что поведение капитана Марка А. Каугилла было образцовым, и рекомендует включить его в список отставных офицеров. При дальнейшем призыве в армию он будет служить в звании майора». Далее письмо переходило к делам более насущным: военному казначейству предстояло рассчитать и выплатить Сонни капитанское жалованье, начиная с того дня, когда он был ранен, и заканчивая днем отставки.

Ханна позвонила Конни и сообщила хорошую новость.

— Замечательно, — ответила Конни. — Напишу Джеймсу.

— Нет, — возразила Ханна, — дай мне имя и адрес его лондонского адвоката. В этот раз я сама хочу ему написать.

— Но мама, — возразила Конни, — ты же знаешь, Джеймс всегда настаивал, чтобы только я писала ему по семейным вопросам.

— Конни, — сурово ответила Ханна, — когда вы с Джеймсом были маленькими, вы всегда меня слушались. Вы не были непослушными детьми; так почему ты считаешь, что теперь, когда вы выросли, что-то изменилось?

— Да, мама, — сдалась Конни.

Ральф Френч распечатал большой конверт и обнаружил внутри другой, маленький. К конверту прилагалась записка. Он прочел ее, взглянул на надпись на маленьком конверте и присвистнул. Еще раз перечитал записку и улыбнулся. Нацарапал небольшую записку от себя вместо прилагавшейся, написал адрес на конверте и положил корреспонденцию в ящик для отправки.

Джеймс и Элис Фишер подошли к стойке в фойе внушительного здания, где располагалась штаб-квартира «Фишер-Спрингз». Джеймс забрал почту. Они поднялись в их общий кабинет на верхнем этаже здания, откуда открывался превосходный вид на растущий шумный город, устье реки и океан. Джеймс взглянул на конверты. Там были сплошь деловые сообщения и одно личное письмо. Вместе с Элис они открыли, прочли и обсудили всю деловую почту; осталось личное письмо из Англии. Джеймс разрезал конверт и, как и ожидал, обнаружил внутри конверт меньшего размера с маленькой запиской, в которой говорилось: «Дорогие Джеймс и Элис, кажется, вас наконец раскрыли! С наилучшими пожеланиями, Ральф».

Супруги с любопытством прочли надпись на маленьком конверте и обеспокоенно переглянулись. Почерк принадлежал не Конни, а адресован конверт был не Джеймсу и Элис Каугилл, как обычно, а Джеймсу и Элис Фишер.

Джеймс открыл конверт, достал письмо и сразу взглянул на подпись.

— Мама, — сказал он, покачал головой и улыбнулся, глядя на Элис. — Что ж, я не удивлен, что именно она догадалась первой. Посмотрим, что она написала.

Ханна писала письмо, обдумывая каждое слово. Она знала, что другой возможности высказать все, что на сердце, у нее может и не быть. И решила, что в письме не будет ни слова упрека, ни слова сожалений о потерянных годах. Она решила выразить этим письмом всю свою любовь и благодарность.

Обнявшись, Джеймс и Элис взглянули на фотографию. Слезы затуманили их глаза. Все семейство собралось на крыльце дома на мысе Полумесяц. Подпись на обороте гласила: «Мыс Полумесяц, 1 июня 1897 года».

Как впоследствии заметил прокурор, предсказать исход суда над Кларенсом Баркером «смог бы даже ребенок». И это несмотря на то, что большинство улик были косвенными.

В начале своего выступления прокурор рассказал о шантажисте:

— Хотя действия Артура Бильтона, безусловно, достойны осуждения, вначале им, несомненно, руководил страх. Он видел, как обвиняемый прятался в окопе и убил английского офицера, майора Хью Огилви, приказавшего Баркеру покинуть окоп и идти в бой за товарищами. Бильтон знал, что, случись Баркеру его обнаружить, его ждет та же участь, что и Огилви. И оказался прав, о чем свидетельствует реакция Баркера на вымогательство. Господин судья, из показаний свидетелей вы узнаете, что обвиняемый не раз пытался выяснить личность шантажиста. Хотя ему это не удалось, он решил избавиться от своего мучителя. Вы услышите показания бывшего солдата, продавшего обвиняемому оружие — то самое, что позже обнаружили в квартире Баркера. Вы также выслушаете специалистов баллистической экспертизы, установивших, что Джеймса Уотсона убили именно из этого револьвера. Уотсону не повезло: обвиняемый не знал, что тот не был вымогателем, что шантажист лишь заплатил ему, чтобы он забрал деньги.

Сегодня нам также предстоит узнать о растрате десятков тысяч фунтов из фондов группы компаний «Хэйг, Акройд и Каугилл», где обвиняемый занимал пост управляющего директора. Прокуратура благодарит одного из свидетелей, кропотливо проследившего весь путь похищенных денег до банковского счета обвиняемого через сложную систему мошеннических транзакций. Суммы, практически аналогичные украденным со счета «ХАК», поступали на счет Артура Бильтона немногим позже.

Выслушав показания свидетелей, суд, несомненно, придет к заключению, что обвиняемый убил майора Хью Огилви, дабы избежать неизбежных последствий своей трусости. Далее суд, несомненно, постановит, что обвиняемый выкрал крупные суммы денег, чтобы уплатить вымогателю, который видел его преступление.

Наконец, суд сможет удостовериться, что при первой возможности обвиняемый хладнокровно убил Джеймса Уотсона и бросил его изрешеченный пулями труп на пустоши, удаленной от человеческого жилья, полагая, что убил вымогателя.

Суд освещали криминальные репортеры, тертые калачи, которым все происходящее казалось обычным делом. На основе столь банальных преступлений им было трудно даже придумать кричащий заголовок. Но в первый день суда их занимал вопрос: кто тот таинственный свидетель, которого упомянул прокурор в своей речи? Прежде чем они это выяснили, им пришлось выслушать патологоанатома, проводившего вскрытия майора Огилви и Джеймса Уотсона. Его показания, по большей части рутинные, подтвердили, что из обоих трупов были извлечены пули, а Джеймса Уотсона убила первая же попавшая в него пуля.

Следующими выступали эксперты по баллистике. Те подтвердили, что пуля, попавшая в майора Огилви, могла быть выпущена только из британской винтовки. Также было установлено, что пули, извлеченные из тела Джеймса Уотсона, выпущены из револьвера, найденного в квартире Баркера.

Далее на место для свидетельских показаний поднялся детектив-инспектор Клэйтон. Репортерам к тому времени наскучили технические и научные подробности, но подробный отчет Клэйтона об участии в деле они слушали с возрастающим интересом.

— Ко мне обратился адвокат из Брэдфорда, мистер Уильям Саттон. Он принес конверт с письмом от покойного Артура Бильтона. Помимо письма, в конверте был протокол свидетельских показаний, данных под присягой у официального уполномоченного. В письме Бильтон велел доставить протокол в полицию в случае своей внезапной или насильственной смерти.

— И так и случилось? — спросил прокурор.

— Да, — ответил Клэйтон, — хотя Бильтон едва ли предполагал, что погибнет именно таким образом. Он умер в автомобильной аварии; сел за руль пьяным.

— То есть его смерть не связана с подозрительными обстоятельствами? — спросил прокурор.

— Насколько я знаю, нет. Мы тщательно осмотрели автомобиль и не обнаружили механических дефектов. Мы также допросили хозяина трактира, где Бильтон пил перед смертью. Тот удивился, что Бильтон сумел встать после выпитого, не то что сесть за руль.

— Хорошо, продолжайте, — сказал прокурор.

— Получив показания Бильтона, мы начали расследование. И для начала занялись убийством Уотсона, мошенничеством и растратой. Это привело нас в группу компаний «Хэйг, Акройд и Каугилл», где Баркер был управляющим директором.

Прокурор поднял руку, велев Клэйтону ненадолго замолчать. Повернувшись к адвокатам защиты и отвесив небольшой поклон, он обратился к судье:

— Ваша честь, с вашего позволения и с позволения адвокатов защиты я хотел бы попросить свидетеля зачитать показания сотрудников и бывших сотрудников группы компаний «ХАК», собранные полицией. Их внесли в реестр улик под номерами 7–11. — Заручившись разрешением, прокурор подождал, пока пристав передаст документы Клэйтону. — Прошу, перескажите суду краткое содержание этих документов и расскажите о своих дальнейших действиях.

— Первые два протокола — показания бывших сотрудников шерстеобрабатывающего завода, — начал Клэйтон. — Сотрудники заметили, что количество шерсти до и после обработки не сходится, и заподозрили неладное; навели справки и узнали о несуществующих поставках шерсти от нового поставщика, компании под названием «Феникс». Они проверили поставки и выяснили, что шерсть от «Феникса» на завод не поступала. Доложили об этом бригадиру. Далее следуют показания бригадира. Он описывает, как доложил о подозрительных действиях начальству. Через неделю его и двух сотрудников, первыми заподозривших недостачу, уволили.

— Кому бригадир докладывал? — спросил прокурор.

— Обвиняемому Кларенсу Баркеру, — ответил Клэйтон. — Далее мы допросили бывшего сотрудника фабрики по очистке шерсти. Тот служил бухгалтером у предыдущих владельцев фабрики. Через неделю после приобретения фабрики группой компаний «ХАК» ему сообщили, что в его услугах больше не нуждаются, так как бухгалтерию отныне будет вести сам Баркер. Наконец мы допросили бригадира фабрики по очистке шерсти. Тот сказал, что сразу после того, как Баркер заступил на место бухгалтера, начались расхождения в количестве шерсти до и после очистки. Как и в случае с шерстеобрабатывающей фабрикой, подозрения пали на «Шерстяную компанию „Феникс“». Однако этот бригадир оказался более осторожным и решил помалкивать.

Клэйтон отдал документы приставу.

— С учетом этих показаний мы решили, что оснований для дальнейшего расследования более чем достаточно. Мы обратились за ордером на обыск квартиры Баркера. Обнаружили револьвер, из которого застрелили Джеймса Уотсона; тот был спрятан в обувной коробке. Мы также нашли документы, накладные, счета, банковские книжки и прочие бумаги. Поначалу все это показалось нам китайской грамотой. Но потом все фрагменты головоломки сложились.

— Расскажите подробнее про группу компаний «ХАК». Как вышло, что обвиняемый стал в ней управляющим директором? — спросил прокурор.

— «Хэйг, Акройд и Каугилл» — семейный концерн. Основан в прошлом веке Филипом Акройдом и Эдвардом Хэйгом. Чуть позже к ним присоединился Альберт Каугилл, зять Акройда. Старшие партнеры умерли до войны; Альберт Каугилл остался единственным директором. Его сын Марк Каугилл еще до войны тоже начал работать в компании. Баркер приходился Альберту Каугиллу племянником и изначально работал на шерстеобрабатывающем заводе. Но когда Каугилл-старший вышел на пенсию, Баркера повысили до управляющего директора. Это вызвало размолвку в семействе Каугиллов. Альберт Каугилл умер в 1918 году, и управляющим директором вместо Баркера должен был стать Марк Каугилл, но с 1918 года он числился пропавшим без вести. После войны и увольнения из армии Баркер вернулся к прежней должности и избавился от всех сотрудников, задававших неудобные вопросы.

Адвокат защиты высказал возражение, и судья велел присяжным не обращать внимания на последнее заявление Клэйтона. Репортеры навострили уши: эти показания были гораздо интереснее отчетов патологоанатома и баллистических экспертов. Они с нетерпением ждали перекрестного допроса.

Далее Клэйтон подтвердил, что ездил во Францию проверять информацию из письма Бильтона, обнаружил захоронение майора Огилви, провел эксгумацию и рассказал о результатах вскрытия двух тел.

Адвокат защиты выбрал своей основной линией дискредитацию показаний бывших сотрудников фабрик, заявив, что после увольнения те затаили обиду. Он подчеркнул, что улики косвенные. Но если доводы защиты и имели успех, то незначительный. Криминальный репортер «Йоркшир Пост» передал коллеге из «Брэдфордского стража» записку, в которой говорилось: «Он понимает, что дело проигрышное». Репортер «Стража» кивнул. Адвокат сел с видом полной безнадежности, и все взоры устремились на прокурора в ожидании следующего свидетеля обвинения.

Судья кивнул прокурору. Последовала небольшая пауза, после чего обвинитель обратился к приставу:

— Вызовите для дачи показаний капитана Марка Каугилла.

Присутствующие ахнули. Кларенс Баркер на скамье подсудимых позеленел и вцепился в поручень. Его руки дрожали от страха и потрясения.

На скамье для прессы репортеры принялись усердно строчить, не желая упустить ни слова из того, что скажет читавший присягу Сонни. Наконец-то у них появился достойный звучных заголовков материал. И не одни репортеры возлагали на него большие надежды. На самом деле Клэйтон или другой офицер полиции могли бы рассказать то же, что и Сонни, но прокурор знал, как ценно для обвинения появление в суде чудом выжившего героя войны. С помощью наводящих вопросов он сперва попросил Сонни рассказать свою историю и объяснить долгое отсутствие. Сонни говорил спокойно, ровным тоном, лишенным эмоций. Затем обвинитель попросил Сонни описать состояние группы компаний «ХАК» после его возвращения.

— Компания была уничтожена, — ответил Сонни. — Мы продолжали торговать, будучи неплатежеспособными, и оказались на грани банкротства.

Прокурор попросил Сонни рассказать, как вскрылась причина краха компании.

— В квартире Баркера полиция нашла документы, — объяснил Сонни. — Сверив накладные со счетами на поставку, мы выяснили суммы всех мошеннических операций, совершенных Баркером под прикрытием «Шерстяной компании „Феникс“» на несуществующую шерсть. Затем изучили банковские выписки «Феникса». Получив доступ к банковским книжкам, проследили всю цепочку денежных перемещений и вышли на личный счет Баркера. Со счета снимали крупные суммы, которые вскоре зачислялись на счет Артура Бильтона.

Сонни закончил давать показания, и прокурор поблагодарил его и поздравил с благополучным возвращением домой. К несчастью для Баркера, несмотря на приглашающий взгляд прокурора, адвокат защиты не поднялся с места и не стал проводить перекрестный допрос. Не нашлось у него вопросов и к последнему свидетелю обвинения — адвокату, учредившему «Шерстяную компании „Феникс“». Тот опознал подзащитного как человека, чьи интересы представлял. Адвокат защиты снова остался сидеть на своем месте.

В отличие от репортеров: как только судья поднялся и объявил об окончании заседания на сегодня, те повскакивали с мест и бросились телеграфировать репортажи в утренние газеты.

«Воскресший из мертвых», «Возвращение героя», «Проклят из могилы» — посыпались заголовки один красноречивее другого. Заметки же под заголовками начинались почти одинаково: «Вчера воскресший из мертвых герой войны капитан Марк Каугилл по прозвищу Сонни дал обвинительные показания против своего кузена Кларенса Баркера…»

На следующий день присяжным понадобилось менее часа на принятие решения. Баркера признали виновным по всем статьям. Ему грозил смертный приговор.

— Подсудимый, присяжные единогласно признали вас виновным в двух совершенных убийствах. В военное время первое убийство повлекло бы за собой также обвинение в госизмене, караемое смертной казнью. В мирное время убийство также является тяжким преступлением, влекущим за собой такое же наказание. Вас признали виновным в убийствах. Я не заметил в вас ни малейшего признака сожаления о судьбе ваших жертв; не увидел и раскаяния в кражах, совершенных с целью избежать разоблачения. А ведь жертвами этого жестокого мошенничества стали члены вашей собственной семьи. Вы привели их к банкротству, чтобы спасти свою шкуру. Я пытался найти хоть одно смягчающее обстоятельство, которое вынудило бы нас проявить к вам милосердие. Но, видя, что вы совершенно не испытываете угрызений совести, не нашел ни одного.

Тут судья сделал паузу, взял маленький квадратик черного шелка и положил поверх своего парика. В переполненном зале наступила полная тишина.

— Кларенс Баркер, вас признали виновным в убийствах майора Хью Огилви и Джеймса Уотсона. Из зала суда вас препроводят в место ожидания казни и казнят через повешение. Господь, пощади его душу.

Поздним вечером в октябре 1923 года, совершая обход, тюремщик в Армли услышал хрипы из камеры смертника. Заглянув в камеру, он обнаружил, что арестант Баркер пытался покончить с собой, повесившись на простыне. Тюремщик, крепкий абердинец[2], во время войны служивший в «Черной страже»[3], срезал простыню, оказал заключенному первую помощь, но после не проявил к нему ни капли сочувствия.

— Не утруждай себя, — сказал тюремщик пытавшемуся отдышаться Баркеру. — Самоубийство — трусливая смерть. Все равно скоро встретишься с Томасом; он-то все сделает как надо.

— Кто такой Томас? — прохрипел Баркер, когда смог говорить.

— Последний, с кем ты встретишься, и тот, с кем никто не хочет встречаться, — бодро отвечал тюремщик. — Томас Пьерпойнт, палач. Со дня на день должен тебя навестить, взвесить и измерить. — Тюремщик явно наслаждался разговором с Баркером. — Рост и вес нужны, чтобы рассчитать противовес под люком. Мелом чертят букву Т на люке, чтобы ты встал в нужное место; потом Томас нажимает рычажок и отправляет тебя прямо в ад, где тебя уже заждались. Ты не переживай, ты ничего не почувствуешь. Скорее всего, — беззаботно добавил тюремщик. — Хотя наверняка знать нельзя, ведь все, кто мог бы рассказать об этом, умерли. — Он бросил презрительный взгляд на всхлипывающую фигуру на койке. — Какой же ты никчемный кусок дерьма, Баркер. Мир станет лучше без тебя, — и тюремщик захлопнул за собой дверь камеры.

Две недели спустя холодным пасмурным ветреным утром в семь сорок пять на деревянных воротах тюрьмы повесили объявление. Кларенс Баркер встретился с Томасом Пьерпойнтом. Казнь состоялась.

Каугиллы прочли краткую заметку о казни в газете и вздохнули с облегчением. Сонни — потому что закончилась мрачная глава в их жизни. Ханна — потому что покойные родители Баркера, особенно ее золовка Бесси, не узнали о позорной участи своего сына.

В Австралии Джеймс и Элис некоторое время раздумывали над содержанием письма Ханны, а потом составили план действий.

— Думаю, твоя мама права, — сказала Элис. — Жаль, что мы не сможем воссоединиться с семьей; тогда нам пришлось бы себя раскрыть, а это навредило бы Сонни и Майклу.

— Да, я понял. И все же рад, что мама знает правду и принимает тебя.

Элис улыбнулась.

— А я никогда в этом не сомневалась. С того дня, как мы приехали навестить бедняжку Цисси перед отъездом из Англии. Я поговорила с твоей мамой, пока ты разговаривал с Сонни и прощался с Цисси. Она сказала, что сразу видно, как ты со мной счастлив: «Пусть он и дальше будет счастливым. И тогда я тоже буду рада».

Джеймс улыбнулся.

— В таком случае она должна быть очень рада. Теперь, когда все раскрылось, я не вижу причин больше скрываться. Я давно мечтаю писать родным напрямую и открыто; это много для меня значит. Под фамилией Каугилл, разумеется, — добавил он. — Нам столько лет приходилось взвешивать каждое слово, чтобы не выдать себя Конни.

Ханна не без опасения распечатывала ответ Джеймса, но первые строки развеяли ее страхи.

Внизу была приписка от Элис.

Слезы заструились по щекам Ханны, когда та дочитала письмо, но то были слезы счастья и облегчения. Теперь она могла писать сыну и невестке и первым делом поспешила сообщить им чудесную новость. Ханна побежала к секретеру за писчей бумагой, чтобы написать Джеймсу о рождении племянника. Уильям Альберт Каугилл весом семь фунтов четыре унции появился на свет лишь вчера и уже оглашал дом непрерывным криком.

В последующие два года жизнь семейства Каугилл напоминала старые добрые времена. Ханна вспоминала первые годы на мысе Полумесяц, когда она сидела дома и занималась хозяйством, а Альберт ежедневно ездил в контору на поезде. Теперь туда ездил Сонни. Ханна с радостью передала Рэйчел управление домом, а сама занималась внуками или водила Марка в школу. Его верная подруга Дженнифер часто составляла ему компанию.

Письма из Австралии теперь приходили чаще, и с приближением Рождества 1925 года Ханна, к своему восторгу, получила поздравительную открытку, надеясь, что теперь будет получать их каждый год. Она прочла ее с улыбкой.

Ханна аккуратно убрала открытку в секретер, задумавшись, как гости перенесут столь долгое путешествие за границу.

Рэйчел устроила Уильяму праздник в честь дня рождения. Хотя он был еще мал и ничего не понимал, у семьи появился повод собраться; впрочем, поводы для этого были и не нужны. За днем рождения последовало празднование Рождества и Нового 1926 года.

Через несколько дней после отъезда гостей жизнь в доме вернулась в обычное русло. Как-то дети легли спать, а взрослые собрались в гостиной; уставшая Рэйчел присела и произнесла:

— Боже, какой утомительный день! А на следующее Рождество будет еще сложнее еще с одним малышом.

Сонни поставил стакан с виски и удивленно посмотрел на жену.

— Что значит «еще с одним»?

— То и значит, дорогой. Готовь еще одно место в «бентли».

Джеймс и Элис проводили ежегодный аудит империи «Фишер-Спрингз». Хотя изначально его целью была проверка развития всех секторов расширяющейся организации, за годы суть аудита вышла за эти узкие рамки.

Теперь процесс занимал три дня и включал просмотр отчетов о деятельности компаний в Австралии и за рубежом за минувший год. За анализом следовало составление краткосрочных, среднесрочных и долгосрочных перспектив развития промышленности. На этом этапе Джеймс Фишер обычно проявлял необычайную дальновидность — одно из качеств, способствовавших невиданному процветанию компании. В разговоре с Элис Патрик Финнеган заметил, насколько точными оказывались прогнозы Джеймса.

— Я тоже поражаюсь, — ответила она. — Меня порой даже пугает, как точно он предсказывает будущее, причем его прогнозы порой совершенно противоречат ожиданиям большинства. Но это не счастливая случайность; он не действует наугад. Ему одному известно, как сложно готовить эти прогнозы. Он тратит много часов на чтение отчетов и альманахов, газет и журналов. Исследует статистические данные из всех возможных источников, чтобы составить полную картину промышленных тенденций. Когда дети ложатся спать, он уходит в кабинет и закрывается там, размышляя обо всем прочитанном. Читает то, что другие считают неважным, и понимает истинное значение этих «неважных» вещей. Часто я просыпаюсь рано утром и вижу, что он даже не ложился.

— А что занимает его сейчас? — с любопытством спросил Финнеган.

— Я видела заметки, которые он сделал вчера утром. Заголовки из газет о европейских странах и экономике. Кажется, его заботит безработица, развал промышленности и инфляция. Также там было что-то про Америку и спекуляции на бирже. Не знаю, что это значит.

— Наверняка он не просто так этим интересуется, — заметил Патрик.

В начале весны Патрик и Луиза Финнеган и их двухлетняя дочь Изабелла стояли на палубе корабля, готовящегося пришвартоваться в гавани. За неделю до отплытия Фишеры пригласили их на обед в своем особняке. Финнеганы и Фишеры дружили семьями: их связывали гораздо более близкие отношения, чем обычно бывают между начальниками и подчиненными. После обеда дети устроили весьма ожесточенный матч по крикету на лужайке, а Изабелла уснула; взрослые же отправились в уютный кабинет. Там впервые с приезда в Австралию Джеймс и Элис рассказали свою историю: о том, как они познакомились в Англии; о размолвке с отцом Джеймса и их переезде в другую страну, где они начали новую жизнь.

Патрик и Луиза сидели и с интересом слушали рассказ. Финнеган поразился, как Джеймсу удавалось помогать родным и сохранять инкогнито. Он даже похвалил его за то, что тот так долго поддерживал обман.

Джеймс поморщился и ответил:

— Да, мне удавалось сохранять секретность до недавнего времени. С покупкой «ХАК» я забыл об осторожности, и мать обо всем догадалась. — Он взглянул на Элис; та улыбнулась. — Впрочем, мы не против, — продолжал он, — мы даже рады, что она обо всем узнала, ведь теперь мы можем переписываться напрямую. Но остальные члены семьи ни в коем случае не должны узнать, кто является настоящими владельцами «Фишер-Спрингз».

— Но почему? — спросила Луиза.

Элис объяснила.

— Когда мы с Джеймсом купили «Уокер, Пирсон, Фостер и Доббс», это было выгодное вложение, но мы также хотели помочь Майклу и сестре Джеймса, Конни. У Майкла тогда были серьезные разногласия с отцом Джеймса в «Хэйг, Акройд и Каугилл». Если он узнает, что за покупкой «Четырех всадников» стояли мы, это обернется для него большим разочарованием.

Джеймс продолжил:

— Элис права. Майкл, а в последние годы и Саймон Джонс славно потрудились в «Уокер, Пирсон, Фостер и Доббс». Лишь их усилиями компания показывает такие стабильные результаты. Мы лишь дали изначальный стимул. Запустили механизм, а они поддерживают его в идеальном порядке.

— Ты прав, — ответил Финнеган. — В пятницу я просматривал отчеты, хотел ознакомиться с положением дел. С тех пор как Майкл занял пост управляющего, прибыль существенно увеличилась, а в последние годы и вовсе взлетела до небес.

— Да, — подтвердил Джеймс, — потому мы и не можем рисковать такими достижениями. То же касается слияния с «ХАК»: мама все правильно описала в письме. Мой брат Сонни достаточно настрадался за последние годы; никто из нас даже представить не может, что ему пришлось пережить. Теперь он почти здоров, но его уверенность в себе легко может пошатнуться. Если он узнает, что кто-то опекает его, это причинит ему огромный вред. И дело не в опеке; «ХАК» — разумное вложение средств. Мы лишь заплатили чуть больше рыночной стоимости. Успех новой группы компаний будет полностью зависеть от работы Сонни, Майкла и Саймона.

— А как твоя мама обо всем догадалась? — спросил Финнеган.

Джеймс улыбнулся.

— Мама очень проницательна, и у нее прекрасная память. При обсуждении слияния она услышала название компании «Фишер-Спрингз». Когда моя семья переехала на мыс Полумесяц — а было это в 1897 году, — мать проводила собеседования со слугами. Для остальных домашних Элис всегда была Элис, служанкой, но мама нашла старые документы и протокол собеседования. Обнаружила, что фамилия служанки Элис — Фишер, и ее догадки подтвердились.

— Значит, твое настоящее имя — Джеймс Каугилл? — спросила Луиза.

— Раньше меня так звали, — поправил ее Джеймс. — Но много лет назад я изменил имя. Теперь я Джеймс Фишер даже по документам.

— Но как нам сбить твоих родственников с толку, если они начнут задавать неудобные вопросы? — спросил Финнеган.

— Мы кое-что придумали, — сказала Элис. — Сейчас на вас и опробуем.

— Вот что мы предлагаем. — И Джеймс рассказал им легенду: — Если кто-нибудь спросит, отвечайте, что мы — пожилая пара за шестьдесят, родились и выросли в Австралии. Саймон и Майкл получали от нас чеки и корреспонденцию за подписью «Э. Фишер». К счастью, Элис никогда не подписывается полным именем. Пусть на время вашего пребывания в Англии она станет Эгнес Фишер, не Элис.

— А ты? — спросила Луиза.

— Еще проще — ответил Джеймс. — При крещении меня назвали Джеймсом Филипом Каугиллом, но никто никогда не называл меня Филипом; вряд ли кто-то, кроме мамы, помнит об этом имени, особенно если сократить его и назвать меня Филом. Вот и легенда, — Джеймс театрально развел руками. — Фил и Эгнес Фишер, коренные австралийцы.

Луиза взглянула на моложавых энергичных супругов.

— Имена запомнить легко, — сказала она, — куда сложнее притвориться, что вы старые! Вот это будет непросто.

Тем временем в Англии известие о том, что группу компаний, которую после слияния переименовали в «Фишер-Спрингз Ю-Кей Лимитед», возглавит ни больше ни меньше сам вице-президент австралийского концерна, который к тому же должен приехать в Англию, восприняли как хороший знак: руководство явно придавало большое значение английскому филиалу. На одном из ежедневных совещаний Майкл, Сонни и Саймон обсудили планы успешного развития. Практику ежедневных собраний ввел Майкл Хэйг. У директоров всегда находились темы для обсуждения, а из-за схожести темпераментов и образа мыслей в беседах рождались новые идеи.

Они узнали, что в поездке Финнегана будут сопровождать жена и маленькая дочь, то есть его визит будет неформальным.

— Хорошо, что они приезжают семьей, — заметил Сонни. — Из Австралии прислали их маршрут; они будут путешествовать четыре месяца. Отец не должен разлучаться с семьей так надолго.

— Надо постараться, чтобы они чувствовали себя как дома, — ответил Майкл. — Сначала они отправятся в Лондон, но мы можем подобрать им отель и показать красивые места, пока они будут в Йоркшире. Думаю, не стоит на протяжении всего путешествия оставаться в одном месте; пусть посмотрят Англию. Не то у них может сложиться впечатление, что в Йоркшире нет ничего, кроме закопченных зданий и дымящихся фабричных труб.

— Начать путешествие можно в Хэррогейте, — предложил Саймон.

— Отличная идея, — согласился Сонни. — Первое впечатление очень важно, а Хэррогейт сразу им понравится. Но в Хэррогейте много хороших отелей; как выбрать подходящий?

— Все хвалят «Старый лебедь», — ответил Саймон. — Он недалеко от садов Вэлли-Гарденз и магазинов.

— Согласен, — ответил Майкл.

— Он согласен потому, что водил туда Конни на чаепитие, когда ухаживал за ней, — громким шепотом сказал Сонни Саймону. — А моя сестрица Ада ходила с ними для отвода глаз.

Майкл покраснел и согласно улыбнулся.

— Отель выбрали; на какой срок бронировать номер?

— На три недели, а если захотят, останутся подольше, — сказал Сонни.

— Хорошо. Саймон, займешься? — спросил Майкл.

Саймон кивнул, и в этот момент дверь в кабинет Майкла внезапно открылась. На пороге стоял кассир.

— Простите, что прерываю, но капитану Каугиллу срочно звонят из Скарборо.

Сонни вскочил и поспешил к телефону. А через несколько минут вернулся; на нем лица не было.

— Звонила мама. Марк утром пожаловался на плохое самочувствие, и Рэйчел повела его гулять, подышать свежим воздухом. Когда они пришли, Марку стало хуже; его стошнило, сильно заболела голова. Решили вызвать доктора Каллетона. Когда тот пришел, Рэйчел измерила Марку температуру; у него был жар, и доктор решил отвезти его в больницу. Рэйчел поехала с ним. Мама осталась дома, чтобы позвонить мне, а потом отправится следом. Говорит, Марку очень плохо. Я домой поеду первым же поездом.

С первого взгляда Англия произвела на Патрика и Луизу Финнеган малоприятное впечатление. Крупные морские портовые города едва ли входят в число самых живописных уголков мира, и Саутгемптон не был исключением. Вдобавок ко всему в день прибытия в гавань над городом моросил противный мелкий дождь.

Финнеганы шли по пристани к таможенному ангару, и Патрик заметил:

— Если бы не дела и не обязательства перед Джеймсом и Элис, я бы даже с корабля сходить не стал и сразу бы отправился домой!

Лишь когда супруги сели на поезд, идущий в сторону Лондона, южная Англия сжалилась над ними и показала свою красоту. Путь лежал через Гемпшир; перед глазами путешественников раскинулось бескрайнее лоскутное одеяло полей и лесов. По мере удаления от побережья погода улучшилась, долгожданное солнце осветило многоцветный пейзаж в ярких оттенках зелени, сильно контрастирующий с сухими австралийскими пустошами. Финнеган отметил яркость красок и сказал:

— Хоть какая-то польза от этого дождя.

Лондон не разочаровал. Таксист, говоривший с таким сильным акцентом, что они почти ничего не поняли, высадил их у всемирно известного отеля, где Джеймс забронировал им номер через Ральфа Френча. В отеле Финнеганов окружила роскошь: великолепный букет от Майкла Хэйга дожидался в номере, а в приветственном письме Саймон Джонс и Сонни обещали позвонить на следующий день, когда путешественники отдохнут с дороги.

Обещанный звонок раздался ровно в десять утра, сразу после завтрака и перед прогулкой по столице. Майкл сообщил, что после лондонских каникул один из директоров встретит Финнеганов на вокзале в Лидсе и проводит в Хэррогейт. Хэйг не стал объяснять, почему пока было неясно, кто именно их встретит, ведь он не знал, сможет ли Сонни присутствовать. Состояние маленького Марка сильно беспокоило, да и ни к чему было тревожить молодых родителей рассказами о болезни ребенка. Однако так совпало, что вопрос разрешился спустя несколько часов после звонка Майкла Хэйга.

Маленький Марк тяжело проболел почти месяц. Врачи диагностировали скарлатину. Как только это выяснилось, Ханна отвезла Уильяма в Бейлдон к Конни и Майклу до поры до времени. Ханна и Конни хорошо помнили похожую ситуацию в 1908 году, когда пятилетняя дочка Конни Нэнси заболела крупом и умерла. Тогда младшую дочь Конни Маргариту отправили к дедушке и бабушке в Скарборо.

Болезнь Марка тяжело далась беременной Рэйчел: как бывшая медсестра та настояла, что должна сама заботиться о Марке дома, рассудив, что мальчику нужен индивидуальный уход. Поскольку ее освободили от забот об Уильяме, Рэйчел пустила все свои навыки и силы на уход за старшим сыном, а все домашние — не только Сонни — окружили ее поддержкой и помощью.

Усерднее всех помогала одна маленькая ассистентка, которая, хоть и рисковала заболеть, отказалась покидать больного.

— Марк — мой лучший друг, — заявила Дженнифер Рэйчел и своей матери и проявила такое упрямство, что ни одна из женщин не сумела ей противиться, хотя обе понимали, что детям лучше не контактировать.

Через три недели, которые маленький Марк провел в полной апатии, его состояние постепенно стало улучшаться. Симптомы пропадали один за другим, и у родителей появилась надежда. Прошло еще несколько недель; мальчик заметно повеселел и впервые с того дня, как слег, стал проявлять интерес к происходящему. Но Сонни и Рэйчел даже тогда не осмеливались предположить, что худшее позади.

Тем же утром, когда Майкл Хэйг разговаривал с Финнеганом по телефону, доктор Стивен Каллетон в последний раз навестил юного пациента. Он провел полный осмотр и сказал счастливым родителям, что болезнь отступила и очень скоро Марк полностью выздоровеет. Сонни с облегчением позвонил в брэдфордскую контору и сообщил новость зятю. Сонни понимал, что в его отсутствие на других директоров легла дополнительная нагрузка, и теперь хотел взять на себя большую часть обязательств, связанных с приездом Финнегана. Когда на следующее утро трое директоров встретились, он немедля приступил к делу.

— Завтра возьму «бентли», встречу мистера и миссис Финнеган в Лидсе и отвезу их в Хэррогейт. Потом поеду в Бейлдон, заберу маму с Уильямом и отвезу в Скарборо.

Машины Майкла и Саймона не могли сравниться с «бентли» вместимостью, так что спорить они не стали.

Услужливый носильщик погрузил багаж Финнеганов на тележку на платформе вокзала в Лидсе, и тут кто-то постучал Патрика Финнегана по плечу. Тот обернулся и увидел перед собой более молодую копию Джеймса Фишера. Хотя его предупредили, что Каугиллы очень похожи, он с трудом сдержал удивленный возглас. Но вовремя оправился и поздоровался с Сонни.

— Простите, вы, должно быть, мистер и миссис Финнеган? Я Марк Каугилл, но все называют меня Сонни.

Они обменялись рукопожатиями, и Финнеган ответил:

— Рад знакомству, Сонни, но прошу, давай перейдем на «ты». Можешь звать нас Патриком и Луизой. Когда зовут «мистера Финнегана», я оглядываюсь и ищу отца.

— Это мне знакомо, — засмеялся Сонни. Он пожал руку Луизе и ласково улыбнулся Изабелле; та робко улыбнулась в ответ. — Пойдемте скорее, тут сквозняк, — сказал Сонни. — Есть ли место более неуютное, чем вокзал? Я стараюсь здесь не задерживаться.

Мощный «бентли» повез Патрика и Луизу прочь из города на север. Они проехали Уорфдейл, миновали величественный Харвуд-хаус[4] и въехали в Ниддердейл; тогда-то гости начали понимать, почему Джеймс Фишер порой с такой ностальгией отзывался о родных краях. Когда Финнегану пришла телеграмма с предполагаемым маршрутом путешествия, Джеймс сказал: «О, в Йоркшире вам понравится! Вижу, что вас поселили в Хэррогейте; отличный выбор. Милый маленький городок и очень удобная база для путешествий по графству. Достопримечательностей в Йоркшире не счесть; этот край многолик, так сразу и не объяснишь; скажу лишь, что, отправляясь туда, вы будете тосковать по Австралии, но, вернувшись домой, будете скучать по Йоркширу».

Хэррогейт и Йорк полюбились Финнеганам с первого взгляда. Достопримечательностями Хэррогейта были большой общественный парк — Стрэй, благородная застройка в георгианском и викторианском стилях и дорогие магазины с большим выбором товаров. Но больше всего понравились Финнеганам две местные достопримечательности: парк Вэлли-Гарденз, где они неспешно прогуливались среди цветущих клумб и кустарников незнакомых им видов, и кафе «У Бетти», куда семейство, нагуляв аппетит, заходило на чаепитие и полдничало под пианино и струнный квартет.

Напротив, Йорк, огороженный крепостной стеной, хранил очарование старины. Австралия поражала современностью и бескрайними просторами, но не могла похвастаться историей. В Йорке же Финнеганы бродили по извилистым узким улочкам, мощенным камнем, и завороженно разглядывали стены домов, построенных задолго до того, как их родную страну открыли мореплаватели.

Желая сохранить как можно больше воспоминаний о поездке, Патрик и Луиза покупали сувениры в каждом крупном и маленьком городке. В основном это были открытки.

— Так мы сможем рассказать друзьям, где побывали, и нам останется память, — сказал Патрик.

Но поездка состояла не только из удовольствий. Патрик Финнеган проводил немало времени, совещаясь с новыми директорами «Фишер-Спрингз Ю-Кей». Майкл, Саймон и Сонни показались ему умными, способными, трудолюбивыми и прямолинейными людьми — одним словом, обладали теми качествами, которые нравились австралийцам и дельцам. Патрик снова поразился способности Джеймса Фишера привлекать к работе в компании самых одаренных управляющих. Директора познакомили Финнегана со всеми аспектами своего предприятия: за шесть недель Патрик узнал о текстильной индустрии больше, чем некоторые ее работники узнавали за всю жизнь.

Слияние двух текстильных гигантов омрачила большая забастовка 1926 года. Некоторое время директора тревожились, как бы это событие не нанесло компании долгосрочный вред. К счастью, забастовка долго не продлилась.

Хотя «Фишер-Спрингз Ю-Кей» почти не ощутила на себе последствий забастовки, влияние той на нацию оказалось настолько сильным, что обернулось серьезными потрясениями. По стране прокатились акции протеста с целью добиться более справедливых условий труда для шахтеров, страдавших от низкой заработной платы, длительного рабочего дня и отсутствия техники безопасности. Но бастующих шахтеров не поддержали представители других отраслей промышленности, и забастовку разогнали через несколько недель. Шахтеры затаили обиду, чувствуя, что их предали.

Главным же результатом забастовки стал охвативший страну страх. Британцы впервые воочию увидели, что такое солидарность рабочего класса — людей, придерживавшихся левых взглядов.

Хэррогейт так очаровал Патрика и Луизу, что, когда им предложили поехать куда-то еще в оставшееся время, они отказались. Они много где побывали, не упустив возможность изъездить страну вдоль и поперек, но курортный городок все время оставался их опорным пунктом. Лишь однажды они сделали исключение — отправились в Скарборо на выходные. Патрик попросил Сонни посоветовать хороший отель, и тот с лукавой улыбкой сказал:

— Дом номер один на мысе Полумесяц. Лучший отель, в котором я бывал.

Финнеган знал адрес Сонни, но не подал виду.

— А это точно отель, а не дом?

— Это дом, — признался Сонни. — В Скарборо можете остановиться у нас. — Он выставил перед собой ладони, отметая возможные возражения. — Все решено, — не допускающим возражения тоном произнес Сонни. — Если я приду домой и скажу маме и Рэйчел, что вы решили остановиться где-то еще, не сносить мне головы.

Финнеган смирился с неизбежным.

— Видимо, мне предстоит знакомство с двумя грозными женщинами, — испуганно произнес Патрик.

Выходные прошли замечательно. Патрик Финнеган очаровал Ханну и Рэйчел, а те, в свою очередь, оказали ему и Луизе самый теплый прием. Рэйчел и Луиза сразу друг другу понравились; вскоре стало очевидно, что их знакомство станет началом крепкой дружбы. Луиза же была очарована малышом Уильямом и даже думала похитить его, взять с собой в Австралию и называть его Билли в честь знаменитого игрока в крикет Билли Мердока[5]. Услышав об этом, Рэйчел ответила:

— Только в обмен на Изабеллу.

Марку — он только недавно полностью выздоровел — понравилось имя «Билли», и с тех пор он называл братишку только так. Марк стал любимчиком гостей, хотя его дотошные вопросы об австралийском крикете ставили Патрика в тупик и вынудили вспомнить все, что тот знал об этом спорте. Самым ярким событием выходных стал ужин в субботу вечером. За большим столом в тот вечер не осталось свободного места: приехали Майкл с Конни и Саймон с Наоми. За ужином Финнегану пришлось следить за собой, ведь Майкл решил, что самое время выяснить побольше о владельце «Фишер-Спрингз». Патрик выдержал все его расспросы и четко следовал легенде, придуманной Джеймсом и Элис. В перерыве, когда Майкл отвлекся на другую беседу, сидевший рядом с Ханной Патрик повернулся к ней и прошептал:

— У меня все получается, миссис К?

Ханна рассмеялась и ответила:

— Идеально, мистер Ф; можно подумать, ваше начальство написало вам легенду и вы работаете четко по сценарию!

Финнеган расхохотался, но не объяснил причину своего внезапного веселья.

В последний день Патрик Финнеган отклонил приглашение Сонни съездить в Брэдфорд.

— Хочу прогуляться по Скарборо с Луизой и Изабеллой. Твоя мама хотела показать нам город. А Рэйчел не мешает отдохнуть. Какой у нее срок?

— До родов четыре недели, — ответил Сонни. — Скорей бы. Не терпится заполнить «бентли».

— Удачи, — улыбнулся Финнеган.

Понедельник выдался погожим; Патрик надеялся провести день спокойно, но его надежды не оправдались. Поддавшись минутной слабости, он согласился пойти вечером на пляж и поиграть в крикет с Марком и Сонни; после они несколько часов гуляли по берегу двух заливов с Луизой, Ханной и Изабеллой. Когда они наконец зашли в отель «Павильон» на чаепитие, все были без задних ног. Чаепитие затянулось: Луиза стала показывать Ханне фотографии, которые Элис поручила ей передать. В ответ Ханна дала ей новые снимки Майкла, Сонни и Рэйчел с Марком и Уильямом. На обороте последнего Ханна написала: «Когда ты получишь этот снимок, их уже станет больше!» Луиза подозрительно долго смеялась над шуткой, а почему — Ханна поняла лишь следующим утром, когда Финнеганы собрались уезжать.

Патрик пожал руку Рэйчел и пожелал ей благополучных родов. Повернулся к Сонни и сказал:

— Не останавливайся. Луиза предложила и мне купить «бентли».

Поездка в Скарборо ознаменовала конец путешествия Финнеганов; через четыре дня Патрик и Луиза стояли на палубе океанского лайнера, выходившего из Солента[6] в Ла-Манш. В честь их отплытия Саутгемптон мог бы проявить милосердие и порадовать их солнышком, но нет — снова шел дождь.

Через три дня после отплытия Луиза заметила:

— Джеймс был прав, сказав, что мы будем тосковать по Йоркширу. Я даже не из Англии, а уже скучаю.

— А по чему скучаешь больше? По долинам, старинным городкам, уютным деревушкам, пустошам или морскому берегу?

— По всему этому, но не только, — ответила она. — Больше всего я скучаю по людям. Честным, искренним, гостеприимным. Йоркширцы говорят, что думают, но рядом с ними так тепло.

— Прямо как с австралийцами.

— Точно. Как с австралийцами.

— Я чувствую то же самое, — ответил Финнеган. — Мы с Сонни на днях разговорились, и он сказал: «Теперь вы побывали здесь, и частичка Йоркшира навек останется в ваших сердцах».

— Красивые слова. Частичка Йоркшира действительно всегда будет с нами. — Луиза улыбнулась и нежно положила руку Патрика на свой растущий живот.

Тем временем на борту другого лайнера, плывущего на запад, Джессика Танниклифф праздновала свой день рождения, хотя до него оставалось еще несколько дней. Глядя на растворяющиеся в сумраке мерцающие огни Саутгемптона, Джессика думала, многим ли девочкам дарили на двенадцатилетие роскошный круиз в Америку. Не у всех имелись средства на такой подарок, но мать Джессики Шарлотта Танниклифф была одной из богатейших женщин Брэдфорда. Когда-то Шарлотта была замужем за Майклом Хэйгом, но изменяла ему, и их брак закончился склочным разводом. После Майкл женился на Конни Каугилл.

Умная не по годам, Джессика прокручивала в голове сценарии разговоров, которые ее мать будет вести на борту. Должно быть, Шарлотта вновь выберет легенду о «невесте героя войны». Легенда была хорошая и позволяла убить сразу нескольких зайцев: объясняла отсутствие отца Джессики, отметая вопросы по поводу ее незаконного происхождения, и окружала Шарлотту ореолом загадочности и трагедии. Обман был настолько искусным, что девочка почти слышала голос матери: «Ах, если бы отец бедняжки Джессики остался в живых, все сложилось бы совсем иначе».

Во всех материнских историях Джессика всегда была «бедняжкой». Долгое время это приводило ее в недоумение, ведь она совсем не считала себя таковой. Наконец девочка поняла, что это было частью игры. За «бедняжкой Джессикой» обычно следовало «женщине в этом мире так сложно одной». Это тоже казалось Джессике странным. В чем заключались сложности? Они с матерью купались в деньгах.

Затем Шарлотта ждала ответного жеста — поднятая бровь; вопросительный взгляд. По опыту Джессика знала, что собеседник почти всегда смотрел на средний палец левой руки матери, где должно было быть обручальное кольцо. Оно там и было, но Шарлотта ни за что не призналась бы, что купила его, чтобы ее легенда казалась более достоверной. Подобно опытному филдеру в крикете, она перехватывала взгляд собеседника и объясняла: «Жених погиб в первые месяцы войны».

При достаточном везении и восприимчивой аудитории Шарлотте удавалось приукрасить свою историю и вызвать сочувствие слушателя. Обычно рассказ звучал так: «Мы должны были пожениться весной 1915 года; я ждала его в увольнительную, но его убили (иногда мать добавляла: застрелил снайпер) в канун Рождества, всего за пару часов (иногда минут) до рождественского перемирия».

Разумеется, мать все это выдумала, и Джессике было об этом хорошо известно. Во-первых, она родилась в сентябре 1914 года, задолго до «свадьбы весной». Во-вторых, Джессика знала, что мать не догадывалась, что на самом деле случилось с ее отцом. Два года назад, когда ей исполнилось десять, мать рассказала ей правду. Так Джессика узнала, что муж Шарлотты — тот, чью фамилию носила Джессика, — на самом деле не приходился ей отцом. Айзек Танниклифф, о котором мать отзывалась с презрением и называла его не иначе как «счетовод», умер за год до зачатия. «Несчастный случай дома» — так мать объясняла его кончину, умолчав, что Айзек упал с лестницы, подглядывая за Шарлоттой, пока та развлекалась с любовником.

О настоящем отце Джессики — Джесси Баркере — Шарлотта рассказала все, что знала. Джесси и его брат-близнец Ифрам были младшими братьями Кларенса, и оба считались погибшими на войне.

— Я ждала возвращения Джесси, пока была беременна, и еще некоторое время после родов. Но потом началась война, и я перестала надеяться. Он так и не вернулся.

Тогда же, в десятый день рождения, Шарлотта подарила дочери единственную памятную вещь, оставшуюся от Джесси, — маленький фотопортрет из фотостудии в Вене, как гласила надпись на обороте. Джессика вставила портрет в серебряную рамку и хранила его на прикроватной тумбочке. Иногда рассматривала снимок, пытаясь найти сходство между собой и красивым юношей, улыбавшимся фотографу. Вскоре его черты до мельчайших подробностей отпечатались в памяти.

Шарлотта не сказала дочери об одном — что ее отец торговал оружием. Впрочем, она сама этого не знала. Именно Джесси доставил револьвер, с помощью которого сербские националисты из группировки «Черная рука» убили эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену Софию в Сараево, спровоцировав начало Великой войны. Шарлотта также не знала, что всю войну Джесси Баркер просидел в греческой тюрьме и вышел оттуда лишь в 1920 году. Не знала она и о том, что после этого он три года работал в Италии и наконец накопил денег на билет до Америки и поддельные документы. На корабле Джесси Баркер, которого теперь звали Джеком Барлоу, сошелся с несколькими итальянцами, своими ровесниками, которые пригодились ему после прибытия в Америку.

Если бы лайнер, на борту которого находились Шарлотта и Джессика Танниклифф, причалил бы в Чикаго, а не в Нью-Йорке, Джессика, возможно, встретила бы отца, хотя вероятность того, что двенадцатилетняя девочка заглянула бы в нелегальный питейный притон вроде того, каким заправлял Джек Барлоу, была ничтожно мала.

Круиз продолжался, и Джессика с молчаливым восхищением наблюдала, как искусно мать пудрит окружающим мозги своей вымышленной биографией. Возможно, не все ей верили, но ее потрясающая внешность, неподдельное обаяние и богатство производили столь глубокое впечатление, что слушатели по крайней мере делали вид, что принимают ее слова за чистую монету. Шарлотта сколотила состояние, мудро распорядившись деньгами, оставленными ей бухгалтером Айзеком. Во время войны и после, лишившись общества привлекательных мужчин, Шарлотта увлеклась новым хобби — инвестициями, сначала просто чтобы развеять скуку. В первый раз ей повезло; затем она вникла в тонкости фондовой биржи и промышленных тенденций и со временем стала проницательным и опытным инвестором.

Корабль плыл на запад, увозя Шарлотту все дальше от Англии и других бывших любовниц Джесси Баркера. Когда Саймон Джонс женился на Наоми Флеминг, он знал ее историю и знал, что Джошуа, сын Наоми, был зачат в ходе краткого и страстного романа в Вене накануне войны.

В то неспокойное время Наоми звали Хильдегард Кабринова-Шварц. Она была наполовину австрийкой и наполовину сербкой. Наоми-Хильдегард состояла в «Черной руке» и была связной между националистической группировкой и английским торговцем оружием Джесси Баркером. Они стали любовниками, а потом Баркер уехал в Сербию со смертельным грузом и уже не вернулся. Как и Шарлотта, Наоми отчаялась ждать и решила, что Джесси умер. А когда в ее жизни появился Саймон Джонс, Наоми и думать забыла о бывшем возлюбленном. Более того, в счастливом браке она забыла, что Джошуа — не родной сын Саймона, и совсем уже не помнила о существовании Джесси Баркера. Рождение дочери Дэйзи окончательно стерло память о Джесси.

Впрочем, суд над братом Джесси Кларенсом Баркером и окружавшая его шумиха пробудили в обеих женщинах забытые воспоминания, но, в отличие от Шарлотты, Наоми ни капли не жалела о прошлом.

Пока два океанских лайнера, направляясь в разные концы света, близились к середине своего путешествия, в Англии два ученика взялись за изучение совершенно разных предметов.

В Брэдфорде, на радость учителям, Джошуа Джонс проявлял недюжинные способности к языкам. Он был очень сообразителен, быстро запоминал слова и обладал ненасытной жаждой знаний. Директор школы велел учителям развивать способности мальчика, насколько представлялось возможным в рамках школьной программы. Посоветовавшись с родителями, школа привлекла мальчика к дополнительным занятиям, чтобы тот не останавливался на достигнутом. Джошуа как на родном говорил, читал и писал на сербскохорватском. Знанием этого языка, как и немецкого, он был обязан матери. Желая помочь старшему ребенку, Наоми забыла об осторожности и позволила себе заговорить на обоих языках впервые с его рождения. А любознательному Джошуа хватило благоразумия не расспрашивать мать, откуда та их знала. Он всегда подозревал, что прошлое матери окутано тайной, но стеснялся говорить с ней на эту щекотливую тему.

А в девяноста милях к востоку от Брэдфорда Сонни по настоянию Рэйчел стал учиться на столяра. Большая конюшня рядом с домом пустовала с момента появления автомобилей. Купив «бентли», Сонни решил перестроить конюшню. В ней хватило бы места для трех машин, и еще осталось столько же. Тогда Сонни вспомнил, как когда-то работал с деревом, и переоборудовал пустую часть конюшни в мастерскую. Крыша была частично остеклена, что идеально подходило для занятий ремеслом. По окончании строительства Сонни оснастил мастерскую самыми современными станками и инструментами. Его мастерской позавидовал бы любой профессиональный столяр. Но купить станок — одно, а научиться работать на нем — совсем другое. Такую задачу поставил перед собой Сонни.

Когда Патрик и Луиза Финнеган вернулись в Австралию, живот Луизы уже был довольно заметен. Они радовались предстоящему счастливому событию, а Джеймс не упускал возможности подтрунивать над ними, намекая на благотворное воздействие йоркширского воздуха.

Теперь, зная историю Джеймса и Элис, Финнеган ответил:

— А почему нет? На вас этот воздух тоже благотворно повлиял.

— Как и на моего брата, — рассмеялся Джеймс. — Пока вы плыли, мама прислала телеграмму: родилась моя племянница Фрэнсис Рэйчел.

Джеймс и Элис остались довольны рассказом Финнегана о слиянии компаний, а Джеймс особенно обрадовался, что три директора хорошо поладили.

— Знаете, что мне понравилось? — сказал Патрик Джеймсу и Элис. — Когда я вошел в зал для совещаний в конторе Брэдфорда, я словно очутился в этом самом кабинете. Сонни, Саймон и Майкл не просто сработались, они лучшие друзья. И прекрасно дополняют друг друга. Майкл опытен и обладает всеми нужными навыками и знаниями. Он отличный организатор и хорошо ладит с людьми. Я попытался подобрать для каждого из них слово, которое лучше всего бы их характеризовало. В случае Майкла это слово надежный.

— А как тебе мой брат? — спросил Джеймс.

— Сонни… обаянием он уступает только тебе. Прирожденный продавец, но, в отличие от большинства продавцов, не предается самолюбованию, а искренне расхваливает свой товар. Еще он талантлив, а испытания закалили его характер. О Сонни не переживай.

— И какое слово ты подобрал для него? — не терпелось узнать Джеймсу.

Финнеган улыбнулся.

— Слово Джеймс. Впервые его увидев, я чуть себя не выдал. Вы с ним как близнецы. Я догадывался, что вы будете похожи, но не настолько. Сходство просто поразительное. К счастью, он ни о чем не догадался, но вы похожи не только внешне. У него твои жесты, твой ум и повадки.

Джеймс задумался.

— Видимо, нам все-таки есть за что благодарить отца. А Саймон Джонс?

— О, этот парень — настоящая находка. Все хорошие отзывы о нем не могут передать всех его достоинств. В некотором роде он даже больше похож на тебя, чем Сонни. Превосходный бухгалтер, но этим дело не ограничивается. У Саймона особое чутье. Он умеет предвидеть события, а не просто реагировать на них. Я расспросил его о забастовке, которая только начиналась, когда мы приехали. Он предсказал, что правительство быстро разгонит бастующих и шахтеры останутся ни с чем. Так и случилось. Тогда я спросил, встревожен ли он усилением левых политических сил. — Финнеган сделал паузу и взглянул на Джеймса. — Знаешь, что он сказал?

Фишер отодвинул стул от стола, положил ногу на ногу и подпер подбородок рукой. Финнеган ухмыльнулся.

— Что смешного? — спросил Джеймс.

— Сонни точно так сидит, когда думает.

Джеймс понимающе улыбнулся.

— А ответ на твой вопрос — если Джонс действительно такой, каким я его представляю, он должен был ответить, что реальная угроза исходит от крайне правых, а не от крайне левых.

— Он именно так и ответил. Помню, ты предупреждал нас остерегаться фашистов — Муссолини и герра Гитлера, — и единственный человек, высказавший такие же опасения, — Саймон Джонс. Поэтому я решил охарактеризовать его словом провидец.

Отчет из английского филиала удовлетворил Джеймса и Элис, но еще больше они обрадовались, когда Патрик и Луиза рассказали о том, как идут дела в доме на мысе Полумесяц. Они долго разглядывали фотографии, которые прислала Ханна. Первой в пачке лежал свежий портрет Сонни; тот действительно очень походил на старшего брата, как и говорил Финнеган. Среди снимков была групповая фотография всех обитателей дома, включая слуг. Джеймс и Элис не узнали никого, кроме Ханны и Сонни, хотя некоторые лица казались смутно знакомыми. Патрик Финнеган указал на дворецкого Джорджа и Сару.

— Я их помню, — сказала Элис. — Когда я жила в доме, Джордж был у нас разнорабочим, а не дворецким. А Сара была служанкой, как я; мы с ней дружили.

Финнеган указал на маленькую девочку, стоявшую рядом с Марком, племянником Джеймса.

— А это Дженни, дочь кухарки, — сказал он. — Они с Марком жених и невеста.

— Ты глянь, пацан начал еще раньше, чем я, — воскликнул Джеймс, и Элис запустила в него подушкой.

В начале лета Луиза Финнеган родила мальчика, которого назвали Эллиотом. Гордый отец отправил телеграмму Сонни: «Эллиот здоров и весел. Планирую продолжать в том же духе».

Через несколько дней из Англии пришел ответ: «Если задумал меня переплюнуть, ищи машину побольше».

Когда Шарлотта и Джессика Танниклифф вернулись в Англию после долгого путешествия, Саутгемптон встретил их совсем другой погодой, чем когда-то Патрика и Луизу Финнеган. На пристани в гавани искрился утренний иней, а в пенном следе, оставленном величественным лайнером, сверкали солнечные блики.

В Лондоне мать с дочерью остановились на три дня, а после сели на поезд и отправились на север, в Йоркшир. Тяжелые чемоданы унесли в багажное отделение сопровождавшие поезд носильщики, но мать и дочь все равно были обвешаны рождественскими покупками: два дня активных походов по магазинам на Оксфорд-стрит не прошли даром.

В поезде свободных мест не оказалось даже в первом классе, и Шарлотте пришлось делить купе с соседом. На вид тому было около сорока, может, чуть меньше, а может, чуть больше. Когда Шарлотта открыла дверь и зашла, мужчина отложил газету и тут же вскочил, взял у дам самые тяжелые свертки и убрал на верхние багажные полки. Когда пассажиры расположились в купе, Шарлотта поблагодарила незнакомца; тот кивнул и вернулся к чтению.

Путешествия на поезде бывают быстрыми и веселыми, а бывают медленными и скучными. Эта поездка относилась к последней категории. Хотя у Шарлотты и Джессики было с собой достаточно книг и журналов, чтобы скоротать время в пути, поезд тащился еле-еле и, казалось, останавливался на каждом светофоре и станции, постоянно отвлекая дам от чтения. А когда кондуктор мрачно и монотонно объявил, что вагон-ресторан и буфет работать не будут, они и вовсе приуныли.

Спутника Шарлотты и Джессики звали Квентин Айвенго Дюрант[7]. Он был не виноват, что его отец был фанатом сочинений Вальтера Скотта, но порядком намучился от эксцентричности родителя (третьим именем Квентина Айвенго было Макгрегор[8], но об этом он предпочитал помалкивать). В школе его сразу прозвали «Дюрантом-дурындой», но те дни давно ушли, и теперь Квентин Айвенго представлял себя как Айво.

Прочитав все интересные заметки, Айво отложил газету. Оглядел купе, и взгляд его упал на Шарлотту. Он улыбнулся, признав в ней человека, так же страдающего от скуки.

— Ужасно долго едем, — сказал Айво, — вам еще далеко?

— До Йоркшира, до конечной, увы, — ответила Шарлотта. — А вам?

— Туда же; мы с вами товарищи по несчастью. Меня зовут Айво Дюрант. — Он снова улыбнулся, на этот раз более теплой улыбкой, и протянул руку.

— Шарлотта Танниклифф, — представилась Шарлотта и пожала протянутую руку. — А это моя дочь Джессика.

Айво задержал руку Шарлотты в своей чуть дольше, чем позволяли приличия, и рукопожатие оказалось весьма заряженным. Шарлотту пробрала знакомая дрожь.

Поезд неспешно шел на север, а Шарлотта с Айво тем временем пересказали друг другу свои биографии. Точнее, вымышленные биографии, но достаточно похожие на правду, чтобы выдержать не слишком дотошную проверку. Так, Айво поведал о своей блистательной карьере офицера окружного полка (чистая правда), нескольких наградах за храбрость (тоже правда) и карьере в страховании (почти правда). Добавил, что после смерти отца его ждало большое наследство (ложь), которое должно было существенно увеличить его и без того немалое состояние, унаследованное от других родственников (вопиющая ложь). Он также сказал, что не женат и не связан никакими обязательствами (тут он слегка приврал), а его семье принадлежит недвижимость в Йоркшире, Лестершире и Лондоне (полное вранье).

А правда заключалась в том, что Айво работал в страховании, но был младшим клерком и зарабатывал копейки, а отец мог оставить ему в наследство разве что неоплаченные счета и разваливающийся особняк в Йоркшир-Дейлз, сто раз заложенный и перезаложенный. Если бы Айво говорил правду, то сказал бы, что унаследованные им деньги осели на банковских счетах букмекеров и ушли на содержание многочисленных любовниц и двух жен, одна из которых была незаконной, так как он сочетался с ней браком, не разводясь с предыдущей. Он мог бы добавить, что дома в Лестершире и Лондоне давно проданы, чтобы уплатить долги отца, который вел столь же разорительный образ жизни, а благородная военная карьера Айво закончилась совсем не благородно — таинственной пропажей армейских фондов. Однако, чтобы во всем этом признаться, Квентину Айвенго пришлось бы не врать, а он давно перестал различать правду и вымысел.

Мы так и не узнаем, поверила ли Шарлотта Танниклифф рассказу Айво, но, если его история и вызвала у нее сомнения, сама она врала не хуже. Шарлотта с упоением принялась рассказывать легенду о женихе — герое войны, изо всех сил давя на жалость. Айво умел не только плести враки, но и слушать и хлопал ушами, пока Шарлотта вела свое жалостливое повествование. Таким образом у них завязалась приятная беседа, которую двенадцатилетняя Джессика, тертый калач, слушала с циничной усмешкой.

Последний отрезок путешествия поезд тащился так же медленно, но Айво и Шарлотта были так увлечены разговором, что удивились, когда кондуктор объявил о скором прибытии на вокзал Лидса. Даже Джессика, не принимавшая участия в беседе, а только слушавшая ее, была слегка удивлена, как быстро пролетело время. Трое пассажиров начали собираться, и Айво улучил минутку, чтобы остаться с Шарлоттой наедине.

— Могу я позвонить вам, когда вы отдохнете с дороги? Мне так понравился наш разговор, что я хотел бы снова вас увидеть.

Шарлотта опять ощутила минутную слабость в коленях и волнительную дрожь.

— Мне было бы очень приятно, — ответила она.

Верный своему слову, Айво Дюрант позвонил Шарлотте через неделю после их с Джессикой возвращения в Брэдфорд.

— Завтра я буду в городе. Не слишком ли бестактно напроситься в гости?

— Приходите на чай, — отвечала Шарлотта.

Чаепитие прошло успешно; через неделю за ним последовало еще одно, а потом и ужин при свечах. То ли с возрастом приходит терпение, то ли Айво никуда не торопился, но он заявил о своих намерениях лишь на четвертом свидании. Поздним утром он пришел без приглашения, надеясь, что Шарлотта окажется дома. Джессика ушла в школу, и дома они были одни. Почти все утро Шарлотта думала, чем заняться. Она скучала и не находила себе места, пока не явился Айво. Шарлотта заварила чай; они сели в зимнем саду в глубине дома. Вдруг Айво аккуратно поставил чашку на блюдце и встал. Шарлотта опешила.

— Уже уходишь? — спросила она. — Ты же только что пришел.

— Нет, я не ухожу; по крайней мере, надеюсь, что не придется. Я просто не могу больше ждать.

— Ждать чего? — невинно спросила Шарлотта, надеясь, что Айво не заметил, что голос ее прозвучал на октаву выше.

— Ждать, когда мы пойдем в спальню и займемся любовью, — прямо ответил он.

Он подошел к дивану, потянул ее за руку, Шарлотта встала, и они горячо поцеловались. Он расстегнул пуговку на поясе ее юбки, и та соскользнула на пол.

На лестнице Шарлотта захихикала.

— Что смешного? — спросил Айво.

— Хорошо, что окна зимнего сада не выходят на соседские дома. Если бы соседи увидели, чем мы занимаемся, у них случился бы сердечный приступ.

Айво улыбнулся.

— А может, все-таки зайдем к ним, проверим, все ли у них в порядке?

— Ну нет, — решительно ответила Шарлотта, — у меня на сегодня другие планы.

Наступил 1927 год, и на мысе Полумесяц юному Марку Каугиллу пришлось пересмотреть свой режим. Болезнь, едва не забравшая его жизнь, ослабила его организм. В основном это касалось проблем с дыханием; об этом Каугиллам сообщил доктор Каллетон. Рэйчел обсудила это с Сонни.

— Марку нужно укреплять организм, иначе он не сможет противиться инфекции. Тут поможет лишь диета и физические упражнения. Я могу следить за питанием, но у меня на руках Билли и Фрэнсис; я не смогу быть еще и его спортивным тренером.

— Можем нанять для этого медсестру с проживанием. Я уже предлагал, — ответил Сонни.

Рэйчел смерила его испепеляющим взглядом и, не обратив внимания на его слова, продолжала:

— Лучший спорт для него — плавание. Чем больше он будет плавать, тем крепче станут его легкие. Бег тоже полезен.

— Хорошо, что Марк любит спорт, — сказал Сонни. — Я займусь его тренировками. Будем тренироваться вместе; так веселее. И мне будет полезно.

— А время у тебя есть? — спросила Рэйчел.

— Время найдется. Здоровье сына важнее работы. Будем раньше вставать; тогда до завтрака успеем на пробежку, а вечером будем ходить плавать.

Сонни оказался прав: Марк с радостью приступил к новой программе тренировок. Но никто не ожидал реакции Дженнифер, подруги Марка и его главного товарища по играм. В первое утро, когда Марк и Сонни спустились в фойе и готовились выйти на пробежку, к ним подошла Дженнифер.

— Зачем так рано встала, Дженнифер? — удивленно спросил Сонни.

— Хочу бегать с вами, если не возражаете, мистер Каугилл.

Сонни с сомнением оглядел ее тоненькую фигурку.

— А силенок хватит?

— Еще бы. Если Марку хватит, то мне и подавно.

— Разреши ей, пап; все равно она долго не продержится.

После этих слов пробежки стали для Дженнифер делом чести. Она не пропускала ни одной, плавала с Марком в бассейне, а когда пришло лето, в уличном бассейне и в море. Но она не просто бегала с ним за компанию: она соревновалась, бросала вызов и заставляла Марка стараться на пределе сил. В школьные каникулы Марк скучал по урокам, и Дженни придумала свои собственные. Она взяла на себя некоторые домашние обязанности и придумывала упражнения на их основе — например, заставляла его выбивать ковры.

Так они тренировались полтора года, но и после спортивное рвение Марка и Дженни ничуть не утихло. Даже в самую холодную и неприятную погоду они выходили бегать. Иногда им даже приходилось будить Сонни, который отлынивал от утренней пробежки. Как-то Рэйчел даже пожаловалась Ханне:

— Я как будто теперь живу не в доме, а в спортклубе.

Но, несмотря на эти слова, в глубине души Рэйчел радовалась успехам Марка. Однажды Сонни заметил:

— Не знаю, как остальные, но я давно так прекрасно себя не чувствовал.

Рэйчел улыбнулась и ответила:

— Знаю, это видно, и не только по тебе, но по Марку и Дженнифер. Марк за год вырос на три дюйма и набрал больше стоуна. И это все мышцы! Я примеряла на него жилет, который год назад был велик, и теперь он узок ему в плечах. Я решила Марка измерить. Руки у него шире, чем ноги в прошлом году, а уж ноги — одни сплошные мышцы! На прошлой неделе я видела, как он бегал вверх-вниз по лестнице. Пробежался десять раз и даже не запыхался. Говорит, это их с Дженни новое упражнение.

— Хочешь сказать, Дженни тоже бегала?

— Да, и тоже десять раз, — ответила Рэйчел. — Она, конечно, покраснела и запыхалась, но решила, что раз Марк может, то и она сумеет.

— И что будет с этой парочкой, как думаешь? — спросил Сонни.

— Что, что — влюбятся, когда придет время. Ни капли не сомневаюсь.

— Это почему?

Рэйчел улыбнулась.

— Во-первых, Дженни без ума от Марка. Помнишь, как она себя вела, когда он заболел? Как хотела помогать? И эта их программа тренировок. Дженни тренировалась вместе с Марком с первого дня, наверняка чтобы поддержать его. Но даже сейчас не перестала, а ведь тренировки усложнились. С таким напором у Марка нет шансов, когда Дженни поймет, чего хочет.

— Но им всего десять лет, — возразил Сонни.

— Да, и они неразлучны с колыбели. И все это время оставались лучшими друзьями, хотя пару раз ссорились. Даже братья и сестры не могут подобным похвастаться.

— А Марк? Как он относится к Дженни?

Рэйчел улыбнулась.

— Он ничего не говорит, но у него в ящике тумбочки ее фотография. Он думает, об этом никто не знает.

— А то, что Дженни — дочь кухарки?

Рэйчел улыбнулась шире.

— Так это же хорошо, лучше не придумаешь. Джойс того же мнения.

Сонни рассмеялся.

— Я смотрю, две мамаши уже все решили. Теперь Марку с Дженни точно деваться некуда.

То были счастливые времена на мысе Полумесяц. 1928 год начался хорошо: у Сонни и Рэйчел родилась вторая дочь, которую назвали Элизабет Ханна. Марк поправился и окреп — еще один повод для радости. Они с Дженни продолжали дружить и подавать взрослым, родным и слугам повод для добродушных сплетен. К счастью, сами дети не догадывались, что их уже поженили.

На работе дела тоже шли благополучно, и Сонни был доволен. «Фишер-Спрингз Ю-Кей» прочно удерживала позиции лидера на рынке: управленческие навыки Майкла Хэйга, Саймона Джонса и Сонни обеспечили компании успех. Химическое подразделение, «Спрингз Кемикал», также отличалось высокой производительностью. После слияния компания снова стала называться «Аутлейн», как раньше, когда была в составе «ХАК» и в ней работали Чарли и Роберт Бинксы; это было еще до того, как они поссорились с Кларенсом Баркером. После ссоры Чарли пришел к Майклу Хэйгу, и они основали «Спрингз Кемикал». Теперь Чарли заведовал фирмой «Аутлейн», чьим главным производством были краски для текстильной промышленности. Его сын Роберт, главный химик, занимался исследованиями и разработкой широкого ассортимента химических красок не только для текстильной индустрии. И в этой сфере компания показала самый внушительный рост. Подводя итоги слияния, Саймон Джонс проанализировал цифры и с интересом изучил результаты.

— Возможно, в будущем продукция «Аутлейн» будет вовсе не связана с текстильной индустрией. Нетекстильные краски уже составляют четверть ассортимента, — сказал Сонни.

— Согласен, — ответил Майкл, — взгляните на прогнозы Чарли и Роберта. Даже по самым скромным оценкам, в течение следующих пяти лет больше половины производственных мощностей уйдет на нетекстильные краски.

— Да, и при этом у нас два химических завода, а не один, как раньше, — заметил Сонни.

— Так что же нас ждет? — спросил Саймон.

— Я так себе это представляю: воспользовавшись твоими расчетами, мы можем установить новые базовые правила для завода «Аутлейн» и заложить основу для перехода на следующий уровень. Возможно, через десять или двадцать лет «Фишер-Спрингз» станет гигантом химической промышленности с небольшим текстильным подразделением.

Сонни согласился.

— Не вижу в этом ничего плохого. Если мы заработаем сотню фунтов, так ли важно, откуда она взялась — с химического или текстильного завода? Предлагаю обеспечить Роберту все условия для лабораторных исследований, разработки и производства, плюс полное финансирование. Что может быть хуже, чем согласиться на расширение, но не вложить в него достаточно средств?

— Я все-таки надеюсь, что мы заработаем больше ста фунтов, — мрачно заметил Майкл, — но я с тобой согласен. Надо с самого начала выяснить, что им потребуется для развития. Саймон, ты хотел еще что-то сказать?

Саймон кивнул.

— Я взглянул на эти цифры, — он указал на лежавшие перед директорами бумаги, — и проанализировал производственные нужды и затраты на исследования и разработку красок. Даже при самой скромной оценке очевидны два вывода. Во-первых, в ближайшие пять лет «Аутлейн» перерастет свои производственные мощности. Понадобится новое помещение. Во-вторых, в эти же пять лет «Аутлейн» выйдет на самофинансирование, даже если мы откроем новый завод.

— Тогда зачем ждать, пока им станет тесно? — спросил Сонни. — Мы можем построить завод прямо сейчас, и тогда в будущем не придется отказываться от заказов из-за нехватки производственных мощностей.

Решение приняли единогласно; Чарли Бинкс углядел в нем единственный недостаток — мать Роберта теперь не будет видеть сына по несколько недель подряд.

— Он и так сидит в лаборатории круглосуточно, а теперь нагрузка станет больше. Если бы я не работал в том же здании, мы бы с сыном вообще не виделись. Иногда он приходит домой и сразу падает и засыпает, а с рассветом уже на ногах. А бывает, ночует в лаборатории.

1928 год начался для Джеймса Фишера удачно: к группе предприятий «Фишер-Спрингз» добавились два новых. Джеймс давно хотел вложиться в зарождающийся рынок авиаперелетов, а медиафилиал компании пополнился открытием двух радиостанций. Так «Фишер-Спрингз» шагнули в перспективную индустрию коммуникаций. Но к концу года, когда подошло время ежегодных итогов, глобальная экономическая ситуация начала вызывать у Джеймса все большее беспокойство.

Во время составления ежегодного отчета Патрик Финнеган заболел инфлюэнцей и впервые за несколько лет не участвовал в работе. После выздоровления он первым делом прочел краткую сводку, надиктованную Джеймсом. Хорошего в этом документе было мало.

Даже первый абзац сводки не внушал оптимизма, а прочитав следующий, Финнеган и вовсе пожалел, что вернулся на работу.

За этим следовали несколько страниц статистики, на основе которой Джеймс Фишер и пришел к этим выводам. Финнеган просмотрел цифры и понял, что во всем согласен с Джеймсом. Наконец он перешел к заключению.

Финнеган дочитал документ, и в этот момент Джеймс вошел в его кабинет. Он заметил свой отчет на столе.

— Что скажешь, Патрик?

— Сурово, очень сурово, но правильно. Кому не понравятся новые правила, с теми нам не по пути.

Фишер коротко улыбнулся.

— Что ж, теперь, когда ты прочитал отчет, расскажу об одном исключении. В отчете о нем ничего не сказано, так как, когда я его писал, мы еще не решили, что с этим делать. Это касается банковского сектора; я хотел бы вдвое сократить новые займы под недвижимость. Освободившиеся средства вместо инвестиций откладывать в резервный фонд. Этот фонд послужит финансовой защитой для нас и наших клиентов. Своего рода страховка. Случись в мире долгосрочный и масштабный кризис безработицы, наши клиенты будут благодарны, что обратились за банковскими услугами именно к нам. Я бы предпочел, чтобы они поминали нас в своих молитвах, а не швыряли кирпичи нам в окна. Готов поспорить, большинство наших заемщиков — бывшие солдаты, люди, сражавшиеся за свою страну. Я не хочу, чтобы они лишились жилья из-за того, что не могут найти работу. Такой ли награды они заслуживают за свою жертву? И нам такой плохой рекламы не надо. Мало кто становится безработным по своему выбору; пускай в трудные времена «Фишер-Спрингз» станет лучом надежды, а не источником стресса.

Случись Патрику Финнегану присутствовать на собрании совета директоров в Великобритании, он смог бы еще раз убедиться в способностях Саймона Джонса. После слияния штаб-квартиру холдинга перенесли в бывшую контору «ХАК» на Мэнор-роу. А все торговые операции велись из бывшего офиса «Уокер, Пирсон, Фостер и Доббс».

Перспективы торгового сектора тревожили трех директоров. В последние десять лет в текстильной индустрии наблюдался застой, усугублявшийся конкуренцией со стороны новых производителей тканей с континента и других материков. Главные надежды в группе компаний возлагали на химическое подразделение. После обсуждения рутинных вопросов Майкл Хэйг спросил Сонни и Саймона, что те думают о будущем каждого сектора.

— Я просмотрел бухгалтерские книги производственных компаний и должен сказать, результаты не столь хороши, как мы надеялись. Поговорил с продавцами, и те сказали, что с продукцией и ценами все в порядке; просто покупатели в последнее время не хотят размещать крупные заказы. Похоже, все просто пополняют склады и выжидают. Все словно ждут сигнала, чтобы понять, как будет дальше развиваться рынок. Низкая активность отражается и на продажах сырья, — сказал Саймон.

— И что же делать? — спросил Майкл.

— Полагаю, нужно ужесточить правила, — предложил Саймон. — И взять на вооружение ту же стратегию закупок, что используют наши клиенты.

— А у нас на складах переизбыток товара? — спросил Майкл.

— Нет, но есть над чем поработать. Если мы подробно проанализируем товарооборот, выяснится, что определенные позиции продаются хуже других. Если нам грозит рецессия, имеет смысл высвободить как можно больше средств. Кто знает, когда рынок восстановится; может случиться так, что на складах окажется много лишней шерсти по нереально высоким ценам. Рецессии будет сопутствовать переизбыток шерсти и падение цен; низкие цены должны сыграть нам на руку, а не наоборот. Тогда потом, когда рынок вновь поднимется, мы, а не наши конкуренты окажемся в выигрыше.

— Мы так уже делали, — признался Майкл Хэйг.

— Еще один важный момент — контроль кредитования. Думаю, надо проредить наших заказчиков, избавиться от тех, кто задерживает оплату, и сомнительных с точки зрения кредитного риска. Уменьшить обязательства перед всеми клиентами. Когда начнется рецессия, ликвидаций и переорганизаций будет не счесть. Это неизбежно, но, если можно избежать попадания в список ненадежных кредиторов, тем лучше.

— Ты прав. Видимо, пора проанализировать и наши складские запасы, и списки клиентов, а после сформулировать четкую стратегию и обсудить на следующем собрании, через месяц, — заключил Майкл.

Но вскоре необходимость в обсуждении отпала: директора получили письмо от Патрика Финнегана с четкими инструкциями относительно новых условий кредитования. Новая реальность оказалась немилосердной, можно даже сказать, жестокой.

Но и в Англии, и в Австралии директорам «Фишер-Спрингз» оставалось лишь внедрить новую политику и ждать, что принесет будущее.

Для Шарлотты Танниклифф 1928 год начался с радостного события, чего не скажешь о ее дочери Джессике. Для девушки, которой почти исполнилось четырнадцать, началось странное время, полное смутного беспокойства, причины которого были ей непонятны. Шарлотта давно перестала притворяться, что их с Айво ничего не связывает; тот переехал в дом на Мэннингем-лейн с той же легкостью, что затащил Шарлотту в постель. Он был к ней внимателен, а в постели — неутомим. Познакомил ее со своим приятелем-брокером, и Шарлотта вложила очень крупную сумму в акции австралийской золотодобывающей компании. Айво получил с этой сделки высокую комиссию, но Шарлотта об этом не подозревала.

Одна случайная неосторожность во время долгих летних каникул 1929 года положила начало цепочке событий, навсегда изменивших жизнь Джессики, Шарлотты и ее любовника Айво.

Как-то направляясь из своей комнаты к лестнице, Джессика прошла мимо материнской спальни. В спешке Шарлотта и Айво не заметили, что не захлопнули дверь, а оставили ее слегка приоткрытой. Сперва Джессика услышала звуки — не отдельные слова, а шум. Любопытство одержало верх, и она заглянула в щелочку между дверью и косяком.

Увидев то, что открылось ее глазам, Джессика могла бы испытать отвращение и даже ужас. Но она была дочерью Шарлотты и Джесси Баркера, и слияние в ней этих двух страстных натур неизменно должно было привести к настоящему взрыву. Заглянув в материнскую спальню, она увидела, что Айво лежал на спине, а его ноги ритмично двигались. Сверху, спиной к Джессике, сидела Шарлотта. Девушка наблюдала за парой, чей ритм движений постепенно ускорялся, а стоны становились громче. Последний толчок, мелькнувшее переплетение рук и ног — и Шарлотта повалилась на спину рядом с любовником. Взгляду Джессики впервые открылось обнаженное тело Айво; она завороженно уставилась на него. Глядя на его мужское естество, представшее перед ней во всей красе, Джессика ощутила странную дрожь. Она повернулась и сбежала вниз по лестнице.

Если бы накануне Айво и Шарлотта не выпили за ужином почти две бутылки вина, они, возможно, и не допустили бы такой неосторожности. На следующий день Шарлотта собиралась навестить управляющего банком, получить отчет об инвестициях и обсудить изменения. Влюбленные проснулись поздно, и, спеша на встречу, Шарлотта забыла дома папку с информацией об инвестициях. Айво в халате сидел в углу на кухне и читал утреннюю газету.

Услышав, как хлопнула входная дверь, Джессика спустилась. Она думала, что дома никого нет, и была лишь в тоненькой ночной рубашке. Сонно подошла к кладовке и налила себе стакан молока, не замечая сидевшего за дверью Айво.

Айво еще не совсем протрезвел со вчерашнего вечера, и опьянение заставило его забыть о принципах, если таковые у него имелись. Он оторвался от газеты. «О боже, — подумал он, — девочка созрела». Айво встал, ощущая горячий прилив возбуждения при виде фигуры юной девушки в полупрозрачной хлопковой ночнушке.

— Джессика, — тихо проговорил он, шагнул к ней, и Джессика обернулась, а его халат немного распахнулся. Ее глаза округлились, и она снова ощутила ту странную дрожь.

Шарлотта доехала до Квинс-роуд и вдруг сообразила, что оставила дома папку. Вернувшись за ней, она бы опоздала, но без папки идти на встречу было бессмысленно. Она заехала в переулок и развернулась. Добравшись домой, бросилась сразу на кухню. И, с ужасом взглянув на представшую ее глазам сцену, сразу поняла, что к чему. Ослепленная яростью, Шарлотта потянулась к сушилке и схватила разделочный нож, которым накануне резала мясо. Шагнула вперед и занесла нож. Заглянув за плечо Дюранта, ритмично двигавшегося в экстазе, Шарлотта увидела наслаждение в глазах Джессики, тут же сменившееся потрясением и ужасом. С силой, о которой не догадывалась, Шарлотта вонзила нож в спину любовника. Это произошло утром первого октября 1929 года, во вторник, всего через несколько дней после того, как Джессике исполнилось пятнадцать лет.

Спустя время Шарлотта немного успокоилась. В порыве ярости она била и била Айво Дюранта ножом, нанося удары, пока его безжизненное тело не осело на кухонный пол, а кровь, хлещущая из многочисленных ран, не забрызгала все вокруг. Тогда Шарлотта взяла Джессику за руку и утащила с кухни, теперь похожей на скотобойню. Мать затолкала дочь в спальню и заперла дверь на ключ.

В момент безумия Шарлотта хотела убить и дочь, но что-то ее остановило; что именно, она не знала. Постепенно разум возобладал над чувствами, и Шарлотта испугалась последствий своего импульсивного поступка. Она знала, что, если ее преступление обнаружится, она тяжко поплатится, а любые попытки оправдаться повлекут за собой самый нелицеприятный скандал. Ее жизни придет конец, а жизнь Джессики будет испорчена. Убийство есть убийство, даже если совершено при смягчающих обстоятельствах. Поэтому Шарлотта думала лишь о том, как избавиться от ужасных свидетельств своего преступления. Айво по-прежнему лежал на ее прекрасном кафеле в стиле ар-деко, холодный и бездыханный, как сам кафель.

Шарлотта понимала, что от трупа надо избавиться, но в одиночку ей было не справиться. Ничего не оставалось, как обратиться за помощью к дочери, которую она одновременно любила и ненавидела. Медленно, почти как в трансе, Шарлотта поднялась по лестнице и открыла дверь комнаты Джессики. Та вскочила с кровати, готовая обороняться; страх промелькнул на ее заплаканном лице.

— Не бойся, — холодно произнесла Шарлотта, — я тебя не трону, как бы ни хотелось. Нужна помощь.

— Мама, прости, — еле слышно, почти шепотом пробормотала Джессика.

— Извинениями делу не поможешь, — глухо и безжизненно ответила Шарлотта.

— Это все он, я не могла ему помешать, — хныкала Джессика.

— Непохоже, что ты пыталась; тебе, похоже, нравилось происходящее, — обвинила ее Шарлотта.

Джессика промолчала.

— Ты мне поможешь. Надо избавиться от тела.

Джессика вытаращилась на нее.

— Как?

— Одевайся. Я скажу, что делать, — велела мать.

Шарлотта выросла в Бейлдоне; там, высоко в Бейлдонских пустошах, находилась заброшенная каменоломня, одинокая и безлюдная, куда никому не пришло бы в голову заглянуть.

Шарлотта описала это место. Джессика слушала, и, несмотря на бушевавшие в ней противоречивые эмоции, матери удалось привлечь ее внимание. Избавиться от тела оказалось абсурдно легко: они завернули его в халат и простыню из спальни и оттащили в сад за домом, скрытый от посторонних глаз высокими деревьями. Затем Шарлотта подъехала к дому с другой стороны и припарковалась у самых ворот. Вместе они затащили труп в багажник, запыхавшись от натуги и страха, что их обнаружат.

Мать и дочь сели в машину и десять миль до Бейлдона ехали в полной тишине. Миновали деревушку и выехали на болота. К каменоломне вела ухабистая дорога — бывшая колея для вагонеток. Шарлотта остановилась у края обрыва. Они выгрузили труп, сняли с него пропитавшийся кровью халат и сбросили со скалы. Примерно через секунду раздался глухой звук: тело приземлилось на дно карьера. Джессика поежилась.

— Пойдем, — сказала Шарлотта, — нам тут больше делать нечего.

Осенью все в округе сжигали сухие листья, и никто не обратил внимания на большой костер на заднем дворе у соседей. Канистры бензина хватило, чтобы уничтожить все следы присутствия Квентина Айвенго Макгрегора Дюранта в доме Шарлотты. В этот же костер полетел окровавленный халат и тряпки, которыми Шарлотта оттирала кровь с кафеля на кухне.

После случившегося в доме Танниклиффов установилась странная атмосфера: длительные периоды молчания перемежались короткими натянутыми диалогами. Шарлотта и Джессика переживали смешанные чувства: по большей части вину и страх, к которым примешивалась любовь и взаимное недоверие. Когда напряжение переполняло мать и дочь, ненависть и угрызения совести выплескивались наружу; в остальное же время в доме царила атмосфера сдерживаемого недовольства. Шарлотта сомневалась, что их отношения с дочерью когда-либо придут в норму. К своему удивлению, она ничуть не раскаивалась в убийстве Дюранта, как будто речь шла о презренном насекомом, которое она ненароком задавила. Он жестоко и зло ее предал и к тому же предал Джессику, соблазнив ее в тот момент, когда ее неокрепшая психика была максимально уязвимой.

В один из более спокойных дней у Шарлотты с Джессикой впервые за долгое время состоялся разговор, который с натяжкой можно было назвать нормальным.

— Яблоко от яблоньки недалеко падает, в этом и проблема, — сказала Шарлотта. — Ты слишком на меня похожа, а твой отец был тот еще ходок. В тебе течет наша горячая кровь; рано или поздно она дала бы о себе знать. Мне надо было понять это раньше, но этот ублюдок смекнул прежде меня и воспользовался шансом. Что ж, сам виноват.

— Прости, мама, я ничего не смогла с собой поделать, хоть и знала, что поступаю неправильно, — отвечала Джессика, извиняясь уже в который раз.

— О том и речь. Опиши, что ты чувствовала.

— Когда мы этим занимались? — потрясенно спросила Джессика.

Шарлотта кивнула. Джессика судорожно сглотнула и ответила:

— Что ж, это было волнующе… я еще никогда в жизни не испытывала такого восторга, но вместе с тем чувствовала себя грязной и стыдилась себя… — Она не договорила.

— Так я и думала, — ответила Шарлотта.

— Это всегда так?

— Бывает по-разному, но да, почти всегда.

— Тогда я больше никогда не хочу этим заниматься! — решительно постановила Джессика.

— Куда ж ты денешься, — не менее уверенно отвечала мать, — ты ничего не сможешь с собой поделать.

Когда тело Айво Дюранта нашли, новость попала в «Йоркшир Пост». Впрочем, в заметке под заголовком «В каменоломне обнаружен обнаженный труп» не содержалось почти никаких сведений. Не указывалась ни личность жертвы, ни даже его пол; не объяснялось, как наступила смерть и как труп оказался на дне карьера.

Ранним вечером двадцать третьего октября в дверь дома Шарлотты на Мэннингем-лейн позвонили. На крыльце стояли двое; они представились офицерами полиции.

— Чем могу служить? — спросила Шарлотта, оставаясь спокойной лишь внешне.

— Будьте добры ответить на пару вопросов, — ответил старший полицейский. — Можно зайти?

Шарлотта впустила полицейских в коридор и закрыла дверь. Жестом пригласила в гостиную. Несколько секунд они сидели в неловком молчании; затем старший офицер произнес:

— Мы расследуем исчезновение Квентина Айвенго Макгрегора Дюранта. Полагаем, вы были знакомы. Вы случайно не знаете, где он?

Происходящее казалось Шарлотте нереальным. Младший полисмен сидел с таким равнодушным видом, будто дело его не интересовало, а вопросы задавал его коллега. Старший же спрашивал об исчезновении, хотя на самом деле речь шла об убийстве, и хотел знать, где находится Дюрант, хотя ему было прекрасно об этом известно. Впрочем, притворялись не только полицейские, Шарлотта тоже старательно играла роль, изображая, что не знает ничего об Айво.

— Квентин Айвенго Магрегор Дюрант? — растерянно повторила она. — Ах, вы имеете в виду Айво! — Она рассмеялась. — Боюсь, я давно его не видела.

— Он ведь жил по этому адресу, насколько мне известно? — ответил полицейский.

Шарлотта была сама девичья невинность.

— Не знаю, кто вам такое сказал. Не стану отрицать, — она кашлянула, показывая тем самым, что в деликатных вопросах необходимо быть сдержанной, — у нас с Айво был короткий роман, и пару раз он действительно оставался здесь на ночь, но мы давно расстались.

— Можете вспомнить, когда в последний раз видели мистера Дюранта? — спросил офицер.

— Не уверена. Возможно, в начале лета. В мае или июне, кажется. — Шарлотта мило улыбнулась полицейским. — Простите, у меня плохая память, — извинилась она.

Закрыв за полицейскими дверь, она прислонилась к ней спиной, пытаясь совладать с волнением. Ее ладони взмокли, сердце колотилось быстро и сбивчиво, и она запыхалась, словно пробежала марафон. А когда до нее донеслись обрывки разговора полицейских с улицы, волнение лишь усилилось.

— Что скажете, сэр? — спросил младший, пока полицейские шли к машине.

— Думаю, миссис Танниклифф — очень умная женщина. Такая сексапильная красотка должна помнить все свои интрижки с точностью до дня, а не месяца. Ее провалы в памяти — притворство. Я также считаю ее способной на жестокость; вероятно, именно она убила Дюранта.

— Почему вы так считаете?

Старший офицер улыбнулся.

— А ты подумай, — сказал он коллеге. — В начале разговора я сказал миссис Танниклифф, что хочу задать ей пару вопросов.

— И что? — в недоумении спросил младший.

— И то, — терпеливо ответил его наставник, — что она даже не спросила, по какому делу. Потому что знала заранее. Проблема в том, что я не знаю, как она убила Дюранта, где это произошло и когда.

— Разве вскрытие не покажет?

— Боюсь, что нет. Случись тебе с семейством отправиться гулять на Бейлдонскую пустошь в выходной денек, может сложиться впечатление, что место это совсем безлюдное, но поверь, в этой дикой одинокой глуши больше жителей, чем в городке среднего размера. Их просто не видно. Я говорю о лисах, барсуках, горностаях, ласках, хорьках, крысах, мышах и прочих братьях наших меньших. Большинство из них — мясоеды. Патологоанатом сказал, что к телу Дюранта, судя по всему, выстраивалась целая очередь — длиннее, чем в кассу в день выплаты дивидендов. И если бы мы нашли его неделей позже, его вообще никто бы не опознал.

Луиза Финнеган качала колыбель, где лежал ее новорожденный сын Финлей. Врач вошел в комнату с Патриком и с улыбкой произнес:

— Ветрянка. Боюсь, юному Эллиоту в ближайшее время придется вытерпеть немало неудобств и поскучать; это определенно ветрянка.

Луиза вздохнула с облегчением.

— Мы так и думали, но решили убедиться. В доме новорожденный; я забеспокоилась.

— И я вас понимаю, — ответил врач, — и все же учтите, ветрянка — довольно неприятная болезнь и очень заразна. Изабелла же не болела?

— Нет, — ответила Луиза, — и непременно заразится, ведь мы живем в одном доме. Но как быть с малышом? Что, если он заболеет?

— В идеале, будь малыш чуть постарше, их с Изабеллой можно было бы отправить к родственникам до окончания заразного периода, но Финлей слишком мал для этого, и уж его-то вы сможете не допускать к Эллиоту; за этим легко проследить. А вот Изабеллу можно на время увезти. Есть ли у вас родственники или друзья, которые могли бы за ней присмотреть? Желательно, чтобы ваши знакомые сами переболели ветрянкой или чтобы у них не было детей.

— Крестные отец и мать Изабеллы болели ветрянкой — вся семья переболела пару лет назад, — вспомнил Патрик.

— Кто они?

— Джеймс и Элис Фишер, — ответил Финнеган.

— Точно, я же их лечил. Если они согласятся, это будет идеально.

Через несколько часов обо всем договорились. Ни Джеймс, ни Элис ни секунды не раздумывали.

— Привозите девочку хоть сейчас, — сказал Джеймс. — Элис уже готовит ей комнату.

Двадцать четвертое октября 1929 года, четверг, ничем не отличался от других рабочих дней. Явившись в контору, Финнеган, к своему облегчению, услышал от Джеймса, что Изабелла здорова и вся семья души в ней не чает.

— Когда она к вам вернется, вы с ней хлопот не оберетесь. Она, кажется, привыкла, что мы исполняем все ее прихоти. Дотти нанялась ей в служанки, читает ей вслух и называет ее Беллой.

— Беллой? — удивленно спросил Финнеган.

— Если имя «Дороти» сократили до «Дотти», почему бы не прозвать Изабеллу Беллой. Так мне объяснили.

В Англии двадцать четвертое октября тоже ничем не отличалось от других рабочих дней. Майкл Хэйг и другие директора занимались делами «Фишер-Спрингз Ю-Кей»; его бывшая жена Шарлотта Танниклифф с дочерью весь день места себе не находили от страха.

Однако в Америке четверг двадцать четвертого октября стал совсем не обычным рабочим днем. Утром ряд акционеров занервничали из-за подскочившей цены на акции, которая показалась им завышенной. Решили продавать; паника передалась другим, и вскоре инвесторы один за другим стали избавляться от акций, а на бирже начался настоящий переполох. Продавали все; брокеры зафиксировали падение цен, и чем больше акций продавали, тем быстрее падала цена. Один из брокеров мрачно постановил: «Сегодня растет только одно — цена на мел».

Биржевой крах на Уолл-стрит начался.

Ко вторнику следующей недели продажи акций достигли таких небывалых высот, что сломались телетайпы, не в силах справиться с количеством транзакций. Цены постоянно падали. Паника распространилась на фондовые рынки по всему миру. Люди теряли огромные состояния за один миг; те испарялись, будто их никогда не существовало.

К среде, тридцатому октября, Шарлотта Танниклифф узнала о своем банкротстве. Все ее акции обесценились. Даже доля в австралийском золотодобывающем предприятии, которую рекомендовал купить брокер Дюрана. Тем утром в «Йоркшир Пост» опубликовали печальные финансовые новости, но заголовок внизу был гораздо хуже. «Убийство на каменоломне: арест грядет».

Вскоре после полудня Шарлотта ушла из дома и поехала в Брэдфорд. Она даже не смогла попасть в банк — здание заполонили потрясенные и отчаявшиеся люди, они толпились даже на тротуаре. Шарлотта отправилась на Дарли-стрит, в контору своего адвоката. Там она провела час; затем вернулась домой. Пошла в гостиную и написала три письма, разложила по конвертам, запечатала и подписала адреса. Закончив, подошла к шкафчику с алкоголем и достала с полки стакан. Обычно она не пила виски в столь ранний час, но в данном случае сделала исключение.

Вечером Джессика пришла домой около шести, задержавшись на дополнительном уроке своей любимой биологии. Машина матери стояла у дома, но свет в окнах не горел. Толкнув входную дверь, она обнаружила, что та заперта. Порывшись в сумке, Джессика нашла кошелек, достала ключ от входной двери, зашла в прихожую и включила свет. Взгляд ее упал на движущуюся тень, она подняла голову, закричала и упала в обморок. Над лишившейся чувств девушкой с перил свисало тело ее матери; некогда прекрасные черты исказились, а простыня, на которой она повесилась, окутала ее, как саван.

Смерть Шарлотты Танниклифф, событие шокирующее и широко освещенное в прессе, все же не могла сравниться скандальностью с последовавшим за этим судебным процессом по обвинению в убийстве.

Услышав показания Джессики, следователь по делу Дюранта сообщил факты в прокуратуру. Письмо Шарлотты в полицию подтвердило свидетельства Джессики, и следователи решили, что этого достаточно. Расследование провели при закрытых дверях — нестандартная процедура, заставившая репортеров строить догадки; впрочем, свои домыслы они решили не публиковать.

Хотя Майкл Хэйг не общался с бывшей женой почти тридцать лет, вскоре оказалось, что ее смерть поставила его в неудобное положение. Перед самоубийством Шарлотта написала три письма: в полицию, дочери и бывшему супругу. Из-за обстоятельств ее смерти и расследования убийства Дюранта письма сначала прочли следователи, и Майкл получил свое письмо только в декабре. Он прочел тщательно сформулированные слова Шарлотты, и его изумление сменилось ужасом, к которому примешивалась глубокая печаль.

Майкл Хэйг молча отдал письмо Конни. Та прочла его и взглянула на мужа; тот смотрел на нее с глубокой тревогой. Увидев выражение его лица, Конни решилась.

— Выясни, где Джессика. Надо ее забрать.

Поскольку у Джессики Танниклифф не было родственников, сразу после смерти матери ее забрали полицейские. Два дня она провела в полицейском участке. Допросив ее, следователи сняли с себя обязательства и передали девушку в приют. Та, как-никак, была сиротой.

В участке Джессике не нравилось, но в приюте понравилось еще меньше. Узнав, что ей назначили опекуна и в скором времени она уедет, девушка могла бы обрадоваться, но испытала противоречивые эмоции. Ее соблазнение, если можно было так его назвать, дикая реакция матери и убийство Дюранта, избавление от трупа, банкротство матери и ее последующее самоубийство — все эти потрясения вызвали у девушки злость, обиду, смятение и вину.

Через два дня после того, как Джессике сообщили о грядущем переезде, Майкл и Конни приехали за ней и обнаружили девушку в мрачном и молчаливом расположении духа.

Приют располагался в унылом викторианском доме типовой застройки; войдя в здание, Конни брезгливо сморщила нос. Большинству содержавшихся в приюте детей не исполнилось и десяти, но многие успели повидать насилие, надругательства, родительское равнодушие и страдали различными физическими и психическими расстройствами. В доме пахло вареной капустой и прочими малоприятными запахами с кухни в сочетании с рвотой, мочой и еще чем похуже. Конни и Майклу стало дурно, и тошнота не проходила еще долго после того, как они уехали.

Супругов провели в жалкое подобие приемной. Здесь стояли просиженные кресла с дырявой обивкой, все от разных гарнитуров; обои, покрытые коллекцией странных пятен непонятной природы, местами отклеились и свисали кусками, а под ними обнаруживались пятна сырости. Дыр в занавесках было еще больше, чем в обивке кресел, а пятен было столько, что их можно было принять за узор наподобие того, что покрывал и обои. На полу красовались остатки ковра, хотя дыр в нем было больше, чем самого ковра; угадать настоящий цвет и узор этого покрытия было уже невозможно. На двух маленьких, дешевых и облупившихся деревянных столах стояли переполненные пепельницы, пустые пивные бутылки и мутные стаканы, непрозрачно намекавшие на пристрастия хозяев приюта.

— Джессика, — мягко промолвил Майкл, обращаясь к суровой прямой спине девочки, стоявшей неподвижно и глядевшей в пыльное окно. — Джессика, — повторил он, — тебе о нас рассказывали? Ты знаешь, кто мы и куда ты поедешь?

Джессика медленно повернулась и посмотрела на Майкла и Конни. Она излучала враждебность, подозрительность и страх. Без всякого выражения она взглянула на Майкла, затем, так же равнодушно, на Конни. И не произнесла ни слова.

— Нас… то есть меня… назначили твоим опекуном, — объяснил Майкл. — Мы приехали забрать тебя из… этого места. — Он с неприкрытым отвращением окинул взглядом комнату, где они находились.

Джессика снова взглянула на Хэйга и заговорила впервые с тех пор, как они вошли.

— Почему? — спросила она бесцветным монотонным голосом.

— Потому что, — медленно ответил Майкл, осторожно подбирая слова и не упоминая имени Шарлотты, — меня попросила об этом твоя мама. Она написала мне письмо перед… — он замялся на миг, — перед смертью.

— Но почему вам? — снова спросила Джессика таким же безжизненным тоном.

— Наверное, — чуть более уверенно ответил Майкл, — потому что когда-то давно мы с твоей матерью были женаты, но у нас ничего не вышло. И она попросила меня — точнее, нас с Конни, — чтобы мы взяли тебя к себе в дом, где о тебе будут заботиться и ты сможешь стать счастливой и чувствовать себя в безопасности.

— Ты хочешь поехать с нами? — спросила Конни.

Джессика пожала плечами и снова уставилась в грязное окно. Майкл и Конни в отчаянии переглянулись. Конни шагнула вперед и обняла девушку за плечи. Почувствовала, как Джессика напряглась, но через секунду броня ее рухнула, и она повернулась и прильнула к Конни, залившись слезами.

— Не бойся, — прошептала Конни, — все будет хорошо.

Хотя в Бейлдоне Джессику окружили теплом, вскоре включили во все семейные дела и впервые в жизни она ощутила себя почти частью семьи, над ее восприятием жизни навсегда нависла мрачная пелена, не желавшая рассеиваться.

Хуже всего было чувство вины Джессики из-за самоубийства матери, так как она ощущала себя его причиной. Но была и другая проблема, сперва показавшаяся девушке лишь праздной мыслью, которую легко было не замечать; тем не менее шло время, и чувство вновь и вновь давало о себе знать — та же безудержная тяга, которую она уже испытывала прежде. Причина ее была очевидной, хотя Джессика долго этого не понимала.

Дочь Майкла и Конни Маргарита была замужем и жила в коттедже на краю деревни. Она сказала родителям, что могла бы подружиться с Джессикой, если, по их мнению, это помогло бы девушке. Старшему сыну Хэйгов Эдварду исполнилось двадцать лет, когда Джессика стала жить в их доме; младший сын, Джордж, был на три года его моложе. Мальчики не проявляли ни малейшего желания пойти по стопам отца и заниматься текстильным бизнесом. Эдвард учился на инженера, а Джордж планировал поступить в университет. Вообще-то он мечтал вступить в Королевские военно-воздушные силы, но в период сокращений и разоружения его мечтам, скорее всего, не суждено было осуществиться. Братья, настолько похожие внешне и по характеру, что их можно было принять за близнецов, в свободное время любили приударить за девчонками и тратили на это почти все свои карманные деньги. Появление в доме чрезвычайно привлекательной юной девушки, казавшейся им еще более интересной из-за окружавшей ее драмы, было подобно разливу бензина вблизи открытого огня. Взрыв был неминуем; это должно было случиться рано или поздно.

В первые дни опекунства над Джессикой Майкл изучил ее финансовое положение, что привело его в крайнее уныние. Дом на Мэннингем-лейн пришлось продать, но вырученных денег не хватило, чтобы заплатить по всем долгам Шарлотты. Чтобы Джессике осталось хоть немного средств, Майкл показал инвестиционный портфель Шарлотты своему другу, биржевому брокеру. Тот его не обнадежил: почти все акции обесценились, и, к сожалению, в будущем это уже было не исправить. Некоторые компании, акционером которых Шарлотта являлась, уже обанкротились; для других это было лишь вопросом времени.

— А как же австралийские золотые прииски? — спросил Майкл.

Брокер презрительно фыркнул:

— Можете использовать эти акции для розжига камина. Так от них будет больше пользы.

Но Майкл не стал прибегать к столь экстремальным мерам: у него возникла идея получше. Он отправил телеграмму Патрику Финнегану, обратившись к тому за советом.

Через шесть месяцев Хэйгу перезвонил брокер. Он запыхался, как будто бежал.

— Вы продали акции золотодобывающей компании? — спросил он.

— Нет, а что? — ответил Хэйг.

— Слава богу, что вы этого не сделали! Сегодня утром телетайп сошел с ума! На этом прииске нашли золото. Много золота. Вчера акции продавали по три пенса, и желающих купить их не было; сегодня цена взлетела до шести фунтов за штуку. Сколько их у вас?

— Когда мы с вами говорили, у моей подопечной было полмиллиона, но я не послушал вашего совета: знакомый австралиец сказал, что на том участке может быть золото. И я прикупил еще немного акций себе, — беззаботно проговорил Майкл.

— В таком случае ваша подопечная стала очень богатой юной леди, — ответил брокер. — А себе вы сколько купили, чисто из интереса?

Хэйг улыбнулся.

— Еще полмиллиона, — ответил он потрясенному биржевому эксперту.

Тот на миг забыл, что говорит с клиентом.

— Будь я проклят, — ахнул он, оправился и добавил: — Пока не продавайте. Цена будет расти.

Три года назад Патрик и Луиза Финнеган построили дом с видом на реку менее чем в полумиле от роскошного особняка Джеймса и Элис Фишер. Патрик спал чутко, и однажды в пятнадцать минут третьего ночи его разбудил далекий звон колокола. Он встал и подошел к окну, раздвинул занавески и увидел вдали тусклое оранжевое марево. Сон как рукой сняло. Пожар; другого объяснения быть не могло. Потом он понял, чей дом горит.

— Луиза, проснись! — воскликнул он. — Горит дом Фишеров!

Особняк, построенный по проекту Джеймса и Элис, имел L-образную форму, чтобы в окна попадало как можно больше солнечного света, которого в Австралии было предостаточно. Будь дом обычной формы, он, несомненно, пострадал бы сильнее. Но пожар есть пожар; он всегда страшен.

Главное крыло — вертикальная перекладина буквы L — стояло на холме, чуть выше перпендикулярного крыла; в главном находились комнаты Джеймса и Элис и их дочерей Мэри и Дотти. Также в то время там жила Изабелла Финнеган. Во втором крыле, находившемся ниже, были комнаты Эллен Фишер и ее братьев Филипа и Люка.

Люку Фишеру тогда было тринадцать лет. Он проснулся чуть позже двух часов ночи, почувствовав, что что-то не так. Учуял запах дыма и понял: что-то случилось. Он мигом вскочил с кровати, надел рубашку, брюки и ботинки и вышел коридор, где дыма было намного больше. Кашляя, он дошел до соседней комнаты, потряс Эллен за плечо, и та проснулась.

— Одевайся, — сказал Люк, — надо уходить. Пойду разбужу Фила.

Люк бросился в комнату брата; дым тем временем сгустился. Он пытался разбудить Фила, но тот не просыпался. Тогда он выбежал в коридор; Эллен как раз выходила из комнаты. Они взялись за простыню, стащили Фила на пол и выволокли его на улицу, а там уложили на лужайку на безопасном расстоянии от дома. Лишь тогда, повернувшись и посмотрев на дом, они осознали всю опасность случившегося. Главное крыло пылало. Вдали звенел пожарный колокол. Люк быстро сориентировался.

— Оставайся здесь, присмотри за Филом, — приказал он Эллен. — Расскажи пожарным, что случилось. Я возвращаюсь.

— Нет! — прокричала Эллен. — Ты погибнешь, зачем?

Но Люк уже бежал.

— Все будет хорошо, — бросил он через плечо.

Эллен сначала показалось, что ее брат лишился разума: он выхватил из-под Фила простыню и бросился не к дому, а от него. В два шага он добежал до реки, нырнул вместе с простыней и вынырнул, насквозь промокший. Тогда Эллен поняла, что он задумал.

Едва Люк успел войти в дом, как прибыли пожарные. Они начали готовить оборудование, а Эллен объяснила, что случилось. Тогда же прибыл Патрик Финнеган; он бежал всю дорогу и запыхался.

— Изабелла? — спросил он, не успев отдышаться. Эллен взглянула на горящий дом; этот взгляд сказал ему все.

Финнеган бросился к дому, и в тот момент раздался страшный рев и треск обрушившихся деревянных перекрытий. Зазубренное пламя взметнулось в ночное небо; крыша пылающего дома обрушилась на главное крыло. В отчаянии Финнеган рухнул на колени; по лужайке бежала его жена. Фонтаны искр разлетались во все стороны и затухали с угрожающим шипением. Луиза прильнула к мужу; ужас и горе отпечатались на ее заплаканном лице.

Даже движения пожарных казались замедленными, словно те понимали бессмысленность своих попыток. Затем один из пожарных вскрикнул; Эллен, Патрик и Луиза повернулись к дому, не веря своим глазам.

Люк Фишер в дымящейся почерневшей одежде являл собой нелепое зрелище. Он стоял на фоне пылающего ада, завернувшийся в сырую простыню; под ней на его плече лежала его сестра Дотти, а под мышкой он нес Изабеллу Финнеган — та была без сознания, но жива.

Патрик Финнеган потратил много часов и перевел бесчисленное количество бумаги, пытаясь написать письмо матери Джеймса, но, как он ни старался, жестокие известия не стали легче оттого, что он переписал их сотни раз.

Он обговорил проблему с Луизой, когда они остались наедине. Филип Фишер, его брат Люк и сестры Эллен и Дороти теперь стали членами их семьи. К счастью, в доме Финнеганов хватило места для всех, но Патрику и Луизе теперь нечасто удавалось побыть вдвоем.

— Как сообщить о случившемся Ханне? Я позаботился, чтобы в компании никто ничего не сболтнул, но не могу подобрать подходящие слова, чтобы смягчить удар. Как сообщить пожилой женщине, что ее сына, невестку и внучку постигла столь страшная смерть?

— Это нелегко, — согласилась Луиза. Некоторое время они сидели молча и раздумывали; наконец Луиза встрепенулась. — Может, просто отправить ей газетные вырезки?

Через несколько дней после пожара один из наиболее ретивых журналистов допросил одного из пожарных, работавших в ту ночь на вызове. Ему удалось раздобыть подробности о том, как Люк Фишер спас сестер, брата и Изабеллу Финнеган. Репортер также поговорил с местными и теми, кто знал Фишеров, наведался в офис «Фишер-Спрингз» и с каждым интервью узнавал все больше и больше. Статья появилась через два дня после тройных похорон; впоследствии ее перепечатали во всех национальных и местных газетах с заголовками, в которых содержался главный факт. «Тринадцатилетний герой»; «Мальчик тринадцати лет спасает четверых от адского пожара»; «Их спас мальчишка»; «Он вернулся в ад: храбрый мальчик спасает четыре жизни».

— Если Ханна узнает о поступке Люка от нас и прочтет заголовки, известия о подвиге внука, возможно, смягчат удар. И мы должны рассказать, чем ему обязаны.

— Ты права, — задумчиво согласился Патрик. — Знаешь, теперь я буду часто с тобой советоваться. Я и не догадывался, как много трудились Джеймс и Элис. Дела в компании шли так хорошо, что я не замечал, сколько усилий они вкладывали в развитие бизнеса. И теперь я то и дело оглядываюсь, хочу спросить их о чем-то… а никого нет, и никто мне не отвечает. Теперь я понимаю, как одиноки бывают управляющие большими компаниями. Не говоря о том, что после биржевого краха в мире бизнеса царит полный хаос.

— Ты справишься. Поэтому Джеймс и сделал тебя управляющим, — уверенно произнесла Луиза.

— Надеюсь, ты права, но понадобится потрудиться. А у Джеймса, оказывается, было все продумано даже на такой случай. Разве я смогу с ним сравниться?

— Просто постарайся, — успокоила его Луиза.

Похороны должны были пройти без шумихи, но новость о пожаре попала в прессу, а «Фишер-Спрингз» была слишком известной компанией, и без ажиотажа не обошлось. Присутствие на похоронах выживших, потрясенных и несших на себе померкший, но все еще отчетливый след испытаний, которые им пришлось пережить, оказалось слишком лакомым кусочком для прессы. Единственным журналистом, не писавшим о трагедии, был муж Цисси Фишер, ведь горе непосредственно затронуло его самого.

Пока погибших провожали в последний путь, Цисси стояла рядом с Филипом и держала за руку сестру Эллен. По другую сторону от брата стояла Дотти. Они поддерживали друг друга и пролили море слез, но их брат Люк Фишер держался особняком; он был мрачен, но не проронил ни слезинки.

Люк Фишер словно в одночасье превратился из мальчика в молодого мужчину. На похоронах это стало заметно. Луиза Финнеган сказала мужу:

— Он знал, что все будут на него смотреть, и решил не выказывать эмоций, чтобы журналистам было не за что зацепиться. Поразительный самоконтроль, особенно если учесть, что он еще ребенок.

— А не лучше было бы, если бы он плакал и позволил чувствам выплеснуться? Он может сломаться под таким давлением и вниманием прессы.

— Он плакал, но не при всех. После похорон ты был слишком занят и увидел Люка лишь намного позже. А я заметила, как тот тихонько ускользнул. Он пошел в свою комнату, и я его ненадолго оставила, а потом зашла еще раз убедиться, что с ним все в порядке. У него стояли слезы на глазах, но он пытался крепиться; тогда я с ним поговорила, и вдруг его прорвало, как плотину. Люк плакал и не мог успокоиться; плакал сильно, но знаешь, что хуже всего? — Финнеган покачал головой. — Он признался, что чувствует себя виноватым, что не смог спасти Мэри, маму и отца. Представляешь?

— А ты что ему сказала?

— Сначала я не знала, как реагировать, но потом объяснила, что, судя по тому, что видела и что сообщили нам пожарные, они умерли еще до того, как Люк проснулся.

— Верно, — кивнул Финнеган. — Начальник пожарной бригады сказал, что те, кто был ближе всего к источнику пожара, вероятно, задохнулись угарным газом во сне. И Люк успокоился?

— Кажется. Он долго плакал, а потом уснул. Думаю, ему было полезно выплакаться.

У Ханны Каугилл был железный стержень, о котором многие не догадывались по ее ласковой манере поведения. Но даже ее стойкая натура дрогнула от известий, которые принес ей Патрик Финнеган. Она была одна в доме на мысе Полумесяц, когда пришло письмо, переданное через Ральфа Френча. И хорошо, что рядом никого не было, иначе реакция Ханны выдала бы секрет, который она так ревностно охраняла.

Ханна прочитала письмо в гостиной, а затем, боясь, что ее увидят, ушла в свою спальню. За запертой дверью еще раз изучила отчет Патрика о трагических событиях. Боль исказила ее лицо, когда она узнала о смерти своего сына Джеймса, невестки Элис и внучки Мэри, но стоило ей прочитать заключительную часть рассказа Финнегана, как ей немного полегчало.

Далее он описывал, как Люк спас брата и сестер, и добавил:

На глазах Ханны навернулись слезы, но, когда женщина прочитала последний абзац письма, они покатились ручьем.

Ханна долго оплакивала утрату, но, как и предсказывала Луиза, мысли о героизме Люка утешили ее и смягчили горе. Через несколько дней, когда Ханна оправилась от шока и нашла в себе силы написать Патрику и Луизе ответ, она собрала все письма и фотографии, что получила из Австралии за эти годы. Пошла на чердак и положила сверток в коробку, где хранились счета за 1897 год, зная, что там никто не станет их искать. Она долго думала, не уничтожить ли эти свидетельства, но что-то в ней взбунтовалось против полного уничтожения памяти.

По завещанию Джеймса Фишера большая часть его акций в «Фишер-Спрингз» и филиалах компании должна была со временем перейти к Филипу и Люку Фишерам. До достижения ими двадцати одного года их общая доля — восемьдесят процентов акционерного капитала — помещалась в трастовый фонд. Оставшиеся же двадцать процентов Джеймс завещал Патрику Финнегану.

Таким же образом распределили акции всех австралийских филиалов: генеральный директор филиала получал двадцать процентов акций, но лишь на срок, пока оставался в должности. В случае увольнения, выхода на пенсию или смерти директора его доля акций распределялась между Филипом, Люком и Патриком в тех же пропорциях, что и акции основной компании.

Столь щедрый жест был призван защитить стабильность и слаженную работу всей группы предприятий. Акции становились для директоров серьезной мотивацией; они не стремились перейти на другую работу и прилагали максимум усилий для достижения прибыли, так как теперь им полагались щедрые дивиденды.

Помимо трастового фонда для мальчиков, Джеймс учредил такие же фонды для Цисси, Эллен и Дотти. Им полагались крупные суммы денег, которые Джеймс инвестировал; полный контроль над капиталом девочки должны были получить в тридцать пять лет, но даже до этого срока могли пользоваться трастовыми фондами и жить в роскоши.

В завещании Джеймс также упомянул, что семья после его смерти должна продолжать жить в особняке, и выделил отдельную сумму на долгосрочное содержание дома. Это стало проблемой для попечителей, так как от дома остался лишь обугленный черный остов и едва ли кто-то из Фишеров захотел бы в ближайшее время туда вернуться и жить там. До поры до времени попечители решили не делать ничего, лишь расчистить развалины и поддерживать территорию в порядке.

Джеймс назначил трех попечителей. Естественно, Патрика Финнегана и своего школьного друга, лондонского адвоката Ральфа Френча. Поскольку Ральф жил на другом конце света и не знал тонкостей австралийских законов, дела велись через местного адвоката, а Ральф был лишь наблюдателем.

Третьим попечителем Джеймс выбрал дядю Луизы Финнеган Рэндольфа Чарльза, что тоже было неудивительно. Чарльз возглавлял медиахолдинг «Фишер-Спрингз Пабликейшенз». Изначально в холдинг входили только газеты, затем добавились журналы, а в последнее время и радиостанции. Помимо завещания и трастовых договоров, Джеймс оставил каждому попечителю письмо, в котором давал указания и надеялся, что попечители им последуют. В этих письмах он подчеркнул необходимость соблюдать осторожность, пусть даже ценой уменьшившейся прибыли.

Прочитав эти письма, попечители в который раз поразились дару предвидения Джеймса Фишера и его предусмотрительности. Он написал эти строки в середине 1929 года, а с приходом зимы точность его прогнозов подтвердилась самым драматичным образом.

Директор школы с одобрением глядел на Саймона и Наоми Джонс. Родители Джошуа не только подарили школе самого способного ученика за всю ее историю, но и охотно соглашались на все предложения по обучению ребенка по усиленной программе. Однако директор сомневался, что они поддержат его на этот раз, ведь его новое предложение, исходившее от него лично, было весьма необычным.

— Спасибо, что нашли время со мной встретиться. Полагаю, наступил момент обсудить следующий этап в обучении Джошуа, и важно тщательно все обдумать. — Директор сделал паузу и взглянул на пару поверх очков, а затем продолжил: — Через месяц Джошуа исполняется пятнадцать лет, и я уверен, что к концу этого школьного года он будет готов к переменам. Он блестяще успевает в математике, биологии, истории, географии и изучении Библии. Довольно неплохо проявил себя в командном спорте. Но все это бледнеет по сравнению с его способностями к языкам. В этом он настолько одарен, что я хотел бы… — он улыбнулся Саймону и Наоми, — с вашего разрешения, разумеется, порекомендовать перевести его в другое учебное заведение.

— У вас есть что-то на примете? — спросил Саймон.

— Что ж, я понимаю, что он младше большинства кандидатов, но, полагаю, Джошуа готов к поступлению в университет на факультет современной лингвистики со специализацией в европейских языках. Честно говоря, его школьным учителям больше нечему его учить. Он превосходно владеет французским, немецким, испанским и итальянским. У нас никогда не было учеников с такими познаниями в латыни и древнегреческом, а его учителя по итальянскому и испанскому даже признавались, что научились у него чему-то новому. Кроме того, он, судя по всему, неплохо владеет сербскохорватским, хотя я не могу судить, насколько хорошо он знает этот язык. — Тут директор смущенно прокашлялся. — Потому что у нас нет специалистов по сербскохорватскому, — признался он.

Наоми, слегка покрасневшая при упоминании сербскохорватского, возразила:

— Но он слишком мал для университета.

— Согласен, хотя для своих четырнадцати лет Джошуа очень рассудителен. Но я хотел спросить у вас, есть ли у него возможность провести некоторое время в континентальной Европе в летние каникулы. Ему нужна практика, чтобы освоить разговорную речь языков, которые он знает лишь по учебнику; кроме того, это улучшит его произношение. По-немецки он говорит почти без акцента, но с романскими языками есть к чему стремиться. Если сможете устроить ему такую поездку, польза будет огромной. Я тем временем наведу справки у своих знакомых в университетах; посмотрим, куда получится его устроить. Понимаю, он еще мал, но в школе ему больше делать нечего; мы уже ничему не сможем его научить.

— А вы уверены, что Джошуа примут в университет? В таком возрасте? — недоверчиво спросил Саймон.

Директор улыбнулся.

— С его способностями, полагаю, его примут везде. Хоть в это Рождество, поверьте, — с улыбкой добавил он.

Они еще немного поговорили, и Саймон с Наоми ушли и пообещали директору хорошенько подумать и сообщить о своем решении.

Предложение отправить сына на континент обернулось для его родителей большой проблемой. Когда в 1914 году Наоми бежала в Британию и искала здесь убежища после убийства Франца Фердинанда, она была сербкой по документам. Но теперь Хильдегард Кабринова-Шварц перестала существовать; даже Наоми уже не воспринимала себя как Хильдегарду. Время притупило память о прошлой жизни, и лишь теперь, спустя много лет, когда речь зашла о будущем сына, предложение директора заставило Наоми и Саймона посмотреть в глаза нелицеприятной правде.

Какой бы искусной подделкой ни были документы, раздобытые Саймоном для Наоми, они не выдержали бы тщательную проверку, необходимую для получения загранпаспорта. Было ясно, что сопровождать Джошуа на континент она не сможет. Британия, ставшая для нее безопасной гаванью в час нужды, превратилась для нее в тюрьму.

Тогда Саймон предложил выход, хоть и неидеальный:

— Очевидно, что мы не можем рисковать и подавать твои документы на загранпаспорт. Нельзя и отпускать Джоша одного, он слишком мал. Остается два варианта. Или я еду с ним, или он никуда не едет.

— Именно, — Наоми чуть не плакала, — поэтому я и чувствую себя ужасно. Я подвела тебя и подвела Джоша.

— Не говори глупости, — утешил ее Саймон. Они уложили малышей спать, а Джош сидел в своей комнате и возился с рождественским подарком — радиоприемником.

— А ты сможешь взять отпуск? — спросила Наоми. — У тебя же так много дел с этим слиянием и прочим.

Саймон улыбнулся.

— Как раз из-за «слияния и прочего» я могу уйти в отпуск, если Майкл и Сонни согласятся. Я не был в отпуске в прошлом и позапрошлом году; сейчас основная работа уже сделана, и я могу потребовать двойной отпуск за все время.

— Но как же работа? — не унималась Наоми.

— Если мы уедем в июле и августе, когда бизнес идет не так бойко, за шесть недель меня никто не хватится. И не забывай, именно на это время приходятся «недели бдений»[9].

— А что это значит? — Наоми слышала это выражение, но не знала, что оно означает.

— В это время закрываются фабрики. Рабочие едут в отпуска с семьями; пустеют целые индустриальные городки. В Йоркшире в каждом городе «неделя бдений» приходится на свое время, но всегда попадает на июль-август.

— Но зачем?

— Если спросишь об этом фабрикантов, те ответят, что так рабочие могут съездить в отпуск в самое теплое время года, но на самом деле из-за жары, а значит, сухого воздуха шерстяная нить в прядильных и ткацких станках чаще рвется.

Через три дня Саймон сказал Наоми, что проблема решена. Сонни и Майкл не возражали против его отъезда. Пришла телеграмма из Австралии от Финнегана; тот тоже его поддержал. Саймон показал телеграмму Наоми. В ней было всего пять слов: «Отдохни за все прошлые годы».

Организовать поездку в Европу оказалось не так-то просто: требовалась тщательная подготовка и планирование. К счастью, Саймон Джонс был прекрасным организатором. Кроме того, он располагал ресурсами «Фишер-Спрингз». Когда на третьей неделе июля они с Джошуа отправились в путь, помимо билетов, документов, паспортов и национальных валют Саймон взял с собой адреса представителей «Фишер-Спрингз» во всех странах, где им предстояло побывать.

Хотя Сонни и Майкл уверяли, что справятся без Саймона, тому все же казалось, что зря он так надолго уезжает.

— Я буду звонить Наоми каждую неделю, — сказал он. — Если что-то случится, немедленно сообщите ей, и я тут же вернусь.

— Ты только посмотри на него, считает себя незаменимым, — усмехнулся Майкл.

— Спорим, без него дела в компании пойдут только лучше, — подыграл ему Сонни.

— Никто и не заметит, что он уехал, — заявил Майкл.

— Мы заметим, — возразил Сонни. — Некому будет мешать нам работать.

— Ладно, ладно, я все понял, — рассмеялся Саймон. — Но если случится реальный кризис, я буду тут как тут.

— Хорошо, если все фабрики сгорят, химический завод взорвется, а шерсть начнут раздавать бесплатно, мы, может быть, позвоним Наоми, — ответил Майкл. — Но если этого не случится, слушайся Патрика Финнегана и отдыхай за все прошлые годы.

Отъезд Саймона и Джошуа прошел в слезах и на эмоциях. Самих путешественников не так пугала перспектива разлуки, ведь они радовались предстоящей поездке, а вот Наоми страшило расставание. Хотя она больше не боялась разоблачения, впервые за время брака с Саймоном ей предстояло разлучиться с мужем, и впервые в жизни она отпускала от себя Джошуа. К счастью, ей просто некогда было грустить в их отсутствие: домашние дела и забота о младших детях отнимали все ее время.

Через шесть недель путешественники вернулись и привезли с собой множество воспоминаний. Среди них были и хорошие, и не очень. Джошуа устроился на свою первую временную работу младшим клерком в контору, а его отец, занимавший самый высокий пост в той же конторе, потчевал своих коллег-директоров рассказами о странах, где они побывали.

— В Испании полный бардак и в политике, и в экономике. Страна разрывается между фашизмом и коммунизмом; короля у них больше нет, руководить некому, и каждый стремится отхватить себе кусок пирога. Во Франции странные настроения. Разница между Францией и Германией просто поразительная. Если бы я не знал об итогах войны, то подумал бы, что Германия в ней победила, а Франция проиграла. Немцы производят впечатление людей очень уверенных в себе, даже, пожалуй, заносчивых. Я знаю, что рейхстаг — коалиция, но все в курсе, кто на самом деле там заправляет, хоть они и запретили лидеру становиться канцлером, потому что он австриец.

— И как он тебе?

— Гитлер? Смешной малый с усиками, как у Чарли Чаплина; явно наслаждается звуками собственного голоса. Мы как раз были в Берлине, когда он проводил митинг; пошли из чистого любопытства. Джош мне кое-что перевел.

— И как впечатление? — спросил Майкл.

— Поначалу кажется, что вроде ничего такого, — ответил Саймон. — Лишь потом, задумавшись о том, что мы видели и слышали, я всерьез испугался. Там были сотни людей, и все стояли в полной тишине, пока не вышел Гитлер с помощниками. Все было тщательно срежиссировано, и, как только он заговорил, все начали слушать. Говорил он долго и бессвязно, подначивая аудиторию и рассказывая о своем намерении избавить Германию от «нежелательных» элементов. Насколько я понял, говорил он о евреях и называл их причиной всех бед Германии; мол, из-за евреев немцы проиграли в войне, из-за них распространилась безработица и повысилась инфляция. Затем он заявил, что хочет очистить нацию и построить новую Германию, которая простоит тысячу лет.

— И как его принимали? — спросил Сонни.

— Вот это и было самым страшным. Толпа обезумела; люди кричали, салютовали руками и выкрикивали лозунги. Признаюсь, я испугался и был рад скорее уйти.

— А много ли у Гитлера сторонников? — спросил Майкл.

— Мне кажется, немцы в большинстве своем готовы слушать кого угодно, кто предлагает им лучшие условия. Они пережили позор поражения в войне, череду коррумпированных и неэффективных правительств, страшную бедность, массовую безработицу, инфляцию, обесценивание валюты — ясное дело, что все это им уже надоело. А фашисты обещают трудоустроить всех, покончить с бедностью и вернуть немцам гордость за нацию; неудивительно, что у них все больше последователей. Однако среднестатистический немец не видит — или не хочет видеть — темную сторону их идеологии.

— Что ты имеешь в виду? — Сонни внимательно слушал.

— Пока это только слухи, но, если приглядеться внимательнее, признаки налицо. Я пару раз слышал, что случается с теми, кто пытается дать им отпор. Чаще всего речь шла о «несчастных случаях»; полагаю, это значит, что неугодных избили, а может, что и хуже. Многие активисты партии выглядят как настоящие головорезы и преступники. Сразу видно, на что они способны. Если такие ребята вдвоем или втроем подойдут к тебе даже при всех, лучше не связываться. Иначе побоев не избежать.

— Какая прелесть, — ответил Сонни. — Хорошо, что я не собираюсь в отпуск в Германию.

— В Италию тоже не советую, — ответил Саймон.

— А что там? Неужели так же плохо?

— Ага, — отвечал Саймон. — А может, даже хуже. Там фашисты уже довольно долго у власти, и на бандитов Муссолини нет управы. — Он с улыбкой добавил: — Утешает лишь то, что вино и погода в Италии прекрасны, как и еда.

— Кстати, раз зашел разговор о вине и еде, — Сонни повернулся к Хэйгу, — теперь, когда блудные сыновья вернулись, готовы ли вы к ежегодному пикнику в следующее воскресенье?

— Не вижу причины его пропускать, — улыбнулся Майкл. — Возможно, пригласим и самих путешественников.

Несколько лет назад Сонни ввел традицию ежегодных пикников. Место оставалось неизменным: вершина холма Саттон-Бэнк, откуда в погожую погоду была видна вся Йоркская долина и заповедник Йоркшир-Дейлз до самых Пеннинских гор. Прежде чем приступить к приготовленному женщинами угощению, семья всегда наведывалась к руинам аббатства на мысе Полумесяц. Для Сонни этот поход был подобен паломничеству, и он часто вспоминал, как рисовал аббатство, пытаясь восстановить память по кусочкам, и как это помогло ему вернуться в Англию и очнуться от страшного смятения, вызванного контузией, которую он получил в конце Великой войны.

К весне 1934 года опасения Саймона Джонса, которые до него высказывал и Джеймс Фишер, стали суровой реальностью. С экономической точки зрения больше всего пострадала от мирового кризиса Америка. Более шести тысяч банков в США разорились и так и не сумели оправиться от банкротства. Число безработных выросло с менее чем четырех миллионов до невероятных шестнадцати миллионов. Продажи автомобилей — новое мерило процветания нации — упали до одной пятой докризисных объемов. Индекс Доу Джонса[10] на Нью-Йоркской фондовой бирже опустился до рекордно низкой отметки в 41,22 пункта и упрямо отказывался подниматься. Государственный долг превысил двадцать два миллиона долларов, и американское правительство вслед за Британией отказалось от привязки к золотому стандарту.

Даже от «Нового курса» недавно избранного президента Рузвельта пока было мало толку. Под натиском внутренних проблем американцы стали вести более изоляционную политику — опасная тенденция с учетом ухудшавшейся политической ситуации по всему миру.

За четыре года — с 1930 по 1934 год — убили короля Югославии и четырех президентов: французского, перуанского и целых двух японских. Австрийские нацисты убили канцлера Дольфуса. Фашисты пришли к власти в Австрии, Бразилии, Болгарии, Сальвадоре, Германии и Португалии — где выборным путем, где посредством переворота. Советский лидер Иосиф Сталин начал чистки в коммунистической партии, обернувшиеся миллионами жертв.

Тем временем под завесой тайны разворачивались куда более зловещие события. После прихода нацистов к власти в Германии те первым делом соорудили первый концентрационный лагерь; само это слово впоследствии станет символом зла. Если бы строительство Дахау велось в открытую, возможно, немцы вовремя очнулись бы и распознали истинную, зверскую природу новой тирании. Но Германия, несмотря на прямой запрет, прописанный в Версальском договоре[11], тайком начала наращивать вооружения; в то же время многие молодые немцы увлеклись новым хобби — пилотированием самолетов и посвящали увлечению все выходные. Это стало возможным благодаря учреждению многочисленных авиаклубов; в итоге Германия обзавелась огромным количеством тренированных высококвалифицированных пилотов.

Тем временем в Англии национальное коалиционное правительство все еще полагалось на агонизирующую Лигу Наций[12] и вело политику разоружения, хотя государственных деятелей уже почти никто не слушал. Разоружение, твердили они, — благородный идеал, к которому должно стремиться каждое государство. Несмотря на отчаянные предостережение Черчилля и некоторых политиков[13], британские власти не понимали, что их потенциальные враги вооружаются усиленными темпами, в то время как Британия уменьшает финансирование и поддержку армии. Их не встревожило даже зловещее предзнаменование — выход Германии и Японии из Лиги Наций.

Тем временем в доме Майкла и Конни Хэйг в Бейлдоне конфликт между Конни, ее двумя сыновьями и Джессикой Танниклифф вылился в несколько скандалов, весьма болезненных для их участников.

Неприятности начались летом 1933 года, а отголоски их ощущались всю последующую зиму. Однажды в начале августа, в пятницу, Конни уехала за покупками в Илкли. Поход по магазинам на самом деле был поводом покататься на машине, которую Майкл подарил ей на день рождения. Конни любила похвастаться новой игрушкой, но пока не опытом вождения. Она сказала Джорджу и Джессике, что ее не будет до вечера; при этом отвернулась и не заметила, как те многозначительно переглянулись.

Конни так хотелось прокатиться, что она забыла, о чем предупреждал Майкл, когда давал ей ключи от машины. Лишь через несколько миль, когда машина заглохла на безлюдном участке Бейлдонской пустоши и наотрез отказалась заводиться, она вспомнила его слова. «Перед отъездом всегда проверяй приборы», — говорил муж. Конни допустила ту же ошибку, что и большинство начинающих водителей: не уследила за уровнем топлива.

Но худшее было впереди. Порывшись в багажнике, Конни вспомнила, что Эдвард брал ее канистру с бензином, чтобы заправить мотоцикл, и, разумеется, забыл поставить ее на место. Конни ничего не оставалось, как вернуться домой пешком. Дома она могла бы попросить Джорджа взять канистру и сбегать за машиной.

День выдался жаркий и влажный. Взмокшая и сердитая Конни добралась до дома; злилась она главным образом на себя, но немного гнева приберегла и для Эдварда, не подумавшего вернуть канистру на место. На первом этаже никого не оказалось, и Конни бросилась наверх, рассудив, что Джордж должен быть в своей комнате. Он действительно был там, и не один, в чем Конни убедилась, открыв дверь.

Она застала парочку за занятием, суть которого не оставляла сомнений. Также было очевидно, что они занимались этим по обоюдному желанию и даже с большим удовольствием, что было написано на их лицах. День у Конни не задался; запланированная поездка в Илкли не состоялась, она устала, взмокла и перепачкалась в дорожной пыли. А когда увидела то, что увидела, ее терпение лопнуло.

Одним быстрым шагом она подошла к постели и с силой оттолкнула сына от своей подопечной сиротки. Тот повалился на пол, и Конни отвесила ему две звонкие пощечины, хотя могла бы надавать и по другому месту, так как в данных обстоятельствах это место находилось к ней ближе.

— Одевайся и спускайся, — закричала она сыну и, прежде чем выйти из комнаты, повернулась к Джессике: — С тобой, негодница, разберусь позже.

Конни спустилась вниз и после разговора с сыном позвонила мужу.

— Проблема в том, — ответил ей Майкл по телефону, — что они уже не дети. Джорджу двадцать один год, он взрослый, да и Джессика уже достигла возраста согласия.

— Значит ли это, что я могу выгнать их из дома? — решительно произнесла Конни.

— Можешь, — спокойно ответил Майкл, — но не выгонишь.

— Это еще почему? — Конни по-прежнему кипела.

— Потому что Джордж — наш сын, и неважно, что он сделал. Что до Джессики, как бы она ни поступила, мы пообещали заботиться о ней и защищать ее, когда я стал ее опекуном.

— То есть я и Эдварда тоже не смогу выгнать? — Если гнев Конни и поутих, по ней это было незаметно.

— А его за что?

— Когда я высказала Джорджу свое мнение о нем, которое, уверена, он долго не забудет, он насупился и буркнул, что, мол, «Эдварду все сошло с рук». Я спросила, что он имеет в виду, и он ответил, что у Эдварда была интрижка с Джессикой до него. Сказал как ни в чем ни бывало, как будто это какой-то спорт, — горестно воскликнула Конни.

— И что ты ответила? — спокойно спросил Майкл.

— А это хуже всего! Я уже была готова во всем обвинить Джессику, ведь Шарлотта предупреждала, что нечто подобное может произойти, но, когда я сказала Джорджу, что им с Эдвардом повезло, что Джессика не забеременела, знаешь, что он ответил?

— Что?

— Что они принимали меры предосторожности! Что и у Джорджа и у Эдварда всегда с собой защита на случай, если им «повезет». Майкл, как мы могли воспитать таких монстров?

Хорошо, что они говорили по телефону и Конни не увидела, как Майкл улыбнулся.

— Никакие они не монстры, дорогая, — успокоил он жену, — а нормальные здоровые парни и ведут себя так, как всегда вели и будут себя вести нормальные здоровые парни.

— Мы такими не были. — Конни наконец перестала злиться и чуть не расплакалась.

— У нас просто не было возможности, — заметил Майкл.

— Майкл! — возмущенно воскликнула Конни.

— Брось, Конни, не притворяйся, что мы не поступили бы так же, будь у нас шанс, — ответил Майкл.

— Но мы были влюблены, — продолжала настаивать Конни.

— Любовь или влечение — порой сложно отличить одно от другого, — утешил ее Майкл.

Через несколько минут, пообещав, что отчитает трех негодников и вынесет предостережение на будущее, Майкл повесил трубку.

— Вот счастливчики, — пробормотал он, забыв, что был не один в кабинете.

— Неприятности? — спросил Сонни.

Майкл объяснил, что произошло; они с Сонни обсудили ситуацию, и, к счастью, ни Конни, ни Рэйчел этого разговора не слышали.

Страсти улеглись, но в доме сохранилась напряженная атмосфера. Джессика предположила, что ей лучше уехать, и после некоторых раздумий Майкл и Конни согласились. Решили помочь ей найти квартиру в городе. Вскоре попалось подходящее жилье, и в начале 1934 года Джессика переехала в дом близ Мэннингем-лейн. Конни вздохнула с облегчением. Она-то думала, что, когда соблазнительница перестанет маячить перед глазами сыновей, те ее забудут. Майкл же проявил тактичность и не стал замечать, что от Бейлдона до квартиры Джессики рукой подать и ничто не мешает Эдварду и Джорджу нанести визит бывшей подруге.

Возможно, Майкл и Конни надеялись, что разлука с сыновьями умерит пыл Джессики, но этому не суждено было случиться. Пусть ей впервые в жизни пришлось самостоятельно о себе заботиться, Шарлотта научила ее основам домоводства, и Джессика быстро освоилась. Помогло и то, что она была небедна и за все, что не могла сделать сама, платила другим людям.

То ли от одиночества, то ли от врожденной любви к приключениям Джессика вскоре стала находить себе любовников со столь же бурной натурой, как у нее. Страстные и краткосрочные романы удовлетворяли ее плотский голод. Трудно сказать, хотела ли она любви и близости, ведь своих любовников она бросала так же быстро, как прыгала с ними в постель. Но все изменилось, когда Джессика Танниклифф впервые влюбилась по-настоящему. Ей было двадцать лет.

За несколько месяцев до этих событий, весной 1934 года, Марк Каугилл и Дженни Холгейт осознали то, о чем другие обитатели дома на мысе Полумесяц догадывались уже давно. Возможно, Марк и Дженни тоже об этом догадывались, но были не готовы признать. Они обнаружили свои истинные чувства друг к другу не то чтобы случайно, просто это произошло само собой. Примерно с тринадцати лет Марк и Дженни очень увлеклись последней модой — кинематографом. Из-за возраста они не могли ходить в кино одни, но в доме всегда находился кто-то из взрослых, готовый их сопровождать. Если Сонни, Рэйчел или мама Дженни Джойс не могли пойти, в кино с удовольствием шла Ханна. Так подростки с удовольствием посмотрели «Ангелов ада», «Маленького Цезаря», «Анну Кристи» и «Большую тропу». А когда в Скарборо привезли фильмы братьев Маркс и Чарли Чаплина, вдоволь посмеялись над их проделками. Хотя по возрасту Марку и Дженни не полагалось смотреть жестокое кино, владельцев кинотеатров в Скарборо больше интересовали сборы, чем правила Британской ассоциации киноцензоров. Поэтому молодые люди тряслись от страха вместе со взрослыми, сидя в мягких креслах кинотеатра на Абердин-уок, точнее, дрожа на самых их краешках. К счастью, Марку и Дженни хватило ума не жаловаться на ночные кошмары, иначе родители навсегда запретили бы им ходить в кино.

На одном из страшных фильмов Дженни схватила Марка за руку. Тот крепко сжал ладонь девушки, так как боялся не меньше своей юной подруги. Когда кровавая сцена закончилась, Марк не выдернул руку, ведь очередные шокирующие кадры могли появиться на экране в любой момент. Через некоторое время, к своему удивлению, Марк понял, что ему нравится держать Дженни за руку. Когда в сюжете возникло затишье, он украдкой взглянул на спутницу и мягко сжал ее руку. Дженни тут же отреагировала. С ними была мать Дженни, Джойс, но та во все глаза смотрела на экран и ничего не замечала.

Вскоре им разрешили ходить в кино вдвоем. И вот однажды они пошли на «Бремя страстей человеческих» с Бетт Дэвис в главной роли. Марк такие фильмы не любил, но покорно согласился сопровождать Дженни, так как та ходила с ним на «Графа Монте-Кристо» с Робертом Донатом.

Как обычно, стоило технику выключить свет и пустить пленку, молодые люди взялись за руки. По какой-то причине тем вечером все было иначе; по крайней мере, так показалось Марку. Он не испытывал неловкости или смущения; просто что-то изменилось. Молодые люди не разомкнули рук даже после того, как вышли из кинотеатра. На улицах Скарборо вечером было мало народу, они были почти не освещены, за исключением маленьких оазисов света и звуков вокруг пабов.

Юноша и девушка шагали по Фальсгрейв-роуд и обсуждали фильм, и тут Марк затронул тему, о которой они с Дженни старались не говорить, хотя оба об этом думали.

— Ты же знаешь, что в следующем году родители хотят отправить меня в университет? — спросил он.

— Да, — немного печально отвечала Дженни.

— У меня смешанные чувства. С одной стороны, хочется поехать, а с другой — нет.

— Не хочешь уезжать с мыса Полумесяц? — спросила Дженни безо всякого выражения.

Они свернули с Фальсгрейв-роуд в переулок, где было еще темнее, так как там стояли газовые фонари. Марк остановился и повернулся к Дженни, продолжая держать ее за руку.

— Нет, Дженни, — ласково проговорил он, — я не хочу уезжать от тебя.

— От меня? — удивленно спросила девушка.

— Да, — подтвердил Марк. — До сих пор я этого не понимал, но при мысли об отъезде я чувствую себя таким несчастным, потому что мне предстоит разлука с тобой. Дженни, если я уеду в университет, ты будешь меня ждать?

Счастье переполнило Дженни.

— Да, Марк. Конечно, я дождусь тебя.

Лишь тогда, поначалу неловко, а потом все более уверенно, он ее поцеловал.

Нежно обняв Дженни, Марк сказал, что теперь, когда они признались друг другу в истинных чувствах, им больше не нужно скрывать их от окружающих.

— Думаю, это не очень умно, — с сомнением заметила Дженни.

— А мне все равно. Хочу, чтобы все знали.

— Как скажешь, Марк, — покорно отвечала Дженни, но в глубине души была рада.

На следующее утро, как всегда по утрам, они встретились в коридоре перед тем, как пойти в школу. Марк не заметил, что его мама спускалась по лестнице, и поцеловал Дженни в щеку; они взялись за руки и ушли.

Рэйчел уставилась им вслед, расплылась в улыбке и обдумала свои последующие шаги, а потом поспешила на кухню сообщить радостную новость маме Дженни.

Вечером Марк и Дженни пошли прогуляться по берегу, снова взявшись за руки. Сонни проводил их снисходительной улыбкой.

— Кажется, у них все на мази, — сказал он Рэйчел.

— А разве могло быть иначе?

— Почему ты так уверена?

— Они знали друг друга всю жизнь, не разлучались ни на день, никогда не ссорились, даже не спорили ни о чем. Их дружба длится дольше, чем иные браки. Они были влюблены уже давно, просто только что это осознали. И они не разочаруются друг в друге: они ведь знают друг о друге все.

— А ты думаешь, они… — Сонни не знал, как задать столь деликатный вопрос.

— Еще нет, — ответила Рэйчел. — Когда это случится, я сразу пойму, но, думаю, они слишком хорошо воспитаны и предпочтут подождать. Думаю, им удастся пока себя контролировать.

— А ты не против? А Джойс? — Сонни беспокоила реакция мамы Дженни.

— Нет, а что тут поделаешь? Мы же не можем ни на что повлиять. Если мы одобряем их дружбу, к чему ворчать, что они полюбили друг друга? Сейчас у молодых людей все по-другому, времена изменились. Я не думаю, что они зайдут слишком далеко, а самое суровое испытание предстоит в следующем году, когда Марк уедет в университет, а Дженни — в педагогический колледж. Тогда они впервые столкнутся с тем, с чем никогда прежде не сталкивались, — с разлукой. И если благодаря этому препятствию их чувства лишь окрепнут, они не расстанутся уже никогда.

Даже в престижном университете, где у него было полно конкурентов, Джошуа Джонс стал звездой благодаря своим выдающимся способностям. Получив возможность изучать более сложные предметы под руководством опытных наставников, он продвинулся до небывалых высот. Уже через год его назвали самым одаренным студентом-лингвистом своего поколения. Как отметил в беседе с деканом один из преподавателей, «шанс учить студента, чья одаренность граничит с гениальностью, выпадает раз в жизни. И это похоже на игру с заводной железной дорогой. Достаточно завести механизм, поставить поезд на рельсы, а дальше остается лишь смотреть, как он сам катится вперед».

Интерес декана к успехам мальчика объяснялся не только стремлением обеспечить высокую успеваемость студентов. В кампус часто наведывались охотники за кадрами, и ярчайшие таланты были у них на примете. Выдающиеся ученые умы обычно находили работу задолго до получения диплома. Процесс найма не афишировался и нередко проходил в строжайшей секретности. Некоторые организации, особенно связанные с правительством, стремились действовать в тайне от любопытных глаз. Начальнику такой организации и написал декан по поводу Джошуа.

Начальника звали Идрит Пойнтон, и было ему около тридцати пяти лет. В Лондоне его хорошо знали, хотя большинство его современников, если бы их спросили, где он работает, смогли бы ответить лишь, что Пойнтон состоит на государственной службе, а уж что это была за служба, одному богу известно; подобное общее определение могло означать что угодно. Большинство людей при этом представляли скучную, унылую кабинетную работу, связанную с необходимой, но монотонной бюрократией. И, как правило, госслужащие именно этим и занимались, но были отделы, чья повседневная деятельность была совсем не скучной. В таком отделе и работал Идрит; не просто работал, а являлся его главой. В то время особенность британского политического устройства заключалась в том, что подобные отделы были очень маленькими и недоукомплектованными.

Пойнтон изучил письмо декана и вызвал к себе одного из ассистентов, человека, который служил в отделе с момента его основания двадцать лет назад.

— Выясните все об этом юноше, — велел Идрит и вручил ассистенту письмо декана. — Все, как обычно: происхождение, политические взгляды, родители, их прошлое — все, что сможете узнать.

— Это срочно? — спросил ассистент. — Срочно не получится, кадров катастрофически не хватает.

— Несрочно, — сухо ответил Пойнтон. — У нас полтора года, прежде чем он закончит университет; даже с нашими ограниченными ресурсами успеем провести тщательную проверку.

И хорошо, что спешки не было: предварительный отчет лег на стол Пойнтону лишь через полгода.

— Сэр, помните, вы просили навести справки о Джошуа Джонсе, студенте-лингвисте?

— Боже, это было так давно, я уже забыл, — ответил Пойнтон. — Что ты узнал?

— Честно говоря, я в замешательстве. Похоже, тут настоящая загадка.

Неожиданный ответ привлек внимание Идрита.

— Что за загадка?

— С первого взгляда ничего особенного. Парень родом из Брэдфорда, йоркширец, как и его отец. Отец, Саймон Джонс — директор крупной текстильной фирмы. Вот копия брачного свидетельства его родителей. — Он передал документ Пойнтону. — Мать, Наоми Джонс, в девичестве Флеминг, прежде была замужем и овдовела во время войны.

— И в чем проблема?

— При заключении повторного брака прежде состоявшие в браке граждане должны предоставить биографические сведения. По словам Наоми Флеминг, ее девичья фамилия — Кроули, первого мужа звали Гарольд Флеминг, а отца — Ричард Кроули. Ричард Кроули был художником-литографом; мать Наоми звали Сюзанна Кроули, в девичестве Бэтти.

— Вроде ничего подозрительного. — Пойнтон был в недоумении.

— Да, сэр, за исключением одной небольшой детали.

— Какой? — Пойнтон сгорал от любопытства.

— Ни Наоми Флеминг, в девичестве Кроули, ни ее якобы мужа Гарольда Флеминга, ни отца Ричарда Кроули, ни матери Сюзанны Кроули, в девичестве Бэтти, никогда не существовало на самом деле. Нет ни свидетельств об их рождении, ни брачных свидетельств, ни свидетельств о смерти. И это еще не все.

Пойнтон разглядывал отчет, пытаясь осмыслить услышанное.

— Продолжай, — пробормотал он.

— Свидетельство о рождении Джошуа Джонса, или Джошуа Флеминга, тоже отсутствует.

— Но тогда кто они? — спросил Пойнтон.

— Понятия не имею, сэр.

— Что ж, надо выяснить. Если мы собираемся предложить работу юному Джонсу, никаких загадок быть не должно. Думаю, вам надо отправиться в Брэдфорд и провести расследование на месте. Я бы поручил это особому отделу, но у них еще меньше людей, чем у нас; да и ни к чему местным ищейкам знать о нашем интересе.

Ассистент Пойнтона отсутствовал больше месяца. И вернувшись, не пошел сразу к Идриту, а несколько дней рылся в старых пыльных архивах в хранилище. Наконец представ перед начальником, он сообщил ему много нового.

— Наоми Флеминг объявилась в 1914 году, — начал он. — До этого ее словно не существовало. Никаких признаков. Она явилась из ниоткуда, сняла маленький коттедж — убогий домишко в переулке в центре Брэдфорда. Едва сводила концы с концами, шила на дому и зарабатывала гроши. В начале 1915 года родила мальчика и устроилась на работу на ближайшую текстильную фабрику. С ребенком сидели соседки. Раздобыть сведения оказалось легко: любителей посплетничать в тех краях хоть отбавляй; куда сложнее было заставить их говорить по делу. Я говорил с соседями, работницами фабрики, бригадиром — это у них вроде наблюдающего, управляющим фабрики и, наконец, владельцем свадебного салона, где Наоми работала перед свадьбой. И кое-кто из опрошенных намекнул, что она не была англичанкой, несмотря на английское имя. Она всем говорила, что выросла в Австралии, но владельцу магазина, например, казалось, что у нее скорее европейский акцент. Тогда никто не стал допытываться; рабочих рук не хватало, шла война. А потом я разговорился с одной из женщин с фабрики, и мне повезло. К ним на фабрику приходил какой-то местный чиновник, благодарил за работу для военно-промышленного комплекса. Их с Наоми сфотографировали: работница фабрики пожимала чиновнику руку. Снимок сделали в рекламных целях, и у этой женщины сохранился экземпляр. — Ассистент достал лист бумаги из папки и протянул Пойнтону. — Вот это, — он указал на одну из фигур на фотографии, — Наоми Флеминг в 1916 году.

Идрит долго рассматривал фотографию.

— А когда именно в 1914 году Наоми Флеминг появилась в Брэдфорде? — пробормотал он.

Его помощник улыбнулся.

— Тут мне снова повезло, — ответил он. — Я разговорился с ее бывшей соседкой, а ту хлебом не корми, дай посплетничать. И она вспомнила, что Наоми сняла коттедж двадцать пятого августа.

Идрит удивленно вскинул голову.

— Как она так точно запомнила?

— Это был день рождения ее ненаглядного сына. Она также сказала, что Наоми уже была беременна и ужасно чего-то боялась. Через несколько дней после того, как она въехала в дом, соседка решила заглянуть в гости. Она постучала, но никто не ответил, хотя она знала, что Наоми была дома. Соседка пошла к себе и увидела ее через окно; Наоми притаилась в углу комнаты на первом этаже. По словам старушки, она была вся бледная и тряслась от страха.

— Так-так, — подытожил Пойнтон, — значит, таинственная женщина, вероятно европейка, внезапно появляется в Брэдфорде в 1914 году, в самом начале войны, беременная и дрожащая от страха. И чего же она боялась, интересно?

Помощник снова улыбнулся.

— Кажется, я знаю ответ на ваш вопрос, — уверенно проговорил он.

— Ты знаешь, чего она боялась? — изумился Идрит. — Откуда такие сведения?

— Мало того что я знаю, чего она боялась, я знаю, кем на самом деле является загадочная Наоми Флеминг. — Помощнику явно нравилось происходящее.

— Хорошо, объясни, — в нетерпении произнес Пойнтон.

— Многое выяснилось благодаря чистому везению или совпадению. Я начал с архивов отдела за 1913 год; тогда наше беспокойство вызывали события в Европе, и, как выяснилось, не зря. У нас действовала хорошая сеть агентов во всех европейских столицах — сотрудники посольств, которые должны были докладывать обо всем и обо всех, кто мог оказаться полезным. Я собирал эти отчеты. Особенным усердием отличался наш агент в Вене, и вот этот отчет… — ассистент порылся в папке и достал другой листок бумаги, — я нашел в архивах. Дата — конец июля 1914 года, накануне объявления войны.

Пойнтон с интересом прочел документ. В нем содержались сведения о возможных членах террористической группировки «Черная рука», ответственных за убийство эрцгерцога Франца Фердинанда. Помощник Идрита указал на одно из имен в списке — единственное женское. «Хильдегард Кабринова-Шварц, рост пять футов шесть дюймов, волосы светлые, глаза голубые, чрезвычайно привлекательна. Вероятно, участвовала в поставке оружия, из которого убили эрцгерцога. Владеет большинством европейских языков и превосходно говорит на французском, немецком, сербскохорватском и английском», — говорилось в документе.

— Может быть, это и не она, — засомневался Пойнтон.

— Переверните лист, — сказал помощник.

— «Тайная полиция Австрии, — зачитал Пойнтон, — арестовала и удерживает под стражей владельца типографии, подозреваемого в связях с „Черной рукой“. При обыске в типографии обнаружили копии фальшивых документов, изготовленных им для участников группировки».

Внимание Пойнтона привлекло одно имя в самом низу страницы.

— Миссис Наоми Флеминг, — прочел он вслух. — Попалась, — выдохнул он. — Неудивительно, что вы тряслись от страха, миссис Флеминг.

Финансовое положение Саймона Джонса и его семьи позволяло не экономить на отпуске. Каждое лето на долгие школьные каникулы семейство отправлялось на побережье. Хотя пару раз они ездили в западный пригород Моркама, любимым местом отдыха все-таки оставался Скарборо. Каждый год они отправлялись туда в середине июля и останавливались в комфортабельной гостинице на противоположном от дома Каугиллов конце мыса Полумесяца. В начале сентября Саймон оплачивал счет и сразу же бронировал гостиницу на тот же период в следующем году.

В эти кажущиеся бесконечными жаркие солнечные летние недели семья наслаждалась многочисленными курортными радостями. Больше всего им нравилось целые дни проводить на пляже. Сколько счастливых часов они провели на широком и гладком песчаном берегу Южного залива в компании Рэйчел Каугилл и ее детей!

Билли Каугилл проявлял недюжинные способности в крикете. Он был талантливым бэтсменом и в этом отношении грозился переплюнуть своего брата Марка и даже отца, о чьих прежних рекордах в Скарборо до сих пор ходили легенды. Билли же отличался особым талантом, каким не могли похвастаться другие члены его семьи: высокий, с длинными тонкими пальцами, цепко державшими продолговатый крикетный мяч с продольным швом, он превосходно бросал крученые мячи.

К семейным матчам нередко присоединялись другие отдыхающие, которых хозяйки гостиниц Скарборо прозвали «недельками». А все потому, что эти туристы из Западного Райдинга в ответ на вопрос, надолго ли они приехали, обычно отвечали: «Да на недельку».

А на выходные семейство выбиралось в более спокойные курортные городки вроде Уитби, Сандсенда, Ранзвик-Бэя, на залив Робина Гуда; тогда Саймон мог их сопровождать. На неделе он и его кузен и коллега Сонни каждый день ездили в брэдфордскую контору на пригородных поездах, которые в народе называли «фабричными».

Летом 1934 года Джонсы отправились в отпуск без Джошуа: тот вынужден был остаться в Брэдфорде. Он сдал выпускные экзамены и закончил университет, но решил поступить в аспирантуру. По мнению его научных руководителей, ему ничего не стоило получить докторскую степень по современным языкам.

— Мне нужно подумать, — сказал Джош Саймону и Наоми, — да и староват я уже для песочных замков.

— Ты просто не хочешь все лето позорно проигрывать кузенам в крикет на пляже, — поддразнил его Саймон.

Джош усмехнулся.

— Ты прав, — признался он, — куда мне до них. Марк — отличный игрок, но Билли еще лучше. У него талант. Уверен, он еще сыграет за сборную Йоркшира, а может, и Англии.

— А ты знал, что Сонни приглашали играть за сборную округа до войны? — спросил Саймон.

— Серьезно? Теперь понятно, откуда у мальчиков талант. Это дядя Сонни тебе сказал?

— Нет, он слишком скромный. Тетя Ханна сказала.

— Ах, материнская гордость, — ответил Джошуа и лукаво взглянул на собственную мать, — страшная вещь! Но на самом деле я хочу остаться потому, что, если все-таки решу вернуться в университет, мне надо готовиться. И даже перспектива быть побежденным двумя превосходными бэтсменами меня не соблазнит.

— Но ты же не будешь учиться все лето? — спросила Наоми.

— Не бойся, мам, — с улыбкой ответил Джош. — Веселью тоже найдется время: меня уже пригласили на несколько шикарных вечеринок. Джонни Картрайт из колледжа устраивает пирушку на целых два дня. Ради такого случая родители даже установили шатер на лужайке и наняли джаз-банд.

— Не понимаю, как вы можете слушать эту ужасную какофонию, — пробурчал Саймон.

— Не все выросли на Гилберте и Салливане и Франце Легаре[14], пап, — ответил Джош. — И «Выйди поскорее в сад, Мод»[15] давно уже не хит!

Развлекательная программа на вечеринке Джонни Картрайта покорила гостей. То была эпоха биг-бендов, песен из бродвейских шоу и недавно ставших популярными киномюзиклов. Оркестранты сыграли подборку самых известных хитов: от «Одиночества» Дюка Эллингтона до «Все средства хороши» Коула Портера. Были и менее классические номера — «Полька пивной бочки» и «Отвези меня в одинокую прерию», но слушать их и танцевать под них было не менее весело, как и под песню Кэба Кэллоуэя с незабываемым названием «Попрошайка Минни». Несмотря на музыкальное сопровождение и несомненный талант исполнителей, кое-кто из гостей не мог сполна насладиться репертуаром. Джессике Танниклифф на вечеринке было скучно, и она не знала, куда себя деть. Ей хотелось завести новый роман и ощутить сопутствующие этому волнение и дрожь, но, обозрев присутствующих на вечеринке мужчин, она не увидела никого, кто вызвал бы у нее малейшее влечение, кроме одного-двух, однако те, судя по всему, пришли со спутницами.

Вдруг оркестр заиграл незабываемую классику — песню Коула Портера «Ночью и днем», — и толпа на танцполе на миг расступилась. Джессика увидела вдалеке юношу примерно своего возраста. Она залюбовалась его атлетическим сложением, но потом он повернулся и посмотрел на нее через танцпол; тогда она увидела, что он ослепительно хорош собой. Она-то думала, такие красавцы встречаются лишь на страницах любовных романов. Глядя на юношу, Джессика ощутила знакомое волнение и поняла, что просто обязана с ним познакомиться. То была если и не любовь с первого взгляда, которой, возможно, в мире вовсе не существовало, то страсть с первого взгляда. Джессика стала искать хозяина вечеринки, чтобы тот их познакомил.

Джонни Картрайт быстро устроил знакомство, а дальше события развивались с молниеносной скоростью. Всю ночь молодые люди вместе протанцевали и вместе съели предоставленный Джонни похмельный завтрак. Уже во вторник на следующей неделе поужинали в квартире Джессики. И в ту же ночь стали любовниками. Три недели они не разлучались. Джессика, отнюдь не новичок в плотских утехах, впервые безнадежно и бесповоротно влюбилась.

Они проводили вместе каждую ночь и уже не могли жить друг без друга. А потом однажды в субботу в середине августа решили прогуляться в парке Мэннингем. Пошел дождь с тяжелыми крупными каплями, за которым обычно следует гроза.

— Вернемся в квартиру, — сказала Джессика, когда первые капли упали на землю.

— Нет, — ответил он. — Пойдем в дом моих родителей. Он ближе.

В родительском особняке они не стали восхищаться мебелью и интерьером. Шторм, бушевавший снаружи, не уступал их страсти. Прошло много часов; в мягком свете раннего вечера Джессика любовалась своим спящим любовником. Теплые лучи нежности растекались внутри нее, когда она вспоминала о своем бурном прошлом и сравнивала его с безмятежными водами, в которых, как ей казалось, она сейчас плыла. Джессика включила лампу на прикроватной тумбочке и оглядела комнату, на которую в пылу страсти не обратила внимания. И увидела фотографию на комоде. Не веря своим глазам, она уставилась на снимок, затем села в кровати и вгляделась в портрет; простыня соскользнула с ее обнаженных плеч.

Она растрясла своего возлюбленного и разбудила его. Тот сел, с трудом разлепив сонные глаза, а она спросила:

— Кто это? На фотографии?

Он проследил за ее пальцем, по-прежнему толком не проснувшись.

— О, это мой отец, — спокойно ответил он.

Волна тошноты поднялась со дна ее желудка; горло обожгла горячая желчь.

— Но разве твой отец — не Саймон Джонс?

— Нет. Хотя я зову его отцом, он усыновил меня, когда мне было шесть или семь лет. А своего настоящего отца, Джесси, я никогда не знал.

Поскольку все в доме было ей незнакомо, Джессика с трудом отыскала ванную, где ее немедленно вывернуло наизнанку.

Последовавший разговор был кратким и односторонним. Джессика, белая как мел и сотрясаемая дрожью, отказалась отвечать на вопросы Джошуа и словно не слышала его мольбы и уговоры. Она оделась, молча повернулась к нему спиной и вышла — почти выбежала — из здания. В течение следующих трех недель Джош завалил ее письмами и звонками, много раз являлся к ней в квартиру, но так и не смог ее увидеть. Предвидя подобное развитие событий, Джессика избежала встречи, уехав из Брэдфорда и поселившись в одинокой роскоши большого лондонского отеля: там она могла не сомневаться, что Джош ее не найдет.

В начале сентября, осознав бесполезность своих попыток, несчастный растерянный Джошуа отправился в Скарборо, где отдыхали его родители с младшими детьми, чтобы провести с ними оставшиеся несколько дней каникул. О случившемся в Брэдфорде он им рассказывать не стал; сказал лишь, что в университет решил не возвращаться. Наоми спокойно восприняла его заявление и допытываться не стала. А вот Саймон выяснил все, что Джош смог или захотел ему рассказать.

— Значит, продолжать обучение ты не планируешь; чем же хочешь заниматься? — спросил Саймон.

— Пока не знаю. Думал, для начала съездить в Европу на языковую практику.

Джонс пристально посмотрел на пасынка.

— Дело в девчонке, да?

— Ты о чем, пап? — Джош испугался, что отчим так быстро его раскусил.

— Такая внезапная перемена планов может быть связана только с девчонкой; или она разбила тебе сердце, или ты ей, — заявил Саймон.

— Ты знаешь это по личному опыту или начал писать заметки для женских журналов? — Джош еле удержался от сарказма.

— Не начал и опыта такого не имею. Я был слишком занят в свое время, уворачивался от пуль на войне, и до того, как встретил твою маму, у меня даже девушки не было. Но я хорошо тебя знаю. Когда мы уехали из Брэдфорда, ты был бодр и весел и хотел поступить в аспирантуру, а теперь вдруг ни с того ни с сего передумал. Ходишь букой. Срываешься на всех, кто тебя о чем-то спрашивает, на сестер не обращаешь внимания. Витаешь в облаках, а стоит нам с мамой спросить тебя о чем-то личном, слетаешь с катушек. По правде говоря, ты ведешь себя как осел, Джош, а это так на тебя не похоже. Что-то явно случилось. И если дело не в девчонке, то в чем?

Джошу стало совестно.

— Прости, пап. Я не хотел так себя вести. Просто у нас все было так хорошо… мы идеально подходили друг другу. Мне так казалось. Я-то думал, что встретил настоящую любовь, как у вас с мамой, а она взяла и порвала со мной без предупреждения и без объяснений. Просто ушла. Теперь все кончено, а я не понимаю почему. На письма она не отвечает, к телефону не подходит, дверь не открывает. Как будто все, что было между нами, ничего для нее не значило. Я обещаю исправиться, но не сердись, прошу; еще не хватало, чтобы вы на меня обижались.

Саймон обнял его, и Джош расплакался.

— Я знаю, что тебе нужно, сынок. Стаканчик пива или новая подружка; она-то тебя утешит.

— Пап, — запротестовал Джош, ужаснувшись словам Саймона и рассмеявшись, несмотря на свою беду.

— Ну не зря же говорят: клин клином вышибают.

Примерно в то же время, когда Джошуа вернулся в Брэдфорд, у Джессики возникли неприятные подозрения. Она заметила, что в конце августа кое-что, что должно было случиться, не случилось. Джессика влюбилась в первый раз и забыла про обычные меры предосторожности. А через месяц поняла, что ей не повезло. Она забеременела от сводного брата. Нехотя, в смятении чувств и с путаницей в мыслях она вернулась в Йоркшир. Лондон был идеальным местом для тех, кто хотел спрятаться, но Джессика там никого не знала. В Брэдфорде она заперлась в квартире и просмотрела накопившуюся за время ее отсутствия корреспонденцию.

В расстроенных чувствах она прочла письма от Джоша, пронизанные обидой. Ему было больно, она это знала, но также знала, что никогда не сможет объяснить причину своих действий. Как ни странно, сильнее всего ее ранила последняя, самая короткая его записка, написанная всего несколько дней назад.

На миг забыв о своих бедах, Джессика зарыдала.

— Ох, Джош, мой бедный, бедный дорогой Джош, — причитала она.

Ей понадобилось позвонить четырем подругам, прежде чем она раздобыла нужную информацию. Естественно, никто из девушек не поверил, что она спрашивала «для знакомой». Диктуя нужное имя и адрес, четвертая подруга проговорила:

— Ты не волнуйся, все будет хорошо; эта женщина о тебе позаботится. Пару лет назад она помогла моей знакомой; с тобой ничего не случится.

Джессика вспомнила, что пару лет назад у этой самой подруги был роман с женатым мужчиной намного ее старше, и, естественно, тоже не поверила, что речь о «знакомой».

Недалеко от центра Лидса располагались ряды переулочков, застроенных низкоэтажными, уродливыми и по большей части ветхими типовыми домами. Их построили в девятнадцатом веке как дешевое жилье для растущего числа рабочих близлежащих заводов тяжелой промышленности, и, хотя дома простояли не так долго, они обветшали настолько, что превратились в трущобы и были готовы пойти под снос.

Нужный Джессике дом был как раз одним из таких. Невзрачный и обшарпанный, как и другие, он напомнил ей убогий приют, куда ее вынужденно отправили всего несколько лет назад. Ожидая в коридоре, она проявила чудеса самообладания, чтобы не развернуться и не сбежать из этого гнетущего и противного места.

Встретившей ее женщине было около пятидесяти пяти лет, а ее платье и внешность полностью соответствовали окружающей обстановке. На ней были тапки с дырой, из которой выглядывал большой палец ноги. Чулки в затяжках гармошкой собрались на щиколотках. Поверх бесформенной твидовой юбки и грязно-серой блузки, некогда бывшей белой, красовался фартук, сплошь покрытый пятнами. Волосы женщина убрала под платок, как у всех женщин в этом районе. Увидев гостью, она невесело улыбнулась, обнажив неровные, желтые от табака зубы. Удивительно, как ей удалось при этом не уронить свисавшую с нижней губы сигарету, наполовину состоявшую из пепла, который грозил упасть на истертый половичок на полу прихожей, добавив грязи к и без того толстому ее слою.

— Вы на девять утра? — спросила она сиплым грубым фальцетом.

— Да, я…

— Имени не называй, крошка, — прерывала ее женщина. — Твое мне знать ни к чему, и своего не скажу. Деньги принесла?

— Да, все здесь, как вы сказали. — Джессика порылась в сумочке и достала конверт.

Женщина выхватила конверт у нее из рук, открыла его и увидела стопку больших белых пятифунтовых банкнот. Она медленно их пересчитала, довольно покачивая головой. Пепел так и не упал. Свернув банкноты в трубочку, женщина отнюдь не эротичным движением задрала юбку и заткнула деньги за подвязку.

— Что ж, крошка, пойдем со мной и покончим с твоей бедой.

Она повернулась и заковыляла по коридору. Этот поворот тела стал последней каплей: полоска пепла отвалилась и, кружась, упала на пол, оставляя за собой серый след, как от сгоревшей кометы.

Медленно, на деревянных ногах, Джессика пошла за женщиной навстречу неминуемому.

А через четыре дня, заходя в лавку на своей улице, Джессика упала на тротуаре. Добрые люди отвезли ее в больницу; она была без сознания и истекала кровью. Осложнения после неудачного аборта были столь серьезными, что врачи долго не знали, выживет ли она.

Через четыре недели ей разрешили выписаться. Перед выпиской у нее состоялся весьма неудобный разговор с лечащим гинекологом.

— Что ж, девушка, — сурово сказал он, — вам очень повезло. Могли бы и умереть. Вам также повезло, что о случившемся не доложили в полицию. Полагаю, у вас была веская причина пойти на такое отчаянное дело. — Врач выставил ладонь, когда она попыталась объясниться. — Только ничего мне не рассказывайте; я не хочу знать. Боюсь, вам не повезло в одном. Мясник, который вам «помог», — уничтожающим тоном проговорил доктор, — причинил столько вреда вашим внутренним органам, что вы вряд ли когда-нибудь сможете иметь детей. Я мог бы потребовать сообщить имя и адрес того, кто совершил столь преступное действие, но, полагаю, вы будете молчать как рыба. Поэтому ступайте и впредь постарайтесь бережнее относиться к своему храму, телу, которое дано вам Господом. — Он коротко кивнул, показывая, что разговор окончен.

Пристыженная и обиженная, Джессика медленно повернулась и вышла из кабинета.

После выхода из больницы Джессика более двух месяцев просидела, запершись в квартире. Она не принимала гостей и не выходила, кроме как за самым необходимым, например за продуктами. Иногда по несколько дней подряд лежала в кровати и даже не одевалась. Ее обуревали ужасные скачки настроения, приводившие ее в недоумение; она не понимала, что ее организм по-прежнему думал, что она беременна. Постепенно ее здоровье шло на поправку, и Джессика начала задумываться о будущем. Ее отношение к жизни изменилось, и это приводило ее в растерянность. Похоже, необузданная, избалованная, богатая и беспечная девчонка, какой она прежде была, после случившегося куда-то делась. Она знала, что ей нужно новое направление в жизни, цель помимо бесконечной погони за удовольствиями. Единственная жажда, терзавшая ее теперь, была жаждой перемен; единственная тяга — тяга к новым горизонтам.

Наступил 1935 год, и Джессика начала претворять свои планы в жизнь. Она выставила на продажу свою квартиру и стала подыскивать подходящее жилье в Лондоне. Вскоре нашла то, и сделала последние приготовления перед началом новой жизни. Накануне отъезда из Брэдфорда она никому не сообщила о своем решении, кроме бывшего опекуна Майкла Хэйга. Несмотря на ссору с Конни, Джессика была благодарна им с Майклом за то, что те приютили ее и пустили в семью после смерти матери.

Майкл, который всегда симпатизировал Джессике, одобрил ее план с одной оговоркой.

— Но чем ты планируешь заниматься в Лондоне? Ты очень богатая молодая женщина; не хочется, чтобы ты растратила свою жизнь и промотала деньги.

К изумлению Майкла, Джессика ответила:

— Я планирую продолжить образование. Я поступила в платный колледж. А когда закончу его, найду работу. Как знать, может, я еще устроюсь к вам секретаршей, — в шутку добавила она.

Майкл улыбнулся.

— Джессика, можешь начинать работать хоть завтра.

Они рассмеялись. Все еще улыбаясь, Джессика вышла из конторы на Мэнор-роу и направилась на станцию.

Джонсы наконец вернулись в Брэдфорд, и жизнь пошла своим чередом. Саймон вышел на работу, дети вернулись в школу, Джошуа уехал в Шотландию бродить по горам с приятелями из колледжа, а Наоми засела в постирочной, где ее ждала куча стирки и глажки, накопившейся после долгих каникул. Этим она и занималась, когда в дверь позвонили. На пороге стоял мужчина примерно ее возраста, высокий, благородной наружности.

— Миссис Джонс? — спросил он.

Наоми кивнула.

— Добрый день, миссис Джонс. Меня зовут Идрит Пойнтон. Я работаю на правительство ее величества. Думаю, вы можете нам помочь.

Наоми ощутила легкую тревогу.

— Не понимаю, чем могу быть полезна.

— Давайте не на пороге. Дело конфиденциальное. На самом деле нам можете быть полезны не столько вы, сколько ваш необыкновенно одаренный сын.

— Джош? — растерянно спросила Наоми. — Но как он может помочь правительству?

Пойнтон жестом показал, что хотел бы зайти в дом. Наоми впустила его, а легкая тревога сменилась сильной.

Она проводила его в гостиную и пригласила сесть, а после повторила свой вопрос:

— И как же Джош может вам помочь?

— Мой отдел, — пояснил Идрит, осторожно подбирая слова, — отвечает за сбор и анализ зарубежных данных, в особенности данных из Европы. Мы ищем хороших осведомителей, тех, кто мог бы смешаться с местным населением, не вызывая подозрений. Увы, среди англичан нечасто встречаются люди, владеющие иностранными языками на нужном нам уровне, поэтому человек со способностями юного Джошуа стал бы для нас бесценным приобретением. Не вдаваясь в подробности, миссис Джонс, я надеюсь, что вы используете свой дар убеждения и сумеете уговорить юного Джошуа выполнить для нас несколько небольших поручений в Европе.

Тут тревога Наоми сменилась леденящим страхом. Пытаясь говорить спокойным тоном, она спросила:

— А почему вы думаете, что я захочу использовать свой, как вы его называете, «дар убеждения»? Джош сам решает, чем ему заниматься.

— Безусловно, но вы как мать могли бы повлиять на него, вам не кажется? — Под внешней любезностью Пойнтона чувствовалась стальная твердость.

— Пожалуй. Но зачем это мне? — не унималась Наоми.

— Скажем так: это в наших общих интересах. — Пойнтон говорил нейтральным тоном, его слова были безобидны, но в каждом слоге ощущалась скрытая угроза. — Мой отдел получит в свое распоряжение одаренного и чрезвычайно умного молодого сотрудника. У Джошуа будет интересная высокооплачиваемая работа, он сможет путешествовать по Европе и практиковаться в языках, которыми и так прекрасно владеет. Разве не об этом мечтает юноша, пока не связанный никакими обязательствами? Что до вас, миссис Джонс… — Пойнтон сделал паузу.

— Да-да, — встряла Наоми, — что до меня? Мне-то что с этого?

— Вы избавитесь от страха, который довлел над вами последние двадцать лет, миссис Джонс. Или стоит называть вас Хильдегард? — Акцентируя последние слова, Пойнтон наклонился вперед. — Позвольте объясниться: я вам не угрожаю. Мы так не работаем; кроме того, я даже не знаю, чем вам можно пригрозить. Насколько я понимаю, в нашей стране вы не совершили никакого преступления, кроме небольшого мошенничества с вашей поддельной личностью. Поддельные документы — не преступление, так, ерунда. Да, если все раскроется, последует неприятная шумиха, но, поверьте, никто ничего не узнает. Лишь два человека в курсе, кто вы на самом деле, — я и мой помощник, а мы никому ничего не скажем. — Пойнтон улыбнулся. — Наша работа — хранить тайны, а не выбалтывать их.

Тут к разговору присоединился Саймон, прибежавший домой с работы после того, как жена успела позвонить ему на грани истерики.

— Значит, вы шпион? — спросил он Пойнтона.

Тот недовольно поморщился.

— Мне больше нравится описывать наш род деятельности фразой «разведывательный сбор данных». Мы собираем и анализируем информацию; в соответствии с этим формируется государственная стратегия. Мы не делаем ничего из того, что сочиняют падкие на сенсации газетчики или авторы шпионских романов. Наши агенты не нарушают законы стран, где работают, не подкупают и не шантажируют местных чиновников. Хотите — верьте, хотите — нет, но наша работа по большей части — скучный, унылый, рутинный сбор статистики.

Саймон и Наоми вдруг поняли, что симпатизируют Пойнтону, хотя тот должен был вызывать у них страх и ненависть. Под действием его обаяния и заверений они расслабились и прониклись к нему доверием. Что еще раз доказывало, каким хорошим актером и превосходным лжецом был Пойнтон.

— От вас мне нужно лишь одно, — продолжал он, — помогите убедить Джошуа, что карьера в нашем отделе ему подходит. Как я уже говорил, работа неплохо оплачивается; гораздо лучше, чем работа в любой индустрии. Он сможет путешествовать, а ребята его возраста отдали бы правую руку за такой шанс; отдел оплатит все его дорожные и личные расходы. Что скажете?

Сомнения Наоми отобразились на ее лице.

Но Идрит Пойнтон недаром считался лучшим в своей профессии.

— Понимаю, как сложно вам будет расстаться с Джошуа, особенно после многолетних тягот, когда вы с ним были совсем одни, и учитывая, что раньше вы никогда не разлучались.

Наоми смягчилась, решив, что Пойнтон ее понимает. Он словно озвучил ее мысли. Она согласно кивнула.

— Уверяю вас, за рубежом Джошуа будет устроен лучше большинства молодых людей, работающих за границей; у него будет дипломатическая неприкосновенность, то есть, случись любая неприятность, правительство Великобритании возьмет его под защиту.

— Почему вы так хотите, чтобы именно Джош на вас работал? — спросил Саймон.

— Хороший вопрос, — ответил Пойнтон. — В силу нашей деятельности мы не можем набирать сотрудников в открытую, по объявлению, как большинство обычных компаний в других отраслях набирают людей других профессий. На бумаге нашего отдела вообще не существует. Мы не учтены в статистике, и нас, естественно, нет в телефонной книге. — Он горько улыбнулся. — Поскольку обычные методы найма нам закрыты, приходится полагаться на личные рекомендации.

— И на чьи же рекомендации вы полагались, когда решили нанять Джоша? — поинтересовался Саймон.

— О, декана университета, преподавателей и так далее.

— Но почему именно Джош? — спросила Наоми. — Неужели мало квалифицированных лингвистов?

— Таких одаренных, как Джош, можно пересчитать по пальцам, поверьте, — сказал Пойнтон, называя Джоша привычным семье кратким именем. — Но одного знания языков недостаточно. Для этой работы нужны и другие качества. Посылая человека за границу, мы рассчитываем, что он будет докладывать не только голые факты. Нам нужен комментарий, личное мнение, наблюдения о настроениях местных, политических тенденциях и так далее. Чтобы наше правительство сумело вовремя отреагировать на зарубежные события, мы должны предвосхитить их, догадаться, что должно случиться. Нам же сообщили, что у Джоша острый аналитический ум, что он быстро и точно считывает ситуацию и складывает отдельные элементы в общую картину, приходя к логичному выводу. Поверьте, Джош — редкая находка и очень талантливый юноша, идеально подходящий для нашей работы.

Саймон наконец решился.

— Думаю, Джошу будет полезен такой опыт, — сказал он Наоми. — Он и так думал ехать в Европу, а после недавнего разочарования ему нужна новая цель в жизни, новое занятие. — Он заметил вопросительный взгляд на лице Пойнтона. — Его бросила девушка, — объяснил Саймон. — Пусть лучше у него будет миссия, чем он отправится просто болтаться по Европе.

Финлею Финнегану было всего четыре года. Он был совсем один и очень боялся. Он испытывал даже не страх, а животный ужас, который его маленький мозг еще не до конца мог осмыслить. Он не мог пошевелиться: его запястья и лодыжки туго связали веревкой, так туго, что мальчику было больно. Не мог он и говорить: у него был завязан рот. Тугая повязка врезалась в щеки. Его поместили в эту комнату, когда он проснулся. Финлея стошнило, потом он закричал; тогда-то ему и засунули в рот кляп. Его все еще тошнило; в комнате пахло его рвотой, и от этого тошнота усиливалась. Он ничего не видел: ему завязали и глаза. Иногда кляп вынимали и давали ему попить; вода была теплая, с землистым привкусом. Один раз его покормили. Прежде чем вынуть кляп, пригрозили: «Закричишь — убью». Финлей не закричал.

Он знал, что рядом были люди, чужие, и почему-то чувствовал, что те на него смотрят. Они говорили о нем, но почти никогда не говорили с ним, лишь когда приносили воду или грозились убить. Хотя его кормили и поили, подумать об отправлении естественных нужд им не пришло в голову. А ему было страшно, и наконец он не смог больше терпеть. Его тошнило, ему было больно и плохо, он обкакался — одним словом, Финлей Финнеган чувствовал себя очень несчастным и очень сильно боялся.

Тяжелые времена рождают отчаянных людей. Похищение планировали больше года. Идея возникла в тюрьме, где похитители сидели в одной камере. Один получил пять лет за ограбление, другому дали столько же за вооруженное нападение. Говорили главным образом о деньгах, их нехватке и о том, как их достать. Воры из них были, прямо скажем, никудышные. Когда информация о похищении Линдберга-младшего[16] попала во все газеты, заключенные заинтересовались, затем увлеклись, затем поставили себе цель скопировать это преступление с абсолютной точностью. Их, похоже, не волновало, что похищение обернулось катастрофой и для Линдбергов, и для похитителя ребенка; им казалось, у них все получится лучше.

Когда мужчин выпустили — в ушах еще звенело ласковое напутствие охранника: «Ребята, спорим, я вас скоро еще увижу», — будущие похитители принялись выбирать жертву. Критерии выбора были простыми: жертвой должен стать ребенок, так как оба преступника были трусами; и, разумеется, ребенок богатых родителей. Выбор пал на семью владельцев и директоров «Фишер-Спрингз» — богатейшей компании в Австралии.

Преступники начали планировать похищение: установили слежку за семьей, наблюдали за их перемещениями, когда те уходили и приходили; для похищения сгодился бы любой ребенок, но лучше один из младших. Мужчины наскребли денег — точнее, украли — и сняли дом на окраине города, где их никто не стал бы искать. За аренду заплатили заранее.

Хотя преступники из них были никудышные, навыков хватило, чтобы взломать запертую дверь дома Финнеганов. Ранним утром они вошли в тихий дом через кухню. Поскольку они следили за домом, то знали, где находятся детские комнаты. По чистой случайности первой на пути оказалась комната Финлея. Похитители заранее раздобыли пузырек с хлороформом. Зажали рот мальчика тряпкой, пропитанной этим веществом, и спящий еще ребенок потерял сознание. Именно из-за хлороформа его впоследствии и вырвало.

Прежде чем уйти, мужчины оставили на подушке записку, затем завернули неподвижного мальчика в одеяло, прокрались по лестнице и вышли из дома, чьи обитатели по-прежнему спали крепким сном. Похитители пробыли в доме не более десяти минут.

В примитивно написанной от руки записке не было ничего лишнего:

Потрясение, страх и горе — вот что испытали Патрик и Луиза Финнеган, узнав, что их младший сын пропал. Финлей обычно просыпался первым и шел в родительскую спальню; это происходило примерно в семь утра. Когда в семь сорок пять он еще не появился, Луиза послала Патрика проверить, не заболел ли мальчик. Тогда-то и нашли записку.

Когда паника слегка улеглась, первым побуждением родителей было следовать указаниям похитителей. Исчезновение Финлея не получилось бы скрыть от других детей, как не удалось бы совладать со страхом и тревогой в их присутствии. Провели неформальное семейное собрание; оказалось, что ночью никто не слышал ни звука. Люк Фишер сообщил, что дверь черного хода была открыта. И взломана.

Люку тогда почти исполнилось восемнадцать; из детей Фишеров лишь он и пятнадцатилетняя Дотти находились в доме. Филип уехал по делам, а Эллен гостила у Цисси. Когда Финнеган попросил всех детей не болтать, Люк был единственным, кто возразил.

— Дядя Патрик, думаю, это неразумно, — сказал он.

Другой бы рассердился, но Патрик Финнеган слишком уважал Люка Фишера, и не только за его прошлые поступки, но за явные признаки высокого интеллекта, который в будущем обещал сравняться с отцовским, а может, даже превзойти его.

— Но почему? — спросил Патрик.

— Во-первых, вы недолго сможете скрывать от всех случившееся. Рано или поздно все раскроется, как бы вы ни старались этому помешать. Но главная причина, почему не стоит хранить молчание, — записка от похитителей. Они велели не обращаться в полицию, потому что не хотят, чтобы полиция узнала. И если вы будете выполнять их требования, им все сойдет с рук.

— Но они пригрозили убить Финлея, — возразила Луиза.

— Я знаю, тетя Луиза. — Голос Люка дрогнул от отчаяния. — Мне не хочется вам это говорить, но шанс, что Финлей вернется к нам в целости, ничтожно мал независимо от того, сообщим ли мы в полицию или нет. Но я считаю, что, если мы не обратимся в полицию, шансов вернуть его будет еще меньше.

Решение приняли, когда время обеда давно прошло; впрочем, ни у кого из членов семьи не было аппетита. Патрик с Люком поехали в полицейский участок, а Луиза осталась дома на случай, если похитители позвонят по телефону.

Сержант Бродуит был опытным следователем и, пожалуй, именно по этой причине мучился от скуки. Нераскрытых преступлений в участке не было, лишь одна мелкая кража — ничтожное дело для столь проворного ума. Он думал, чем заняться в оставшееся дежурство, когда в дверь кабинета постучали.

— Пришли двое и говорят, что у них срочное дело, — сказал констебль. — Какое именно, не уточняют и отказываются назвать свои имена, но повторяют, что дело срочное и серьезное, и уходить не собираются.

Серьезное, срочное и загадочное дело, подумал Бродуит; даже одного из этих определений было бы достаточно, чтобы его заинтересовать, а уж сочетанию всех трех эпитетов было невозможно сопротивляться. Двое посетителей вошли в его кабинет: высокий почтенный джентльмен средних лет, вероятно, пятидесяти с небольшим, хорошо одетый, и юноша лет восемнадцати. Лицо последнего показалось Бродуиту смутно знакомым, но откуда — он не знал. Старший заговорил, и сержант с любопытством заметил, что его юный спутник оценивающе смотрит на него точно так же, как Бродуит сам только что смотрел на вошедших.

— Прошу прощения за секретность, сержант, — сказал Патрик, — но чем меньше людей будут осведомлены об этом деле, тем лучше. — Он замолчал, видимо, не зная, что говорить дальше.

Юноша пришел на помощь:

— Прошу простить моего дядю: он очень расстроен. Его сына похитили; поэтому мы и здесь. Мальчику четыре года.

Медленно, нехотя и с помощью многочисленных наводящих вопросов Финнеган объяснил, как обнаружили исчезновение Финлея. Закончив рассказ, Патрик повернулся к Люку:

— Люк, покажи сержанту записку.

— Ты — Люк Фишер! — воскликнул сержант. — То-то я смотрю, твое лицо мне знакомо.

Люк застенчиво улыбнулся и достал из кармана маленький пакет из коричневой бумаги.

— Я воспользовался пинцетом тети Луизы, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, — сказал он Бродуиту. — Кроме похитителей, ее касался лишь дядя Патрик; думаю, вы найдете отпечатки. Также я велел домашним не трогать дверь кухни по той же причине.

Сержант с уважением взглянул на юношу и потряс пакет; из него выпала записка, и он перевернул ее карандашом. Затем подошел к двери и позвал констебля.

— Возьми и отдай на экспертизу. Бери аккуратно, вот этим пакетом; потом вернись и сними отпечатки у мистера Финнегана. Они должны быть на записке.

Констебль ушел, и Бродуит обратился к посетителям:

— Пусть пока выясняют, есть ли на записке другие отпечатки, а нам надо придумать, как попасть к вам дом незаметно. Похитители могли установить за вами слежку.

— Есть одна мысль, — сказал Люк.

Бродуит довольно улыбнулся.

— Выкладывай.

— За домом, где у нас парковка, есть высокая стена. С этой стороны за домом нельзя наблюдать, так как он стоит на вершине холма.

Через полчаса Патрик и Люк вернулись в дом Финнеганов. Сержанту было немного неудобно в дороге, так как он лежал на заднем сиденье, но куда неудобнее чувствовал себя констебль — тому пришлось залезть в багажник.

Бродуит и констебль провели в доме Финнеганов несколько часов. У всех членов семьи взяли отпечатки пальцев; затем дверь кухни и комнату Финлея обработали специальным порошком. Нашли несколько очень четких отпечатков. После завершения экспертизы полицейские и члены семьи собрались вместе, и Бродуит изложил факты.

— Я считаю, необходимо действовать в обстановке строжайшей секретности. Не хочется даже думать, что может произойти, если похитители узнают о нашем участии. Для вас это значит, что вы будете сидеть и ждать звонка с подробностями о выкупе. Вам надо приготовить деньги. — Он вопросительно взглянул на Финнегана.

— Я соберу их за пару часов.

— Хорошо, а я тем временем оставлю с вами констебля. Кто-то должен быть в доме, это ради вашего спокойствия. — Никто не возразил, и Бродуит продолжил: — Я поеду в участок и попробую узнать, кому принадлежат отпечатки на двери и на записке. А еще у меня есть идея, как узнать, где они держат Финлея. Кто-то еще хочет что-то предложить?

Люк Фишер взглянул на Финнегана.

— Да, — сказал Патрик; после вмешательства полиции он почувствовал себя увереннее. — Люк отвезет вас в город. Мы все обсудили и решили, что ему лучше остаться с вами.

— Зачем? — спросил Бродуит.

— Если вы найдете Финлея и спасете его, пусть рядом будет знакомый человек, которому он доверяет; он сможет успокоить мальчика до нашего приезда.

Бродуит на несколько секунд задумался.

— Обычно мы так не поступаем.

— Но ситуация необычная, — возразил Люк. — Сколько похищений вы расследовали?

— Ты прав, — неохотно отвечал сержант. — Хорошо, но обещай, что будешь в точности выполнять мои указания.

Поездка обратно в город прошла без происшествий; сержанту, впрочем, по-прежнему было неудобно. Люк не отправился сразу в полицейский участок, а заехал в офис «Фишер-Спрингз».

— Мне надо кое-что взять в отцовском кабинете, — сказал он Бродуиту. — Я скоро.

Он действительно не задержался. В кабинете отца достал из ящика стола маленькую коробочку, открыл, осмотрел содержимое, переложил кое-что в карман и вернулся в машину. Бродуит предупредил коллег, что они едут, и все в участке были в полной готовности. Люк Фишер с интересом наблюдал за расследованием и с одобрением отметил, как уверенно Бродуит подошел к делу и общался с другими полицейскими.

— С утра первым делом выясните, какие дома сдали в аренду за последние три месяца, — говорил сержант. — Мы ищем неприметный дом в черте города. Еще раз подчеркну: никто не должен знать об операции. На кону жизнь ребенка; почуяв угрозу, преступники не раздумывая с ним расправятся.

Ночь тянулась медленно; все ждали, как будут развиваться события дальше. Люк дремал в одном из неудобных кресел Бродуита, когда зазвонил телефон. С Патриком Финнеганом связались похитители. Тот передал полицейским детали разговора. Деньги условились принести в шесть вечера; похитители велели оставить сумку у входа в офис «Фишер-Спрингз». Это требование поразило всех присутствующих.

Бродуит повесил трубку, а Люк спросил:

— Почему они ждали до утра, чтобы позвонить?

— Твой дядя сказал, что они звонили из телефона-автомата; возможно, решили, что рано утром их никто не увидит и не подслушает разговор.

Первый прорыв в расследовании случился примерно через четыре часа. Сотрудник полицейского архива, работавший всю ночь вместе со специалистом по отпечаткам пальцев, принес две папки и торжествующе положил на стол Бродуиту.

— Хорошо, что мы храним дела всех осужденных, — сказал он. — Верхняя папка — дело преступника, чьи отпечатки нашли на записке с требованием выкупа. Нижняя — обладатель «пальчиков» с двери на кухне. — Полицейский улыбнулся Бродуиту, ободряюще подмигнул Люку и был таков.

Сержант внимательно прочел оба дела; его лицо оставалось бесстрастным. Люк ждал, сгорая от нетерпения. Наконец Бродуит закрыл вторую папку и произнес:

— Что ж, непохоже, что мы имеем дело с великими криминальными гениями. Я даже удивлен, что у них хватило ума придумать такое. Это меня и тревожит; возможно, их больше, чем двое.

— Или они просто решили скопировать дело Линдберга, — предположил Люк.

Бродуит хотел ответить, но в дверь постучали.

— Сержант, — взволнованно произнес констебль, — к вам посетительница. Возможно, она нам поможет.

Бродуит извинился и вышел из кабинета вслед за полицейским.

Едва он закрыл дверь, как Люк бросился к столу и стал читать досье на двух преступников. Изучив первую папку, он понял, что Бродуит был прав. Он закончил читать и обратился ко второму досье, содержавшему описание столь же бестолковых преступлений — мелких и иногда сопровождавшихся насилием.

Он еле успел вернуться на свой стул, когда вошел сержант.

— Наши отыскали женщину, которая два месяца назад сдала дом на окраине города. — Бродуит взял досье. — Покажу ей фотографии, вдруг узнает. Возможно, нам повезет.

Вскоре сержант Бродуит вернулся в кабинет взволнованным и оживленным. Он торжествующе размахивал досье.

— У нас успехи, — уверенно сказал он Люку. — Хозяйка дома опознала одного из мужчин как своего арендатора. Дом принадлежит ее сыну и невестке, но те чуть меньше года назад переехали в Сидней. Наши подозреваемые сняли дом на три месяца, сказали, что работают неподалеку. Это было шесть недель назад. По словам хозяйки, дом стоит на окраине, окружен деревьями и густым кустарником. Для похитителей подходит идеально: никто случайно не увидит ничего подозрительного. — Бродуит замолчал. — Но и нам это на руку: мы можем незаметно подослать к дому своих людей, подобраться достаточно близко и понаблюдать, что происходит внутри.

— Какой план?

Сержант взглянул на часы на стене кабинета.

— Сейчас десять часов. Я собрал группу для отправки на место. Четверо будут следить за домом; еще четверо засядут чуть поодаль, и столько же ребят будут на подхвате на случай, если преступники решат бежать. Работаем сменами по три часа. Если дольше, ребята спекутся на такой жаре и будут терять концентрацию. Первая группа заступит в одиннадцать, сменится в два и в пять; после пяти кто-то из похитителей должен будет выйти из дома и отправиться за выкупом. Надеюсь, к тому времени станет ясно, сколько там всего человек.

— А дом просматривается из зарослей?

— Не целиком, но определить число похитителей, думаю, не составит труда. Я предполагаю, что их всего двое. Хозяйка дома сказала, что из кустов видны оба входа. Это нам на руку.

— Когда начнем? — Люку не терпелось перейти к действиям.

— Погоди, а кто сказал, что ты едешь с нами?

— Мы же договорились, забыли?

— Нет, мы договорились, что ты будешь рядом и поможешь с Финлеем.

— Да, но как я помогу, если меня там не будет?

— Ладно, ладно, но тогда сиди с группой на подхвате и не вздумай никуда уходить, — смилостивился сержант.

— Конечно, как скажете, — согласился Люк.

Прежде чем они покинули участок, Бродуит разрешил Люку позвонить Патрику Финнегану и рассказать об их планах. Патрик отреагировал на новости с радостным волнением и тревогой.

— Будь осторожен, Люк, — предупредил он, — эти люди очень опасны. Теперь я переживаю не только за Финлея; если что-то с тобой случится, я никогда себе не прощу.

— Не волнуйтесь, дядя Патрик, я смогу о себе позаботиться. Я взял Бетси.

— Я так и думал. Но не рискуй без надобности.

— Не буду. И вы будьте осторожны, когда станете передавать деньги.

Полицейские разбили лагерь в конце безлюдной проселочной дороги, вдали от любопытных глаз жителей однотипных домиков, выстроившихся небольшим рядком. Это был типичный район среднего класса. Дома возвели в течение последних десять лет, но из-за низкого спроса на недвижимость строительство пришлось приостановить на середине улицы, и до места, где обосновались полицейские, оставалось примерно полмили незастроенных пустырей. Из своего укрытия Люк увидел рекламный щит и с удивлением отметил, что строительная компания принадлежала к группе «Фишер-Спрингз».

— План такой, — объявил Бродуит, — я с двумя людьми располагаюсь в лесу за домом; потом возвращаюсь, беру еще двоих и ставлю их перед домом. Ты сиди здесь, — велел он Люку.

Поставив первую смену наблюдателей в нужное место, Бродуит вернулся.

— Место для наблюдения очень удачное; думаю, ты даже сможешь поучаствовать. В пять часов сменим ребят и встанем с тыла. — Он оглядел юношу. — Так я смогу одновременно присматривать и за тобой, и за домом.

Люк смотрел на сержанта невинными глазами, но Бродуита было не так легко одурачить.

— А что вы видели? — спросил Люк.

— Тут у меня хорошие новости. Я расположил ребят за домом и на несколько минут остался с ними, чтобы ознакомиться с планировкой дома, и тут кто-то посмотрел в окно первого этажа. Это был один из наших подозреваемых, которого утром опознала хозяйка дома. Наши люди сидят в хорошем месте, на склоне ниже дома; деревья скрывают их, и, даже если преступники будут смотреть в бинокль, они моих ребят не увидят. В то же время дом видно хорошо, и почти все окна отлично просматриваются.

— А у ваших ребят есть бинокли? Они бы не помешали, — сказал Люк.

— Есть, но я не осмелился бы их использовать, — с сожалением ответил Бродуит. — Стекла бликуют на солнце. Ребята могут себя выдать.

— Как хорошо, что один из них подошел к окну.

— Да, но он был осторожен, как я и ожидал. Впрочем, когда придет время идти за выкупом, они наверняка занервничают и забудут об осторожности.

Первую смену полицейские, расположившиеся на безопасном расстоянии от дома, отстояли без осложнений. От бездействия и волнения по поводу того, чем кончится дело, время тянулось невыносимо медленно. Наконец, когда Люк собрался в десятый или одиннадцатый раз спросить, когда смена караула, Бродуит встал и подал знак двум своим людям следовать за ним; вместе они двинулись через гребень холма. Люк проводил их взглядом, сел и стал ждать дальше. Спустя целую вечность, как показалось Люку, Бродуит вернулся с двумя отдежурившими полицейскими. Сержант не стал их расспрашивать, а подал знак двум другим ребятам, и те пошли за ним. Как Люк ни допытывался, полицейские ничего ему не рассказали.

Когда вернулась вторая пара полицейских, оказалось, что те тоже почти ничего не видели. Мужчина, которого утром опознала хозяйка, выглядывал в окна первого этажа, один раз со стороны заднего двора и один раз с фасада. Полицейские предположили, что, возможно, он в доме один.

— А может, этот дом для отвода глаз, а вся банда с Финлеем где-то в другом месте? — сказал Люк и сам ужаснулся своему предположению.

Бродуит покачал головой.

— Такой умный парень, как ты, Люк, мог бы придумать нечто подобное, но этой парочке до тебя далеко.

Люк не стал задумываться, на что это больше похоже — на умную психологическую догадку или самообман.

День тянулся мучительно долго. Наконец сержант Броудвит встал и размял затекшие ноги.

— Сначала сменю тех, кто сидит перед домом, потом приведу вторую пару, послушаем, что они расскажут, и пойдем. Придется на пару минут оставить задний двор без присмотра, но что поделать, рискнем.

— Возьмите меня с собой, когда пойдете забирать тех, кто за домом; обойдемся без перерыва в слежке, — предложил Люк.

Бродуит задумался.

— Хорошо, но ты должен пообещать: что бы ни случилось в доме или на улице, ты не должен делать ничего до моего возвращения.

— Слово скаута, — торжественно ответил Люк.

Первые несколько минут он прятался и оглядывался по сторонам, осматривал территорию и дом. Во всех окнах второго этажа шторы были задернуты; на первом этаже штор не было. «Зачем это сделано? — подумал Люк. — Чтобы похитители могли выглянуть наружу и осмотреться, а дом не вызывал подозрений?» Тем временем на втором этаже могли держать Финлея.

Вернулся Бродуит.

— Ничего нового; они еще раз видели того самого мужчину. Ты что-нибудь видел?

— Ничего, — ответил Люк. Они говорили шепотом. — Но я подумал, что Финлей может быть наверху, под охраной. — Люк указал на занавешенные окна второго этажа.

— Вполне возможно, — согласился Бродуит, — но я недоволен, что мы не знаем, сколько людей в доме. Я хотел бы знать, прежде чем мы начнем штурмовать дом. Иначе придется действовать наугад.

— Вы говорили, что ближе к делу они начнут нервничать. Вы точно пойдете в дом? — спросил Люк.

— У нас нет выбора, — ответил сержант. — Когда они получат выкуп, шансов выжить у Финлея будет намного меньше.

Если он еще жив, подумал Люк. Он вспомнил страшные газетные заметки о похищении Линдберга-младшего. Мальчика убили, хотя преступник получил выкуп. Поговаривали, ребенок был мертв до того, как похититель забрал деньги. Люк постарался прогнать гнетущие мысли.

— Если похититель, который должен отправиться за деньгами, сейчас в доме, через десять минут он должен выйти, — прошептал Бродуит. — Отсюда до штаб-квартиры «Фишер-Спрингз» не меньше четверти часа, если только они не рискнут и не поручат забрать деньги кому-то другому. Если и когда это случится, я расставлю ребят по периметру. А когда зайду в дом, они должны будут подойти вплотную и окружить здание.

— Вы что, один пойдете? — ужаснулся Люк.

— Так лучше; меньше шума, меньше шансов спугнуть преступников.

«Еще чего; не пойдете вы один», — подумал Люк, но вслух ничего не сказал. Если днем казалось, что время тянется еле-еле, теперь оно словно совсем остановилось. В конце концов наблюдатели заметили лицо в ближайшем к двери черного хода окне первого этажа; это положило начало цепи лихорадочно сменявших друг друга событий.

— Этого я уже видел, — прошептал Бродуит.

Через несколько секунд на двери черного хода отодвинулся засов; звук отчетливо прозвучал в неподвижной тишине раннего вечера. Открылась дверь, и из дома вышел мужчина; он осторожно, почти воровато оглядывался. Затем его взгляд скользнул по лесистому холму; Люк с сержантом замерли. Убедившись, что слежки нет, мужчина закрыл дверь и двинулся к углу дома. Свернул за угол и направился вдоль фасада. После того, как мужчина скрылся из виду, Люк и Бродуит еще долго выжидали, приглядывались и прислушивались. Лица в окнах больше не мелькали, да и засов на двери никто не задвинул.

— Может, преступник все-таки один, — прошептал Люк.

Они подождали еще пять минут, убедившись, что похититель не вернется, а затем Бродуит велел:

— Оставайся здесь, смотри и слушай. Я соберу людей и расставлю на позиции вокруг дома. Когда подойду к двери черного хода, можно приближаться. Но ты сиди здесь и ни шагу вперед, ясно?

— Ясно, сержант, — ответил Люк.

Через несколько минут Люк увидел Бродуита; тот низко пригнулся и быстро пробежал от края леса к задней части дома. У двери черного хода ненадолго остановился, слегка запыхавшись то ли от нервов, то ли от быстрого бега. Затем потянулся к дверной ручке и медленно, аккуратно и бесшумно ее повернул. Толкнул дверь. Та не поддалась. Она была заперта. Сержант медленно отпустил ручку, стараясь действовать бесшумно, постоял немного у двери, обдумывая, что делать дальше, а потом кто-то постучал его по плечу. Бродуит резко обернулся.

— Что ты здесь делаешь? — гневным шепотом произнес он.

— Вызволяю вас из передряги и помогаю проникнуть в дом, — шепотом ответил Люк и указал на окно первого этажа, крайнее справа. То было приоткрыто всего на дюйм, чтобы воздух проникал в дом; с их наблюдательного пункта в лесу этого не было видно. — Мы влезем через окно, — снова прошептал Люк.

Бродуит капитулировал: похоже, остановить этого парня можно было, лишь заковав его в наручники.

— Хорошо, но держись за моей спиной и будь очень осторожен. И чтобы ни звука.

— Я за деньгами, — сказал первый похититель, — а ты пока будь начеку.

— А малец? — спросил второй.

— От него избавимся, когда получим деньги, но никак не раньше. Если малец умрет, мы не сможем торговаться. Можно ведь попросить еще. Но для начала ста тысяч хватит. А когда получим с них все, что только можно, прикончим мальца.

Похищение стало для мужчин большим скачком в преступной иерархии. А от похищения до убийства — один шаг.

Подельник ушел, и второй похититель поднялся наверх. Он не собирался все время выглядывать в окна, как его товарищ. Чего им беспокоиться? Никто не знал, что они засели в этом доме. И с убийством мальчишки он тянуть не хотел. Надоело изображать из себя няньку; да и какая разница, когда малец умрет, чуть раньше или чуть позже? Стоит ли ждать, когда его напарник вернется с деньгами?

Мужчина вошел в спальню. Мальчик лежал на широкой кровати с крепко связанными запястьями и щиколотками и той же повязкой на глазах, что они ему надели еще в доме Финнеганов.

Раньше похититель никого не убивал, но решил, что в этом нет ничего сложного. Он вытянул руку с пистолетом и поразмыслил, далеко ли будет слышен выстрел.

Волнение нарастало, кровь зашумела в ушах, а потом похититель услышал позади какой-то звук. Для такого здоровяка он двигался проворно, обернулся и одним движением наставил пистолет.

На пороге спальни стояли двое. Первый выстрел преступника попал в цель; кровь брызнула из-за ворота рубашки полицейского. Пуля попала ниже ключицы. Похититель навел пистолет на второго человека, прицелился в живот, но почему-то не смог нажать на курок. Мозг приказывал пальцу повиноваться, но палец отчего-то ослабел. «Не связано ли это с внезапной болью в груди?» — подумал похититель. Последнее, что он увидел, прежде чем упасть и умереть, был дым, вырвавшийся из ствола револьвера Люка Фишера и безжалостные голубые глаза человека, который его убил.

В минуты уныния Люку Фишеру казалось, что отголоски давно затихших выстрелов будут вечно звучать в его ушах. Сначала все его внимание было занято испуганным маленьким мальчиком; он успокаивал Финлея, пока другие оказывали раненому Бродуиту первую помощь перед тем, как отвезти в больницу. После Люку пришлось отвечать на бесконечные вопросы полицейских, и времени задуматься о случившемся уже не было.

Второй похититель, забравший выкуп, заметил у дома полицейских и испугался. Ему удалось бежать, но через два дня его арестовали в отеле другого города. Деньги нашли — похититель успел потратить лишь несколько сотен фунтов. Финлей вернулся к семье; он все еще был напуган и травмирован произошедшим.

Люк Фишер снова стал героем. Финлей был дома, похитители больше ему не угрожали, и необходимость в секретности отпала. Когда известия дошли до репортеров, те сбежались к дому Финнеганов, как стая голодных динго. Хотя Патрик Финнеган строго наказал членам семьи не давать интервью, расследование смерти одного похитителя и суд над другим подбросили журналистам достаточно материала. На обоих слушаниях Люк и сержант Бродуит давали показания; читатели газет получили немало красочных подробностей.

Для двух семей — Финнеганов и Фишеров — Люк был уже не просто знаменитостью или обычным героем, он стал легендой. Многим юношам вскружило бы голову такое обожание, но Люк не наслаждался им; его оно смущало. Он убил человека при весьма неприятных и опасных обстоятельствах. Все хотели говорить с ним об этом, смакуя подробности. А Люку хотелось лишь жить своей жизнью и чтобы его оставили в покое.

Через две недели после перестрелки атмосфера в доме Финнеганов-Фишеров более-менее вернулась к нормальной, и Люк решил поговорить с дядей о работе в «Фишер-Спрингз». Дело было ранним вечером; они сидели на веранде с видом на реку.

— Куда спешить, — ответил Патрик, — давай поговорим, когда тебе исполнится восемнадцать.

Люк слегка покраснел, но ничего не ответил. Встал и пошел в дом. Луиза взглянула на мужа; тот пожал плечами.

— А какое сегодня число? — спросила Луиза.

Патрик ответил.

— О боже! — в ужасе воскликнула она. — Сегодня у Люка день рождения, ему восемнадцать, а все об этом забыли! Мы думали только о Финлее и наших проблемах и даже не поздравили Люка с днем рождения. А мы стольким ему обязаны! Вот неблагодарные. — Мучимые угрызениями совести, они поспешили в дом исправлять ситуацию.

В следующий понедельник Люк начал работать в «Фишер-Спрингз», учиться бизнесу и его законам. Через четыре дня вернулся из командировки его брат Филип. Он ничего не знал о случившемся дома, но первая же газета сообщила ему все — с передовицы на него смотрело лицо брата. Шумиха, окружившая Люка в связи со спасением маленького Финлея, странно подействовала на Филипа. Тот понимал, что должен гордиться младшим братом, но вместо гордости испытывал обиду. Мало того, во многих газетных заметках припоминали пожар в доме Фишеров, и Филип, зная, что обязан Люку жизнью, чувствовал себя виноватым, что завидовал ему. А когда вернулся домой и обнаружил, что Люк теперь работает в «Фишер-Спрингз», обида и зависть всколыхнулись в нем с новой силой.

Не считая внешнего сходства, у братьев почти не было ничего общего. Филип отличался усердием, молчаливостью и осторожностью, граничившей с робостью, любил все планировать и действовать осмотрительно. Люк, напротив, был экстравертом, смелым и решительным; его было легко развеселить и трудно разозлить, и он отличался внутренней устойчивостью и непоколебимостью. Поскольку братья были полной противоположностью друг другу, смелость Люка, его решительная и деятельная натура раздражали Филипа, что привело к ряду стычек между ними. И хотя Люк был на шесть лет младше Филипа и должен был уважать его как младший брат старшего, слепое уважение противоречило его природе.

Патрик Финнеган однажды заметил:

— Иногда я чувствую себя судьей боксерского матча, который пытается разнять боксеров. Это нелегко; у Люка много хороших идей, но Филип упорно не хочет их замечать. Отрицает все, что придумано Люком. Беда в том, что я не могу во всем поддерживать Люка; тогда Фил будет думать, что я делаю это из благодарности, и обидится.

— Уверена, со временем они успокоятся, — спокойно отвечала Луиза.

Обычно Луиза Финнеган верно оценивала человеческое поведение, но в этот раз, увы, ошиблась.

Джошуа Джонса не понадобилось долго уговаривать и убеждать присоединиться к небольшой группе зарубежных агентов Идрита Пойнтона. Он ощущал себя глубоко несчастным, в университет возвращаться не хотел и с радостью взялся за новое интересное дело. Его беспокойная неудовлетворенная душа жаждала приключений. Пойнтону понадобилось лишь слегка пустить в ход обаяние и дар убеждения, и Джош сам поверил, что работа на правительство ее величества в Европе поможет воплотить его смутные нереализованные амбиции.

Ранее Идрит успокоил опасения Саймона и Наоми, которые боялись возможных последствий ее прошлого.

— Когда Джош начнет работать на отдел, — сказал Пойнтон, — дипломатическая защита также распространится на его семью. Сведения о Хильдегард Кабриновой-Шварц и о том, чем она занималась много лет назад, будут похоронены в наших архивах. Даже если какому-нибудь исследователю хватит ума и везения обнаружить правду или ее часть, он столкнется с препятствием в виде закона о государственной тайне — самого мощного инструмента в нашем распоряжении. Иными словами, — Идрит улыбнулся Наоми, — отныне вы находитесь под столь же надежной защитой, как его величество король Великобритании, премьер-министр и любой член правительства.

В начале 1935 года Джош поехал в Лондон и посетил небольшую контору, где располагался отдел Пойнтона, для завершения «нескольких скучных, но необходимых формальностей».

Впервые увидев это здание, Джош совершенно не впечатлился. Его воображение рисовало большое нарядное современное строение, а контора располагалась в двухэтажном викторианском доме в не фешенебельном районе, и вид ее на первый взгляд разочаровывал. Обшарпанная, можно даже сказать, запущенная, контора выглядела одинаково неприглядно и снаружи, и внутри. Невзрачный кроличий садок безликих кабинетов, где некоторые были едва ли больше клетушек, не поразил воображение нового сотрудника. Пойнтон, с молчаливой усмешкой наблюдавший за слегка опешившим Джошем, поспешил объясниться, тем самым преподав юношу первый урок искусства шпионажа.

— По твоему виду ясно, что ты сомневаешься, правильно ли поступил, ввязавшись в эту игру. Ты, верно, ожидал увидеть нечто более впечатляющее. — Выражение на лице Джошуа свидетельствовало о том, что Пойнтон верно угадал его мысли. — Наша главная задача — оставаться незаметными. Бессмысленно пытаться заниматься секретной деятельностью, если все в курсе, где находится наша штаб-квартира. Поэтому мы выбрали это место. Оно достаточно далеко от центра Лондона, а люди привыкли, что правительственные учреждения находятся именно в центре. Случись тебе искать тайный отдел, стал бы ты искать в этом здании?

— Нет, даже не подумал бы, — искренне поразился Джош.

— Вот именно. И мы надеемся, что никто не станет. Возможно, у тебя есть некие стереотипы, связанные с нашей работой; советую забыть о них раз и навсегда. Цель шпионажа — чтобы тебя не раскрыл ни друг, ни враг.

Почти весь первый рабочий день Джон провел наедине с фотографом в мансарде, где располагалась фотостудия. Комната была необычная; все окна здесь заложили кирпичом, а единственными источниками света служили потолочные люки, дополненные двумя рядами софитов наподобие театральных. Фотограф — его представили как мистера Смита — коротко объяснил эту любопытную конструкцию: «Если нам не видно улицу, значит, с улицы не видно нас». Тем самым он преподал Джошу второй урок шпионажа.

Последующие несколько часов Джош сидел, стоял и полулежал в различных позах, как велел ему Смит. Его сфотографировали без шляпы, в фетровой шляпе, в шляпе с узкими полями, в кепи и в ошеломляющей коллекции разнообразных костюмов. Спортивные куртки, повседневные пальто и костюмы, теплые пальто, джемперы и рубашки с расстегнутым воротом; на некоторых снимках он был в галстуке, на других — в шейном платке или шарфе, а иногда и вовсе без воротничка и галстука. Он переодевался из строгих брюк в повседневные, укороченные и бриджи для верховой езды с сапогами, а на двух фотографиях даже щеголял в смокинге и цилиндре.

Одежду Джош брал из большого гардероба, занимавшего всю заднюю стену студии. Все рубашки, пиджаки и брюки спереди выглядели как обычно; то ли дело сзади. Там имелся вертикальный разрез по всей длине; две половинки соединялись лентами, которые Смит завязал, прежде чем приступить к съемке.

— Зато не нужно иметь кучу одежды разных размеров, — объяснил он. — На заднюю обложку паспорта тоже никто никогда не смотрит. Внешность обманчива.

Третий урок шпионажа, подумал Джош.

Фотограф порхал между тремя камерами, расположенными между рядами софитов, и сделал несколько сотен снимков Джоша. Наконец он велел ему надеть одежду, в которой он пришел, тем самым показав, что фотосессия окончена. Бросив взгляд на гору сброшенной одежды, он пробормотал:

— Твои вещи где-то там.

Пока Джош одевался, в дверях возник Идрит.

— Проголодался? Перекусим, а потом у меня для тебя еще пара заданий, и пойдем.

— Пойдем? Куда? — удивленно спросил Джош.

— Потом скажу.

Почти весь день Джош провел за столь же странным занятием, что и утро: он писал. Писал свое имя и другие имена разноцветными чернилами самыми разными ручками с разной толщиной пера. Наконец до него дошло, чем он занимается, и он догадался, что, хотя Джошуа Джонс по-прежнему существует, за эти несколько часов он оброс многочисленными дополнительными личностями, причем большинство из них, что любопытно, англичанами не были.

Наконец Пойнтон положил перед ним толстую стопку юридических бумаг.

— Здесь надо подписаться своим настоящим именем. Подписывая эти бумаги, ты связываешь себя законом о государственной тайне и клянешься не разглашать сведения о деятельности этого отдела или правительства ее величества. Даже скрепка, соединяющая эти страницы, — государственная тайна. И подписание этого договора накладывает более серьезные обязательства, чем даже брачные обеты.

Когда они наконец сели в машину Пойнтона, осенний день подошел к концу и сгущались сумерки. Больше часа они ехали мимо аккуратных рядов пригородных домов, а затем оказались в сельской местности. Маршрут специально пролегал вдали от городов и достопримечательностей.

Они свернули на проселочную дорогу, переходившую в дорожку, усыпанную гравием. Та вела к большому каменному дому эпохи Регентства или ранней Викторианской эпохи; дом напоминал особняк какого-нибудь аристократа.

— На ближайшие два месяца это твой дом, — сказал Пойнтон, когда они вышли из машины. Достали чемодан Джоша из багажника, и в этот момент открылась парадная дверь.

— Добрый вечер, джентльмены.

— Добрый вечер, мистер Смит, — ответил Пойнтон, повернулся и указал на Джошуа. — Это мистер Джонс. Джонс, Смит будет вашим наставником на первом этапе обучения.

Джошу повезло, что он быстро схватывал и запоминал информацию, — в последующие два месяца мистер Смит и трое других наставников провели ему такой интенсивный и подробный инструктаж, что порой кружилась голова. Второго наставника также звали Смит, и тогда-то Джош догадался, что это не просто совпадение.

— У вас в отделе одни Смиты? — спросил он.

Смит улыбнулся.

— Кроме вас, мистер Джонс. Не зная наши настоящие имена, вы не сможете их раскрыть.

— Ясно, — ответил Джош. — Но кого-то из вас на самом деле зовут Смит?

— Не думаю, — рассмеялся Смит.

Если первые недели обучения стали испытанием для интеллекта, последние три оказались проверкой физических способностей. Однажды в пять утра Джоша разбудил удар в большой гонг, стоявший у двери его спальни. Спотыкаясь, он бросился к двери, спросонья решив, что в доме начался пожар. На пороге вырисовывался силуэт крупного мускулистого мужчины.

— Я Смит, — представился он и сунул в руки Джошу сверток с одеждой. — Одевайся. Через десять минут бег по пересеченной местности. Жду в коридоре.

В свертке оказались старые военные брюки, рубашка и спортивные ботинки. Джош всегда был в хорошей физической форме, но Смит заставлял его тренироваться на пределе сил и даже преодолевать себя. В первое утро Джош мчался за Смитом, который несся впереди с ошеломляющей скоростью. «Он скоро устанет», — подумал Джош, но ошибся. Пока они бежали, Смит, казалось, обладавший безграничной выносливостью и объемом легких, расспрашивал Джоша. Джош отвечал коротко, запыхавшись; из его ответов Смит узнал, что Джош умел плавать, занимался боксом и играл в регби и крикет.

Они вернулись в дом через два часа. Джош валился с ног. Смит вручил ему другой сверток с одеждой и коротко велел:

— Прими душ, побрейся и переоденься. Завтрак через пятнадцать минут; затем полчаса отдыха и РБ до обеда. — Смит повернулся и скрылся за дверью в конце коридора.

— Что такое РБ? — бросил Джош ему вслед.

Вскоре он обнаружил, что РБ означало рукопашный бой. Если у Джоша и оставались сомнения по поводу того, чем ему предстоит заниматься на новой работе, те быстро отпали: тренер Смит научил его нескольким способам быстро и бесшумно убивать голыми руками. Джош также узнал, как избежать смерти в бою с противником.

На протяжении всего курса обучения наставники Джоша оценивали его прогресс, но он об этом не догадывался. Мама была бы рада увидеть блестящую характеристику, которую в итоге представили Пойнтону, — в ней говорилось, что Джош готов к отправке на задание. Однако она вряд ли узнала бы в описании своего сына, прочитав последний абзац: «Джонс превосходно владеет всеми техниками боя, как рукопашного, так и с применением оружия, а убийство у него в крови».

Пойнтон заехал за Джошуа в особняк и отвез его в Лондон. По пути Джош рассказал ему о своем обучении. Уже не в первый раз и не с первым агентом у Пойнтона возникло ощущение, что он отвез в особняк мальчишку, а обратно привез мужчину. Впрочем, это было к лучшему, учитывая, его планы на Джоша.

В конторе Пойнтон вручил Джошу стопку документов.

— Тут все, что тебе нужно знать о твоей новой личности. Внимательно изучи эти бумаги, запомни все и верни мне утром. Проследи, чтобы в комнате не осталось никаких личных вещей.

— Куда вы меня отправите?

— Узнаешь завтра. Сегодня позвони родителям и предупреди, что уезжаешь. После отъезда ты не сможешь связаться с ними до окончания задания. Можно будет лишь отправить небольшое сообщение дипломатической почтой через наш контакт в посольстве.

Джош улыбнулся.

— Мистер Смит об этом говорил, — сказал он, — все три мистера Смита. — Джош постучал по стопке бумаг. — А мне обязательно притворяться кем-то другим?

Пойнтон улыбнулся, но безрадостно.

— Представь, что некто, мягко говоря, недружелюбно настроенный узнает, кто ты на самом деле. Чтобы надавить на тебя, твоей семье могут угрожать. Это крайне маловероятно, но я считаю, лучше перестраховаться.

Оставшись один в своей комнате и изучив документы, Джош осознал зловещий смысл предостережения Пойнтона. Впервые ему стало одиноко; одиноко и немного страшно. Наутро он отдал Идриту бумаги и поставил на пол чемодан.

— Все мои вещи, — сказал он. — Нижнее белье, носки, ботинки и все прочее.

Пойнтон указал ему на стул и начал расспрашивать по информации, содержавшейся в документах. Удовлетворившись ответами, подошел к сейфу, убрал в него бумаги и достал другой пакет, меньшего размера.

— Здесь твой паспорт, банковская книжка, немного наличных денег, чтобы хватило на первоначальные нужды. По мере необходимости сможешь снимать больше денег в банке. Отплываешь сегодня. Осталось лишь рассказать, куда и в чем состоит задание.

Пойнтон указал на чемодан, стоявший у стола.

— В чемодане четыре смены одежды и все необходимое. Надень один из костюмов сейчас, а свою одежду оставь здесь.

Конфликт, назревавший между Филом и Люком Фишерами, достиг пика, когда Люк проработал в «Фишер-Спрингз» чуть больше года. Поскольку оба брата освоились в семейном бизнесе, Патрик Финнеган решил потихоньку отходить от дел и проводить больше времени с семьей. Они с Луизой стремились уделять как можно больше внимания Финлею. Физически их младший сын оправился от похищения, но травма по-прежнему напоминала о себе в эмоциональной сфере, и все признаки посттравматического синдрома были налицо. А ведь, помимо Финлея, другие дети Патрика и Луизы также требовали внимания.

Когда Патрик взял месячный отпуск, чтобы побыть с Луизой и детьми, первые главы драмы, которой предстояло разыграться между Люком и Филом, уже были написаны. Братья владели одинаковыми долями акций и по праву имели одинаковые доли власти в компании; Патрик Финнеган следил, чтобы этот баланс не нарушался. Однако Филип был старше и опытнее, считал компанию своей и полагал, что остальные должны ему подчиняться. Люк же по природе своей отвергал авторитеты. Первые две недели отпуска Патрика Финнегана совпали с конференцией газетных издателей в Америке, куда теперь можно было долететь на самолете, правда, сложным путем с несколькими пересадками. Филип отправился туда.

Конференция прошла успешно. В последний день к Филипу подошел глава австралийского издательства; под предлогом конференции тот отправился в круиз с женой. Они разговорились, и первые же его слова озадачили Фишера. Последующее выяснение привело к раздражению; наконец, Филип впал в ярость.

— Рад, что сделка удалась, — проговорил магнат.

— Какая сделка? — спросил Филип.

— Покупка трех радиостанций.

Филип растерянно заморгал.

— О чем речь? Мы покупали у вас три радиостанции?

— Да, я хотел избавиться от части активов. Старость не радость, знаете ли. Сегодня пришла телеграмма с подтверждением сделки. Вчера ваш брат Люк подписал все бумаги. А вы не знали?

— Э-э-э… знал, конечно. Но не знал, что сделка завершена, — промямлил Филип.

При разговоре присутствовали другие делегаты конференции; когда Фишер притворился, что знал о сделке, те явно не поверили.

По пути домой в аэропорту возникла задержка; Филип потерял два часа и опоздал на два промежуточных рейса. В итоге домой он попал только через полтора дня. Когда такси наконец подъехало к дому Финнеганов, было четыре утра. Тяготы долгого перелета добавились к жгучей злости на Люка за то, что тот узурпировал власть. А от усталости Филип утратил свою обычную способность к самоконтролю.

О том, что случилось дальше, Патрику и Луизе рассказала Дотти Фишер — единственная из детей Фишеров, кто находился в доме в тот момент. Она позвонила им в истерике, и, кое-как разобрав ее слова сквозь рыдания, Финнеганы как можно скорее вернулись домой на перекладных.

Через два дня Дотти и Белла Финнеган сидели в креслах-качалках на веранде. Младших детей отправили в дом, строго запретив бегать по балкону. Дотти начала рассказ:

— Проснулась я от страшных криков. Сначала решила, что в дом проникли грабители, но потом узнала голос Фила. Тот кричал на Люка и обвинял его во всех грехах.

— А Люк что? — спросила Луиза.

— Он от начала до конца не произнес ни слова. Я вышла из комнаты посмотреть, в чем дело. Фил вытащил Люка из постели и выволок на балкон. Прижал к перилам и душил. Он словно обезумел; я думала, он его удушит. Может, этим бы все и кончилось, но тут перила не выдержали, и они упали в прихожую. Я побежала звонить в скорую. Люк почти не пострадал, кроме пары синяков и сломанной руки, а вот Фил лежал без сознания; он сломал ребро и левую ногу. В больнице Люку вправили руку и, убедившись, что сотрясения мозга нет, отпустили.

— И где он сейчас? — спросил Финнеган.

— Ушел, — чуть не плача, выпалила Дотти.

— Ушел? Куда? — хором спросили Патрик и Луиза.

— Не знаю, — заплакала Дотти, — но, думаю, он уже не вернется.

— Не понимаю. Как это не вернется? — всполошилась Луиза.

— Приехав из больницы, он сразу пошел в свою комнату, достал из-под кровати чемодан и попросил меня собрать его вещи — ему было трудно одной рукой. — Дотти повернулась к Луизе; по ее щекам катились слезы. — Он велел собрать все: одежду, деньги, банковские книжки, — причитала она. — Вот почему мне кажется, что он не вернется.

— Но куда он пойдет? Как будет жить? — Луиза тоже заплакала.

— Он ничего не сказал, никак не объяснил свой уход? — спросил Патрик.

— Нет, просто сказал, что так будет лучше. И оставил вам записку.

Финнеган разорвал конверт, достал листок и прочитал записку вслух:

Резкий тон заключительной фразы оказался последней каплей для Луизы, Дотти да и для Патрика. Они заплакали; все, кроме Беллы Финнеган. Та взяла записку и еще раз перечитала ее; ярость вспыхнула на ее красивом лице. «Мы больше не увидимся» — она осознала конечность этой фразы, и в этот момент в ней зародилась холодная неумолимая ненависть к Филипу Фишеру.

Выписавшись из больницы, Филип Фишер с загипсованной ногой вернулся в дом Финнеганов, ведь другого дома у него не было. Находясь в больнице, он чувствовал себя странно; время будто бы остановилось, его никто не навещал, он не получал писем. Филипу объявили бойкот, но тогда он об этом еще не догадывался.

Однако по возвращении домой все встало на свои места. Никто не вышел на крыльцо, чтобы поприветствовать его. Луиза увезла детей на весь день, и в доме остался один Патрик Финнеган; увидев подъехавшее такси, он открыл дверь. Филип пытался выбраться из машины, опираясь на непривычные костыли, а после достал кошелек, чтобы заплатить водителю.

— Не надо, — выкрикнул Финнеган с порога, — такси тебе еще понадобится. В нашем доме ты не останешься.

Филип взглянул на него с тревогой и изумлением.

— Тебе придется найти другое жилье, — сказал Финнеган и подошел к машине. — Луиза не пустит тебя на порог. Тебе здесь не рады. — Он указал на груду коробок и чемоданов на веранде. — Попроси водителя помочь тебе с вещами.

Финнеган повернулся и пошел в дом.

— И на работу выходить не спеши. Все знают, что произошло у вас с Люком. В конторе тебе обрадуются, как таракану в салате.

На работу Филип все-таки вернулся, но натянутые отношения с Финнеганом и другими коллегами надолго усложнили ему жизнь. Он знал, что окружающие не одобряли его действий, и в глубине души стыдился себя. Он хотел бы встретиться с Люком и извиниться, но тот исчез. Вскоре Филип убедился, как высоко ценили в конторе его брата и как недолюбливали его самого. На любой его приказ следовал обидный ответ: «Люк бы так не сделал», «А почему нельзя сделать, как раньше при Люке?»

Патрику же приходилось работать с Филипом, но разговаривали они строго по делу, и все равно разговоры порой не клеились. Филип был бы рад воспользоваться своей властью ведущего акционера, но не хотел, чтобы Патрик стал его врагом. Он догадывался, что, сложив свои голоса, Патрик и Люк могли вышвырнуть его из компании. Потому между Филипом и Патриком установились настороженно-нейтральные отношения. Никто из родных не хотел общаться с Филипом, и тот не знал, что они тоже не догадывались о местонахождении Люка; даже Патрик об этом не знал.

Джанни Рокка был одним из многих итальянцев, иммигрировавших в Австралию в начале века. Он родился в Монтеспертоли в Тоскане и происходил из семьи наследственных виноделов. Джанни был младшим из пяти братьев, а доходов семейного предприятия не хватало, чтобы содержать их всех. Джанни приехал в Австралию, имея при себе лишь небольшую сумму денег — почти все свои накопления он потратил на билет.

Хотя жизнь в новой стране поначалу была трудной и Джанни пришлось попробовать себя на нескольких поприщах, он наконец нашел работу с хорошим жалованьем и купил билет на корабль своей невесте Ангелине. На фоне большинства сверстников-иммигрантов Джанни выигрывал: он был из хорошей семьи, получил образование, отлично говорил, писал и читал по-английски. Он также знал французский и немецкий. Именно благодаря языкам он устроился на высокооплачиваемую работу: один предприимчивый газетный редактор, зная о том, сколько в Австралии иммигрантов из Европы, решил выпускать приложение к газете на нескольких языках. Так новоприбывшие смогли бы быть в курсе происходящего в их новой стране, и всем была бы польза. Увеличились бы тиражи газеты, что тоже было немаловажно. В редакцию стали набирать сотрудников со знанием европейских языков. Одним из них стал Джанни. А предприимчивого редактора звали Рэндольф Чарльз; газета же входила в концерн «Фишер-Спрингз».

Там Джанни и познакомился с Люком Фишером; начав работать на семейном предприятии, тот первым делом решил обучиться тонкостям газетного дела. Люк и Джанни принадлежали к разным слоям общества: первый был молодым представителем новой промышленной аристократии, авантюрной по духу; второй происходил из класса старинной неторопливой винодельческой культуры. Но несмотря на различия — а может, благодаря им — молодые люди подружились.

Жизнь Джанни по большей части его устраивала; работа была стабильная, с женой он ладил. Но виноделие было у него в крови, и он мечтал о собственном винограднике. Джанни видел, что австралийский климат и почва хорошо подходили для виноделия. Но стоило задуматься о практической стороне дела, и он понимал, что мечты, вероятно, останутся мечтами. Создание виноградника было длительным, трудоемким и дорогостоящим процессом. Лишь спустя много лет тяжелого труда, вложив значительный капитал, владелец виноградника мог рассчитывать на награду за труды и потраченное время. Хотя Джанни ни в чем не нуждался, такая игра была ему не по карману.

Однажды вечером они с Люком сидели в баре недалеко от редакции, расслабляясь после работы, и Джанни поведал ему о своей мечте.

— Интересно, — ответил Люк. — Помню, когда я был маленький, родители ездили во Францию. А когда вернулись, отец сказал, что здесь, в Австралии, можно делать вино не хуже французского — или итальянского, раз на то пошло, — добавил Люк.

Джанни совсем забыл об этом разговоре, но однажды, когда они с Ангелиной и детьми сидели дома, в дверь постучали. Джанни с удивлением обнаружил на пороге Люка Фишера.

— Люк. Что ты здесь делаешь? Что-то случилось?

— Нет, Джанни, ничего не случилось. Я пришел предложить тебе осуществить твою мечту.

Жена Джанни Ангелина поначалу сомневалась, стоит ли рисковать и ввязываться в игру, но, увидев условия контракта, который по настоянию Люка они с мужем должны были изучить и подписать, отбросила сомнения.

— Я хочу, чтобы Ангелина тоже стала партнером предприятия, — сказал Люк, — потому что вы вдвоем будете отвечать за поиск участка для будущего виноградника, расчистку земли, посадку лоз и уход за ними до первого урожая. Я буду нечасто появляться на винограднике, но прослежу, чтобы у вас всегда имелось достаточно средств на развитие, и даже выделю фонд для непредвиденных ситуаций. Я составил контракт. — Люк достал документ на многих страницах, написанный сложным юридическим языком. — По его условиям, вы и ваша семья не пострадаете финансово, даже если предприятие окажется неуспешным. Я хочу, чтобы вы показали контракт независимому адвокату: пусть проверит, и, если его все устроит, подписывайте и отправьте мне счет за его услуги.

— Ты говоришь, что будешь нечасто появляться на винограднике; чем намерен заняться? — спросила Ангелина.

Люк рассказал о событиях, спровоцировавших его отъезд из дома, хотя приукрашенные и искаженные слухи об этом уже ходили в компании. Люк улыбнулся в ответ на вопрос Ангелины и сказал:

— Я поеду путешествовать; хочу пожить в свое удовольствие, а через несколько лет найду себе полезное занятие.

— А денег хватит? — спросил Джанни, хотя это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Думаю, да, — улыбнулся Люк. — Даже с учетом стоимости виноградника денег у меня более чем достаточно. Если бы я захотел, мог бы не работать всю жизнь. Со смерти родителей дивиденды копятся в банке, несмотря на рецессию. А сейчас экономика пошла на взлет, и станет еще лучше. Патрик Финнеган и мой брат могут и без меня управлять компанией, а я решил отдохнуть и воспользоваться своими средствами. — Когда Люк заговорил о брате, его улыбка слегка дрогнула, но лишь Ангелина это заметила. — Я хорошо устроился: продолжаю получать дивиденды, а работать не надо.

После ухода Люка Джанни и Ангелина долго обсуждали новый волнующий поворот в своей жизни, но в конце концов заговорили о Люке.

— Он, кажется, доволен судьбой: сам сказал, что хорошо устроился, — заметил Джанни.

Ангелина ласково на него посмотрела.

— Знаешь, Джанни Рокка, порой ты кажешься очень мудрым человеком, а бывает — как, например, сейчас — совершенно бестолковым.

— О чем ты?

— Неужели ты не заметил, что Люк храбрится? Неужели не увидел, что душа его болит? Надо было смотреть ему в глаза; в них все было написано. Он зол, обижен и рассержен. Помнишь его слова «Через несколько лет найду себе полезное занятие»? Странно слышать такое от юноши его возраста. «Продолжаю получать дивиденды, а работать не надо»? Так говорят семидесятилетние старики. Нет, Джанни, помяни мое слово, Люк глубоко несчастлив, и можно ли его винить? Он порвал связи с семьей, домом, семейным бизнесом; отгородился от всего, что было ему дорого. Неудивительно, что в его глазах столько печали, что они пусты, а голос так одинок. Будущее, о котором он столь храбро рассуждал, сейчас наверняка представляется ему безрадостным.

Джанни задумался над ее словами.

— Думаешь, потому он это затеял? — Джанни указал на лежавший на столе контракт.

— Конечно, хотя сам Люк этого пока не понимает. Думаю, он пытается заменить то, чего вынужден был лишиться.

— Но нам-то это выгодно? — Джанни хотел, чтобы жена его успокоила.

— Даже очень, — уверенно ответила Ангелина. — Если у меня и были сомнения, когда он предложил оплатить услуги адвоката, они отпали. Впрочем, я не сомневалась с самого начала. С первой же встречи с Люком Фишером я поняла, что все, что ты мне о нем рассказывал, и все, что о нем говорят, — правда. Он очень порядочный юноша с твердыми принципами. А еще он очень сильный, и в ближайшие годы сила ему понадобится.

— Интересно, куда он поедет? И чем займется? — сказал Джанни.

— Думаю, поедет за границу — может быть, в Америку, в Европу или даже в Азию. Но в одном я уверена: рано или поздно он вернется в Австралию. Пусть связь с семьей разорвана, здесь его дом. Он не сможет жить без родины.

Празднование Нового 1936 года в доме на мысе Полумесяц надолго всем запомнилось. Как всегда, Рождество затянулось; в гости приехали друзья и родственники: Майкл Хэйг, Конни и Эдвард, Саймон и Наоми Джонс с детьми. Джонсы, Маргарита Хэйг и ее муж остановились в гостинице на противоположном конце мыса Полумесяц, чтобы дом не лопнул по швам. Несмотря на отсутствие Джорджа Хэйга — тот ушел служить в Королевский военно-морской флот и дослужился уже до младшего офицера — и Джошуа Джонса, который якобы «путешествовал по Европе», праздник выдался веселым.

Тридцать первого декабря Марк и Дженни пошли ужинать и танцевать в один из шикарных отелей Скарборо. Оркестр играл песню «Настроение любить» Джимми Макхью и Дороти Филдз; Дженни с Марком танцевали, и Дженни тихо напевала юноше на ухо.

— Я рад, что у тебя такое настроение, — прошептал Марк, когда она пропела строки припева.

— Почему? — подозрительно спросила Дженни и слегка отклонилась назад, посмотрев на него.

— Потому что за три месяца учебы в университете, когда мы могли лишь переписываться, я понял, как сильно мне тебя не хватает и как пусты мои дни, когда тебя рядом нет. Дженни, ты выйдешь за меня?

— Марк, — запротестовала Дженни и смущенно рассмеялась, — мы же на танцполе!

— Да, и не уйдем, пока ты не ответишь, — сказал Марк и притянул ее к себе.

— О нет, я отвечу, только когда мы вернемся за столик.

— Хорошо. — Марк взял ее за руку и утащил с танцпола. Усадил за стол и спросил: — Ну что?

— А кольцо? — возмутилась она.

За ее спиной возник официант и протянул ей серебряное блюдечко, на котором лежала одна роза и маленькая голубая бархатная коробочка. Как в тумане Дженни пробормотала «спасибо» и взглянула на Марка; тот смотрел на нее с нетерпением. Она открыла коробочку и радостно ахнула: бриллианты обручального кольца поблескивали и мерцали в полумраке бального зала. Дженни достала кольцо из коробочки и положила на скатерть.

— Надень сам, — велела она.

Марк взял кольцо и надел его на средний палец ее левой руки.

— Значит, решено, — неопределенно отвечала Дженни.

— То есть ты согласна выйти за меня? — с надеждой спросил Марк.

— Мой дорогой дурачок, мой чудесный Марк Каугилл, ну разумеется, я согласна! Я влюблена в тебя уже миллион лет и последние три года жду и надеюсь, когда ты попросишь меня стать твоей невестой. А месяцы разлуки обострили мои чувства.

Наутро Рэйчел Каугилл, осведомленная о планах Марка, не находила себе места. Время шло, нетерпение ее увеличивалось, как Сонни ни пытался ее успокоить. Наконец она не сдержалась и объявила:

— Я его спрошу.

Поднявшись наверх, она громко постучала в дверь комнаты сына. Через минуту тот сонно отвечал:

— Заходите.

Рэйчел открыла дверь. Марк сидел в кровати, натянув одеяло под подбородок. Он бросил сонный взгляд на мать, а та спросила:

— Ну что она ответила? Согласилась?

Тут из-под одеяла высунулась рука. Бриллианты блеснули в лучах утреннего солнца.

— Ох, дорогой, поздравляю, — громко сказала Рэйчел и добавила: — И Дженни поздравлю, когда ее увижу. — Она поспешно удалилась.

Когда Рэйчел спустилась, Сонни мерил шагами коридор.

— Ну что? Дженни согласилась?

Рэйчел загадочно улыбнулась:

— О да, дорогой. И это не единственное, на что она согласилась.

Чуть позже Рэйчел отвела Марка в сторону:

— Марк, я понимаю, что это один из самых счастливых дней в твоей жизни и радости твоей нет предела. Но все же хочу напомнить, что это дом твоей бабушки и она не в курсе обстоятельств, в которых я вас с Дженни сегодня застала… Прошу, отнесись к ней с уважением.

— Прости, мама. Этого больше не повторится, — смущенно проговорил Марк.

Рэйчел наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Еще как повторится. Но только не здесь.

За ужином только и говорили, что о помолвке Марка и Дженни. Все обрадовались, узнав о грядущей свадьбе, но особенно Ханна. Марк был ее любимчиком; они с матерью поселились в доме на мысе Полумесяц вскоре после смерти ее мужа Альберта, когда она и Сонни считала погибшим. Детские проделки Марка и Дженни вылечили Ханну от тяжелой депрессии. Теперь, спустя много лет, Ханна была вдвойне счастлива за молодую пару.

В то время любые семейные ужины неизменно заканчивались разговорами о политике и волнениях в Европе и за ее пределами. Саймон Джонс и Сонни согласились с Майклом, что коммунизм представляет угрозу, но также придерживались мнения, что куда большая опасность исходит от вкусивших власти фашистских диктаторов. В качестве примера приводили бездействие Лиги Наций в ответ на вторжение Муссолини в Эфиопию и обострение кризиса в Испании, где конфликт между правыми и левыми политическими силами становился все более ожесточенным с каждым днем. Марк и Дженни, которые, казалось бы, могли симпатизировать харизматичным правым лидерам, горячо осудили фашизм, особенно его неприкрытую расистскую политику.

— Как можно преследовать человека только потому, что тот родился евреем, цыганом или славянином? — спросил Марк. — Мы не выбираем свое происхождение; у этих людей не было выбора. С таким же успехом можно наказать человека за то, что он родился левшой, у него рыжие волосы или голубые глаза.

— В этом веке Германия уже принесла нам много бед, — согласилась Ханна, — ждите повторения того же сценария. Немцы найдут повод напасть на маленькие пограничные страны, а там не успеешь опомниться, как всех нас затянут в конфликт.

Наоми плотно сжала губы, услышав последний комментарий, а Саймон успокаивающе сжал ее руку под столом.

Сонни попытался разрядить обстановку:

— Главное, чтобы мистер Чемберлен[18] оставил нам хоть немного оружия, а то и сражаться будет нечем. Говорят, Германия наращивает вооружения, а он, наоборот, твердит о сокращении армии. Позор, одно слово.

— Фашизм — зло, — заметил Саймон, — я успел убедиться в этом своими глазами, когда мы с Джошем были в Германии и фашисты только пришли к власти. Одному богу известно, на что они способны теперь. И не только Германия в это втянута. Австрия, Италия, Болгария, Португалия — везде у власти фашисты. В Испании бушует гражданская война, и, если там националисты придут к власти, весь Иберийский полуостров окажется под контролем правых экстремистов. Франция будет в окружении, и при таком раскладе там вполне могут установить марионеточный фашистский режим. А от Франции до берега Кента всего двадцать две мили. Мы уже видели их методы; Мосли и его чернорубашечники[19] промышляли и на наших улицах. Никто не хочет, чтобы в стране заправляли эти скоты.

Утром двадцать первого января 1936 года Англия погрузилась в траур. Накануне вечером умер король Георг Пятый. На трон заступил его сын Эдвард. Через неделю обитатели и слуги дома на мысе Полумесяц собрались вокруг радиоприемника, слушая прямую трансляцию похорон. В Лондоне Джессика Танниклифф стояла в толпе, заполонившей улицы, и провожала короля в последний путь.

Переезжая в Лондон, Джессика не представляла, что ее жизнь сложится именно так. Она закончила бизнес-колледж и прозябала на скучных, бесперспективных должностях. С мрачной решимостью она терпела. Из пары контор быстро уволилась, так как у них с начальником оказались разные представления о рабочих обязанностях. В последний раз, когда это случилось, она оставила на память похотливому боссу несколько царапин на обеих щеках, добавив: «Попробуйте объяснить это жене». Представив реакцию супруги босса на шрамы, явно оставленные женскими ногтями, Джессика испытала удовлетворение.

А потом она познакомилась с Антонией Харкурт — стройной и привлекательной деловой женщиной, карьеристкой средних лет. Та работала в кадровом агентстве, где зарегистрировалась Джессика, но раньше они не встречались. Антония специализировалась на подборе кандидатов на более ответственные должности. Дело Джессики попало ей на стол, и Антония удивилась, почему не видела его раньше.

— Она молода и неопытна, недавно закончила колледж, — ответил коллега.

— Да, но я сейчас ищу как раз такого человека на одну должность. Она идеально подходит. Хочу с ней встретиться.

Джессика приглянулась Антонии. Девушка была прямолинейной, не обещала с три короба и верно угадала причину своего скорого увольнения с двух предыдущих работ. Что касается Антонии, та слушала и наблюдала за молодой женщиной, сидевшей напротив нее за столом, и все больше проникалась к ней симпатией. Антония закончила собеседование словами:

— У меня есть для вас работа, но надо сперва спросить работодателя. Работа немного необычная, отличается от тех, к которым вы привыкли, и поначалу вам может быть скучно, но обещаю, когда поработаете там немного, вам очень понравится. Могу я вас порекомендовать?

Джессика согласилась; когда она вышла, Антония сняла трубку и набрала номер. На том конце провода ответили коротким: «Да».

— Не могли бы вы попросить мистера Смита перезвонить Антонии Харкурт?

— Вы ошиблись номером.

— Разумеется. Извините.

Антония повесила трубку и стала ждать. Через пятнадцать минут раздался звонок. Секретарша доложила, что мистер Смит на линии. Когда их соединили, Антония заговорила первой:

— Спасибо, что перезвонили, мистер Смит. Вы просили подыскать подходящую девушку. У меня есть подходящая кандидатка.

— Есть ее дело?

— Да, могу отправить его вам, если хотите.

— Отправляйте.

В пятницу утром приехал курьер.

— Мистер Смит прислал меня за папкой.

Антония вручила ему большой конверт. Чуть позже в тот же день ей позвонили.

— Передайте девушке, что я свяжусь с ней и назначу встречу. Если пройдет собеседование, получит работу.

Антония позвонила Джессике.

— Простите, что все связанное с этой работой окружено загадками, но я вас уверяю, вам не о чем беспокоиться. Это очень надежный работодатель.

После собеседования Джессика вернулась в квартиру, так до конца не поняв, почему согласилась на эту работу. Одно дело — устроиться на должность, точно зная, что входит в твои обязанности, и другое — не знать об этом ничего. Кроме того, обычно никто не заступает на должность, не зная о работодателе ровным счетом ничего: ни названия компании, ни рода деятельности; как правило, хоть что-то сотрудникам известно.

Джессика удивлялась, зачем согласилась, а Антонии Харкурт тем временем снова позвонил мистер Смит.

— Собеседование прошло удачно; девушка согласилась. Мы вышлем вам гонорар, как обычно.

— Спасибо, мистер Смит. Надеюсь, она окажется хорошим сотрудником.

— Не сомневаюсь, — ответил Идрит Пойнтон.

Лишь проработав на новой должности несколько месяцев, Джессика начала догадываться, чем на самом деле занимается ее контора. Зная чуть больше о том, как устроена государственная служба, она бы, возможно, догадалась с самого начала. Ведь обычных машинисток крайне редко просят подписать соглашение о сохранении государственной тайны, но Джессика об этом не знала.

Целыми днями она печатала отчеты, приходившие со всех концов света; о некоторых странах она впервые слышала. Она не понимала значимость этих сведений; не понимала и того, как они оказывались в распоряжении этого крошечного государственного отдела. Но постепенно, вникая в напечатанные строки, Джессика начала задумываться, как такой маленькой организации удавалось заполучить столь редкие сведения. И даже через много месяцев она бы, скорее всего, не догадалась, если бы не разговор со старшей машинисткой.

Самой роскошной комнатой безликого здания, где она работала, была комната отдыха, где стояли два видавших виды кресла, шкафчик с посудой и столовыми приборами, а также имелась раковина и газовая конфорка, на которой можно было вскипятить старый чайник.

Джессика все утро мучилась с донесением о политической ситуации в Болгарии и мечтала уйти на обед. Когда она вошла в комнату отдыха, старшая машинистка миссис Крейн сидела в одном из обшарпанных кресел и читала журнал. Она оторвалась от чтения, взглянула на Джессику и улыбнулась.

— Ты, кажется, устала, дорогая; сложный отчет?

— Одни географические названия чего стоят, — отвечала Джессика. — Но хуже всего фамилии. Даже когда получается расшифровать ужасный почерк, машинка отказывается печатать такую странную последовательность букв. Хорошо, что от меня не требуется их произносить. Почему нам не присылают отчетов из городов с удобопроизносимыми названиями: Годалминга, Ноттингема или Лидса?

— А что шпионам делать в Годалминге, милая? — спокойно ответила миссис Крейн. — Не говоря уж о Ноттингеме или Лидсе.

— Шпионам? — растерянно повторила Джессика. — Шпионам… я правильно вас поняла? Значит, все эти донесения, которые я печатаю… от шпионов?

— Ну разумеется, дорогая. — Миссис Крейн ни капли не смутилась. — А ты думала, откуда у нас такие подробные конфиденциальные сведения?

Джессика задумалась.

— Так вот почему их всех зовут Смитами? И каждому присвоен порядковый номер?

— Ну да. Чтобы защитить наших людей, если документы попадут не в те руки.

— А кого-нибудь из них на самом деле зовут Смитом? — спросила Джессика.

Миссис Крейн расхохоталась.

— Очень сомневаюсь. Как-то раз я спросила об этом начальника. Его тоже зовут Смитом, как ты, наверное, знаешь. «Дорогая миссис Крейн, — ответил он, — по-вашему, я похож на Смита?»

С того дня Джессика совсем иначе стала воспринимать информацию из донесений.

Почти за полвека до описанных событий отец Сонни Альберт Каугилл проявил дальновидность и убедил своих партнеров вложить деньги в зарождающуюся химическую промышленность. Во многом благодаря этому мудрому шагу даже в годы Великой депрессии показатели «Фишер-Спрингз» ничуть не упали. В прошлом доходы компании приумножались благодаря превосходным инновационным химическим краскам племянника Ханны Чарли Бинкса; в последнее же время основным источником прибыли стал ассортимент химической продукции, вышедшей из лаборатории его сына Роберта.

Чарли по-прежнему возглавлял химическую компанию «Аутлейн», но в основном занимался продажами и административными делами, а техническую сторону бизнеса предоставил сыну. Чарли понимал, что до талантов Роберта ему далеко, хотя сам был одаренным химиком.

Такого же мнения придерживались современники Роберта. Когда крупные концерны в химической индустрии объявляли охоту за головами, его имя всегда всплывало первым. Его не раз пытались переманить, но Роберт ни за что не соглашался. Работа в «Фишер-Спрингз» его устраивала, а другие предложения, даже самые заманчивые, его не интересовали. Он не стремился к деньгам и славе и работал, потому что любил свое дело.

Зная об этом и о преданности сына семейному бизнесу, Чарли Бинкс был бы очень удивлен, если бы услышал разговор, состоявшийся у Роберта осенью 1937 года. Разговор велся по телефону и был окружен такой завесой тайны, что Роберту стало любопытно. Звонивший заявил, что представляет ряд крупных деятелей, озабоченных развитием технологий и науки в Британии в сравнении с другими государствами. Эти деятели поручили ему обратиться к лучшим ученым, чтобы в случае необходимости иметь возможность мобилизовать научно-техническую элиту.

При личной встрече столь расплывчатые формулировки ничуть не прояснились.

— Мое начальство, — сказал посетитель, — считает, что, если события примут определенный оборот, страна будет нуждаться в лучших научных умах. Меня попросили провести беседу с выдающимися учеными, в случае необходимости готовыми потрудиться на благо государства — а мы уверены, что такая необходимость возникнет. Ваше имя, мистер Бинкс, назвали одним из первых.

Роберт взглянул на посетителя, чьи слова заинтриговали, немного удивили и встревожили его.

— Давайте начистоту, — сказал Роберт, — речь идет о войне?

— Мы очень надеемся, что войны удастся избежать. Все наши мечты только об этом. Однако если окажется, что война все-таки неизбежна, ее нужно встретить во всеоружии. По правде говоря, мистер Бинкс, другие государства сделали многое, чтобы укрепить свое положение, и пользуются последними достижениями науки, а наши позиции, увы, ослаблены из-за недостатка финансирования и пренебрежения к сферам, играющим важную роль в потенциальном конфликте. Скажу откровенно, в данный момент мы настолько не готовы к войне, что сражаться с танками нам придется едва ли не с луком и стрелами.

Роберт задумался и спросил:

— Вы упомянули начальство — вы имеете в виду правительство?

Посетитель улыбнулся.

— Скажем так: это не совсем правительство, но ряд влиятельных и заинтересованных лиц.

В конце концов Роберт согласился подумать над предложением и пообещал хранить конфиденциальность. Посетитель оставил свою визитную карточку и попросил Роберта позвонить, когда тот примет решение.

После его ухода Роберт некоторое время раздумывал над их разговором, а потом решил, что должен посоветоваться с человеком, более сведущим в политических делах, чем он сам. Он снял трубку и позвонил Саймону Джонсу.

— Саймон, нужен совет. Ты же знаешь, я круглые сутки торчу в лаборатории и не в курсе происходящего в мире. Расскажи-ка, что творится в Европе.

Тревога Роберта из-за описанного его гостем будущего усилилась, когда он услышал мнение Саймона Джонса. Через два дня он позвонил по указанному на карточке номеру и подождал, пока секретарша его соединит.

— Роберт Бинкс на проводе. Я все обдумал. Я в деле. При необходимости обращайтесь ко мне, мистер Смит.

Зловещие прогнозы Саймона Джонса за новогодним столом поразили Марка и Дженни. Те с глубоким беспокойством наблюдали за происходящим в Европе. Они были молоды, а молодости свойственен идеализм. Не коммунисты и даже не социалисты, они тем не менее остро чувствовали социальную несправедливость и неравенство; лишь очень молодые и очень старые обладают такой чувствительностью. Читая первые заметки о войне, они, как и многие люди в Европе и за ее пределами, загорелись желанием помочь.

Решение детей опечалило родителей Марка Сонни и Рэйчел и мать Дженни Джойс, но они не могли его оспаривать. Планируемая поездка была опасной и даже безумной затеей, но запретить ехать они не могли. Рэйчел сказала:

— Если бы большинство молодых людей во всех странах достаточно убедительно заявили о своих чувствах, политики, может, и передумали бы и отказались от своего опасного сумасбродства.

И вот весной Марк и Дженни сели на корабль, плывущий в порт Сантандер на севере Испании. Когда они прибыли на континент, в Испании царило смятение. Отовсюду лились потоки противоречивой информации; было даже непонятно, кто сейчас у власти. Идеалистические взгляды, вдохновившие ребят на путешествие в Испанию, грозили утонуть в лавине препятствий, вставших на пути их желания пригодиться, правда, как — неясно. Более пяти недель они просидели в Сантандере, не представляя, что делать дальше. Наконец вышли на агента Интернациональных бригад[20] — сурового усатого баска, почти не говорившего по-английски. Тот представил их небольшой компании столь же восторженных и безнадежно наивных добровольцев из нескольких европейских стран и направил группу в Мадрид, добавив, что, если на пути встанут силы националистов, следует добраться до Валенсии.

Небольшая группа добровольцев, включая Марка и Дженни, попытались добраться до республиканского оплота — Валенсии. У них был план, шаткий и схематичный: ехать на восток и на юг, следуя течению реки Эбро; дойти до Лограно, а затем до Сарагосы и наконец очутиться на восточном побережье Таррагоны. Если удастся проделать столь далекий путь, дальше они могли двинуться вдоль побережья на юг, к Кастельон-де-ла-Плана, а оттуда уже рукой подать до Валенсии. В этом плане имелся один большой пробел: они не знали и никак не могли выяснить, какие города и деревни по пути находились под контролем республиканцев, а где засели сторонники националистов.

Беда настигла их уже через несколько дней. К востоку от Лограно по пути к следующему пункту назначения их обстрелял из засады небольшой отряд националистов. Добровольцы разбежались кто куда; Марк и Дженни двинулись на юг и скрылись в живописных лесистых долинах и деревнях Риохи. Они ориентировались по устаревшим неточным картам, которые им показали в Сантандере, и лишь в общих чертах представляли себе, где находятся. Они не знали, что с каждым шагом заходят все глубже на территорию заповедника Сьерра-де-Себоллера, где совсем не было человеческого жилья, не считая пары крошечных сел. Другими словами, они безнадежно заблудились.

Поймать в засаду двух уставших путников оказалось легче легкого; впрочем, это и засадой-то было сложно назвать. Измученные страхом и усталостью и почти оставшиеся без провизии Марк и Дженни уснули в тенистой оливковой роще и проснулись от звука, который невозможно было спутать ни с чем: над ухом щелкнул курок винтовки. Они сели и обнаружили, что находятся в кольце из восьми вооруженных мужчин, смотревших на них весьма враждебно.

За время пребывания в стране они немного выучили испанский, но их знаний едва бы хватило, чтобы выпутаться из этой кризисной ситуации. Марк закрыл глаза и произнес два слова, которые могли заслужить им приветствие или пулю, так как сразу показывали, на чьей они стороне.

— Но пасаран![21] — уверенно выкрикнул он клич республиканского движения и крепко схватил Дженни за руку. — Но пасаран! — повторил он.

— Вива ла Пассионария![22] — отвечали солдаты.

Марку и Дженни повезло. Они попали в руки партизан-республиканцев. Все, что происходило после обмена благородными лозунгами, больше походило на фарс. Проблема заключалась в языковом барьере. Безуспешно попытавшись наладить общение на испанском и английском, Дженни спросила, знает ли кто-нибудь из них французский.

— Un petit peu, mam’selle[23], — отвечал один солдат.

Так, по-прежнему с огромным трудом, Марку и Дженни удалось рассказать партизанам обо всем, что выпало на их долю с момента приезда в Испанию. Через нового переводчика, чьи возможности были крайне ограничены, они сумели объяснить, что они англичане. Это поразило и развеселило партизан, как показалось Марку и Дженни, вне всякой меры. Главарь отряда тут же засуетился, велел им встать, и отряд двинулся вниз по холму.

— Куда нас ведут? — прошептала Дженни.

— Понятия не имею, — ответил Марк, — кажется, я слышал имя «Кармен», но не уверен.

Через несколько часов, когда сумерки принесли желанное облегчение от палящего зноя, уставшие, голодные, грязные и мучимые жаждой путники наконец дошли до маленькой деревушки. Командир повернулся и заговорил с Марком, размахивая руками, точно это делало его речь более понятной.

Марк кивнул и повернулся к Дженни.

— Кажется, он сказал, что в этой деревне безопасно.

Но в деревне они не остались, а продолжили идти и углубились в лес. Шли еще час и наконец очутились на поляне, где стояли две хижины и несколько палаток, сооруженных из подручных материалов.

Командир партизан постучал в дверь одной из хижин. Дверь открыла женщина лет двадцати восьми; она вышла на порог. Редкая, яркая красавица: длинные волосы цвета воронова крыла обрамляли лицо с высокими скулами и смуглой оливковой кожей.

Марк и Дженни стояли близко и слышали разговор между командиром и женщиной. Хотя слова на испанском являлись для них бессмысленным набором звуков, по почтительному тону командира стало ясно, что женщина была здесь главной. Она отпустила его кивком и повернулась к Марку и Дженни. Видимо, их вид ее позабавил; она улыбнулась и указала на уходящего командира. На безупречном английском с легким акцентом она произнесла:

— Он сказал, что вы приехали присоединиться к нашей борьбе, но попали в беду. Неблагодарно отказываться от помощи, ради которой вы так рисковали. Заходите, расскажите о себе; вы наверняка проголодались. Поговорим за ужином. — Приглашение больше напоминало приказ. За поясом у женщины был револьвер.

Хижина оказалась на удивление просторной. Несмотря на скудную обстановку, внутри было чисто и сладко и приятно пахло сосной.

— Садитесь, — велела хозяйка, и Марк с Дженни с радостью повиновались; после долгого перехода, порядком понервничав из-за грозившей им опасности, они выбились из сил.

— Меня зовут Кармен; под этим именем меня здесь знают. На самом деле меня зовут иначе, но в целях безопасности мы используем псевдонимы. Если эти свиньи-националисты поймают одного из нашей группы, тот сможет назвать лишь прозвища, и личности наших товарищей не будут раскрыты.

Она говорила тихо, с легкой хрипотцой, но речь ее была четкой и мелодичной. Кармен продолжала:

— Тебя, — она указала на Марка, — буду звать Эль Инглес, Англичанин; а ты, дорогая, — она повернулась к Дженни, — станешь Ла Чика, Девочка. Того, кто привел вас ко мне, зовут Эль Хитано[24] — в жилах его матери течет цыганская кровь. Обычно мы сами выбираем себе прозвища, но я выбрала ваши, так как вы не знаете нашего языка. — Кармен улыбнулась.

Глядя на ее улыбку, Марк немного успокоился и вспомнил, что его бабушка любила оперу.

— А вы назвались Кармен, потому что любите тореадоров или работаете на сигаретной фабрике? — спросил он.

Кармен рассмеялась; смех у нее был веселый, звучный и гортанный.

— Да, я работала на сигаретной фабрике. Но это было давно, еще до замужества.

— Вы замужем? — удивленно спросила Дженни; было странно видеть замужнюю женщину, ведущую жизнь подпольщицы в изгнании.

— Была. — Тень пробежала по лицу Кармен. — Моего мужа убили.

Марк поспешил сменить тему; воспоминания о муже явно причиняли Кармен боль.

— Что это за место? — спросил он.

— Лагерь; в этом регионе у нас их несколько. Это наши базы, откуда мы ходим на разведку и при необходимости прячемся. Мы давно пришли к выводу, что с фашистами лучше не сталкиваться лоб в лоб — их больше, чем нас, и они лучше вооружены. У них немецкое и итальянское оружие и самолеты для авианалетов; они могут сбросить бомбу, а мы даже не успеем вступить с ними в схватку. Поэтому мы засели в глуши и используем тактику, которую придумал больше века назад ваш генерал Веллингтон.

— Что это за тактика? — спросила Дженни.

— Для засад и атак на войска Наполеона он привлек маленькие отряды испанских и португальских партизан — герильяс. Внезапные атаки ослабляли ряды французов, а почувствовав, что готов ударить, Веллингтон переходил в наступление. Горная местность идеально подходит для ведения такой войны. Мы проникаем на склады националистов, крадем их боеприпасы и взрывчатку и нападаем на врага с его же оружием, — усмехнувшись, сказала Кармен.

— А сколько вас? — спросил Марк.

— Людей всегда не хватает, — искренне ответила Карман. — Всего около тысячи человек. Не все в этом лагере. Когда мы впервые собрались, человек, которого мы избрали нашим командиром, предложил, чтобы мы воевали именно так, и до сих пор эта тактика оказывалась очень эффективной. В регионе пять базовых лагерей. Люди, которых вы встретили, — охранный патруль, они высматривали противника, чтобы националисты не застигли нас врасплох. — Кармен улыбнулась. — Пусть лучше все сюрпризы достанутся фашистам.

— И давно вы так живете? — спросила Дженни.

И снова лицо Кармен омрачилось.

— Чуть больше года; я присоединилась к группе после знакомства с командиром.

— Кто он? — спросил Марк, снова пытаясь увести разговор от болезненной темы.

— Мы зовем его Ла Тромпетиста, Трубач. Он великий человек, большой друг Испании и нашего общего дела.

— Он не испанец? — удивился Марк.

Кармен удивленно взглянула на него и улыбнулась.

— Нет. Вы с ним еще познакомитесь, дай бог; сейчас он уехал. А теперь давайте ужинать. Вы наверняка проголодались.

За ужином Марк и Дженни думали о Кармен, ее трагическом прошлом и о том, с каким чувством она говорила о Трубаче. Этот загадочный человек вызывал у нее явное почтение. Дженни, прекрасно зная, как ведут себя влюбленные, так как сама была влюблена в Марка, догадывалась, что Карман любит Трубача.

В последующие несколько недель Кармен и другие солдаты учили Марка и Дженни основам ведения партизанского боя. Марк и Дженни узнали, как бесшумно передвигаться по лесу и не оставлять следов. Их научили искать признаки перемещения противника, отметины колес или следы обуви, примятые и сломанные кусты и прочие приметы присутствия незваных гостей. Они научились обращаться с разными видами оружия от автоматической винтовки до револьвера: заряжать, взводить курок, целиться. Им также преподали основы рукопашного боя, научили пользоваться кинжалом и применять для нападения такие части тела, которые они бы и не подумали использовать как оружие. Хотя оружейник научил их пользоваться огнестрельным оружием, стрелять им запрещали.

Кармен объяснила почему.

— В такой глуши звуки слышны за много километров; мы можем себя выдать, стрельба сразу покажет, где мы находимся. Кроме того, — с улыбкой добавила она, — у нас мало патронов, так что старайтесь стрелять только в фашистов.

Обращаться со взрывчаткой их учила Кармен. Теперь они умели устанавливать детонатор, размещать взрывчатку там, где сильнее всего рванет, отмерять нужную длину шнура, чтобы успеть отбежать на безопасное расстояние. Кармен также научила их особым трюкам, которые узнала от командира. Все это время они видели лишь тех, кто находился в лагере, когда они пришли. Шли недели, и становилось ясно, что Кармен тревожится за остальных членов группы. А потом однажды поздно вечером, когда Марк и Дженни лежали в кровати из необработанных сосновых досок, они услышали стук лошадиных копыт. Очевидно, приехали свои — не было встревоженных криков, лишь разговор вполголоса, а за ним тишина.

Наутро их разбудил стук копыт, разносящийся далеким эхом. Они вышли из хижины и увидели Кармен; та стояла на пороге с чашкой недопитого кофе и смотрела на край леса. Она повернулась к ним и медленно, вальяжно улыбнулась.

— Буэнос диас, амигос[25], — тихо проговорила Кармен. На ее лице читалось мечтательное удовлетворение, резко контрастировавшее с хмурым обеспокоенным выражением предыдущих дней. — Вы рано легли спать и пропустили встречу с нашим командиром. Он приехал ночью и уже ускакал. Мы в состоянии повышенной готовности: в районе замечен противник. Командир запланировал несколько атак; окажем националистам горячий прием. Участвуют все, включая меня и вас. Возьмем всех, кто остался в лагере, и будем патрулировать периметр — лес к востоку и северу.

— А юг и запад? — спросил Марк.

Кармен указала на горы.

— Если они перейдут этот хребет, я очень удивлюсь. Впрочем, пусть попробуют; будет волкам пир, — с улыбкой добавила она.

В эпоху сухого закона Джесси Баркер, или, как его теперь звали, Джек Барлоу, вел весьма успешный бизнес в Соединенных Штатах. На корабле он подружился с итальянскими иммигрантами, а у тех оказались очень полезные связи. Они и их «семьи» всегда нуждались в подставных лицах, которые могли бы обеспечить респектабельный фасад их нелегальной деятельности. Джесси идеально подходил для этой роли. Его обаяние и кажущаяся честность могли унять подозрения даже самого усердного следователя. К тому же большинство полицейских, которые могли бы осложнить ему жизнь, получали крупные взятки.

Однако цепь подпольных операций по торговле спиртным иногда давала сбои. Нелегальные алкогольные фабрики и пивоваренные заводы должны были работать под прикрытием; каждую партию незаконного спиртного прятали внутри ящиков с другим, законным товаром, и все это приводило к тому, что у «семей» постоянно возникали проблемы с логистикой. Но тут Джесси тоже пригодился: благодаря его проворству и сообразительности подпольщики всегда на шаг опережали власти.

Однако самой большой головной болью бутлегеров являлись конкуренты. Эпоха сухого закона породила спрос; конкурирующие организации могли бы процветать, но, увы, пока не научились сотрудничеству, которое, как известно, всегда выгоднее конфликта. Жадность привела членов фракций на криминальную стезю. Золотые годы сухого закона принесли им деньги и власть, но жадность заставила желать больше денег и больше власти. Однако стоило им заполучить и заработать больше, как жадность просыпалась снова. В то время в Америке можно было легко достать любое оружие и использовать его против конкурентов; кровавые стычки стали обычным делом. Некоторые — например, резня в День святого Валентина 1929 года — проходили за закрытыми дверями; но по мере того, как власть и влияние бутлегерских банд росли, столкновения вылились на улицы.

Когда в 1933 году с принятием Двадцать первой поправки к конституции сухой закон отменили, значительную долю рынка по производству, распространению и продаже алкоголя контролировали организации, чьи прочие сферы деятельности по-прежнему оставались вне закона. Азартные игры, рэкет, проституция, организованная торговля наркотиками и рабочей силой — все эти занятия были частью одного предприятия, преследовались по закону и приносили огромную прибыль.

В то время как законный бизнес разрастался и развивался путем приобретения компаний, главным способом расширения для криминального бизнеса стала ликвидация конкурентов. Один такой случай и стал поворотным моментом в судьбе Джесси Баркера. Пришло время плановой инспекции розничного магазина по продаже алкоголя, который теперь мог выставлять товар на полки и рекламировать свою продукцию. Инспекцию проводили глава «семьи» и двое его старших подручных; их сопровождал целый отряд телохранителей. В составе «инспекционной комиссии» был и Джесси, которого повысили до управляющего сетью баров. Вся эта компания собиралась войти в один из баров в узком переулке, и тут открылось окно на первом этаже дома напротив и в них начали стрелять из автомата. Очередь длилась не больше минуты, после чего нападавшие скрылись через дверь черного хода, чтобы их не узнали и не отомстили.

Впрочем, мстить уже было некому. Все три главы «семьи» — их и планировали убить автоматчики — были мертвы; убили и четырех телохранителей. Прокатившаяся по улице автоматная очередь также прикончила двух невинных прохожих и ранила еще с десяток. Трое раненых впоследствии скончались. Ранили и Джесси Баркера — пули попали ему в плечо, грудь и бедро.

Выздоравливал Джесси медленно и болезненно. Рана в бедре оказалась поверхностной, но пуля, попавшая в плечо, раздробила ключицу. Однако самые серьезные повреждения вызвала пуля в груди: сломала три ребра и застряла в нижней части правого легкого. Впрочем, ранения были не единственными проблемами Джесси. Расстрел главарей преступной «семьи» оказался настолько серьезным делом, что под прицелом властей оказались не только преступники, но и жертвы. Полицейские и иммиграционные власти принялись расследовать прошлое Джесси и его связи с криминальным братством. Вскоре выяснилось, что Джек Барлоу — его ненастоящее имя.

Подписывая документы о выписке и оплачивая больничные счета, Джесси почувствовал, как кто-то подошел к нему сбоку.

— Джек Барлоу? — вежливо спросил незнакомец.

— Да?

— Вы арестованы, — спокойно заявил полицейский.

Джесси ощутил прикосновение холодной стали к левому запястью. Он повернулся и увидел второго полицейского, замкнувшего наручники.

— Пройдемте, — велели ему.

Последовал суд, исход которого был предрешен заранее. Джеку Барлоу предъявили обвинение в содержании борделя, признали виновным и приговорили к трем годам тюрьмы. На процессе от обвинения выступили несколько проституток, подтвердивших, что работали в комнатах над баром, где Джесси служил управляющим. Джесси обеспечивал работу предприятия и забирал у девушек двадцать процентов заработка как плату за «аренду». На допросе вскрылись интересные подробности, доставившие немало удовольствия журналистам, освещавшим суд. Окружной прокурор спросил одну из девушек, что случалось, если те не могли оплатить «аренду».

— Да ничего, — ответила она, — Джек за нас платил. Джек такой добряк; настоящий джентльмен. Когда мы болели, он оплачивал счета на лечение и ждал, пока мы снова выйдем на работу. Любая девушка готова была обслужить его даром.

После оглашения приговора, когда Джесси увели отбывать заключение, иммиграционные чиновники написали своим британским коллегам и приложили отпечатки пальцев Джека Барлоу, пытаясь установить его настоящую личность.

Еще в 1912 году в лондонском Ист-Энде случилась драка. Одного из участников, хорошо известного в местном преступном сообществе армянина, отвезли в больницу. Ему сломали челюсть и три ребра. Нападавший, который избил армянина за неоплату поставленного товара, отправился в ближайший полицейский участок, где ему предъявили обвинение в нарушении общественного порядка. Последовало слушание, обвинение подтвердили, а для более серьезного дела по причинению тяжких телесных повреждений не нашлось улик. Почему-то когда дело дошло до дачи показаний, у завсегдатаев паба резко испортилось зрение.

Не так давно в полиции начали применять технологию снятия отпечатков пальцев, и пальчики обвиняемого обработали в соответствии с новыми правилами, а папку с его делом отправили в Скотленд-Ярд. Два года спустя в дело добавили приписку, и с тех пор оно собирало пыль в отделе уголовных расследований. Прошел двадцать один год; в отдел пришли отпечатки на сверку, и дело извлекли на свет божий. Запросивший папку офицер прочел его с любопытством и даже изумлением. Затем снял трубку и попросил телефонистку связать его с подразделением по борьбе с терроризмом.

— Вам лучше приехать и взглянуть, — сказал полицейский. — Только что вскрылось одно дело, двадцать лет пролежавшее в архиве; тут есть приписка, что этот человек представляет для вас особый интерес. Нет, — ответил он на вопрос собеседника, — тут не написано, почему он вас интересует. Привод у него один, драка в пабе, но в записке от вашего отдела написано «считается погибшим». Что ж, он не погиб, а нашелся в Америке.

Летом 1936 года Джеку Барлоу предоставили возможность условного освобождения. Обычно уличенных в связях с организованной преступностью не освобождали досрочно, но в случае Джека прокуратура почему-то не возражала, и в начале сентября он вышел из тюрьмы. Тяжелая стальная дверь с лязгом захлопнулась за его спиной; он поправил поля шляпы и приготовился идти пешком к ближайшему шоссе, где надеялся поймать попутку до города. Но, оглядевшись, увидел, что к нему приближаются двое.

— Джек Барлоу? — спросил тот, что был ниже ростом.

— Это я, — отвечал он, почуяв недоброе.

— Джесси Баркер, он же Джек Барлоу, вы арестованы за нарушение закона об иммиграции, — сказали ему. Джесси утешало одно: не пришлось идти к шоссе пешком; сотрудники службы иммиграции усадили его в машину и повезли в Чикаго.

Предстоящая депортация не слишком его испугала: он понял, что смерть влиятельных членов его мафиозной «семьи» ослабила его позиции. В лучшем случае над его будущим нависла пелена неопределенности; в худшем ему грозила опасность. Впрочем, больше всего Джесси тревожило, что иммиграционные власти в Штатах знали, кто он на самом деле. Это означало, что они связались с британской полицией. Через несколько месяцев, сев на корабль, которому предстояло отвезти его обратно в Англию, Джесси размышлял, насколько хорошо британские власти осведомлены о его прошлом.

Детство Дэнни Мэллоя прошло в нищете в Австралии, поэтому он поставил себе цель разбогатеть во что бы то ни стало. И решил, что легче всего это сделать, найдя себе богатую невесту.

Он был хорош собой; этого у него было не отнять. Благодаря смешанному итальянско-ирландскому происхождению привлекательности и обаяния ему было не занимать. Немногие девушки могли устоять перед ним, да Дэнни и не пытался их отговорить. Он охотно удовлетворял их желание сблизиться с ним физически, но не был готов связать себя серьезными узами. Он искал девушку не просто красивую, не просто охочую до самой древней подвижной игры. Девушка его мечты должна была обладать дополнительным качеством — капиталом.

Дэнни работал на овцеводческой станции недалеко от города и каждый вечер в субботу ходил на танцы. Там летом 1937 года он впервые увидел Дотти Фишер. Дотти была высокой блондинкой, статной и привлекательной. У нее была отменная фигура, но этим ее достоинства не ограничивались. Когда Дэнни узнал, кто она такая, в его голове сразу нарисовались другие фигуры — например, жирный знак доллара. Фамилия Фишер в тех краях ассоциировалась с большим богатством. И Дэнни решил, что кусок этого пирога должен принадлежать ему. Он задумал сперва познакомиться с Дотти, а затем охмурить ее.

Дотти тогда едва исполнилось девятнадцать; она выросла в тепличной обстановке, и Дэнни представлялся ей парнем, о котором можно только мечтать. Не просто красивый, а прекрасный, как кинозвезда, которых Дотти видела лишь на экране местного кинотеатра. Темные выразительные глаза на лице с изящными точеными чертами; улыбка, в которую было вложено все его неисчерпаемое обаяние, мускулистое тело, лучившееся юностью и силой. Дотти мигом влюбилась в Дэнни — точнее, в его образ.

А вот другие — в частности, Патрик Финнеган и его жена Луиза — не поддались обаянию юноши. Поначалу они решили, что Дотти просто потеряла голову и это скоро пройдет. Не заметили тревожных знаков и не успели вовремя уберечь ее. Когда же все стало ясно, было уже поздно — для них и для Дотти.

Дэнни с первого взгляда не понравился Патрику и Луизе и сразу вызвал их недоверие. Их раздражало его обаяние, в ловушку которого попала Дотти; им казалось, что это лишь личина. Неспособность подружиться с их собственными детьми также сыграла роль. Луиза верно подметила, что Мэллой игнорировал все, что считал неважным и бесполезным для своей цели; его интересовал только главный приз. Патрик с ней согласился.

С большой неохотой, после долгих уговоров, Финнеган, будучи официальным опекуном Дотти, одобрил ее брак с Дэнни Мэллоем. Свадьбу назначили на весну следующего года. Дотти очень хотела пригласить брата Люка, но никто из членов семьи не имел ни малейшего представления, куда он уехал.

Перед выходом в первый патруль Марку и Дженни впервые выдали оружие и патроны. Марк с удивлением обнаружил, что его пистолет итальянского производства; Дженни получила британскую винтовку. Оружие конфисковали у врага.

Патрулирование должно было продлиться более двух недель; ему предшествовали тщательные приготовления. Всем участникам патруля выдали рюкзаки с необходимыми припасами. Республиканцам предстояло идти по густым сосновым лесам, сменявшимся буковыми зарослями необыкновенной красоты. Ненадолго забыв о суровой реальности, можно было притвориться, что Марк и Дженни отправились на приятную пешую прогулку.

Целыми днями партизаны бродили по горам, и единственными живыми существами, что попадались им на пути, были пестрые скворцы и суровые кроншнепы. Пару раз видели одинокого сокола; тот парил в небесах и пулей устремлялся вниз, вцепляясь в несчастного маленького грызуна.

На шестой день Кармен вела патруль по густому буковому лесу. Они пробирались сквозь непроходимый кустарник, когда она вскинула руку в предупреждающем жесте. Все замерли, присели, прислушались к тихому лесу. Вдали кто-то крался сквозь кусты. Партизаны стали ждать, стараясь дышать бесшумно и не издавать ни звука. Далекий шум усилился. Кто бы ни шел по лесу, он шел им навстречу.

Они ждали с пистолетами наготове, прижав к куркам согнутые указательные пальцы. Звук приближался и становился громче. Чужак — или чужаки — был совсем близко. Нервы натянулись как струна; партизаны ждали, застыв неподвижно, как статуи.

Вдруг, испугав затаившихся республиканцев, чужаки продрались сквозь последние разделявшие их ветки и остановились. Огляделись, но не заметили прячущихся в лесу. Лесной олень, главарь, статный, мускулистый, поднял свою благородную голову и принюхался. Вполголоса подав команду своим спутникам, олень бросился прочь и скрылся в густых зарослях. Стая послушно побежала за ним, и партизаны расслабились, впервые за несколько минут вздохнув полной грудью. Все, кроме одного, поднявшего винтовку. Но Кармен схватилась за дуло и решительно опустила его.

— Нет, — велела она и приставила палец к губам, запретив солдату стрелять.

В тот день Марк особенно устал. Идти по горной местности тяжело, но дело было не только в этом. Накануне ночью он дежурил, и, когда они разбили лагерь, сон чуть не сморил его еще до ужина. Ужин пришлось есть холодным: стрелять в оленя было нельзя, так они выдали бы свое расположение, а костер привлек бы врагов, как свет маяка. Один из партизан приготовил национальное блюдо — гаспачо, холодный суп из помидоров, лука и чеснока. Суп ели с зачерствевшим хлебом, колбасой чоризо, оливками, сыром и фруктами и запивали красным вином; на усталого Марка трапеза подействовала как снотворное.

Дженни и Кармен обменивались насмешливыми взглядами, наблюдая за Марком, пытавшимся не клевать носом во время еды. Когда он все же уснул, они некоторое время молча смотрели на него, а потом заговорили вполголоса, так как почти все их товарищи тоже уснули.

— Зачем вы сюда приехали? — спросила Кармен.

— Теперь это кажется глупым и бессмысленным, но мы сделали это, потому что ненавидим фашизм. Мы не коммунисты и даже не социалисты, но, по мне, так необязательно принадлежать к какой-либо политической фракции, чтобы ненавидеть зло, а фашизм — абсолютное зло. Мы давно хотели помочь. Потом прочитали, что творят националисты в Испании, и не смогли оставаться в стороне. Но пока от нас нет никакой пользы. Лучше бы мы остались дома. Иногда мне кажется, от нас больше проблем, чем помощи.

— Не надо так думать, — с укоризной ответила Кармен. — Нет ничего хуже, чем оставаться в стороне. Многие правительства и политики проповедуют невмешательство. Эта политика постепенно сводит на нет нашу борьбу. Вы и люди, подобные вам, — волонтеры со всей Европы и из других стран — очень помогаете нашему делу. Для этого не нужно даже стрелять или бросать гранаты. Само ваше присутствие, ваша поддержка и солидарность укрепляют наш дух. Даже от этого есть польза.

— А как ты стала партизанкой? — Дженни и Марк давно хотели спросить об этом Кармен, но лишь сейчас Дженни решилась.

Кармен побледнела. Она так долго не отвечала, что Дженни испугалась, что расстроила ее и она не станет отвечать. Наконец Кармен заговорила, и голос ее был тихим и суровым:

— Я рано вышла замуж; норма в этих краях. Мне было шестнадцать лет. Муж родом из той же деревни — живописной маленькой деревушки близ португальской границы, недалеко от Бадахоса. Через год после свадьбы у нас родилась дочь. Мой муж был социалистом, не лидером, но активно поддерживал партию. Я же занималась домом и воспитывала дочь. На Бадахос напали; муж сражался с националистами, все мы сражались, но это было бесполезно. Они захватили город, завладели им, и начались зверства. Одному богу известно, скольких они убили. Под прицел попали все, кого подозревали в связях с республиканцами. Мы оказались в списке. Они убили мужа и дочь. Ей было всего восемь лет. Они бы и меня убили — а я иногда жалею, что этого не произошло, — но я сбежала. — Слова Кармен надолго повисли в прохладной ночной тиши.

— Как ты сбежала? — Дженни хоть и боялась пробудить безрадостные воспоминания, но не могла не спросить.

— Мне, можно сказать, повезло. Меня оставили напоследок, и зря — их грязное дело прервали. В дом зашел незнакомец, мужчина, которого я никогда не видела. Националистов было четверо; он убил их и увез меня из дома, из города, в безопасное место. Я почти ничего не помню; от потрясения и горя я была в полубессознательном состоянии. Лишь через несколько дней начала смотреть по сторонам и обращать внимание на то, что творится вокруг.

— Он настоящий герой, — сказала Дженни.

— Так и есть. — Впервые с начала их разговора в голосе Кармен зазвучал энтузиазм. — Он силен и умен. Он догадался, что националисты станут рыскать вдоль португальской границы, и также знал, что Салазар[26] велел войскам закрыть ее и не пускать республиканцев, которые попытаются сбежать после резни в Бадахосе. Поэтому мы не поехали на запад, а двинулись на восток и не останавливались, пока не оказались в безопасности. В конце концов добрались сюда, в Риоху. По пути обзавелись товарищами, а здесь, на месте, встретили группу людей, которым пришлось покинуть свои дома, как и мне. Нас было около ста человек; мы собрались в отряд под руководством одного из командиров. Его звали Эль Эрреро, Кузнец; он погиб недалеко от Сарагосы в ноябре прошлого года. Тогда мы выбрали на его место Трубача.

— Это он тебя спас? — спросила Дженни.

И снова в голосе Кармен послышалась нежность:

— Да, он. Спас и научил смотреть в будущее, а не в прошлое. Выбрав его командиром, мы поступили мудро. С тех пор мы потеряли всего троих солдат, да и то из-за предателя.

— Почему вы зовете его Трубачом?

— Не в моих правилах раскрывать чужие секреты. Он сам вам расскажет при встрече.

Через два дня патруль столкнулся с врагом. Партизаны соблюдали все меры предосторожности; им просто не повезло, они оказались в неудачное время в неудачном месте. На выходе из ущелья на краю лесистой долины их застигли врасплох националисты, спустившиеся с противоположного склона холма несколькими секундами раньше.

Фашистов было втрое больше, чем людей в отряде Кармен. Партизаны не успели заметить врага, как их уже начали обстреливать. Первые выстрелы попали в командира. Поскольку тот нес единственный автомат, шансы партизан на победу в схватке существенно уменьшились, а после того, как ранения получили еще двое, стали почти ничтожными.

Партизаны рассыпались в стороны, ища укрытие, — все, кроме Марка Каугилла. Тому повезло, что враг не ждал от него такого безрассудства. В мгновение ока он преодолел пятнадцать ярдов, разделявшие его и мертвого командира, упал на колени около безжизненного тела и выхватил из ослабших рук автомат. Укрывшись за трупом, Марк выпустил из автомата длинную очередь, словно полив националистов пулями из смертельного шланга. Те же настолько не сомневались в своем превосходстве, что даже не посчитали нужным уйти на оборонительные позиции. Для шести из них, попавших под первую смертельную волну, это оказалось роковой ошибкой.

Еще четверо пали за следующие несколько секунд. В последующие полчаса отряды продолжали обстреливать друг друга, но в цель попала только Кармен, застрелив двух националистов точными выстрелами из мощной спортивной винтовки.

Теперь силы сравнялись. Солнце клонилось к закату; фашистам становилось все труднее разглядеть шевеление в зарослях. Кармен подала товарищам знак начать окружение и велела Дженни выступать и присоединиться к Марку.

— Он пойдет во главе атаки. Ты встанешь слева, а я зайду справа. Другие рассредоточатся вокруг на расстоянии примерно двадцати метров друг от друга. Будем держаться широким полукругом, чтобы при стрельбе не задеть друг друга. Когда встанем на позиции, я подам сигнал; начнем сближение с флангов.

Последовавшая схватка была короткой, кровопролитной и практически односторонней: хотя партизаны лишились одного бойца, проявившего минутную беспечность, когда все закончилось, на стороне врага повисла тишина. Это означало, что атака увенчалась успехом. Лишь тогда Марк взглянул налево. Сердце болезненно ухнуло. В клочковатой траве, неподвижная, с окровавленным застывшим лицом, лежала Дженни. Марк бросился к ней, забыв о возможной опасности, и опустился рядом на колени.

Пуля, которая могла бы оказаться смертельной, лишь оцарапала ей висок, а сила удара временно оглушила ее. Марк промыл рану водой из своей фляги, а Дженни пошевелилась и открыла глаза. И тут же закрыла: луч заходящего солнца ослепил ее, и голову пронзила пульсирующая боль.

Из фашистов выжили лишь двое. Один был без сознания, при смерти. Другой — один из командиров — также умирал от ранения в грудь. Но он все еще был в сознании и, несмотря на смертельное ранение, не оставил попыток забрать с собой на тот свет одного из ненавистных республиканцев. Он пополз из укрытия в сторону наступавших партизан, заметил просвет в их рядах и направился туда. Проскользнув мимо врага, пополз дальше на четвереньках, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть. Боль в груди усиливалась.

От боли у него помутнело в глазах, но он видел впереди две фигуры. Партизан стоял на коленях у тела павшего товарища. До него доносились смутные голоса; казалось, те звучали далеко, хотя их разделяло всего несколько ярдов. Он знал, что должен действовать немедленно или будет слишком поздно; сознание уже его покидало.

Он медленно достал из висевших на поясе ножен кинжал с длинным лезвием. Подкрался ближе. Глаза лежавшей на земле были закрыты; партизан, стоявший на коленях, повернулся к нему спиной. Легкая добыча, подумал националист и занес кинжал над его головой, в последний раз призвав на помощь все силы.

Дженни открыла глаза. Поморгала; в глазах двоилось. Над ней наклонился Марк, но у него почему-то было две головы, одна поверх другой. Раздался громкий хлопок. Последнее, что запомнила Дженни, — как одна из голов Марка взорвалась.

Кармен порадовалась, что попала в цель даже с такого большого расстояния. Довольная улыбка заиграла на ее губах. Никто из ее товарищей так бы не смог, с гордостью подумала она. В переплетении рук и ног на земле сперва было трудно разобрать, где свои, а где чужой. Откинув безголовое тело националиста в сторону, она улыбнулась Марку.

— Кармен. Что это было?

— Фашистская свинья хотела ударить тебя ножом в спину, но я снесла ему голову. Он повалился на тебя, и вы оба упали и придавили бедную девочку. Как она?

— Постепенно приходила в себя, пока ты не выстрелила.

Кармен протянула руку и помогла Марку подняться.

— Пойдем, маленький герой, — поддразнила она. К изумлению и смущению Марка, стоило ему подняться на ноги, как Кармен поцеловала его долгим и страстным поцелуем в губы. — Только не обольщайся, — сказала она и выпустила его из объятий, — это просто благодарность за то, что всем нам спас жизнь.

— Эй, — раздался слабый голосок с земли, — оставь его мне, он мой.

Они посмотрели вниз. Дженни снова очнулась.

Кармен рассмеялась.

— Давай объясняй, что ничего не было, — сказала она Марку. — А у нас полно работы. Оставайся здесь и присмотри за Чикой. Скоро будем двигаться, но другие наверняка захотят поблагодарить тебя перед уходом.

Она собралась уходить, но Марк ее задержал.

— Кармен, — неуверенно и тревожно произнес он, — они же все не станут целовать меня в губы?

Громкий гортанный смех Кармен разнесся по всей поляне.

Марк обработал рану Дженни и пошел к ручью наполнить фляги. Когда вернулся, увидел, что та пришла в себя и села. Улыбнувшись, она попросила помочь ей встать.

— Что я пропустил, пока ходил к ручью? — спросил Марк.

— Они снесли все тела в одну кучу. Потом притащил дрова и положили рядом с трупами. А Кармен все это время возилась у тел, но я не поняла, что она делала.

— Надеюсь, не грабила трупы, — в ужасе проговорил Марк.

— Не думаю, что Кармен на это способна, — отвечала Дженни с укоризной. — Видимо, она хочет устроить погребальный костер.

Оба оказались не правы. Когда Кармен и другие партизаны вернулись, ребята окружили Марка, похлопывая его по спине, и стали пожимать ему руки, повторять: «Gracias, Ingles»[27], и называть его героем. Марк был рад, что этим их благодарность ограничилась.

Кармен же рассказала Дженни, чем они занимались:

— Мы сложили вместе тела врагов и наших. Пока остальные собирали дрова, я разложила между трупами взрывчатку и подсоединила запалы. Если кто-то попытается сдвинуть хоть одно тело, взрывчатка сдетонирует; если повезет, прикончим еще пару фашистов.

— А костер зачем?

— Тут у нас две задачи. Во-первых, он будет гореть всю ночь. Один из наших останется дежурить и будет всю ночь поддерживать огонь. Это отпугнет волков и других охотников за падалью и покажет наше местоположение фашистам, если они рядом и увидят огонь. Утром он снова разведет костер из оставшихся дров, а сверху положит зеленые ветки и листья; получится дымовой сигнал. Если фашисты не увидят костер ночью, завтрашний дым они точно не пропустят.

— Кармен, — горячо проговорила Дженни, — надеюсь, я никогда не перейду тебе дорогу, но, если это случится, обещай, что разрешишь мне уехать из Испании прежде, чем начнешь мстить!

Кармен рассмеялась и обняла ее.

— Ах, Чика, ну разве ты сможешь заслужить мою немилость? Ты не просто мой товарищ; вы с Англичанином стали мне как брат и сестра.

Было уже темно, когда поредевший отряд партизан двинулся обратно в лагерь. Идти через лес ночью было опасно и трудно, продвигались они медленно, но Кармен решила, что они должны пройти ущелье и лишь потом устраиваться на ночлег. Отряд вышел из ущелья в десять часов вечера. Лишь остановившись на привал, все поняли, что проголодались. Быстро съели нехитрый ужин, вполголоса поговорили. Вдали виднелся красный огонек.

— Альфонсо поддерживает огонь, — сказала Кармен.

— Я думал, тут у всех прозвища. Имя Альфонсо похоже на настоящее, — сказал Марк.

— Его зовут не Альфонсо. Мы называем его так, потому что он похож на старого короля.

На рассвете Кармен проснулась. Остальные спали. Она потянулась и встала, размяв затекшие конечности. Сложила одеяло и закрепила ремешками к рюкзаку. Пошевелившись, Кармен ощутила внезапный прилив тошноты; через несколько секунд ее стошнило — естественная реакция на события вчерашнего дня. Она подошла к валуну на краю глубокого ущелья, откуда открывался вид на всю долину. Вдали клубился дым; в прозрачном утреннем воздухе его было хорошо видно, и Кармен поняла, что Альфонсо все еще поддерживал огонь. Настала пора будить остальных.

Преимущество партизан над фашистами не объяснялось лишь счастливой случайностью. Один из членов их отряда, Эль Боскеро — Лесник, всю жизнь работал в этих лесах. Он жил в небольшой деревушке на севере Риохи и однажды, вернувшись домой, обнаружил, что дома у него больше нет. У фашистского пилота возникли проблемы с двигателем; он решил освободиться от балласта и сбросил бомбы на участок, с воздуха казавшийся ненаселенным. Самолет разбился все равно, а дом Лесника, его жена и дети оказались стерты с лица земли. По опознавательным знакам на самолете Лесник понял, кто за это в ответе, и с того момента стал непримиримым врагом фашистов. Лишившись дома и всех, кого любил, он вступил в партизанский отряд, желая отомстить.

До лагеря оставался всего день пути, когда отряд нагнал Альфонсо, которого сопровождал Лесник. Последний принес новости; партизаны слушали их с интересом. Похоже, республиканцы проигрывали войну по всей Испании. Худшие известия Лесник оставил напоследок: в их рядах завелся предатель. Большой конвой националистов подходил к Сарагосе, главной цели. Лидер партизан решил, что нужно атаковать конвой, и направил в Сарагосу большой отряд. Но новость оказалась уткой, а конвой — ловушкой. Партизаны попали в засаду, последовала кровопролитная схватка, и из шести сотен человек удалось бежать лишь двадцати пяти. Остальные погибли, были ранены или попали в плен. В числе бежавших был Трубач; единственная хорошая новость. Он поехал в Мадрид по тайному делу.

— Трубач велел нам возвращаться в другой лагерь, за холмами. Но перед этим мы впятером наведались к двум предателям. Больше они никого не предадут, — мрачно проговорил Лесник и вручил Кармен лист бумаги. — Трубач прислал вам записку.

Побледневшая Кармен прочла письмо.

— Мы должны провести зиму в горном лагере, — наконец сказала она. — Так будет безопаснее. Когда Трубач писал письмо, он думал, мы уже вернемся в лагерь. Он просит всех уйти и присоединиться к основному отряду; в горах останутся лишь несколько человек. Они будут поддерживать порядок в лагере; он может еще пригодиться как последний оплот. По пути заберете вещи.

— Я направил четверых с поручением нагрузить мулов припасами и идти к вам, — сказал Лесник. — И сам шел туда, когда увидел дым. В горном лагере хватит еды и припасов, но предупреждаю, зима будет суровой. Впрочем, нам это только на руку. Если враг не достанет вас до конца октября, до весны вы будете в безопасности.

— Как это возможно? — спросила Кармен.

— Лагерь высоко в горах. Когда выпадет снег, долины окажутся отрезанными от остального мира. Там никто не пройдет.

— Ты уверен?

— Я знаю эти леса, чувствую их и вижу знаки, которыми лес предупреждает о грядущих переменах. Я смотрю на деревья и кусты, оленей и прочее зверье. Они гораздо лучше нас понимают, что происходит, и чувствуют, что грядет. Я учусь у них. Лес и его обитатели уже готовятся к зиме. Обычно так рано это не случается. У оленей на месяц раньше начался гон; грызуны ищут укрытия в долинах.

Когда отряд вернулся в лагерь, Лесник научил Марка основам выживания в дикой природе. Кармен служила переводчиком. Марк был умелым рыбаком, так как в детстве часто ходил с отцом на рыбалку.

— Не вздумай охотиться на кабанов и оленей, — предупредил лесник. — Их можно убить только из ружья, а звук выстрела привлечет других животных.

Марк улыбнулся, поняв, что Лесник намекал на их врагов — фашистов.

— После снегопадов можешь уже не бояться и стрелять в оленя или кабана, но лишь при крайней необходимости. Вот рыба в здешних реках ловится легко — тут нет рыбаков, рыба не привыкла к их уловкам. Я научу тебя ставить силки на куропаток. Когда придут мулы, я срежу волосы с их хвостов. На волосы надо будет нанизать изюминки и оставить в местах кормления куропаток. Через несколько часов придешь и просто соберешь мертвых куропаток.

— Но как? — спросил Марк.

— Куропатки любят изюм. Не могут удержаться, когда его видят. А ослиный волос застревает в горле, и они давятся.

— Ах ты злодей, — сказала Кармен.

Лесник улыбнулся. Потом он показал Марку, как ставить ловушки на кроликов и одурманивать спящих птиц, воскуривая серу под деревьями, где те гнездятся. И то были лишь немногие трюки, которым он его научил.

— Помни: охотников до пищи в лесу довольно. То, что ты ешь, привлекает и других. А главные хищники в лесу — волки, лисы и норки.

— А что за рыба здесь водится? — спросил Марк, поспешно меняя тему.

— Форель, окунь, карп и щука.

Наконец прибыли мулы с припасами; их разгрузили, и Кармен выбрала трех человек, кто останется в лагере с ней, Марком и Дженни. Выбрала тех, кто старше, менее расторопных. Остальные их товарищи скрылись в лесу, отправившись навстречу основному отряду. Лагерь вдруг опустел и показался одиноким. Сначала Дженни решила, что именно с этим связана перемена в настроении Кармен. Та казалась безразличной, порой раздражительной; ее часто тошнило. Однажды, через неделю после того, как они расстались с остальным отрядом, Дженни и Марк заметили, что Кармен не вышла из хижины, хотя было уже девять утра. Дженни постучала в дверь ее комнаты. Не получив ответа, открыла дверь и вошла. В комнате было темно; Кармен еще не открывала грубо сколоченные сосновые ставни.

— Кармен, — тихо проговорила Дженни, — ты здорова?

Ответа не последовало, но Дженни услышала, как Кармен в кровати тихо плачет. На ощупь пробравшись в темноте, Дженни села рядом с подругой.

— В чем дело, Кармен? — спросила она, хотя уже догадалась.

— Ты и сама знаешь, — сквозь слезы отвечала Кармен. — Я жду ребенка.

Тем временем в Лондоне пришел отчет о службе Джессики Танниклифф во время испытательного срока: та получила блестящую характеристику. Через несколько месяцев после того, как ее утвердили в должности, Идрит Пойнтон вызвал к себе старшую машинистку миссис Крейн.

— Наш отдел расширяет свою деятельность, миссис Крейн, — сказал Пойнтон. — Я создам несколько новых рабочих мест, и мне понадобятся люди. Для специальных задач придется привлекать сотрудников со стороны, но есть несколько управляющих и административных постов, которые я скорее бы отдал тем, кто уже у нас работает. Есть, например, должность координатора; работа чем-то напоминает секретарскую, но требует от кандидата умения хорошо ладить с людьми. Есть ли у вас кто-то на примете?

Миссис Крейн задумалась и ответила:

— Думаю, я сама могла бы справиться.

Но Пойнтон решительно покачал головой.

— Нет, миссис Крейн, вы нужны мне здесь. У вас и так полно работы.

— В таком случае, — миссис Крейн подумала еще немного, — лучше всего подходит Джессика Танниклифф. Она расторопна, аккуратна и пунктуальна, со всеми находит общий язык, проявляет инициативу и может работать без присмотра. Честно говоря, мне кажется, она зря растрачивает свои таланты в моем отделе. Правда, она очень молода и довольно неопытна.

— Принесите мне ее дело и образцы работы, и я подумаю. Теперь к другим вопросам. Нужно отправить срочное сообщение. — Пойнтон подождал, пока миссис Крейн достанет блокнот и карандаш, и продолжил: — Отправьте это с тройной пометкой «срочно»: «После получения немедленно явитесь в Лондон для дальнейшего назначения. Дело первостепенной важности». — Идрит подождал, пока миссис Крейн все запишет. — Отправьте это Смиту-12 первой же дипломатической почтой. На конверте напишите: «Сотрудникам посольства: срочно доставить лично в руки». Миссис Крейн, это нужно послать в течение часа.

После ее ухода Пойнтон взял со стола чистый лист бумаги и написал: «Дж. здоров и цел. И. П.». Он положил записку в конверт и запечатал его. Заглянул в папку и написал на конверте адрес мистера и миссис Джонс в Брэдфорде.

Три дня спустя Джессику вызвали к Пойнтону. О причине она не догадывалась и решила, что где-то напортачила. Но, услышав слова Идрита, поняла, что бояться ей нечего.

— Мисс Танниклифф, я получил вашу блестящую характеристику и просмотрел образцы вашей работы. Наш отдел расширяется и берет на себя различные новые обязательства. Вскоре мы будем заниматься научными изысканиями в сотрудничестве с британскими учеными. Мне нужен человек, который будет курировать небольшую группу ученых, готовить и предоставлять отчеты об исследованиях, организовывать их работу и выполнять все дополнительные поручения, чтобы сами люди науки могли полностью сконцентрироваться на своих изысканиях. Учтите, все ученые — чокнутые, — он улыбнулся краешком губ, — а если не чокнутые, то чудаки. Предлагаю вам работу куратора. Справитесь с кучкой сумасшедших?

Джессика улыбнулась.

— Безусловно, мистер Смит. Я всю жизнь прожила среди чудаков.

— Вот и хорошо. Я расскажу, что от вас требуется, и выдам личные дела ученых, с которыми придется работать. Если, прочитав их, вы не передумаете, значит, вас уже ничем не испугаешь.

В горах выпал первый снег, припорошив сосны; день выдался холодным и ясным, под ногами похрустывал иней. Прошла неделя с тех пор, как Кармен сообщила о своей беременности; время как будто остановилось.

— Пойду на рыбалку, — объявил утром Марк, — хотите со мной?

Дженни очень хотела, но Кармен плохо себя чувствовала и умоляла ее остаться. Женщины смотрели Марку вслед; тот скрылся в лесу. От холода Дженни и Кармен поежились. Лагерь стоял на плоскогорье в окружении густых лесов; его трудно было заметить даже с близкого расстояния. Со временем партизаны пришли к выводу, что здесь можно даже разжигать огонь в камине хижин, не боясь, что их обнаружат. Мужчины заносили в лагерь древесину и пилили бревна, чтобы дров хватило на всю зиму, которая грозила быть суровой, как предсказывал Лесник. Кармен и Дженни набрали дров и пошли в хижину. Кармен заварила кофе; Дженни подбросила дров в огонь. Они сели и стали разговаривать.

— Что ты почувствовала, когда поняла, что ждешь ребенка? — спросила Дженни. — Ты же не замужем. Я думала, в Испании очень строгие законы.

— Ха, — презрительно фыркнула Кармен, — да ты не поверишь, если я тебе расскажу. В Испании незаконнорожденных детей больше, чем в любой другой европейской стране. Власти скрывают статистику, но так и есть, поверь. Я поначалу ужаснулась, конечно, — рожать в такое страшное время, да еще без отца… А потом задумалась, вспомнила о своем прошлом. И почувствовала, что мне дали второй шанс, что это компенсация за потерю дочери.

— Не знаю, можно ли спрашивать, — неуверенно произнесла Дженни, — и, если хочешь, можешь не отвечать. Но кто отец ребенка?

Кармен улыбнулась.

— А я не против, чтобы ты узнала; я не стыжусь. Это наш командир, Трубач.

— Я так и думала. После его приезда ты изменилась. Ты была так счастлива.

— В ту ночь мы зачали ребенка. Наверное, я уже тогда догадывалась, что это может случиться.

— Ты любишь его? Выйдешь за него замуж? — спросила Дженни.

— Любовь — сложная штука, вы с Англичанином наверняка подразумеваете под этим другое, но я уважаю Трубача и восхищаюсь им. Что до брака — нет, не думаю, что мы поженимся. Наши пути скоро разойдутся; ему предстоит сделать то, к чему я не могу быть причастной, и, кроме того, мы с ним из разных миров и из разных культур.

— А что будет с тобой дальше? Куда поедешь? Чем будешь заниматься?

Кармен похлопала себя по животу.

— Вот что со мной будет, а куда поеду — бог знает. Если выживу, возможно, отправлюсь на Ибицу.

— На Ибицу? Почему?

— Там живет моя бабушка. Белый остров, так мы его называем. Все дома там белого цвета. Мать моей матери живет недалеко от маленького городка Сан-Хуан-Баутиста. — Она вскинула бровь и взглянула на Дженни.

— Святой Иоанн Креститель? — угадала та.

— Умница, — отвечала Кармен. — На острове совсем мало жителей; одни фермы да рыбацкие деревушки. Там ребенок будет в безопасности. Главное туда добраться.

— А как вышло, что вы стали любовниками? После всего, что ты пережила, я не думала, что ты подпустишь к себе мужчину.

Кармен снова улыбнулась; улыбку вызвало воспоминание, которым она собиралась поделиться.

— Мы уехали из этого ада, из Бадахоса, и больше месяца провели в дороге. Я оплакивала утрату и не могла представить себе жизни без мужа и дочери. А потом однажды ночью мы напились вина, и я захотела, чтобы рядом был мужчина. Знакомо это чувство?

Дженни зарделась и промолчала. Кармен продолжила:

— Я говорю не о занятиях любовью, нет; мне просто захотелось, чтобы кто-то обнял меня и я почувствовала сильное плечо. Я подползла к Трубачу и забралась рядом с ним под одеяло. Он, разумеется, возбудился; мне это льстило. Чем сильнее он возбуждался, тем больше распалялась я сама, и когда мы начали ласкать друг друга, то уже не смогли остановиться, да и не хотели. Мы не могли насытиться. Возможно, тебя это шокирует и покажется странным, но с ним было гораздо лучше, чем с мужем.

Дженни захихикала.

— Чего смеешься? — спросила Кармен.

— Может, дело в свежем воздухе, — предположила Дженни.

— Тебе ли не знать, — с хитрой улыбкой отвечала Кармен, — а если вы с Англичанином будете продолжать в том же духе, закончишь как я. — Она снова похлопала себя по животу.

— Ты о чем? — спросила Дженни с преувеличенной невинностью во взгляде.

— Я иногда рано просыпаюсь. Как и вы с Англичанином.

Дженни покраснела от смущения.

— Нас кто-то еще видел? — спросила она.

Кармен улыбнулась.

— Нет, я подождала и не стала будить остальных, чтобы вы могли побыть вдвоем.

— Пойду приготовлю кофе. — Дженни не терпелось сменить тему.

— Хорошо, — ответила Кармен и снова насмешливо улыбнулась, — приходи, и еще поговорим.

В хижине было тепло, тяжелый аромат горящих дров действовал усыпляюще, и женщин клонило ко сну. Когда сумерки приглушили яркое послеполуденное солнце, они, вздрогнув, услышали на улице свист. Сон как рукой сняло. Дженни узнала мелодию: «Голубая луна» Ричарда Роджерса.

— Это Англичанин, — сказала она.

Через несколько секунд дверь открылась, и Марк вырос на пороге с торжествующей улыбкой на лице.

— Я принес ужин, — самодовольно произнес он и вытянул перед собой кусок лески, с которой свисали штук семь крупных коричневых форелей.

— Вот молодец! — хором воскликнули женщины.

— И на завтра. — Как фокусник, Марк вытянул другую руку и продемонстрировал несколько крупных карпов.

Тем временем в Австралии Филип Фишер заключил долгосрочный договор аренды на небольшую квартиру в престижном районе города. Начав жить один, он вскоре научился отменно готовить, хотя без пары неудач не обошлось. В свободное время он читал, слушал музыку и интересовался всеми сферами деловой империи, которую теперь считал своей. Филип всегда был одиночкой, но никогда не мучился от одиночества. Он взял в привычку время от времени покупать бутылку вина, так как мог позволить себе такую роскошь. Выпивая, он не задумывался о том, как производят вино, — такие вопросы не занимали его воображение.

Через некоторое время последствия ссоры между Филипом и Люком Фишерами проявили себя сполна. В разговоре с женой Патрик Финнеган заметил:

— Фила эта ситуация или сломает, или сделает человеком; вот только что именно, сложно сказать.

— Мне, по правде, все равно, — отвечала Луиза. — Пусть это звучит жестоко, но после того, как отвратительно он себя повел, я не испытываю к Филипу ни малейшей симпатии; меня заботит лишь одно — что будет с Люком.

— Понимаю, — согласился Патрик. — Но мне-то с Филипом работать. Я тоже волнуюсь за Люка, но, если я захочу отойти от дел, я должен быть уверен, что «Фишер-Спрингз» останется в хороших руках. Это мой долг перед Джеймсом и Элис.

Страхи Патрика Финнегана оказались безосновательными. Разлад между братьями полностью изменил Филипа. Его коллеги в «Фишер-Спрингз» заметили, что он стал более дружелюбным и менее заносчивым. Он еще не мог сравниться с Люком смелостью, но во многих решениях отбросил прежнюю осторожность.

Чтобы не страдать от недостатка общения, Филип вступил в местный теннисный клуб и быстро проделал путь от новичка до умелого игрока. Потом стало ясно, что у него талант. Все хотели играть с ним в паре, но никто не стремился встать против него в одиночной игре; его мощные удары с лета отпугивали многих членов клуба. А в 1936 году на парном смешанном турнире партнершей Филипа стала Амелия Баксендейл, и тот обнаружил, что его к ней тянет.

Амелии было двадцать семь лет — столько же, сколько Филипу, — но она уже успела развестись. К семейному богатству добавились щедрые бракоразводные отступные от мужа. Брак Амелии распался, так как ее супруг предпочитал бутылку супружескому ложу. Она по нему не скучала, а вот по утехам супружеского ложа — даже очень.

Добившись успеха на парном турнире, Фил и Амелия вскоре стали встречаться вне корта. Их видели на многочисленных приемах и мероприятиях; они стали предметом сплетен, но обсуждать было особенно нечего: два свободных человека получали от общения друг с другом явное удовольствие, ничего скандального.

Их отношения удовлетворяли их обоих. Амелия, освободившись от пут несчастливого брака, не рвалась обратно к алтарю, но нуждалась в мужском обществе. А Филип, переживший лишь несколько кратких влюбленностей, когда был еще подростком, вдруг понял, как приятно входить в зал или ресторан под руку с красивой женщиной. Еще более волнительным стало появление красивой женщины в его постели. Как и Амелия, он был не готов связать себя брачными узами, но оба не хотели, чтобы их отношения заканчивались. Их все устраивало, они ощущали себя уверенно друг с другом и были счастливы и удовлетворены.

Октябрь в горах выдался ясным и солнечным. Хотя солнце светило почти целыми днями, на такой высоте оно почти не грело, и по утрам обитатели партизанского лагеря просыпались и видели вокруг мерцающий инеем пейзаж. Самые высокие пики уже надели снежные шапочки, и, казалось, совсем скоро прогнозы Лесника должны были сбыться и их лагерь мог оказаться отрезанным от всего мира. Марку Каугиллу октябрь больше всего запомнился мозолями на руках и постоянно больной спиной; он целыми днями пилил деревья и ветки. Вместе с самыми сильными из партизан он напиливал стволы на бревна, которые можно было унести; в лагере они вчетвером рубили их на дрова нужного размера, чтобы топить очаги в трех хижинах. Партизанам повезло: на этом месте раньше располагался лагерь лесозаготовщиков, и пил и инструмента хватало, хотя работать все равно приходилось с утра до ночи.

Из трех хижин две использовали для жилья, а третью превратили в подобие столовой и комнаты отдыха: там партизаны вместе ели и отдыхали. Поняв, что им придется провести в лагере зиму, Кармен заранее обратилась за советом к Леснику, и тот заявил:

— Эти хижины строились как летние. В конце сентября лесозаготовщики уходили и возвращались в апреле. Придумайте, как защитить хижины от дождя и ветра, иначе внутри будет очень холодно и выжить вы не сможете. Запасите дров, и в самую холодную погоду пусть огонь в очаге горит ночью и днем.

К счастью, среди оставшихся в лагере были двое партизан, чьи навыки долгой зимой оказались бесценными. Первым был неприметный мужичок невысокого роста с грустными поникшими глазами, напоминавший Марку виноватого спаниеля. Он был пекарем, а мулы привезли партизанам достаточно муки и прочих запасов, из которых можно было напечь хлеба, пирогов и сдобы.

Вторым, чей талант пригодился, оказался бывший плотник. Это выяснилось, когда начали пилить дрова: он работал в четыре раза быстрее остальных.

Когда дрова сложили под навес, Кармен велела плотнику заделать щели в летних домах. В одной хижине жили трое мужчин, в другой — Кармен, Дженни и Марк. Начав работать над последней, плотник обрел в лице Марка умелого помощника, ведь в детстве тот часто наблюдал за отцом в столярной мастерской на мысе Полумесяц и даже иногда ему помогал. Теперь этот опыт пригодился. К концу октября три хижины утеплили, заделали щели и защитили от непогоды. Теперь отряд мог не бояться зимы и грядущей изоляции.

В последний день октября партизаны убедились, что готовились не зря. Весь месяц стояла безоблачная солнечная погода, но потом все изменилось. Как только они проснулись, солнце ушло за завесу темно-серых облаков, а в середине дня пошел снег, сперва легкий, но, по мере того как короткий осенний день близился к концу, снегопад усилился. С наступлением сумерек над лагерем бушевал снежный буран, а склон горы укутало белое покрывало.

Наутро снегопад не прекратился, а когда к середине дня наконец перестал, лагерь оказался отрезанным от внешнего мира слоем снега почти в фут высотой. Теперь партизаны могли не бояться вражеской атаки, но, по сути, стали пленниками гор. Готовясь к долгой зиме, они не продумали одну важную вещь — что будут делать все это время. Смотреть на снежное поле за окном хижины вскоре надоело, и Кармен, поняв, что надо решать общую проблему, созвала собрание.

Дженни предложила объединить их умения и научить друг друга разным специальностям.

— Плотник может дать пару уроков столярного дела, а пекарь — научить нас печь хлеб. Мы тоже можем поделиться знаниями, — сказала Дженни, имея в виду себя и Кармен. — Мы с Англичанином хотели бы учить испанский; вы все можете нам помочь, а мы научим вас английскому. Кармен будет переводить.

— А я могу научить вас играть на гитаре, — сказал Сеговия[28], прозванный так из-за умения играть на музыкальном инструменте; хотя до маэстро ему было далеко, играл он неплохо.

— Ты мог бы и концерт нам устроить, с удовольствием послушаем, — добавила Кармен. — Нас ждут долгие вечера, будет скучно, но с песнями и гитарой время пройдет незаметно. А как же Англичанин, чему он может нас научить?

— Есть идея, — ответил Марк. — Пища для ума — это, конечно, замечательно, но не стоит забывать и о теле. Придет весна, мы захотим уехать, и окажется, что мы провели шесть-семь месяцев практически неподвижно. Ослабшим мышцам будет вдвойне тяжело идти по горной местности. Я предлагаю дважды в день делать зарядку, чтобы мышцы оставались в тонусе, иначе мы будем в плохой форме, когда настанет время их использовать. Если позволит погода, я постараюсь приносить свежее мясо и рыбу; дай бог, уловки, которым научил меня Лесник, сработают, и тогда мясо будет на столе постоянно и мы будем питаться сбалансированно. Это поможет сохранять хорошую физическую форму.

— Ты прав, — согласилась Кармен. — Давайте составим расписание и будем планировать каждый день. — Она замолчала, задумалась и добавила: — Англичанин, скажи, а ты уверен, что дичь и рыба не переведутся?

— Уверен.

— Тогда можно немного побаловать себя. Раз в неделю, например в субботу, можем устраивать пир; будем готовить по очереди, применяя навыки, которым научимся у нашего пекаря.

— Браво! — с радостью воскликнула Дженни.

Кармен улыбнулась.

— Я смотрю, твой испанский уже лучше.

С новым режимом дни и недели проходили незаметно; никто из маленького отряда не надеялся, что в изоляции будет так легко. Казалось, только что они остались одни в горах, а уже кончился ноябрь и наступил декабрь. В ноябре сильных снегопадов не было, но, когда они сели за еженедельный субботний стол в первую неделю декабря, небо угрожающе набухло. Кармен приготовила вкуснейшее рагу из кролика с травами, и, как только они доели, пошел снег и продолжал валить без перерыва почти двое суток. Когда снегопад наконец прекратился, лагерь оказался под шестифутовым слоем снега, а сильный северный ветер нанес сугробов.

Прошла неделя, и Марк подошел к Кармен.

— Я следил за оленями в лесу, — сказал он, — в такую погоду они не могут уйти далеко. Если позволишь, в нашем «ресторане» на Рождество может быть оленина. Но мне нужна твоя охотничья винтовка, а еще помощь Чики и Сеговии. Лагерю ничего не угрожает, а выстрел не будет слышно из-за снега.

Кармен согласилась, и на следующий день Сеговия отменил гитарные уроки и отправился в лес с Марком и Дженни. Они пошли к озеру, но вместо удочек взяли с собой длинный шест, веревки и винтовку Кармен. Через полчаса — а по лесу идти было легче, снег лежал там не так густо — они очутились в небольшой буковой рощице. На одном дереве на уровне головы виднелась маленькая, но отчетливая борозда. Марк велел им остановиться.

— Вот это место, — прошептал он. — Видите, я надрезал кору? Олени там, — он указал на восток, — примерно в миле отсюда, не больше. Вот что нужно сделать.

Дженни и Сеговия внимательно выслушали его план.

— Ты иди в левую сторону, — велел он испанцу. — Иди десять минут, а потом поверни направо. Оттуда пройди еще десять минут и стой. Это дерево, — Марк постучал по стволу старого дуба, — выше других. Поворачивайся к нему лицом и иди обратно. Так мы замкнем их в… — Марк замолчал и взглянул на Дженни, — как по-испански «треугольник»?

— Triangulo, — тихо ответила она.

— Si, un triangulo, — сказал Марк Сеговии и повернулся к Дженни. — Ты иди в правую сторону и сделай то же самое. Вы встанете с наветренной стороны, и, когда пойдете навстречу оленям, они вас учуют. И услышат.

— Но разве мы не окажемся у них на пути? — возразила Дженни.

— Об этом не волнуйся. Я спрячусь здесь. Я буду стоять с подветренной стороны, и олени меня не учуют; я подожду, пока они пробегут мимо, и выстрелю.

Сеговия и Дженни скрылись в лесу; Марк проводил их взглядом и устроился в засаде.

На Рождество устроили настоящий пир. Меню для праздника разработала Кармен, она же следила за приготовлениями вместе с пекарем и Дженни. Красочный стол контрастировал с блеклым пейзажем за окном. Партизаны сели за стол, украшенный еловыми шишками и остролистом, собранным Марком в лесу. Свечи создавали праздничное настроение, а еда была замечательной. Начали с паштета из оленьей печени с луком, чесноком и колбасой чоризо; к нему подали теплые булочки только что из печки. Главным блюдом стало оленье рагу; увы, без овощей, но с соусом из костного бульона, приправленного ягодами можжевельника и красным вином. На десерт Дженни удалось приготовить вполне съедобный рождественский пудинг с сухофруктами, найденными среди припасов, привезенных мулами. В перерывах между подачами блюд для партизан выступал Сеговия; он играл серенады, а плотник пел: оказалось, у него неплохой баритон. За вкусным ужином и несколькими бутылками прекрасного риоханского вина все забыли о трудностях и опасностях. Даже снежная буря за окном казалась уютной приметой зимы.

Разомлев от тепла, превосходной еды и вина, Марк и Дженни забыли о предосторожностях. Праздник закончился, и они ушли в спальню в соседней хижине. Оставшись наедине, они не стали таиться, как обычно, и тихие, но отчетливые звуки их страсти разнеслись в ночной тишине. Тогда Кармен, все еще сидевшая за столом с бокалом вина, тихо заплакала; бесшумные слезы покатились по ее прекрасным щекам. Она оплакивала своих юных друзей, которым их счастье казалось вечным и незыблемым; друзей, которые не понимали, в какой беде оказались. Оплакивала мужа и дочь, убитых мясниками, которых Кармен ненавидела всем сердцем; оплакивала свою страну, терзаемую враждой. Но горше всего она плакала по возлюбленному, отцу своего нерожденного ребенка, и сомневалась, что увидит его снова. Плакала она и о себе, одинокой, брошенной, и о неопределенном будущем ребенка, которого носила. Кармен знала, что этот ребенок никогда не узнает отцовской любви, так как дороги ее с Трубачом разойдутся и никогда уже не пересекутся снова.

Она подумала о юной паре — Англичанине, который во многом был похож на ее возлюбленного, и Чике, ставшей ей сестрой. Они пришли в ее жизнь в самое темное время, и их светлый юношеский оптимизм укрепил и возвысил ее дух. Они крепко подружились. Кармен знала, что пережитые события, которые еще не закончились, сформируют между ними неразрывную связь, дружбу, которая продлится до конца их дней. Звук из хижины стал громче, нетерпеливее. Кармен улыбнулась и подняла бокал, молча салютуя юным влюбленным.

Если бы не дети, Рэйчел Каугилл отменила бы празднование Рождества на мысе Полумесяц. С тех пор как Марк и Дженни отбыли в Испанию, прошло девять месяцев. Все это время о них не было вестей; встревоженные родственники не получали писем. В Испании бушевала война, и националисты во главе с генералом Франко, похоже, побеждали, а судьба республиканцев оставалась неясной.

Сонни и Рэйчел, Ханна и мама Дженни, Джойс, провели немало мучительных часов, придумывая, как раздобыть весточку о детях. Главная сложность заключалась в том, что большинство иностранных добровольцев отправлялись в Испанию под эгидой различных политических организаций, но Марк и Дженни поехали самостоятельно. Связаться с ними было невозможно.

Оставалось лишь молиться и надеяться, бороться с нетерпением и отвлекаться по мере сил. В лето, последовавшее за отъездом Марка и Дженни, Сонни много раз выводил семью на природу; отвлекающим фактором служил младший брат Марка, Билли. Тот зарекомендовал себя юным талантом в крикете и пользовался огромным спросом, несмотря на свои четырнадцать лет. Его взяли в постоянный состав школьной команды, где играли мальчики на четыре-пять лет его старше, а после окончания сезона школьных игр пригласили в юношескую сборную местного крикетного клуба. Тем летом родные Билли не пропускали ни одного матча. Находились и другие способы отвлечься; Сонни лез из кожи вон, лишь бы семейство — в том числе он сам — хотя бы ненадолго забыло о событиях на Иберийском полуострове. Впрочем, их хватало ненадолго. На несколько кратких часов им удавалось забыть о Марке и Дженни, но стоило вернуться в дом на мысе Полумесяц, где все напоминало о юных влюбленных, и игнорировать тягостные мысли становилось невозможно. Потом закончилось лето, крикетный сезон, и даже эти отвлекающие тактики перестали работать.

К Рождеству обеспокоенным родственникам пришлось признать, что они в отчаянии. И когда в том году семья села за рождественский стол, почти ни у кого не оставалось надежды когда-либо снова увидеть Марка или Дженни.

Что до маленького отряда, оказавшегося в ловушке в заснеженных горах, с наступлением 1937 года время стало тянуться невыносимо медленно, хотя месяцы до Рождества пролетели незаметно. Несмотря на попытки заполнить свой досуг, заложники погоды все же сталкивались с долгими периодами безделья и скуки. Компания подобралась пестрая, и одним из развлечений служили рассказы о родных краях. Вскоре испанцы узнали о Йоркшире больше, чем многие их сограждане знали обо всей Англии. Марк и Дженни рассказали, как многолик этот регион; о побережьях и сельских угодьях, фабричных городках и великолепных старинных городах, высокогорных болотах и пустошах и плодородных зеленых долинах. Йоркширский климат был так разнообразен, что за один день можно было увидеть все четыре времени года. Марку и Дженни, в свою очередь, поведали о жизни на западе Испании, где много лет прожила Кармен; о ее детстве на острове Ибица, где по-прежнему жила ее бабушка. Пекарь рассказал о столице Испании Мадриде. Плотник описал многочисленные красоты региона басков, а Сеговия с тоской рассказывал о своей родной Гранаде, прекрасном древнем городе, посреди которого раскинулся роскошный розовый дворец Альгамбра, образец мавританского стиля.

В конце февраля Марк стал замечать первые признаки медленной и постепенной оттепели; суровая зима наконец дала слабину. Перспектива скорого ухода из лагеря, ставшего для них скорее тюрьмой, чем убежищем, принесла маленькому отряду новые проблемы. Кармен была на шестом месяце беременности. Сможет ли она проделать тяжелый и подчас опасный путь по высокогорному лесу и спуститься к нижним склонам? Об этом говорили Дженни и Марк, лежа однажды вечером в кровати. За окном бушевал ветер, но теплый, западный, приближающий оттепель.

— По-хорошему Кармен надо остаться здесь до самых родов, — сказала Дженни.

— Возможно, выбирать мы и не сможем, — ответил Марк. — Это сейчас кажется, что оттепель, но через пару недель снегопады могут вернуться и мы снова окажемся в ловушке. Мне бы самому не хотелось в ближайшее время спускаться с гор. Представь, если в пути нас застигнет снежная буря; мы сами не выживем, не говоря о беременной женщине.

— Ты прав, но нужно подумать и о другом. Если ребенок родится здесь, что будем делать, если возникнут осложнения при родах? Я никогда не принимала роды, а мужчины, подозреваю, и подавно. Младенцам нужно тепло, а у нас нет даже маленькой тряпочки завернуть новорожденного.

— То есть, по-твоему, Кармен должна спуститься вниз до родов, несмотря на свое положение? Когда ребенок должен родиться?

— В конце апреля.

— Хорошо, но все равно все нужно приготовить на случай, если ей придется рожать здесь.

— О таком даже думать страшно. Я поговорю с Кармен.

— Я тоже боюсь, — призналась Кармен. — В октябре казалось, что до родов еще далеко, а наше выживание важнее. Теперь же мне страшно думать о переходе через лес; я бы лучше осталась здесь и здесь же родила.

— А если возникнут осложнения? — Дженни решила не скрывать своих страхов.

— Не переживай. Я уже рожала и знаю, чего ждать. Говорят, в первый раз сложнее всего, но у меня и в первый не было проблем. Лучше останусь здесь, чем рискну своей жизнью и жизнью ребенка, пустившись в опасный путь.

Тут в разговор вмешался Марк и, как обычно, заговорил о насущном:

— Тогда надо подумать, что понадобится ребенку. Я мало что знаю о детях, но, полагаю, им нужна еда, чистота и тепло, как любому новорожденному детенышу.

— Собственно, ничего больше и не нужно. О еде я позабочусь, а вот что делать с одеждой, непонятно.

— Вместо пеленок можно взять полотенца, их тут много, — предложила Дженни.

— Верно, а у меня есть пара блузок, которые можно разрезать и сшить распашонки, — согласилась Кармен. — Они из ткани, приятной к коже, но у нас совсем нет теплых шерстяных вещей; как защитить малыша от непогоды?

— Помню, мама с бабушкой все время вязали накануне рождения брата и сестер, — сказал Марк.

— Как мы будем вязать, если у нас нет шерсти? — возразила Кармен. — Если бы и была, нет спиц.

Кармен и Дженни перебрали свою одежду и отобрали несколько вещей из хлопка, чтобы их перешить. Марк все это время задумчиво молчал. Наконец он произнес:

— Можно распустить старые шерстяные вещи и связать из них вещи для малыша.

Дженни раздосадованно посмотрела на него.

— Ты что, совсем не слушаешь? — сурово произнесла она. — Кармен же сказала, что у нас нет спиц! И даже если мы распустим вещи, не сможем связать новые…

— Точно, — согласился Марк. — Что ж, не буду вам мешать.

Кармен посмотрела ему вслед и повернулась к Дженни.

— Он не обиделся? — встревоженно спросила она.

— Нет. Просто у него возникла идея, но он не хочет рассказывать, потому что хочет сделать сюрприз. Он любит удивлять.

— Что за идея? — не унималась Кармен.

— Не знаю, но, если все получится, мы скоро об этом услышим.

В последующие два дня они видели Марка лишь за обедом и ужином, и, как ни пытались выведать, чем он занят, им это не удавалось. Другие обитатели лагеря ничем не могли им помочь; они явно участвовали в сговоре и молчали, как рыбы. На третий день была суббота — день еженедельного праздничного ужина; на этой неделе его готовил пекарь. Позвали к столу, но Кармен заметила, что двоих человек не хватает. Не успела она ничего сказать, как в хижину вошли Марк и плотник. Оба улыбались до ушей.

Марк подошел к Кармен и достал из-за спины несколько клубков шерсти разных цветов и отнюдь не идеально круглой формы; видимо, их смотали из вещей, принадлежавших мужчинам. Женщины заверещали, что от клубков без спиц нет толку, но тут вперед вышел плотник. Смущенно улыбаясь, он вручил Кармен и Чике по две деревянные палочки цилиндрической формы примерно в фут длиной, тонкие и заостренные с одного конца. С тупого конца он приклеил круглые кусочки пробки от винной бутылки. Марк и плотник смастерили вязальные спицы.

Женщины уставились на них и рассмеялись.

— Так вот чем вы занимались! — сказала Дженни. — Ловко!

Несколько недель женщины с утра до вечера занимались делом, усердно вязали, кроили и шили хлопковые распашонки. К своему удивлению, Дженни обнаружила, что у нее талант вязать пинетки; связала она и разноцветное одеяло, а Кармен занималась маленькими вязаными кофточками и платьицами. Что до Марка с плотником, те спицами не ограничились и вскоре вручили Кармен набор маленьких деревянных пуговок, отполированных до гладкости, а позже — колыбельку для малыша. Время летело под такт мелькающих вязальных спиц, и не успели они оглянуться, как закончился март. Снег в лагере почти растаял; начался паводок. Скоро уровень воды в горных реках должен был снизиться, а путь к их убежищу — открыться; тогда им снова будет грозить опасность.

Несмотря на ясные теплые дни, по ночам по-прежнему ударяли морозы. Поскольку снег еще не стаял полностью, возникла новая угроза. Однажды Кармен, которой по всем признакам оставалось недолго до родов, поскользнулась на льду и упала. Несколько часов она мучилась от болей, но преждевременные роды, к счастью, не начались. И не одна Кармен была этому рада: Дженни, главная претендентка на роль акушерки, засомневалась, по плечу ли ей эта задача.

Став Дотти Мэллой, Дотти Фишер вскоре поняла, что супружеская жизнь и супружеское счастье — отнюдь не одно и то же. Ужасное прозрение случилось меньше чем через неделю после краткого медового месяца. Дэнни все время на что-то злился, но на что или на кого — Дотти не понимала. Зато поняла, что муж ее привык срывать злость на том, кто первый подвернется под руку. К сожалению, первой обычно подворачивалась она.

Вскоре их крошечное бунгало на овцеводческой станции превратилось из дома в тюрьму. Станция была большой, но хозяева там не жили. Они приезжали лишь раз в год, а остальное время наслаждались светской жизнью в Мельбурне. Дэнни оставался за главного и присматривал за большим стадом овец; лишь раз в году стригали на время освобождали его от обязанностей. Его бунгало — тюрьма Дотти — было ничем не лучше одиночной камеры.

Иногда Дэнни даже не разрешал ей сопровождать его в еженедельных поездках в город. Этих дней она боялась как огня; Дэнни всегда возвращался пьяным, от него пахло спиртным, духами и другими менее приятными ароматами, свидетельствовавшими о том, что он был с женщиной и их общение не ограничилось приятной беседой. Иногда он бросался с притязаниями на Дотти, но объятия, которых она раньше так ждала, превратились в гротескную пародию на самих себя — грубое и примитивное удовлетворение инстинкта. Дотти знала, что для него она лишь средство избавления от похоти. На ее месте могла бы быть любая; она просто всегда находилась под рукой, в этом и была ее привлекательность.

Воскресным утром Дотти почти всегда просыпалась в синяках — то было свидетельство, что Дэнни хорошо провел вечер субботы. Она ничего не делала, чтобы их заслужить; хватало одного неосторожного слова, иногда и взгляда. В один из редких визитов в город ее синяки заметила Луиза Финнеган. Расспросила, и Дотти совершила роковую ошибку, рассказав ей правду. Луиза передала все мужу, а тот, думая, что поступает в лучших интересах Дотти, вызвал Дэнни на разговор.

А Мэллой злился потому, что ему казалось, что его одурачили и заманили в ловушку. Он-то считал, что женитьба на Дотти обеспечит ему безбедную жизнь. Но не знал об условиях, прописанных в завещании ее отца. Ослепленный близостью богатства, он даже не подумал поинтересоваться и узнал о завещании уже после свадьбы.

Он пришел к Патрику Финнегану к требованием выделить ему денег на «необходимые нужды», главной из которых было спиртное. И узнал ужасную правду, которую Патрик, презиравший Мэллоя и не доверявший ему, с удовлетворением ему сообщил. Когда же Луиза донесла о синяках Дотти, он вовсе не стал таиться.

— Ты не получишь от меня ни пенни, — сказал он Мэллою. — Я ее опекун и полностью распоряжаюсь ее финансами. Если думаешь, что я дам деньги такому никчемному пьянице, как ты, чтобы ты потратил их на выпивку и шлюх, ты ошибаешься.

— И долго ты будешь ими распоряжаться? — От ярости у Мэллоя покраснело в глазах.

— Вечно. В завещании отца Дотти есть пункт, согласно которому я и другие попечители имеют право удерживать даже проценты от ее состояния ад инфинитум[29]. — Патрик с отвращением взглянул на Мэллоя и презрительно добавил: — Это значит «нет смысла больше спрашивать». Не утруждайся и не смотри в словаре.

Однако после этого разговора и замечания Финнегана по поводу синяков жизнь Дотти стала совсем невыносимой. Побои участились и ожесточились, а в город Дотти больше не приезжала; увы, исход оказался совсем не таким, как надеялись Патрик и Луиза.

У Дотти не было даже ребенка, чтобы отвлечься и окружить его любовью; никого, кто помог бы скоротать унылые, нескончаемые одинокие часы и дни. Узнав правду о нраве Мэллоя, Дотти боялась забеременеть. Впрочем, это было маловероятно, так как Мэллой практически не прикасался к ней, разве что кулаками, а иногда и сапогами, и ремнем.

Как она ни старалась, ему было не угодить. А Дотти старалась. Уж в чем нельзя было ее упрекнуть, так в отсутствии старания. Она никогда в жизни так не старалась, но все без толку. Что бы она ни говорила, что бы ни делала, Дэнни оставался недоволен. Если Дотти пыталась навести уют в бунгало, он высмеивал ее — мол, хочет воссоздать былую роскошь, к которой привыкла. Если пыталась готовить, он заявлял, что блюдо недожарено, пережарено, не имеет вкуса или он хотел другое. А если бунтовала и отказывалась готовить, бил и заявлял, что это ей вместо десерта за то, что была ленивой потаскухой.

Ангелина Рокка совершенно верно угадала планы Люка Фишера на будущее. Он отправился в Сидней и там наслаждался светской жизнью на полную катушку. Молодому, красивому, богатому и обаятельному парню нетрудно было найти себе спутницу для приятного времяпровождения в городе.

На Новый год он уехал в Париж и вскоре обнаружил, что в Европе холостой молодой богатый австралиец притягивает к себе женщин как магнитом, причем как респектабельных дам, так и не очень. Ему нравились обе категории, хотя вторая, пожалуй, меньше.

Его познакомили с бразильянкой старше него на три года. В шестнадцать лет Рамона вышла замуж за сорокасемилетнего мультимиллионера. Их брак, что удивительно, оказался счастливым, вероятно, даже слишком, если верить слухам: поговаривали, что муж Рамоны умер от сердечного приступа в результате ее неумеренных сексуальных аппетитов. Вдова не подтверждала, но и не опровергала эти слухи.

После смерти супруга Рамона ушла в глубокий траур. А через год — срок, которого требовали приличия — решила отправиться путешествовать. Когда ее познакомили с Люком Фишером, у Рамоны уже более двух лет не было мужчины. И тут ей подвернулся Люк — молодой, красивый, сексуальный, с озорной искрой в голубых глазах. Рамона взглянула в эти глаза и решила, что двух лет целибата достаточно.

Тем вечером Люк выпил слишком много шампанского, но, когда проснулся следующим утром, у него болела не голова, а плечо. Открыв глаза, он понял почему. На его плече лежала голова Рамоны; ее роскошные длинные темные волосы веером разметались по подушке. Люк улыбнулся, вспомнив, что произошло вчера, и приподнял укрывавшую их простыню. Посмотрел на ее слегка загорелое тело, полные упругие груди и тонкую талию и тут же возбудился. Взял ее руку и мягко потянул вниз. Рамона сонно и чувственно улыбнулась, ощутив, чего коснулась ее ладонь.

— Опять? — спросила она. По-английски она говорила с сильным акцентом, а ее голос охрип от страсти.

— Опять, — решительно подтвердил Люк, — а потом опять и снова.

Почти полгода они вместе путешествовали по Европе. Но постепенно их пыл угас. Обоим хотелось покорять новые вершины. Люк мечтал посмотреть мир, а Рамона не собиралась ограничиваться одним любовником.

И все же они расставались с сожалением. Рамона стояла на платформе Афинского вокзала и плакала, обнимая Люка.

— Береги себя, мой кенгуренок, — в последний раз назвала она его ласковым прозвищем. — Езжай и делай великие дела. Я никогда бы не смогла удовлетворить твою неумную жажду. Когда-нибудь и где-нибудь ты найдешь женщину, которая сможет это; тогда ты остепенишься, но пока весь мир в твоем распоряжении; не упусти свой шанс.

— Прощай, Рамона. — Люк сам чуть не плакал. — Я никогда не забуду тебя и время, что мы провели вместе. Будешь в Австралии — найди меня.

Рамона усмехнулась; за ее усмешкой всегда следовал озорной выпад.

— Ты-то не забудешь, но я бы подумала, прежде чем опрометчиво приглашать меня в гости. Что скажет твоя жена и трое детей, когда я появлюсь на пороге?

Люк с улыбкой представил эту картину.

— Если у меня будут мальчишки, они присвистнут и скажут: «Ну папа! Ну счастливчик!»

Они расстались, смеясь, и, хотя в поезде, пересекавшем Европу, Люк грустил, сев на лайнер, плывший в Соединенные Штаты, он быстро утешился в постели попутчицы, разведенной американки с ангельским личиком и душой неутомимой нимфоманки. Плавание позволило им сполна насладиться компанией друг друга, но устать друг от друга они не успели и ни о чем не жалели, когда сошли с трапа и разбрелись в разные стороны.

На огромном континенте Люк потерялся, пару раз в буквальном смысле. Он исколесил всю Северную Америку и даже побывал в Канаде. Лишь вернувшись в роскошный нью-йоркский отель и сев ужинать в одиночестве, он впервые за все время затосковал по дому. А через два дня понял, что готов вернуться в Австралию. Он заехал на край света и побывал там, где даже не мечтал оказаться, но вдруг понял, что с кочевым образом жизни пора заканчивать, и почувствовал, что готов остепениться. Где он осядет и с кем, он пока не знал, но, вновь ступив на австралийскую землю, не сомневался в одном: он никогда больше не уедет. Может, и хорошо, что Люк не умел видеть будущее и никогда не слышал поговорку «Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах».

Вернувшись домой, Люк ощутил себя потерянным. Он вернулся в Австралию, потому что тосковал по родине, но обстоятельства, что привели к его добровольной ссылке, не изменились. Из порта он направился прямо в филиал банка «Фишер-Спрингз» и снял со счета крупную сумму денег, а также забрал небольшую стопку писем, накопившихся за время его отсутствия. Потом велел таксисту отвезти его в ближайший приличный отель.

В отеле он принялся распечатывать конверты. В первых двух оказались экземпляры годовых отчетов «Фишер-Спрингз»: с момента его отъезда прошло два финансовых года. Группа компаний приносила прибыль; увидев цифры в отчете по дивидендам, он удивленно и довольно улыбнулся. К отчету прилагались письма от Патрика и Луизы Финнеган; он отложил их в сторону, чтобы прочесть позже.

Содержимое следующего конверта порадовало его не меньше: это был отчет о винограднике от Джанни и Ангелины Рокка. Те нашли и купили участок земли, годный под виноградник, расчистили часть территории и посадили импортные лозы. Те росли хорошо, но Джанни не спешил расчищать остаток земли и засаживать участок полностью до первого сбора урожая: хотел удостовериться, что лозы дадут хороший виноград. По-видимому, Джанни не только обладал талантом винодела, но и унаследовал семейное деловое чутье.

Следующее письмо было отправлено год назад. Брат Люка, Филип, раскаивался в содеянном и умолял Люка вернуться домой. Люк выбросил письмо в мусор. Письма Патрика и Луизы заставили его задуматься. Он решил ответить на них, когда будет готов. Остался последний конверт, довольно пухлый. Его содержимое совершенно выбило Люка из колеи, и понадобилось много дней, прежде чем эмоции от прочитанного улеглись. Почерк был незнакомый; он заглянул на последнюю страницу, удивленно присвистнул и начал читать.

Люк отложил письмо; сердце отяжелело от печали, горя и неизбывного одиночества. Прошло много времени, прежде чем он снова смог взять письмо и продолжить читать.

Люк так часто дышал, словно пробежал марафон. Признание Беллы сперва его позабавило, затем повергло в шок и поразило и, наконец, оставило в полном смятении. Люк открыл приложенный конверт и достал фотографии. Он помнил Беллу, какой она была в момент его отъезда: тощей девчонкой со слишком длинными руками и ногами-тростинками. Ее светлые волосы вечно были не причесаны, и она ругалась, как сапожник. Волосы остались светлыми — такими же, как у матери, — ноги стали еще длиннее, но она была уже не тощей. С фотографии на него смотрела девушка, не ребенок. Ее формы округлились, и она стала прекрасной. Никто из его любовниц, даже ослепительная смуглая Рамона, не мог посоревноваться с Беллой Финнеган красотой. Но взгляд Люка приковали ее глаза, голубые и решительные; глаза, словно призывавшие его поверить всему, что она написала, и принять ее всерьез. Он уже решил вернуться домой и побывать на могиле Цисси и ее мужа Боба; теперь у него была еще одна веская причина наведаться к Финнеганам.

По воскресеньям Дэнни Мэллой привык спать допоздна, восстанавливаясь после бурной субботней ночи. Вернувшись домой накануне вечером, он выплеснул свое недовольство и злость за воображаемые жизненные неудачи на жену; это, впрочем, уже превратилось для него в своего рода ритуал. Избиение жены приносило чувство удовлетворения, и он со спокойной душой шел спать и погружался в пьяный ступор. Одинокой и плачущей Дотти оставались фингалы, разбитая губа и куча синяков на туловище и руках, которыми она пыталась обороняться.

На следующий день Дэнни проснулся незадолго до полудня: что-то его разбудило. С раскалывающейся головой он сел в кровати. Снаружи доносился рев автомобильного мотора — звук, который на одинокой овцеводческой станции услышишь нечасто. Он, покачиваясь, встал с кровати. Вчера он даже не разделся. Во рту было солоно и горько. Споткнувшись о брошенные сапоги, он упал и ударился головой об острый угол комода. Теперь голова заболела еще сильнее. «Кого еще принесло утром в воскресенье?» — угрюмо и раздражительно подумал Дэнни.

Он надел злосчастные сапоги и переместился в гостиную. Выглянул в окно и недовольно прищурился; ослепительно-яркое солнце ударило в его многострадальные глаза. Сфокусировав взгляд, Дэнни заметил большую, на вид дорогую машину, припаркованную около забора, которым был огорожен их крошечный садик. У машины стоял мужчина, которого Дэнни прежде никогда не видел.

Дэнни с потрясением и яростью смотрел, как незнакомец обнимал Дотти, а той, казалось, это нравилось. Дэнни не верил своим глазам. Гнев заклокотал внутри; пульсирующая головная боль усилилась. Значит, у Дотти был любовник, и они обнимались прямо на пороге его, Дэнни, дома, у всех на виду! Дэнни распахнул входную дверь и вылетел на дорогу — типичный разъяренный муж.

— Ах ты грязная потаскуха! Ты чем это занимаешься? — заорал он.

Не успели Дотти или незнакомец ответить, как Дэнни открыл калитку и дернул Дотти за руку. Он оттащил ее в сторону и, со всей силы замахнувшись, ударил по лицу. На щеке осталась красная отметина.

— Прекрати, — велел незнакомец тоном жестким, как сталь.

Дэнни был не в настроении слушать приказы, тем более от человека, которого считал любовником Дотти.

— Да иди ты, — закричал он и приготовился ударить ублюдка по лицу, чтобы тот впредь не путался с чужими женами. — Убирайся вон с моей земли, а не то устрою тебе такую взбучку, что до конца дней будешь меня припоминать, — проревел он.

Вместо ответа незнакомец отвесил Дэнни превосходный хук справа. Удар пришелся по носу и оказался таким сильным, что Дэнни повалился навзничь. Голова с отвратительным треском ударилась о забор. Он сел, привалившись к забору; из сломанного носа хлестала кровь. Незнакомец же схватил его за грудки, заставил встать и прижал к ограде. Вскоре Дэнни перестал бояться за свое здоровье и начал опасаться за свою жизнь: игнорируя мольбы Дотти, незнакомец избивал Дэнни так беспощадно, как последний никогда не бил жену. В конце концов он сжалился, и Дэнни сполз на землю, скуля от боли и страха. Под глазами красовались фингалы, разбитые губы опухли, а ребра покрылись такими синяками, что лишь через несколько недель он смог вздохнуть без боли.

Незнакомец бросил на Дэнни полный отвращения взгляд и пнул его мыском ботинка.

— Я Люк Фишер, старший брат Дотти, — добавил он в качестве объяснения, — и я ее забираю. — Мэллой, находившийся в полуобмороке, почти не разбирал его слов. — И это, — он снова пнул его ботинком, — лишь малая часть того, что ты получишь, если еще раз приблизишься к Дотти. Если дорожишь своей шкурой, даже не думай ее искать.

Люк повернулся к Дотти, и его голос вновь стал спокойным и ласковым:

— Иди собери вещи.

Дотти заплакала.

— Не плачь о нем, милая. Он того не стоит. Беги и собирайся.

Дотти улыбнулась сквозь слезы.

— Ты назвал меня «милая». Меня папа так всегда называл.

Люк улыбнулся.

— Беги и собирайся, — повторил он.

— А Дэнни? — Дотти по-прежнему волновалась.

Люк глянул на полуобморочную фигуру у своих ног.

— Черт с ним, с Дэнни, — беззаботно ответил он.

Патрик и Луиза Финнеган сидели на веранде. Патрик уснул; газета, которую он читал, лежала без дела на коленях. Луиза и сама с трудом пыталась сосредоточиться на чтении: в ее руках был классический роман Маргарет Митчелл «Унесенные ветром». Звук приближающегося автомобиля отвлек ее от страстей, разгоревшихся между Реттом Батлером и Скарлетт О’Хара. Луиза с любопытством наблюдала, как машина свернула на дорожку, ведущую к их дому, и остановилась рядом с автомобилем Патрика. Луиза удивленно заморгала: Дотти открыла дверцу с пассажирской стороны, вышла и подождала водителя. Луиза поправила очки. Пригляделась. И через миг бросила книжку, вскочила и воскликнула:

— Патрик, проснись! Люк вернулся! — Она сбежала по крыльцу и бросилась навстречу Люку по лужайке.

— Что? — сонно отвечал Патрик. Он с трудом поднялся на ноги и посмотрел вслед жене. Хотел было пойти за ней, но не успел сделать и двух шагов, как дверь дома распахнулась и наружу вылетела его дочь Белла, промчавшись мимо, как экспресс. Отец удивленно заморгал, встряхнул головой, прогоняя остатки сна, и встревоженно взглянул на дверь дома — не дай бог еще кто-то оттуда выбежит. Затем он проследовал за женой и дочерью, желая посмотреть, почему те внезапно сошли с ума.

В тот день на столе не было откормленного теленка[30], но блудный сын получил прием, о котором мог только мечтать. Финнеганы чуть не подрались, споря, кто сядет ближе к Люку. Спор разрешила Луиза.

— Белла, садись рядом с Люком; Дотти, ты садись с другой стороны, а остальные займите обычные места. — Дотти улыбнулась, младшие дети насупились, а Белла чуть не лопнула от счастья.

Если прежде у Луизы и оставались сомнения насчет того, влюблена ли в Люка ее старшая дочь, теперь они развеялись. Во-первых, Белла почти не проявляла интерес к другим мальчикам. Настаивала, что именно она должна сообщить Люку о смерти Цисси. Именно тогда Луиза почти перестала сомневаться, но не знала, была ли это влюбленность, которой суждено было пройти, или настоящее чувство. В первом случае Луиза доверяла Люку и знала, что тот не обидит Беллу. Если же чувства ее окажутся долговечнее девичьей влюбленности, Луиза не представляла более удачного исхода для дочери. Белла была резкой и прямолинейной, говорила, что думала, и не отличалась тактом, но Луиза знала, что в увлечениях она упорна и непоколебима.

Что до Люка, тот столкнулся с интересной дилеммой. Он вернулся домой, преследуя три цели: побывать на могиле Цисси, решить проблемы Дотти и охладить пыл Беллы. Фотографии, которые она прислала, порядком его смутили. А когда он увидел ее около дома, его благородное намерение дрогнуло. Он понял, что фотографии не передавали ее красоты. Тут от благородства Люка не осталось и следа. Чтобы скрыть смущение, за ужином Люк говорил почти без умолку. Рассказывал семье, где побывал, какие видел достопримечательности, с кем познакомился. Правда, из уважения к чувствам Беллы не стал упоминать о своих романтических победах.

Он сказал, что на следующий день планирует сходить на кладбище, но задерживаться не станет. Он хотел взять Дотти с собой в Мельбурн, купить дом и поселить ее там, чтобы сестра вела хозяйство.

После ужина Люк сказал, что хочет прогуляться к особняку Фишеров. Он решил пойти один.

Из уважения к его чувствам Луиза велела остальным остаться дома и помочь с мытьем посуды и другими делами.

Вечер выдался чудесный; именно такие вечера Люк с тоской вспоминал, когда был далеко от дома. Он лег животом на прохладную траву и пристроил голову на сложенные руки. Услышал тихие шаги и улыбнулся. Не переставая смотреть на почерневший остов дома, произнес:

— Ну привет, мисс Изабелла Финнеган.

— Привет, Люк Фишер, — ответила Изабелла и легла рядом. — Как же ты догадался, что я пойду следом?

— Я вернулся из-за Цисси, из-за Дотти, — он замолчал и взглянул на девушку, — и из-за тебя. Хотел сказать, чтобы ты забыла о своей глупой влюбленности и нашла себе другого.

Белле вдруг стало холодно; ее рука задрожала. Люк накрыл ее руку своей ладонью и улыбнулся. Эту улыбку она так хорошо знала; так по ней тосковала.

— Беда в том, что я не знаю, хочу ли, чтобы ты забыла обо мне и нашла кого-то еще. Я эгоист, я не думаю о других, в моем возрасте я не должен быть столь неосторожным, но… я не могу.

— Люк, мне почти пятнадцать, а тебе только двадцать один. Еще несколько лет ничего не изменят — для меня. Возможно, то, что я говорю, кажется слишком смелым, слишком откровенным, но я не похожа на других девушек. Я иначе все воспринимаю. Я всегда знаю, чего хочу от жизни, так что привыкай.

Люк вдруг понял, как поступить.

— А как тебе такой план: завтра я поговорю с твоей мамой и попрошу, чтобы она разрешила нам переписываться, пока я буду в отъезде. Что скажешь?

— Хороший план, кроме того, что ты уедешь. Но пообещай мне кое-что.

— Что?

— Что будешь рассказывать мне обо всем, не только о прошедшем цензуру, как за ужином. И если я узнаю, что ты был с другой, то отрежу тебе яйца.

— Белла! — в ужасе воскликнул Люк.

— Привыкай, Люк, — беззаботно ответила она. — Я не тихая овечка, нет. Я говорю и делаю, что думаю, и, если кому-то не нравится, пусть идет к черту.

— Охотно верю, — изумленно произнес Люк. — Какие еще сюрпризы ты мне приготовила?

— Больше никаких. Став твоей, я стану твоей спутницей во всем. В том числе в том, о чем ты сейчас думаешь. Надеюсь, к тому моменту у тебя еще останутся силы.

Люк рассмеялся, не в силах поверить в ее дерзость.

— Думаю, я справлюсь, — пробормотал он, — что-то еще?

— Да, — велела она. — Поцелуй меня.

Их первый поцелуй — ее первый поцелуй — вполне ожидаемо оказался сладким, лишь с легкой примесью страсти. Когда он выпустил ее из объятий, она внимательно посмотрела на него.

— Очень мило, — саркастически произнесла она, — а теперь поцелуй меня по-настоящему.

Люк схватил ее, прижал к себе и поцеловал яростно, а она ответила таким же пылом. Он ощутил горевший в ней огонь, и пламя в его сердце вспыхнуло в ответ. Когда он наконец ее отпустил, лицо Беллы было довольным.

— Так-то лучше, — сказала она.

— Да, Белла. — Так Люк Фишер, смелый и решительный делец, дважды герой всей Австралии, человек, защитивший сестру от побоев мужа, понял, что встретил себе ровню.

Перед отъездом Люка и Дотти в Мельбурн у Люка с Луизой случился разговор о делах любовных.

— Я пришел просить вас о большом одолжении, — сказал Люк, — но сперва расскажу, в чем дело.

— Видимо, это касается моей безрассудной сумасбродки-дочери, — тихо ответила Луиза.

Люк зарделся и кивнул.

— Да, дело касается Беллы, точнее, — поправился он, — Беллы и меня. Хочу попросить, чтобы вы разрешили нам переписываться после моего отъезда.

— Не вижу причин это запрещать. Вы же с ней как брат и сестра. — Луизе нравился Люк, но она не удержалась и немного поддразнила его; кроме того, ей не терпелось узнать, как на самом деле обстоят дела.

— Раньше это действительно было так, — прямо ответил Люк, — но не теперь. До недавнего времени я не понимал своих чувств к ней, но дело в том, что я люблю Беллу, и люблю не как сестру, а как девушку. Девушку, которая, надеюсь, и дальше будет испытывать ко мне те же чувства, что сейчас. Я знаю, что вы сейчас скажете — что она еще очень молода. Отчасти поэтому я и решил уехать. Боюсь сделать что-то, о чем потом пожалею, и не хочу расстроить вас с Патриком. Кроме того, я хочу дать Белле шанс передумать.

Луиза сжалилась над ним.

— Люк, мне давно известно о ее чувствах к тебе. И другой в подобной ситуации уезжать бы не стал. Думаю, тебе не стоит волноваться, что Белла передумает; она из другого теста.

— Надеюсь, этого действительно не произойдет, — пылко проговорил Люк.

Луиза улыбнулась.

— Это характеризует тебя с лучшей стороны, и я рада за вас обоих. Если бы мне пришлось выбирать идеального спутника жизни для Беллы, я бы выбрала тебя. Она упряма и может быть импульсивной и откровенной на грани бестактности, но она умеет любить и никогда тебя не предаст.

— Мы пока не берем на себя обязательства, по крайней мере я от нее этого не требую, — поспешил заверить ее Люк, — хотя Белла, кажется, уверена в своих чувствах. Значит, вы не против, если мы станем переписываться?

— Ничуть. — Луиза шагнула к нему и обняла. — Ты нам с Патриком как сын, Люк, и, надеюсь, скоро станешь нашим зятем.

Узнав о согласии матери, Белла пришла в небывалый восторг. Перед отъездом Люка и Дотти в Мельбурн она выгадала момент и осталась с Дотти наедине.

— Приглядывай за Люком, — велела Белла. — Не хочу, чтобы он с кем-нибудь связался; если ты не против, можешь отпугивать всех девчонок, я буду тебе очень благодарна.

Глаза Дотти округлились, и она удивленно присвистнула.

— Так вот, значит, в чем дело, — сказала Дотти. — То-то я заметила, что вы пытаетесь уединиться.

— Да-да, — подтвердила Белла. — Теперь он мой, а остальные — руки прочь! Чтобы ни одна мельбурнская девчонка не вцепилась в него своими когтями!

— Не волнуйся, — заверила ее Дотти, — я буду охранять брата, как дракон принцессу, но, думаю, тебе не о чем волноваться. Мельбурнские девчонки тебе в подметки не годятся.

В первую неделю апреля Кармен поняла, что ребенку тесно в плену, как им всем было тесно в снежном плену гор, и вскоре он потребует освободить его досрочно. Однажды на закате дня они услышали стук копыт. Приехал Эль Боскеро, Лесник; он путешествовал на ослике и привез срочные и невеселые новости. Пока он рассказывал о случившемся остальным, Кармен читала письмо от их теперь уже бывшего командира Трубача.

Кармен подняла голову. Ее глаза блестели от непролитых слез.

— Когда он это написал? — безжизненным голосом спросила она.

— Месяц назад, — тихо ответил Лесник.

— Значит, он уже уехал? — Кармен задала вопрос, уже зная на него ответ.

— Да, уехал. — Он указал на живот Кармен, не оставлявший никаких сомнений о ее положении. — Он не знал об этом?

— Нет, не знал, и хорошо; тогда он бы разрывался между чувством долга передо мной и своей родиной. Это погубило бы его, а он слишком хороший человек.

В два часа ночи Марка и Дженни разбудил стук в дверь их спальни.

— В чем дело? — воскликнул Марк и принялся нащупывать пистолет, который хранил у кровати.

— Чика. Пусть Чика выйдет. Сейчас же!

Несмотря на безотлагательность просьбы, ребенок родился только к завтраку. Первым новорожденную представили Марку.

— Позвольте я вас познакомлю, — сказала гордая мать. — Эта юная леди — сеньорита Консуэла. По-испански это значит «утешение». Ей подходит это имя; она мое утешение после всех потерь.

Через три недели было решено, что Кармен и Консуэла готовы отправиться в путь. Отряд покинул лагерь теперь уже навсегда.

— Все когда-нибудь кончается; скоро нам предстоят новые прощания, вот и еще одно, — задумчиво произнесла Кармен, когда они в последний раз окинули взглядом горное убежище, так долго служившее им домом.

Путь внизк подножию горы прошел без происшествий во многом благодаря Леснику. Они готовились спуститься с последнего склона; Марк с Дженни, возглавлявшие процессию, обернулись и посмотрели на гору. На фоне заходящего солнца вырисовывался силуэт Кармен, сидевшей на ослике. Такой они ее и запомнили — яркий, символичный образ, женщина, с ребенком в перевязи на груди и винтовкой наперевес.

В плодородных долинах Риохи они попрощались с плотником, пекарем и Сеговией. Лесник повел Кармен, Марка и Дженни в долгий поход к морю, на восток и юг по берегу могучей реки Эбро. Они дошли до Валенсии в середине мая. Там Марк и Дженни с помощью Лесника купили билет на пароход до Марселя.

Четверо партизан стояли на причале, прощались и не стыдились плакать. Теперь им больше ничего не грозило и можно было назвать свои настоящие имена.

Кармен улыбнулась и взглянула на малышку, которую держала на руках.

— Я решила дать ей второе имя. Я назову ее Консуэла Женевьева в память о нашей дружбе. Женевьева — то же, что и Дженнифер: так зовут мою акушерку, моего товарища, подругу и сестру, которой у меня никогда не было.

Глаза Дженни наполнились слезами.

К удивлению Марка и Дженни, они узнали, что Кармен блефовала: ее на самом деле звали Кармен.

— То есть это твое настоящее имя? — ахнула Дженни.

— Конечно, в этом весь юмор.

— А отец Консуэлы?

Кармен взглянула на свою крошечную дочку, чьи большие глаза выглядывали из-под одеяла и рассматривали незнакомый мир, в котором она очутилась. Кармен встряхнула головой.

— Это в прошлом. Когда-то я думала, что он самый благородный представитель вашего народа, но это было до того, как я встретила вас двоих.

— Хочешь сказать, отец Консуэлы — англичанин? — удивился Марк.

— Да. — Кармен подмигнула ему. — Ты, Дженни, лучше смотри за Марком; ты теперь знаешь, что у меня слабость к англичанам.

— Я присмотрю, не беспокойся. — Дженни наклонилась и обняла Кармен; они замерли в молчаливом прощании.

Дженни и Марк стояли на палубе и смотрели на удаляющийся порт. Дженни в последний раз помахала двум крошечным, уже расплывчатым фигурам на пристани и улыбнулась.

— Скоро мы будем в Англии? — спросила она.

— Если повезет, в начале июля, — ответил Марк, задумался ненадолго и произнес: — Боже, только что вспомнил. Есть идея.

— Что на этот раз? — Дженни начала относиться к его идеям с подозрением.

Марк ответил и с удивлением обнаружил, что в кои-то веки она не стала возражать.

— Отличный план, дорогой.

— Интересно, как там дома? — задумался Марк.

Дженни рассмеялась.

— Вряд ли там что-то изменилось. Дома всегда все спокойно.

Но она ошибалась. Пока их не было, Эдвард VIII отрекся от трона, и королем стал Георг VI, принявший этот титул с крайней неохотой. Британская нация надеялась на период стабильности и мира, но иногда даже надежды и молитвы целой нации остаются без ответа.

Идрит Пойнтон с большим интересом прочел лежавший на его столе отчет. Тот был длинным, подробным и впечатляющим. Проделанным анализом гордился бы и более опытный оперативник. У отчета был один серьезный недостаток: действия агента вышли далеко за пределы предписанной ему роли наблюдателя. Подобное пренебрежение заданием заслуживало выговор; перед следующим заданием, гораздо более опасным, агента требовалось как следует отчитать.

Идрит встал из-за стола и вызвал агента, ожидавшего в приемной.

— Садись. Есть замечания по поводу твоего отчета.

Пойнтон сразу перешел к делу.

— Весьма увлекательное чтиво. — Идрит указал на бумаги на столе. — И если бы это было художественное произведение, твой отчет стал бы бестселлером, но я не помню, чтобы перед отъездом велел тебе принимать какую-то сторону в войне в Испании, вступать в партизанский отряд и тем более становиться его командиром. Я, разумеется, могу ошибаться; если память меня подводит, поправь меня, пожалуйста.

— Нет, с памятью у тебя все в порядке. Я знал, что нельзя вовлекаться в процесс, и прошу прощения. Но я не смог стоять в стороне и делать вид, что мне все равно. То, что я видел в Бадахосе… это оказалось последней каплей.

— Расскажи.

— Там был ад. Националисты захватили город, взяли управление на себя и начали систематически истреблять всех, кого подозревали в симпатиях республиканцам. Дальше все вышло случайно… Я проходил мимо одного дома, услышал крики и догадался, что происходит внутри. Зашел и не смог ничего с собой поделать. Там было четверо солдат-националистов. Мужа женщины убили, перерезали ему горло. Один стоял и держал женщину, а другие по очереди насиловали ее дочь. Последнего та укусила, и он проткнул штыком ее живот и разорвал его. Когда я подошел, девочка лежала на полу и извивалась в агонии; внутренности вывалились, она умирала в луже собственной крови. Тогда я застрелил того, кто держал мать, и отдал ей пистолет. Остальных она убила сама. Пуль она не жалела; заставила националистов помучиться перед смертью. — Он замолчал; глаза заблестели от слез, и он шепотом рассказал о последнем ужасе, который случился: — Потом она выстрелила в дочь, чтобы положить конец ее страданиям. Девочке было всего восемь лет. Теперь вы понимаете, почему я не смог оставаться в стороне и быть нейтральным наблюдателем?

Даже Пойнтон, тертый калач, поразился этому рассказу.

— И это был не единственный случай?

Агент мрачно продолжал:

— Не единственный. Такое творилось по всему городу или нечто подобное. Мы сбежали после того, как женщина подожгла дом. Она хотела его сжечь, словно надеялась стереть его из памяти, но этого, разумеется, не будет никогда. Мы поехали на восток, стремились скорее сбежать от непотребств, творившихся в Бадахосе. К партизанам присоединились по чистой случайности, и становиться командиром я не собирался. Мы сделали все возможное, но фашисты были слишком хорошо вооружены. Их поддерживали Германия и Италия, у националистов были войска, самолеты, боеприпасы, а маленькие отряды республиканцев бились врукопашную. Кто-то из них поддерживал коммунистов, другие — социалистов; не было ни общего плана, ни стратегии. Поражение было неизбежным.

— А та женщина? Удалось ли ей сбежать? — спросил Идрит.

— Не знаю. Надеюсь, удалось. Кармен столько выстрадала. Я сделал все что мог, отправил человека, хорошо знавшего местность, чтобы тот помог ей выбраться. Он должен был отвезти ее на побережье в Валенсию; тогда республиканцы все еще контролировали этот регион. Я планировал переправить ее на рыбацкой лодке на Ибицу, где жила ее бабушка. В горах с ней зимовали двое англичан, молодая пара, вступившая в партизанский отряд случайно, совсем как я. Они оказались славными бойцами, насколько мне известно, но удалось ли им бежать, я не знаю.

— Их имена? — потребовал Пойнтон.

— Не знаю. Я с ними не встречался.

Идрит постучал по стопке листов на столе.

— Теперь я лучше понимаю, почему ты так поступил. В тех же обстоятельствах я, пожалуй, сделал бы то же самое. Особенно если Кармен действительно так красива, как ты описываешь, — с улыбкой добавил он. — В горах, наверное, бывает холодно, — многозначительно произнес он.

— Я холода не замечал.

— Неудивительно. Но пора переходить к следующему заданию. Скажи, что тебе известно о тяжелой воде?

— Тяжелая вода? Что это?

— Так я и думал. Что ж, всему, что не знаешь, придется учиться. Считай, что вернулся в университет на урок химии, который преподаст тебе один из наших более нормальных профессоров. — Пойнтон указал на стопку бумаг на приставном столике. — Немного легкого чтения, — с улыбкой произнес он. — Изучи, ознакомься и на следующей неделе отправляйся на стажировку к умникам. Понятно?

— Да, сэр.

Джошуа Джонс встал и собрал документы, бумаги и справочники — все, что понадобится для нового задания.

— Кстати, когда закончишь с чтением, можешь навестить родных. У тебя четыре дня в запасе.

— Спасибо. — Джош улыбнулся при мысли о предстоящей встрече.

В комнате, которую выделили ему под кабинет, окон не было, и он замечал течение времени лишь во время перерывов на чай. Чашки чая приносила красивая секретарша. Несколько раз девушка, сжалившись над симпатичным молодым агентом, выкладывала на блюдце печенье; Джош благодарно ей улыбался.

Наконец, осознав, что больше на сегодня в его голове информации не уложится, Джош решил пойти домой. Взглянул на часы и с удивлением отметил, что рабочий день давно закончился. Он встал, потянулся, размял затекшие от долгого сидения ноги. Достал из кармана ключ, который дал ему Пойнтон, запер дверь кабинета и пошел по коридору.

Джош заметил, как тихо было в здании; шумные кабинеты опустели, их обитатели, скорее всего, были уже дома или ехали домой. Видимо, он ушел последним, не считая вахтера — тот дежурил всю ночь, пока утром не приходил его сменщик. «Ну и хорошо, пусть доложит начальству о моем трудолюбии». — подумал Джоша с улыбкой.

Он почти дошел до большой общей комнаты в конце коридора, когда дверь справа открылась и вышла молодая женщина. Джош не успел остановиться, и они столкнулись; женщина зашаталась и выронила папки, которые несла в руках. Бумаги разлетелись по протертому ковру. Джош пробормотал «извините», наклонился, начал собирать папки и замер, услышав резкий голос женщины:

— Не трогайте. Это вас не касается.

Он поднял голову, пораженный не резким приказным тоном, а голосом, который сразу узнал.

— Джессика! Что ты тут делаешь?

Ее лицо побелело. Джош заметил, что она вытянула руку и оперлась о стену, чтобы удержаться на ногах.

— Джош!

Он повторил вопрос, в этот раз более спокойным тоном, хотя внутри него все бушевало.

— Я здесь работаю, — ответила Джессика. — Точнее, работаю в отделе, но обычно не в этом здании. А ты? Что ты здесь делаешь?

— Если ты здесь работаешь, то поймешь, чем занимаюсь я, если я скажу, что меня зовут Смит. По правде говоря, я обычно тоже не бываю в конторе. Я только что вернулся и скоро опять уеду на пару дней. — Джош замолчал и добавил: — Может, теперь, когда мы вот так столкнулись… в буквальном смысле столкнулись, ты объяснишь мне, почему так со мной обошлась?

Джессика знала, о чем он говорит, и внезапно, осознавая серьезность ситуации и помня об опасности, которая им всем грозила, решила, что Джош обязан знать правду. Это было меньшее, что она могла для него сделать; пожалуй, даже единственное.

— Я все объясню, Джош, но не здесь. Помоги собрать документы, и пойдем куда-нибудь пропустим по маленькой.

Они подобрали папки; затем Джессика убрала документы в портфель. Он заметил, что, забрав пальто, портфель она взяла с собой. Джош догадался, что, как и многие сотрудники отдела, она брала работу на дом.

Джессика выбрала почти пустой паб, и сели они в дальнем углу, где никто не мог их услышать.

— Ты хорошо выглядишь, Джош; окреп, подтянулся, — сказала Джессика, чтобы разрядить обстановку. — Видимо, в отделе вас тренируют, но загорел ты явно не в Англии.

Джош улыбнулся.

— Ты права. Я только на днях вернулся из Испании.

— Работал мистером Смитом?

— Да, и скоро снова уеду. А ты? Какова твоя роль в нашем тайном отделе?

— Меня поставили на проект с сумасшедшими учеными и изобретателями. Между собой мы называем эту лабораторию «психушкой». Надеюсь, они скоро придумают что-то полезное, если начнется еще одна война. С запретом на наращивание вооружений мы пока мало что можем сделать.

— Боюсь, война неизбежна. — Джош тревожно нахмурился. — Страшно представить, чем все закончится. Так ты расскажешь или нет, почему меня бросила? Это было, мягко говоря, жестоко.

— Я знаю, и мне очень жаль, что пришлось так поступить, поверь. — Джессика с несчастным видом уставилась в свой бокал и одним глотком осушила его содержимое. — Давай. Уйдем отсюда, и я покажу, почему так себя повела.

До ее квартиры оставалось лишь несколько сотен ярдов. Они шли молча, каждый был занят своими мыслями. Джессика отперла дверь, и Джош зашел. Она включила свет в гостиной и встала в середине комнаты. Джош огляделся, а она повернулась к нему.

— Помнишь, как все закончилось?

Джош кивнул.

— Как я могу забыть?

— Это случилось в ту ночь, когда ты пригласил меня домой. Я была так счастлива. Мне казалось, ты — все, что мне нужно, все, о чем я мечтала. С тобой я наконец смогла забыть, кем была, кем была моя мать и что она наделала. С тобой я ощущала себя в безопасности; я снова была защищена, я обрела целостность. Больше всего на свете мне хотелось остаться с тобой. — Джессика заколебалась. — А потом, после того как мы занялись любовью, я увидела фотографию. Помнишь?

Джош кивнул, а она замолчала. Он растерянно взглянул на нее и заметил, что она указывает на каминную полку. Он посмотрел туда и раскрыл рот от изумления, увидев фотографию в серебряной рамке.

— Не понимаю. Откуда она у тебя?

— Это моя фотография. Ее дала мне мать. Это все, что от него осталось; я его никогда не встречала. Она сказала, что его звали Джесси Баркер и он был моим отцом. Когда я увидела такую же фотографию на твоем столике и ты сказал, что это твой отец, я поняла, что мой любовник, мужчина, с которым я только что занималась любовью, — мой сводный брат. Вот почему мне пришлось так резко с тобой порвать, хотя это причинило тебе много боли. И поверь, даже если тебе казалось, что ты страдаешь от непонимания, почему я тебя бросила, это не идет ни в какое сравнение с тем, что знала я, и с тем, что мне пришлось пережить. Особенно потом.

Джош растерянно взглянул на нее.

— Видишь ли, мой дорогой Джош, ты оставил мне нежданный подарочек. Поэтому мне пришлось пойти в подпольный абортарий в Лидсе и избавиться от ребенка. От нашего ребенка, Джош, зачатого в любви и грехе, о котором мы не подозревали. Тогда я чуть не умерла. И потом не раз жалела, что осталась жива, но это уже в прошлом. Но из-за той неудачной операции у меня никогда больше не будет детей.

— Ох, Джессика. Моя бедная, бедная Джессика!

Джош потянулся и обнял ее. Джессика, всхлипывая, к нему прижалась.

— Что за кошмар, — ответил он. — Прости, что я послужил причиной такого несчастья.

— Не глупи. Ты виноват не больше моего. — Джессика выдавила из себя улыбку. — Откуда мы могли знать, что притяжение между нами было неестественным, греховным?

— Джессика, оно не было неестественным. Нам просто не повезло. Что мы могли поделать? Подсознательной тяге невозможно противостоять.

— Я не хотела поступать с тобой жестоко, но теперь, когда тебе известны факты, ты понимаешь, почему я повела себя именно так? Я решила, что ты никогда не узнаешь ужасную правду. Но потом увидела тебя сегодня и поняла, что сейчас, когда весь мир катится к черту, ты должен узнать. Иначе я поступила бы несправедливо.

Джош посмотрел на фотографию.

— Знаешь, что с ним стало?

— Не знаю, и мне все равно. Он причинил столько зла… не хочу его знать. — Джессика пожала плечами. — Мать говорила, что считала его погибшим, так как он исчез в начале войны, но что с ним, неизвестно. Еще она рассказывала, что его родного брата повесили за убийство, но, по правде говоря, все, что связанно с Джесси Баркером, окутано тайной. А еще она говорила, что моя пылкая натура — результат столкновения их генов. — Джессика горько улыбнулась. — И верно, меня не назовешь образцом морали, и теперь я за это расплачиваюсь. Да и ты, сам того не зная, унаследовал тот же ген. Я помню, как тебе нравилась физическая сторона отношений; сомневаюсь, что с тех пор ты хранил воздержание.

Джош подумал о Кармен, об их бурной и неукротимой страсти, оборвавшейся, когда он вынужден был покинуть ее в Испании, но ничего говорить не стал.

Они еще немного поговорили, а потом Джессика произнесла:

— Ты лучше иди домой, Джош. У меня еще много работы, а завтра нужно ехать в Бирмингем первым поездом. Кроме того, зная нашего начальника, у тебя наверняка тоже работы по горло.

Она была права, но просила его уйти совсем по другой причине, хотя никогда бы не в этом не призналась. Снова увидев Джоша, очутившись рядом с ним, в его объятиях, она ощутила пробуждение старых чувств. Несмотря на запретную природу их отношений, чувства никуда не делись. И ей лучше было держаться подальше от пороховой бочки.

Джоша не обманули ее отговорки, но он понял, что она была права. Он пошел к двери, держа ее за руку. А на пороге повернулся к ней.

— До свидания, Джессика, моя дорогая сестра. Береги себя и будь счастлива. — Он наклонился и поцеловал ее — братский поцелуй и ничего больше. Потом ушел.

Джессика заперла дверь и прислонилась к ней, часто дыша, словно только что пробежала кросс. Пошла в спальню, разделась и легла в кровать. События последних двух часов ее вымотали. На короткий миг, когда они стояли у двери, ей захотелось ответить на его поцелуй; хотелось, чтобы Джош остался, лег с ней в постель и всю ночь занимался с ней любовью, как когда-то.

Джессика знала, что эти мысли греховны, но они не желали уходить, как бы она ни пыталась их прогнать. Уставший мозг не мог решить, была ли она порочной или просто слабой. Она повернулась набок и заплакала; неконтролируемые рыдания сотрясали ее тело, пока наконец, мучимая своим несчастьем, она не погрузилась в тяжелый сон.

Джессика не лгала: утром ее ждал поезд в Бирмингем. Она отсутствовала три дня. И, вернувшись в лондонскую штаб-квартиру, думала лишь о том, что может встретить в коридоре Джоша. Но Джош уже уехал навестить родных, после чего ему предстояло погрузиться в мир науки.

В доме на мысе Полумесяц праздновали восьмидесятилетний юбилей Ханны Каугилл. В других обстоятельствах такую важную дату отметили бы с размахом, но Каугиллы слишком беспокоились о судьбе пропавших Марка и Дженни и решили просто поужинать в «Гранд-Отеле» в Скарборо.

Ранним вечером в день рождения Ханны зазвонил телефон; дворецкий Джордж снял трубку и долго и оживленно с кем-то разговаривал. Когда он закончил, Рэйчел, которая шла по коридору, спросила:

— Кто звонил, Джордж?

— Звонили из «Гранд-Отеля», мэм. Они что-то напутали с количеством гостей.

В «Гранд-Отеле» собрались все обитатели дома на мысе Полумесяц: Каугиллы и домашняя прислуга, а также Майкл и Конни Хэйг с детьми и Саймон и Наоми Джонс с младшими детьми. Когда они уселись за стол, Рэйчел повернулась к Джорджу.

— Они все равно всё напутали. — Она указала на два пустых стула в торце стола.

— Нет, мэм, кажется, не напутали. — Джордж указал на вход.

Рэйчел повернулась, и ее сердце чуть не остановилось. На пороге, как всегда, держась за руки, стояли две знакомые фигуры. Они повзрослели, похудели и сильно загорели, но сомнений не оставалось: ее сын с невестой вернулись домой.

Рэйчел вскочила, и все присутствующие в зале посмотрели туда же, куда она, пытаясь понять, что вызвало такую реакцию и почему женщина переменилась в лице.

Тут, к потрясению всех собравшихся, метрдотель объявил:

— Мистер и миссис Марк Каугилл.

А Дженни прошептала Марку на ухо:

— И с ними еще один маленький Каугилл. Или маленькая.

Тут даже мастер сюрпризов Марк не нашелся, что сказать.

Для кого-то Рождество 1937 года стало временем надежды, а для кого-то — глубокой тревоги. Обитатели дома на мысе Полумесяц испытывали и первое, и второе. Надежды возлагали на Дженни Каугилл и малыша, который со дня на день должен был появиться на свет. Тревога объяснялась зловещей политической ситуацией в Европе.

Марк и Дженни рассказали о своих приключениях в Испании; их слушали, затаив дыхание. Они рассказывали о людях, с которыми подружились, о судьбах тех, с кем им пришлось рядом жить. Поведали и о том, как на борту корабля Марк решил, что они должны пожениться, и попросил об этом капитана.

— Это было так волнительно! — воскликнула Дженни. — Капитан был страшно горд, когда мы его об этом попросили. Вокруг были сплошь незнакомые люди, но нас это не волновало.

Родные немного расстроились, что пропустили такое событие — на мысе Полумесяц его бы отметили с размахом, — но, помня о любви Марка и Дженни к сюрпризам, порадовались за молодых.

Для Марка, теперь уже мужа Дженни, который отнесся к своей роли родителя весьма серьезно, зима стала временем хлопот. Он поступил на работу младшим продавцом в компанию по торговле шерстью «Фишер-Спрингз» и пропадал в конторе; вдобавок у него появилось новое хобби, которому он посвящал всего себя. Вдохновленный уроками испанского товарища, Марк стал проводить много времени в отцовской столярной мастерской в бывшей конюшне за домом на мысе Полумесяц. Сонни объяснил ему, как пользоваться сложным оборудованием, и вскоре Марк стал умелым работником по дереву. К ним присоединился и Билли, не желавший ни в чем уступать отцу или старшему брату, и втроем они смастерили множество практичных и красивых предметов обстановки для дома.

Некоторые вещи изготавливались втайне и были представлены домашним лишь в утро Рождества: именно тогда, к восторгу и изумлению Дженни, ей вручили кроватку и качающуюся колыбельку с прелестной резьбой и окрашенную вручную. Но к появлению малыша готовилась не только мужская половина дома; будущая мать, две будущие бабушки и прабабушка часами вязали и шили одежду и прочие необходимые вещицы. А несколько пар пинеток Дженни связала теми самыми спицами, которые ей подарили в Испании, — с момента своего возвращения на родину она хранила их, как самое ценное сокровище.

Рассказы Марка и Дженни об увиденном в Испании лишь усугубили растущее беспокойство Сонни и других директоров «Фишер-Спрингз» по поводу событий в Европе и во всем мире. В начале 1938 года Германия зажала соседей в тиски, аннексировала Австрию и Судетскую область и в то же время усилила гонения на ненавидимых фашистами евреев. Ту же политику перенял приспешник Гитлера Муссолини в Италии. В то время как жестокие свидетельства силы Германии становились все более очевидными, во Франции рухнуло очередное правительство, продемонстрировав слабость политической системы, которой не хватало сильного и убедительного лидера. А на другом конце евразийского континента боролись за власть Китай, Россия и Япония: у японцев имелись имперские амбиции на Китай и Сибирь.

Майкл Хэйг и Саймон Джонс следили за тревожным развитием событий, опасаясь не только за бизнес, но и за семью. Сын Майкла и Конни служил во флоте; при вступлении Британии в войну это коснулось бы его напрямую. Но самой сильной и непосредственной опасности подвергался Джошуа, сын Саймона и Наоми. Не считая редких односложных посланий от Идрита Пойнтона, Саймон и Наоми не получали вестей от сына два года; затем он неожиданно приехал на четыре дня и снова отбыл сначала в Лондон, а потом в неизвестном направлении.

Тревога о будущем заставила наших героев решиться на поступки, которых они, возможно, и не совершили бы, если бы не угроза войны. В Австралии Филип Фишер и Амелия Баксендейл перешагнули через изначальное нежелание пожениться и все-таки вступили в брак. Церемония прошла скромно; на ней не присутствовали ни семья жениха, ни родственники со стороны невесты, а единственными гостями были друзья по теннисному клубу.

Через два дня после этого события зять Филипа Дэнни Мэллой неожиданно явился к Финнеганам. Луиза говорила с ним ледяным тоном, но Дэнни попытался загладить вину.

— Я решил уволиться с овцеводческой станции, — сказал он. — Овцевод из меня никакой, и мне такая жизнь не подходит. Я бросил пить. С тех пор как Дотти ушла, я не ни разу развлекался в городе; ездил туда только за продуктами. Я решил пойти в армию; уже записался добровольцем. Ребята говорят, будет война; тогда меня пошлют за океан. Прошу лишь об одном: разрешите мне писать Дотти. Не знаю, где она сейчас, но, если вы согласитесь пересылать ей письма, я буду рад. Как знать, может, она и читать их не станет или даже захочет порвать и выбросить; я ее винить не буду, но, если я смогу ей писать, мне это очень поможет.

Увидев, что Дэнни раскаивается, Луиза сжалилась.

— Я ничего не обещаю. Спрошу Дотти, хочет ли она получать от тебя письма. Большего не жди.

Дэнни согласился и вскоре покинул дом. Он медленно шагал по дорожке, а Луиза смотрела на него с порога. Он казался потерянным и сломленным, а от его дерзкого грубоватого обаяния не осталось и следа.

Эндрю Майкл Каугилл был недоволен. А когда он был недоволен, все, кто находился в зоне слышимости, об этом знали. Если кому-то не нравился его громогласный яростный крик, Эндрю Майкл этого не замечал или же не интересовался чужим мнением. Его могли бы посчитать невежливым, даже невоспитанным, ведь он присутствовал на великолепном празднике, устроенном специально в его честь.

Одет Эндрю Майкл был в довольно странное платье, в котором не пристало разгуливать юному джентльмену. Из теплой удобной кроватки его переместили в незнакомое и холодное здание, где гуляли сквозняки. Длинная очередь у входа ничуть не улучшила ему настроение. Дело было в начале марта, дул холодный северо-восточный ветер, и целая толпа чужих и весьма бесцеремонных людей позволяла себе брать его на руки, щипать и осматривать со всех сторон.

Ситуация не улучшалась. Сначала раздалась очень странная и громкая музыка, отдававшаяся эхом от высокого потолка этого незнакомого места. Музыка сопровождалась нестройным пением. Эндрю Майкл надеялся, что, когда этот воющий хор замолкнет, станет лучше, но увы. Не успел он оправиться от звуков, как его выхватили из рук любимой женщины, и он очутился на руках у очередного незнакомца, одетого в длинное белое платье — весьма неподобающее джентльмену одеяние, тем более что у незнакомца была борода. Преступление свершалось у всех на глазах, но странный персонаж даже не собирался отпускать заложника, а размахивал у него перед глазами мерцающим пламенем, затем огромной книгой и, наконец, облил его большим количеством ледяной воды.

Тут семинедельный Эндрю Майкл решил, что с него довольно. И заявил о своем недовольстве со всей силой, на которую был способен. Высокие своды церкви Святой Марии в Скарборо огласились безудержным ревом младенца, только что прошедшего через таинство крещения.

— Легкие у него в порядке, — шепнул Сонни Рэйчел под крики внука.

Прабабушка Эндрю Майкла, выглядевшая очень молодо для своих восьмидесяти лет, с нежностью и ностальгией слушала его крик.

Вернувшись на руки матери, Эндрю Майкл решил, что его честь восстановлена. Он пытался дотянуться до еды, которую мать хитро спрятала за красивым костюмом, но не смог и широко зевнул, заявив, что ему скучно; затем выразил свое недовольство жестоким обращением, громко выпустив газы, и уснул. День для такого малыша выдался очень напряженный.

Люк Фишер уже несколько недель не находил себе места. Однажды утром за завтраком он рассказал о своих планах Дотти. Сестра с трудом приняла услышанное, но куда больше ее беспокоило, как новость воспримет Белла.

— Скажу ей лично, — проговорил Люк. — По телефону или в письме такие вещи не говорят. Надеюсь, она поймет. Днем позвоню тете Луизе и договорюсь о приезде.

— Я поеду с тобой. Хочу снова их всех увидеть.

Через два дня Люк и Белла сидели на старом стволе поваленного дерева у сгоревшего дома Фишеров. Дерево много лет назад срубил отец Люка и сделал из него скамейку.

— Давай же, — сказала Белла, — выкладывай свои плохие новости.

— Как ты догадалась, что плохие? — Люк тянул время.

— Во-первых, по выражению твоего лица. Во-вторых, ты уже больше двух часов здесь и ни разу не пытался меня поцеловать. Так что не тяни.

— Хорошо. Я решил поехать в Англию и вступить в Королевские военно-воздушные силы, если меня примут. Кажется, скоро будет война. Я давно хотел научиться пилотировать самолет. В ВВС меня научат бесплатно. И если начнется война — пусть будет так. А если нет, я стану профессиональным летчиком.

— Это не все. Управлять самолетом можно научиться и в Австралии, — заметила Белла.

— Ты права, — улыбнулся Люк. — Это не все, но мне трудно объяснить. В мире сейчас наступила полная ясность. Обычно в жизни не так-то просто определить, где добро, а где зло. Но сейчас, видя то, что творится в Европе, у меня нет сомнений. Если начнется война, Британия окажется под ударом. Мои мама с папой давно уехали из Англии и построили здесь новую жизнь, но продолжали любить свою родину. Я думал об этом, но больше всего размышлял о Соле.

— Это твой старший брат?

Люк кивнул.

— Я был слишком мал и его не помню. Он погиб во Франции, когда мне было всего два года. Мама с папой часто о нем говорили, и я рос, считая его героем. Он умер, защищая свободу. И сейчас над миром нависла такая же угроза агрессии. Мне кажется, я должен поехать; если не поеду, мама с папой в гробу перевернутся.

Они долго молчали. Потом Белла коснулась ладонями щек Люка, и они посмотрели друг другу в глаза.

— Я все понимаю. И мне не нравится твое решение. Я могла бы сказать и сделать много всего, чтобы попытаться удержать тебя здесь, в безопасности, чтобы ты никуда не уехал. Но тогда ты возненавидишь себя и меня. Я этого не вынесу.

Он посмотрел в ее решительные преданные глаза, блестевшие от слез, и ощутил, как его захлестывает волна любви к этой девушке, которую он знал всю жизнь, но лишь недавно начал понимать.

— Я тебя не заслуживаю, но делаю это в том числе ради тебя. Ради нас.

— Я и это тоже понимаю, — кивнула Белла. — И, хотя я буду ненавидеть каждую минуту в разлуке и мучиться от тревоги до самого твоего возвращения, я буду гордиться тобой.

Он нежно поцеловал ее долгим, протяжным поцелуем, полным сладостной ласки. И в середине этого поцелуя в них пробудилась тлеющая страсть; он изменился и наполнился полноводным бушующим исступлением их взаимного желания. Слившись в страстных объятиях, они соскользнули с дерева на траву, но прохладная земля не охладила их пыл. Наконец, запыхавшись и раскрасневшись, они разомкнули объятия. Лежа рядом, оставались так, пока шторм не утих.

— Не надо было, — сказал Люк. — Я еле удержался.

— Я тоже. Я не хотела, чтобы ты останавливался. Хотела отдаться тебе; я хотела, чтобы мы занялись любовью.

— Но нам нельзя. Это неправильно; мне было бы стыдно перед собой, и я не смог бы смотреть в глаза твоим родителям.

— Как несправедливо! — воскликнула Белла. — Мне скоро будет шестнадцать; тогда сможем делать, что хотим.

— Но я не такой, Белла. Тем более теперь, ведь я уезжаю.

— Знаю, — в отчаянии воскликнула Белла. — Но мне иногда хочется, чтобы ты был тем самым «таким»! Так что будь добр, береги себя, слышишь? У нас еще вся жизнь впереди, и я не хочу умереть старой девой, гадая, что же это такое — секс, о котором я так и не узнала, потому что была на пару месяцев моложе, чем нужно, а ты оказался джентльменом!

К своему удивлению, Люк рассмеялся.

— Ты права, черт возьми. И я тоже не хочу гадать, как это будет. Обещаю вернуться в целости и сохранности, и, как только вернусь, в ту же самую минуту приступим к делу.

Белла усмехнулась.

— Хотела бы я увидеть мамино лицо, когда ты вернешься и мы в ту же минуту приступим к делу на ковре в ее гостиной.

Смех Люка зазвенел в ветвях деревьев.

— Пожалуй, лучше предупредить тебя о моем возвращении заранее, чтобы ты успела приехать в Мельбурн и встретить меня в моей квартире.

— Вот это, я понимаю, разговор. Только оставь мне пару дней на походы по магазинам. А то потом неделю придется из кровати не вылезать.

До брака с Филипом Фишером Амелия никогда не хотела иметь детей и даже не задумывалась на эту тему. Если бы ее спросили о детях, она бы поморщилась и ответила, что считает их крикливыми, чумазыми и антисоциальными маленькими созданиями. Поэтому, когда врач подтвердил ее подозрения, она испытала шок. Амелия Фишер ждала ребенка. Первым делом она подумала, как отреагирует Филип. Они никогда не обсуждали детей, даже возможность такую не рассматривали. До брака принимали все меры предосторожности, но после расслабились. Вот и неизбежный результат, подумала Амелия.

Из кабинета врача она поспешила в офис «Фишер-Спрингз» через весь город, чтобы скорее сообщить мужу невероятную новость. Было время обеда; вот и хорошо, решила Амелия, не придется отвлекать мужа от работы. С легкой тревогой она ждала, пока секретарша сообщит Филипу о ее приходе; новость о беременности ее порадовала, но все же она волновалась.

Филип сидел за столом в своем кабинете, развалившись в кресле и закрыв глаза; ноги он положил на край стола.

— Так ты работаешь? — сурово спросила Амелия.

Филип улыбнулся.

— Я думаю, — ответил он, не открывая глаз.

— О чем? — спросила Амелия.

— Нам лучше переехать; в квартире скоро станет тесновато.

Амелия потрясенно опустилась в кресло напротив.

— Что значит «тесновато»?

Филип открыл глаза, опустил ноги на пол и выпрямился.

— Можно, конечно, устроить детскую в комнате для гостей… но она такая маленькая. Лучше прямо сейчас начать подыскивать новое жилье.

— Как ты догадался? — ахнула Амелия. — Я была у врача всего час назад.

Филип шире улыбнулся.

— Я знал, точнее, догадывался уже пару недель. Потом увидел запись о приеме к врачу в блокноте около телефона, и последние сомнения отпали. А когда секретарша сказала, что ты ждешь меня у кабинета, я убедился окончательно. Ты не стала бы приходить, если бы не хотела сообщить интересные новости.

Амелии не терпелось узнать, что он думает.

— И какие у тебя мысли по этому поводу?

Филип встал, подошел к ней, заставил встать с кресла и обнял.

— Не представляю, зачем женщины соглашаются на муки и боль деторождения; я и не надеялся, что однажды кто-то согласится пойти на это ради меня. Но если ты рада, я тоже рад. Мало того, я счастлив.

Амелия улыбнулась и произнесла:

— Пообещай мне одно.

— Что?

— Что не перестанешь любить меня, когда я стану толстой и некрасивой, — взмолилась она.

Филип рассмеялся и честно ответил:

— Как я уже сказал, мне трудно поверить, как вы, женщины, согласны терпеть девять месяцев неудобств и все прочее, что связано с деторождением. Раз ты готова пойти на это ради меня, это лишь усилит мою любовь к тебе.

Джошуа Джонс закончил стажировку в университете и явился на инструктаж к Идриту Пойнтону.

— На этот раз будешь работать под прикрытием. Тебе строго запрещается драться с врагом, принимать чью-либо сторону, спасать девушек в беде — ты едешь не в Испанию разгребать бардак. Тебе предстоит встреча с куда более безжалостным, коварным и рациональным врагом. Твоя цель — собрать информацию и свидетельства его силы; больше ничего не требуется. Итак, объясню, что мне от тебя нужно. Буду краток; у тебя слишком много дел. Придется изучить много документов и как следует подготовиться; потом ты уедешь. Эта миссия — самая сложная и опасная; еще никто из наших агентов с подобным не сталкивался. — Идрит замолчал и угрюмо добавил: — В случае провала последствия будут катастрофическими.

Хотя Пойнтон пообещал быть кратким, инструктаж перед вручением документов затянулся.

— Нам известно, что Германия разрабатывает некое супероружие. Никто точно не знает, что это; до сих пор нам не удавалось пробиться через их службу безопасности. Мы оперируем слухами, но, если сложить слухи и чрезвычайную секретность этого проекта, есть почва для серьезных опасений, что мы имеем дело с чем-то поистине ужасным. Но это еще не все, — Пойнтон улыбнулся краешком губ, — мы узнали, что с их секретным проектом возникли проблемы. Немцы обратились за помощью к человеку, чье личное дело ты найдешь в прилагаемых документах. Надо узнать, удалось ли им завербовать его, и, если да, далеко ли продвинулись его изыскания. Наша главная задача — остановить их, даже если придется убить человека, который может помочь им найти решение. — Пойнтон пристально взглянул на Джошуа. — Тебе поручено это выяснить и при необходимости действовать.

Возвращение Джесси Баркера в Англию было далеко не триумфальным. Его арестовали у трапа; к облегчению Джесси, у полиции на его счет имелись одни догадки, а не твердые обвинения, и, решив, что оснований для преследования нет, детективы передали его особому отделу.

Там его ждал гораздо более пристрастный допрос; оказалось, в разведке много знают о его прошлом, но поскольку Джесси не совершал преступлений в Британии, причин задерживать его не нашлось. Он отделался несколькими строгими предупреждениями, и его освободили.

Теперь Джесси был на свободе, но прошлое его раскрылось, будущее выглядело неопределенным, а в настоящем он оказался в затруднительном положении. У него не было ни денег, ни дома, ни средств к существованию. Со времени его отъезда прошло четверть века, и Англия изменилась. Джесси очутился один в незнакомой стране, хоть та и была ему родиной.

С горем пополам он нашел временное жилье — общежитие в лондонском Ист-Энде под эгидой Армии спасения. За долгие годы экономической депрессии на подобное жилье возник большой спрос. Многие лишились крова и работы и оказались в той же ситуации, что и Джесси. Временное «жилье» представляло собой койку в облезлой комнате, которую Джесси пришлось делить с бомжами, алкоголиками и прочим людом, для кого жизненные тяготы оказались непосильными. Но Джесси удалось найти низкооплачиваемую работу на складе компании по продаже дешевой, потасканной, подержанной мебели и снять отдельную комнату в ветхом убогом коттедже, поделенном на квартиры. Годы, проведенные в греческой тюрьме, лишения первых послевоенных лет и тюрьма в Америке научили его жить скромно. Он поставил себе цель скопить денег, уехать из Лондона и вернуться в родной Брэдфорд, где, как он полагал, у него могли остаться родственники.

Путь к осуществлению цели оказался долгим и тяжелым, но в конце концов, спустя почти год, Джесси решил, что накопил достаточно и готов рискнуть. Он написал заявление об увольнении и съехал из съемной комнаты; в обоих случаях не испытал ни капли сожаления. Он сжег мосты; все его имущество хранилось в небольшом бумажнике. Джесси купил билет третьего класса и сел на поезд, идущий на север.

Тем временем Джессика Танниклифф посвятила новой роли всю себя: организовывала работу своих «умников» и искала подходящее помещение, чтобы эвакуировать их на случай, если ситуация выйдет из-под контроля. Работа помогала Джессике обрести потерянную почву под ногами. Как большинство сотрудников отдела, она работала без выходных и посвящала разведке все силы, но ей это было в радость, ведь так она могла отвлечься от перипетий своей бурной личной жизни и ужасных эмоциональных потрясений, которые ей пришлось пережить.

Джессика познакомилась и провела собеседования почти со всеми учеными, которым предстояло работать в ее группе. Оставался один, и для встречи с ним ей пришлось вернуться в родной город. Она села на поезд до Брэдфорда; в портфеле лежало тоненькое досье с именем человека, с которым ей предстояло встретиться, — Роберт Бинкс. Ей выделили не такие уж большие командировочные, и она могла бы купить билет в вагон третьего класса, но Джессика третьим классом ездить не привыкла. Как-никак, она была богата и могла себе позволить путешествие первым классом. Но если бы она предпочла третий класс, то, возможно, оказалась бы в одном вагоне с отцом.

С возвращением в Англию у Джесси возникло чувство, что он расплачивается за прежние грехи, но визит в Брэдфорд вызвал у него полное недоумение. Первым делом он наведался в бывший родительский дом, но район, прежде застроенный дешевыми типовыми домами, сровняли с землей и возвели на этом месте муниципальный многоквартирный дом. Уткнувшись в тупик, Джесси решил пойти к дому, где когда-то жила Шарлотта Танниклифф. Там его снова ждало разочарование: новые жильцы заселились лишь полгода назад и ничего не знали об истории дома. Он лишь выяснил, что за последние пять лет дом дважды менял владельцев.

Расстроенный вдвойне, Джесси заселился в маленькую гостиницу рядом с центром Брэдфорда, в каких обычно останавливаются командировочные. На ужин подали весьма неаппетитное варево, и его настроение не улучшилось.

Утро принесло новые надежды; у Джесси появился план. Даже если новые жильцы дома Шарлотты ничего о ней не знали, можно спросить у соседей; те наверняка смогли бы ему помочь. Он сел на поезд в Мэннингем. Только бы найти Шарлотту; она наверняка знала, что случилось с его родственниками.

Несколько неудачных подходов и захлопнутых перед носом дверей, и Джесси наконец узнал, что случилось с Шарлоттой. Правда, он ожидал услышать совсем другое. Напротив дома Шарлотты жила пожилая пара; старички были рады поделиться сплетнями даже с незнакомцем.

Джесси указал на дом:

— Я пытаюсь найти женщину, которая жила здесь, но никто не знает, куда она переехала. Может, вы знаете?

Старички растерянно переглянулись, а потом женщина — маленькая, хрупкая, как пташка, с тонкими ножками и изуродованными артритом пальцами, похожими на когти, — неуверенно спросила:

— Вы имеете в виду миссис Танниклифф?

— Именно, Шарлотту Танниклифф. Знаете, куда она переехала?

— Э-э-э… она не переехала, — с тревогой ответила старуха. — А вы ее родственник?

— Нет, просто друг. Я был в Америке и недавно вернулся, — добавил он, объясняя свое отсутствие.

— Видите ли, мой дорогой, — старуха повернулась к мужу в поисках поддержки, но поддержки не последовало, — к сожалению, миссис Танниклифф умерла. — Она почтительно понизила голос. Джесси онемел, а довольная произведенным впечатлением старуха продолжала: — Такое ужасное дело; газеты трубили об этом несколько месяцев. Странно, что вы не слышали об убийстве. Но если вы были за границей, тогда понятно.

— Вы хотите сказать, что Шарлотту… то есть миссис Танниклифф… убили? — Джесси не верил своим ушам.

— Нет, мой птенчик, — кажется, старухе давно не было так весело, — бедняжка покончила с собой.

— Но вы же вроде говорили об убийстве? — растерянно уточнил Джесси.

— Да, да, но убили не ее; это она совершила убийство. Да, дорогой? — Она снова повернулась к мужу за подтверждением своих слов.

— Да, — послушно ответил тот. Видимо, он подавал голос, только когда его спрашивали.

— Но кого убили, если не Шарлотту?

Старуха была в черном платье, и Джесси в голову невольно полезло сравнение с вороной. Или даже со стервятником, который пирует на останках скандала. Женщина вернулась к рассказу:

— Любовника ее, красавца, кого же еще. — Она понизила голос и заговорила почти шепотом: — Его тело нашли в каменоломне в Бейлдонских пустошах с многочисленными ножевыми ранениями. И это еще не все, — шепотом добавила она. Джесси даже пришлось наклониться, иначе он не расслышал бы ее слова, хотя поблизости в радиусе минимум ста ярдов не было ни души. — Когда его нашли, он был в чем мать родила — ни клочка одежды, представляете? Верно же, дорогой?

— Да.

Джесси начал подозревать, что старик не знает других слов, кроме этого.

— А что было дальше с Шарлоттой?

— Ее нашли чуть позже; повесилась на перилах. — У старухи от восторга чуть слюни не текли. — Ходил слух, что она разорилась, а когда полиция вышла на ее след как убийцы, решила, что игра окончена, и наложила на себя руки. Оставила записку, в которой во всем признавалась.

Джесси в ужасе и отчаянии отвернулся, прошел несколько шагов по дорожке под пристальными взглядами стариков, и тогда муж впервые заговорил без наводящего вопроса:

— У нее была дочь.

Баркер застыл как вкопанный; потрясение сменилось изумлением.

— Что? — воскликнул он и снова повернулся к пожилой паре. — Вы сказали, дочь?

То ли для мужа лишняя фраза оказалась слишком, то ли обычный порядок должен был быть восстановлен, но заговорила снова старуха.

— Точно же, дорогой, — сказала она, — совсем забыла. Дочь же была. — Она огляделась, словно ожидая увидеть вокруг толпу подслушивающих. И снова понизила голос: — Поговаривали, что убили-то любовничка потому, что тот, ну, знаете, подкатывал к дочурке. — Она замолчала и слегка покраснела. — Но то были лишь слухи, а я не сплетница.

Джесси был слишком ошеломлен и не заметил столь вопиющей лжи, а может, бессознательной самоиронии.

— А сколько лет было девочке? — спросил он.

— О, она была уже не девочка, а вполне себе молодая леди, и очень красивая, насколько я помню. Помню, пару раз я даже подумала: да ты разобьешь немало сердец, птичка моя. Видимо, я не ошиблась, — рассудила старуха, — хотя подумать не могла, что она разобьет сердце собственной матери.

— Так вы не помните, сколько ей было лет? — Джесси пытался скрыть растущее волнение.

— Конечно, помню. Пятнадцать. Об этом трубили все газеты.

— Значит, она была пятнадцатого года рождения? — осмелился предположить Джесси.

— Четырнадцатого, — поправила его старуха. — Кажется, она родилась в сентябре или в октябре четырнадцатого, сразу после начала войны.

— А помните, как ее звали? — Джесси еле сдерживал нетерпение.

— Ох, как же ее звали? — Старуха задумалась. — Дженнифер или Жаклин, что-то в этом роде.

— Нет. — Тут старик произнес самую длинную за сегодня речь: — Ее звали Джессика, Джессика Танниклифф. Хотя я слышал, как люди говорили, что она не имела права носить эту фамилию, потому что Танниклифф не был ей настоящим отцом.

Окончание фразы Джесси уже не услышал, так что старик зря старался. Пожилая чета проводила его взглядом; он удалялся прочь по дорожке от дома, спотыкаясь, как слепец.

У него была дочь. Джессика, совершенно очевидно названная в его честь. Слезы катились по его щекам; с каждым шагом он слышал ее имя, которое, сам того не осознавая, повторял вслух: Джессика, Джессика, Джессика.

Одно дело — выяснить, что у тебя есть дочь, о существовании которой ты не подозревал почти двадцать пять лет, и совсем другое — найти ее. След Джессики давно затерялся, и он не знал, где ее искать и к кому обратиться за помощью.

Поразмыслив, Джесси понял, что у него нет выбора, кроме как преодолеть свою природную неприязнь к стражам закона и пойти в полицию. Там наверняка имелось дело об убийстве, которое совершила Шарлотта, и ее последующем самоубийстве. Возможно, эти записи подсказали бы ему, с чего начать поиски.

Джесси немедленно отправился в полицейский участок. Но процедура оказалась гораздо сложнее, чем он думал. Во-первых, он не знал имени убитого и имел лишь смутное представление о том, когда и где было совершено убийство. Но это оказалась лишь первая из многих его проблем. Дежурный сержант разъяснил, как сложно будет отыскать концы.

— Во-первых, придется лезть в архивы и искать записи. Поскольку дело давнее и давно закрыто, вряд ли кто-то бросится срочно вам помогать. Но даже если дело достанут из архивов, никто не гарантирует, что вы найдете нужные сведения. Есть строгие правила касательно разглашения конфиденциальных данных. Офицеру, который возьмется за ваш запрос, понадобится веская причина и доказательства, что вы имеете отношение к делу. У вас веская причина?

Джесси заверил полицейского, что более чем.

— Хорошо, — ответил тот, — я оформлю запрос, но ничего не обещаю. Могу лишь предложить зайти через пару недель.

Денежный запас, который Джесси так старательно откладывал и копил, таял с угрожающей скоростью. Чтобы хоть как-то сэкономить и занять себя, Джесси стал искать дешевое жилье и работу. Сначала он нашел квартиру в разделенном на закутки коттедже типовой застройки на Боулинг-Бэк-лейн. Арендная плата казалась завышенной для такого обшарпанного жилья, но устраивала Джесси, чей бюджет был ограничен, хотя он и устроился на местную шерстяную фабрику работником склада.

Место досталось ему в результате трагического несчастного случая, о чем ему в первый же день, смакуя подробности, поведал коллега. Накануне на фабрику пришла партия шерсти; тюки требовалось разгрузить с вагонеток и перенести на верхний этаж фабрики. Предшественник Джесси сидел за краном и подцеплял тюки крюком, поднимал их на высоту четырех этажей и загружал наверх. Пытаясь подцепить один из тюков, рабочий не рассчитал время захвата, потерял равновесие и вывалился из открытой кабины погрузчика.

— Одной минуты хватило; был жив, а потом — бац! — и умер, — не без злорадства сообщил его новый коллега. — Пролетел четыре этажа и упал на каменный пол. Разбился в лепешку. Голова треснула, как яичная скорлупа; кровь и мозги были тут везде, — добавил он.

Лишь через три месяца запрос Джесси дал результаты. Его проводили в комнату для допросов в полицейском участке. В комнате находился лишь один офицер в штатском. Когда Джесси вошел, тот поднял голову, но не встал и не поздоровался, лишь коротко указал на стул напротив. Мебели в скудно обставленной мрачной допросной почти не было, только два стула за дешевым деревянным столом, который напомнил Джесси времена, когда он работал на складе подержанной мебели. На этом обшарпанном столе лежали две пухлые папки, при виде которых у Джесси появились основания для осторожного оптимизма.

Полицейский достал из одной из папок чистый лист бумаги и принялся усердно что-то на нем писать. Даже вверх ногами Джесси легко прочел строки, написанные неуклюжими круглыми буквами: «Запрос на выдачу конфиденциальной информации». Офицер впервые заговорил:

— Ваше имя и адрес?

— Джесси Баркер, Брэдфорд, Боулинг-Бэк-террас, сорок три, квартира два.

Услышав фамилию Баркер, полицейский замер с ручкой в руке и коротко взглянул на Джесси, но тут же продолжил писать. Джесси стало не по себе.

— Так, — сказал полицейский, закончив записывать данные Джесси, — что вы хотите узнать и зачем?

— Я пытаюсь разыскать Джессику Танниклифф, дочь Шарлотты Танниклифф. Незадолго до войны мы с Шарлоттой состояли в отношениях, но потеряли связь. Я долго был за границей и, вернувшись, лишь недавно узнал о рождении Джессики. Полагаю, она моя дочь.

— Можете это доказать?

— Не совсем, — отвечал Джесси, — но даты совпадают, и сходство имен вряд ли может быть совпадением.

Офицер не ответил, но начал медленно просматривать документы в одной из папок. Он читал их очень внимательно, и, казалось, прошла целая вечность, прежде чем он нашел документ, по цвету и форме похожий на свидетельство о рождении. Полицейский невыносимо медленно прочел его, а Джесси уже лихорадило от нетерпения. Спустя долгое время офицер положил свидетельство обратно в папку и посмотрел на Джесси.

— Похоже, ваши догадки верны, мистер Баркер; в графе «отец» свидетельства о рождении Джессики Танниклифф стоит ваше имя. Посему я разрешаю вам доступ к информации о местонахождении мисс Танниклифф, которая у нас имеется, но должен предупредить, что этому делу девять лет.

Он снова порылся в папке и извлек лист писчей бумаги, густо испещренный напечатанными строчками; заголовок гласил: «Для внутреннего пользования». Этот документ офицер не стал изучать так пристально, как свидетельство о рождении.

Откашлявшись, он произнес:

— Судя по всему, после смерти вашей… э-э-э… миссис Танниклифф мисс Танниклифф ненадолго отправили в приют. Так как она была несовершеннолетней, после оглашения завещания матери ей назначили опекуна, — он заглянул в документ, — некоего Майкла Хэйга, проживающего по адресу… — он снова сверился с документом, — Сесил-авеню, Бейлдон. Это последняя информация о ее местонахождении.

— Майкл Хэйг… я смутно его помню, — ответил Джесси. — Кажется, это первый муж Шарлотты.

— Здесь об этом ничего не сказано, мистер… Баркер. — Джесси снова обратил внимание, что, произнося его фамилию, офицер словно испытал легкое смятение.

— Спасибо за помощь. Вы очень помогли, — и Джесси откланялся и с облегчением покинул полицейский участок.

Англичане не могут похвастаться умением варить хороший кофе. Спросите любого француза, итальянца, грека или турка, и те с большой охотой выскажут свое мнение об английском кофе. Точнее, о той бурде, что в Англии подается под видом кофе. К счастью, наиболее оскорбительные эпитеты в отношении этого напитка, скорее всего, прозвучат на греческом или на турецком. Несмотря столь прискорбный недостаток, есть вещи, которые даже англичане не станут терпеть. Однако, помимо всего прочего, англичанам также несвойственно жаловаться. Поэтому, глотнув предложенного ему напитка, Джошуа решил переступить через себя и не говорить ни слова. Это варево мало того что горчило, еще и было еле теплым, можно сказать, холодноватым. Джош оглядел почти пустой ресторан, но официантка, подававшая ему кофе, — ворчливая матрона лет пятидесяти — куда-то запропастилась.

Джошуа проехал всю Германию на поезде, направляясь на восток; миссия завела его в самое сердце нацистской территории, и он даже не представлял, какая опасность ему грозит. Почти неделю назад он прибыл в Зальцбург и притворился студентом инженерного факультета из Гамбурга, интересующимся классической музыкой. На все расспросы отвечал, что устал от бесконечного Вагнера, лившегося из радиоприемников по всей Германии, и решил ради разнообразия посетить родину Моцарта.

На самом деле он следил за промышленником из Рурской долины, чей завод, видимо, производил военное оборудование. Джош должен был узнать, что именно производили на заводе в обстановке строжайшей секретности. Он устроился на завод и проработал там пять месяцев, пытаясь собрать разведывательные данные. Но потом решил проследить за фабрикантом, выяснить, с кем тот общался, и, если повезет, заполучить ценные сведения. При необходимости он был готов применить полученные на стажировке знания и изучить документы, находившиеся в кабинете загородного дома промышленника в новой Большой Германии — так после аншлюса называлась Австрия. Так он и оказался в этом якобы престижном ресторане, где ему подали чашку странного неудобоваримого напитка.

— Простите, сэр, — раздался вежливый голос, — вам помочь?

Джош очнулся от раздумий и увидел официантку, услужливо стоявшую у его стола. Он удивленно моргнул. Вместо угрюмой усатой хаусфрау, налившей ему ядовитого пойла, перед ним стояла юная улыбчивая прелестница.

— Я заметила, что вы оглядывались по сторонам, и решила, что вам что-то нужно.

Джош оправился от шока и улыбнулся официантке, что было совсем нетрудно сделать.

— Да, есть проблема, — ответил он, — можете попробовать этот кофе? — Он указал за чашку. — Кажется, с ним что-то не так.

Официантка пристально посмотрела на него, взяла чашку, глотнула и с отвращением поморщилась.

— Сэр, простите, я немедленно заменю вам кофе!

Слово она сдержала и меньше чем через минуту вернулась и принесла другую чашку. С тревогой подождала, пока Джош сделает осторожный глоток. Он улыбнулся.

— Вот это, я понимаю, вкусный кофе.

Официантка одарила его самой очаровательной своей улыбкой, и сердце Джоша забилось чаще. Он лихорадочно придумывал, как бы задержать ее и вовлечь в разговор.

— Скажите, — начал он, — почему в городе так мало людей, хотя сейчас сезон отпусков? Где все?

Девушка отвечала, а он внимательно на нее смотрел. Она была необыкновенно хороша собой; мягкие натуральные светлые волосы волнами ниспадали на плечи, обрамляя красивое лицо с нежно-розовой кожей, составлявшей поразительный контраст с яркими голубыми глазами.

— Я точно не знаю, но, кажется, в этом году многие не поехали в отпуск. Может быть, из-за неопределенности.

Джош обвел рукой почти пустой зал; все столики, кроме трех, были свободны.

— Вам, наверное, скучно, когда совсем нет гостей.

— Я найду чем заняться. — И девушка с улыбкой добавила: — А если станет совсем скучно, могу поговорить с гостями, которые все-таки пришли.

— В таком случае я рад, что вы не заняты. — Ее розовые щеки немного покраснели. — Мне нравится город, но одному тут очень одиноко.

Некоторое время они говорили о том о сем. Официантке понравился этот юноша; он сильно отличался от наглых разудалых молодых немцев, которых она обычно обслуживала. Странно, но он был даже не похож на немца. Она задумалась и не заметила, как он ее о чем-то спросил. Встрепенулась и прислушалась.

— Как считаете, сможете ли вы сжалиться над чужаком и показать ему свой прекрасный город?

— У меня строгое правило, — сурово ответила она, — не ходить на свидания с мужчинами, чьего имени я не знаю.

Молодой человек встал. Он оказался высоким — выше, чем она предполагала, — и двигался с изяществом атлета. Он поклонился, но не чопорно, как тевтонцы, и не прищелкнул каблуками. Его поклон был старомодным, как у придворного. Вытянув руку для рукопожатия, он произнес:

— Йорген Шмидт.

— Астрид Эриксон, — ответила девушка и сама удивилась, как легко назвала свое имя.

К ее изумлению, он не пожал ей руку, а наклонился, поднес ее руку к губам и поцеловал ее. Не выпуская ее руки, взглянул на нее, и его глаза лукаво заблестели.

— Поскольку некому было представить нас друг другу, я решил сделать это сам. Теперь, когда с церемониями покончено, согласитесь ли вы со мной прогуляться?

Астрид вдруг растерялась, смутилась, а ее сердце затрепетало. Она знала, что должна отказаться. Он явился ниоткуда, да еще он немец. Немцев Астрид презирала. Она посмотрела ему в глаза, и их умоляющий взгляд лишил ее остатков решимости.

— Хорошо, — ослабевшим голосом ответила она, надеясь, что он прозвучал чопорно и строго.

Кажется, ее притворство не сработало; Йорген не испугался, а напротив, широко улыбнулся. У него была чудесная улыбка. Он улыбался не просто из вежливости, потому что того требовали социальные каноны; улыбались даже его красивые глаза. «А ну хватит, возьми себя в руки», — подумала Астрид.

— Когда заканчивается ваш рабочий день? — спросил Йорген.

— Я имела в виду не сегодня! — возразила Астрид.

— А я думал про сегодня, — ответил он. — Не люблю зря тратить время.

— Я поняла, — кокетливо заметила она. — А если я скажу, что мое дежурство заканчивается в полночь, когда закрывается ресторан?

— Тогда я буду ждать вас у входа в полночь.

Он говорил так искренне, что официантка слегка покраснела и уступила.

— Вообще-то я сегодня вышла не в свою смену. Я подменяю Хельгу, ту даму, которая подавала вам кофе. Она ушла к дантисту и вернется через час. Тогда я и освобожусь. — У молодого человека была такая прекрасная улыбка, что у Астрид подкосились колени.

— Хорошо. Тогда я подожду на улице.

Она еще раз взглянула в его чудесные глаза и окончательно капитулировала.

— Зачем стоять на улице? Подождите здесь.

— Замечательная идея. Если клиентов не будет, мы сможем поговорить и лучше узнать друг друга. Я люблю поговорить.

— Я только уберу со столиков, — сказала Астрид, пытаясь скрыть смущение. Ее щеки пылали, и она не сомневалась, что они пунцового цвета. Она поспешно отвернулась. — Постараюсь быстро, — добавила она.

Люк написал Белле письмо:

Луизе Финнеган не сразу удалось уговорить Дотти, чтобы та разрешила Дэнни Мэллою ей писать. Воспоминания о побоях, жестокости и изменах все еще были свежи.

— Я верю, что он изменился. Может, Люк вбил в него толк?

— Что-то сомневаюсь, — саркастично отвечала Дотти.

Луиза поспешила ее успокоить:

— Не пойми меня неправильно, я не хочу, чтобы содеянное сошло ему с рук, но я поспрашивала, и, кажется, он правда изменился. Я даже Патрика посылала в пабы, где Дэнни раньше был частым гостем, и там говорят, что он уже несколько месяцев не появлялся.

— Может, испугался навсегда потерять мои деньги? — Дотти все еще не верила.

— Он сказал, что пошел в армию. Я не утверждаю, что он полностью исправился, но какой вред от того, что ты прочтешь его письма? Никто же не просит ему отвечать.

И Дотти неохотно согласилась. Когда Люк уехал в Англию, ей стало одиноко в Мельбурне, и она предложила Луизе отправить к ней Беллу. По приезду Дотти с радостью встретила подругу. Они дружили с тех пор, как Белла научилась ходить, были почти как сестры, и больше всего на свете Дотти мечтала, чтобы они породнились и Белла стала бы ее невесткой. При этом не могла удержаться и слегка подтрунивала над Беллой.

— Я поселила тебя в комнате Люка, — сказала она и лукаво добавила: — Решила, что тебе понравится, да и привыкать пора.

Многие девушки зарделись бы от такого намека, но Беллу было не смутить.

— Жаль, что Люк уехал, — прямо ответила она. — Зато хоть высплюсь, пока он на другом краю света.

— Белла! — притворно ужаснулась Дотти. — О чем ты говоришь?

Белла смерила ее взглядом.

— Тебе ли не знать, о чем я говорю. Пойду проверю кровать; надо убедиться, что та выдержит, когда он вернется. Да, кстати, — Белла порылась в сумочке, — раз мы заговорили об уехавших возлюбленных, у меня кое-что для тебя есть. — Она достала конверт. — Письмо от нашего малыша Дэнни, но только не расплачься от умиления — я с тобой заодно умиляться не стану.

Дотти снова притворилась, что шокирована.

— Ты совсем не смущаешься, когда говоришь такие ужасные вещи, да?

— Не слишком, — беззаботно отвечала Белла. — Такая уж я, а если кому не нравится, могут идти своей дорогой. Меняться я не планирую, тем более что твоему брату я нравлюсь, какая есть.

Дотти ласково улыбнулась.

— Ради Люка ты почти на все готова, верно?

— Никаких «почти». Ради меня он бросился в огонь, и я сделаю для него то же самое. Когда он уехал, я была еще несовершеннолетней, но, если бы он захотел меня, я бы ему позволила; мало того, получила бы от этого немало удовольствия. Иногда, — задумчиво добавила она, — я жалею, что у нас ничего не было.

Дотти ее обняла.

— Скажу одно, и, возможно, это скрасит твое ожидание. Перед отъездом Люк сказал, что ты — самое дорогое, что у него есть. А у него есть все, о чем только можно мечтать, но он готов все отдать, лишь бы не потерять тебя.

Все органы чувств Джошуа обострились, нервы накалились до предела; он вспомнил все, чему его учили во время подготовки. В доме было темно. Снаружи темнела безлунная ночь, и лес рядом с домом вырисовывался едва заметным контуром, черным на черном. По этому темному лесу медленно и тихо крался Джош, с головы до ног одетый в черное и с черным капюшоном на голове; следов он не оставлял. По мере приближения к темной громаде особняка он стал ступать совсем бесшумно, следя, чтобы прошлогодняя опавшая листва не хрустнула под ногами. Обойдя стороной усыпанную гравием тропинку, он приблизился к большому дому. Уверенно и не колеблясь подошел к торцу здания. Он не издавал ни звука и двигался незаметно, как тень. Подобравшись к охраняемому фасаду, уверенно подошел к окну, словно знал, что его оставили слегка приоткрытым: в жаркую летнюю ночь обитатели дома забыли об осторожности.

Он аккуратно приподнял окно; раздался еле слышный шипящий звук, а затем непрошеный гость скрылся в доме, проскользнув в него бесшумно и незаметно, как призрак. Через несколько мгновений в одной из комнат первого этажа зажглась лампа с абажуром, и комната осветилась мягким светом, почти незаметным с улицы благодаря тяжелым бархатным портьерам, закрывавшим окна.

Меньше чем через полчаса свет погас, а портьеры раздвинули так же бесшумно, как перед этим задернули. Через несколько секунд нарушитель покинул дом и территорию тем же маршрутом. Не спеша, но крайне осторожно Джош добрался до безопасного укрытия в лесу и слился с непроницаемыми черными тенями. Безмолвный покой вновь воцарился вокруг. Ночной гость не оставил после себя никаких следов.

Астрид перевернулась на другой бок. В кровати было холодно и чего-то не хватало. Она вытянула руку, ища тепла и близости или тепла близости, но рука ни на что не наткнулась и нащупала лишь холодную простыню. Неохотно пробудившись от глубокого сна и прервав приятное сновидение, Астрид приподнялась на локте.

— Йорген, — тихо позвала она, — ты где?

— Здесь, Liebchen[33], — раздался голос из угла комнаты. Через несколько секунд Йорген лег рядом с ней в кровать. Тело у него было подтянутое, мускулистое. Астрид не могла не заметить, что он возбудился.

— О нет, — пробормотала она, притворившись, что не хочет, — и ты холодный… где ты был?

— А ты меня согрей, — ответил он и недвусмысленно прижался к ней.

Позже она лежала и смотрела, как он спал. Меньше месяца назад — тогда они были знакомы всего три недели — он предложил прогуляться по окрестностям Зальцбурга. «Можем устроить пикник, — сказал он, — найти тихое местечко у реки или ручья и отдохнуть. Хочу лучше узнать эти места».

А еще он хотел лучше узнать Астрид, но об этом она успела догадаться. День выдался ясный и безоблачный; уже ранним утром было тепло, а значит, день обещал быть необычайно жарким для мая. Все утро они гуляли, иногда останавливаясь и любуясь живописной панорамой. Астрид улыбнулась, вспомнив, как они обрадовались, когда нашли идеальное место для пикника — точно такое, как они себе представляли. От усталости, вкусной еды и жары их клонило в сон. Перекусив, они уже не захотели продолжать прогулку.

— Давай останемся здесь и подождем, пока спадет жара, — предложил Йорген.

— И чем займемся? — сурово спросила Астрид.

— Просто отдохнем, — ответил Йорген. — Мне вечно не хватает отдыха. А ты пока расскажи о себе, — добавил он, — мы с тобой так толком и не поговорили. Твои родители из Зальцбурга?

И верно, подумала Астрид; они почти ничего не знали друг о друге. Она знала лишь его имя и то, что он был студентом инженерного факультета из Гамбурга; другой важный факт о Йоргене заключался в том, что Астрид влюбилась в него по уши.

— Нет, — ответила она, — они жили в Вене. Но отец умер, когда мне было шестнадцать. Я собиралась пойти в университет. А мать почти сразу вышла замуж второй раз; вышла за мужчину, который мне не нравился. — Астрид замолчала и взглянула на него, внимательно ожидая, как он отреагирует. — И я приехала в Зальцбург вслед за одним знакомым парнем; мы стали любовниками, но ничего не получилось. Он вернулся в Вену, а я осталась здесь.

— Я этому рад.

Астрид улыбнулась и вспомнила, как он тогда наклонился и легонько поцеловал ее в губы. Их первый поцелуй.

— Я очень рад, — повторил он и лег на коврик. — Я, наверное, посплю немного.

Уже через несколько секунд он крепко уснул. Астрид понаблюдала за ним немного со снисходительной улыбкой, а потом решила тоже прилечь. Проснулась она лишь ближе к вечеру. Йорген все еще спал. Хотя солнце опустилось ниже над горизонтом, жара и влажность не отступили. Вдали сгущались угрожающего вида тучи. Астрид решила, что надо разбудить Йоргена. Тот очнулся так же резко, как уснул, и сон его будто сразу рукой сняло. Посмотрел на нее, улыбнулся, потянулся и опять ее поцеловал — нежно, в знак приветствия.

— Этот поцелуй мне приснился, — сказал он ей.

— Уже шестой час, — строго проговорила она, стараясь не показывать, как приятно ей было слышать его слова. — Кажется, будет гроза. — Она указала на тучи.

— О боже. Похоже на то. Почему раньше меня не разбудила?

— Я тоже уснула, — призналась она.

Они поспешно собрали остатки пикника, свернули коврик и двинулись к далекому городу.

Астрид вспомнила грозу, которая все же застигла их на середине пути в Зальцбург. Она началась под аккомпанемент молний и оглушительных раскатов грома, взрывавшихся в ушах, как литавры в вагнеровских рапсодиях. Потом забарабанил беспощадный ливень; крупные капли били больно, как градины. Добравшись до окраины города, они промокли с ног до головы. Обошли стороной небольшую рощицу («Туда может ударить молния», — объяснил Йорген в перерыве между раскатами грома) и укрылись под козырьком магазина, обдумывая, что делать дальше.

— Я провожу тебя домой, — прокричал Йорген, — а потом вернусь в гостиницу.

— Еще чего, — несогласно крикнула Астрид в ответ. Их крики перемежались все более частыми и пугающими ударами грома. — Еще не хватало, чтобы ты бродил по улицам в такую непогоду. До твоей гостиницы две мили. Побудешь у меня, пока дождь не перестанет.

В конце пути они передвигались небольшими перебежками, как испуганные животные, укрываясь под всеми встречными козырьками. Войдя в небольшой особняк, где находилась ее квартира, они вздохнули с облегчением и остановились в коридоре, чтобы отдышаться. Вода струилась на линолеум, и лужи растекались у их ног.

— Я сниму мокрую одежду, — сказала Астрид, — и принесу тебе полотенца. А ты пока раздевайся в коридоре, а то испортишь ковры.

Йорген восхищенно любовался ей, пока она раздевалась до нижнего белья. Она прошла по коридору; он следил за ней взглядом. Лишь когда за ней закрылась межкомнатная дверь, он начал расстегивать рубашку. Через пару секунд дверь открылась, и Астрид протянула ему два больших полотенца. Он разделся, вытерся одним полотенцем и стыдливо завернулся во второе, закрепив кончик на талии. Он сокрушенно смотрел на кучу своей промокшей одежды, когда в дверь постучали.

— Заходи, я одет, — сказал он.

Астрид обсушилась и надела халат. У Йоргена промелькнула мысль, что, возможно, под ним она голая, но он одернул себя и велел вести себя прилично. Он улыбнулся.

— А с этим что делать? — Он указал на свою мокрую одежду.

— Отнеси в ванную. Мы хорошенько ее отожмем и повесим сушиться. Над ванной есть сушилка.

Квартира была маленькой, но казалась просторной благодаря чистоте и опрятности. Коридор вел в большую комнату, по совместительству столовую и гостиную. Астрид провела его ко второй двери, за которой располагалась ванная с большой чугунной ванной. Они наклонились над ванной и хорошенько отжали свои вещи. Они чувствовали близость друг друга; Астрид уловила его чистый мужской запах и ощутила легкую дрожь возбуждения. Украдкой покосилась на него. Его голый торс, грудь — мускулистая, загорелая, с легкой порослью волос — оказались точно такими, как она себе представляла. Она чувствовала, что и Йорген прислушивается к своим ощущениям и украдкой разглядывает ее.

Закончив выжимать последний предмет одежды, он выпрямился. И полотенце, закрепленное лишь складкой у него на талии, соскользнуло. В отчаянии он потянулся за ним, но оно упало на пол. Астрид тихо застонала от удовольствия, увидев, что он возбужден.

— Астрид, — ласково проговорил Йорган охрипшим от страсти голосом. — Астрид, — повторил он.

Она потянулась к нему, и они поцеловались. Но то был уже не нежный поцелуй, как днем, а полный яростного и неукротимого желания. Без лишних слов она провела его в спальню. Халат соскользнул на пол, но никто уже не обратил внимания и не попытался его поднять. Она повернулась к нему, впервые представ перед ним обнаженной. Он восхищенно залюбовался ей; глаза его пылали от желания. Потом обнял ее, ощутил мягкое прикосновение ее кожи к своей, ее желание, не уступающее его собственному. Сомкнув объятия, они легли на кровать, стремясь стать единым целым. Она слегка выгнула спину и застонала от наслаждения, когда он наконец вошел в нее.

Вспомнив об этом, Астрид улыбнулась. Она лежала в темноте, сонная и довольная, и слушала успокаивающее дыхание Йоргена. В полусне она задумалась о том, какой удивительный оборот приняла ее жизнь. Она встретила Йоргена случайно — точнее, он встретил ее, и теперь каждый день был полон им, а каждая секунда разлуки казалась потраченной впустую. Хотя она по-прежнему знала о нем очень мало и с кем угодно другим это бы ее насторожило, с Йоргеном она чувствовала себя в полной безопасности и знала, что она защищена и бояться ей нечего. Как же он добр, как обходителен и заботлив, как ласков и нежен; в нем нет ни капли типичного немецкого высокомерия. Мысли увлекали ее за собой на грани бодрствования и сна.

Вдруг что-то привлекло ее внимание. Она улыбнулась: Йорген говорил во сне. Астрид прислушалась к его тихому бормотанию, попыталась различить отдельные слова. Разобрала пару слов и потрясенно вздрогнула; сна как не бывало. Ее возлюбленный, студент из Гамбурга, во сне говорил по-английски.

Джесси Баркер наведался в штаб-квартиру «Хэйг, Акройд и Каугилл», надеясь договориться о встрече с Майклом Хэйгом. Но там его ждало разочарование: на месте бывшей конторы «ХАК» находился офис какой-то незнакомой фирмы «Фишер-Спрингз Ю-Кей». Джесси мог поехать в Бейлдон, но только в выходные; в остальное время он был занят на шерстяной фабрике. Закончился июнь, наступил июль; Джесси трижды побывал в Бейлдоне и лишь в четвертый раз застал Хэйгов дома.

Дело было вечером в субботу; садилось солнце, заливая закатным светом аккуратно подстриженные буковые изгороди, высокие могучие деревья и полосы свежескошенного газона, который хозяева поддерживали в образцовом порядке. Джесси позвонил в дверь и стал ждать. Он уже решил, что и в этот раз зря потратил время, но тут сквозь матовое стекло в двери уловил движение в коридоре. Через несколько секунд дверь открылась. На пороге стоял почтенного вида мужчина лет шестидесяти трех — шестидесяти четырех с густой гривой седых волос. Он вопросительно взглянул на Джесси, и тот, спохватившись, произнес:

— Майкл Хэйг?

— Да, — ответил хозяин дома, не скрывая, что озадачен.

— Вы меня, наверное, не вспомните и уж точно не узнаете, ведь в прошлый раз мы виделись более тридцати лет назад. Я Джесси Баркер.

— Господи Иисусе! — воскликнул Майкл. — Я думал, ты погиб.

Джесси виновато улыбнулся.

— Боюсь, я очень даже жив. Недавно вернулся в Англию. — Он не стал уточнять причин своего долгого отсутствия и внезапного возвращения на родину. — Я пытаюсь найти своих родственников, особенно одну родственницу, и, полагаю, вы можете мне помочь.

— Постараюсь, Джесси, хотя не уверен, что от меня будет много толку. Но заходи, поговорим и посмотрим, что можно сделать. — Он повернулся и пригласил Джесси в длинный коридор. — Скажи, сколько прошло с тех пор, как ты уехал из Англии?

Майкл оглянулся на гостя, взявшись за ручку двери гостиной.

— Я отплыл из Дувра в четырнадцатом году.

Майкл задумался на долгую секунду и бросил на Джесси взгляд, полный сочувствия и любопытства.

— И с тех пор не получал никаких известий из Англии?

— Ни весточки. Шесть лет я просидел в тюрьме в Греции, а после освобождения работал в Италии, копил деньги на билет до Америки. В Америке жил долго, но во время Великой депрессии лишился работы и на последние накопления купил билет домой. Скажу честно, живу, перебиваясь с хлеба на воду. — Краткий рассказ Джесси о себе был близок к правде; если он что и утаил, теперь это было неважно.

— О боже, — в ужасе отвечал Майкл, — тогда, увы, у меня для тебя сплошь плохие новости. Но давай зайдем, я позову Конни, и она заварит нам чай.

— Конни? Ах, точно, запамятовал; вы же женились на дочери дяди Альберта, моей кузине Констанс Каугилл, верно?

— Да.

Хотя Конни поначалу держалась с Джесси настороженно, вскоре она смягчилась, ведь было очевидно, что он ничего не знал о событиях, последовавших за его отъездом из Англии. Годы не пощадили ее кузена: Конни помнила его обворожительным красавцем, полным юношеского обаяния, а теперь перед ней сидел человек, чье изможденное, нездорово бледное лицо и поникший вид свидетельствовали о том, что жизнь была для него беспрестанной борьбой, из которой он не вышел победителем. А новости едва ли могли его приободрить.

— Как я уже сказал, у меня сплошь плохие новости, а некоторые могут стать для тебя настоящим потрясением, — начал Майкл. — Начну с твоих родителей. Увы, и отец твой, и мать давно умерли. Отец умер от инфаркта, а после всего, что случилось потом, матери наверняка и жить-то не хотелось. Какой бы мудреный диагноз ни стоял в ее свидетельстве о смерти, думаю, она умерла от разбитого сердца. — Он помолчал, дав Джесси возможность осмыслить печальные новости перед тем, как продолжить.

— Жить не хотелось, говорите? — повторил Джесси. — Но не из-за меня же? А как же Ифрам и Кларенс? Что с ними?

— Твой брат-близнец Ифрам погиб во Франции в войну, — с сочувствием сообщил Майкл. — Тебя тоже считали погибшим, ведь от тебя давно не было вестей. В войну часто возникала такая путаница. Твоего кузена Сонни тоже считали погибшим, а потом, через четыре года после окончания войны, он объявился. Но мало того что твоя матушка потеряла Ифрама и думала, что потеряла тебя; страшная история с Кларенсом ее прикончила. Думаю, это стало последней каплей.

Джесси растерянно взглянул на Майкла.

— Кларенс, — безжизненным тоном промолвил он, — а что случилось с Кларенсом?

— Даже не знаю, как рассказать, Джесси. Ох, это будет непросто. — Майкл замолчал и собрался с мыслями. — Брат твой Кларенс закончил на виселице. Его признали виновным в двух убийствах: одно произошло на войне, а второе уже после войны. Он убил человека, который узнал о первом убийстве и шантажировал его.

И до войны, когда Джесси торговал оружием, и в бытность свою членом бутлегерской банды в Америке в эпоху сухого закона Джесси не раз был свидетелем страшного насилия, но при мысли, что его родной брат совершил два убийства и был приговорен к высшей мере, он испытал глубочайшее потрясение. От Майкла и Конни это не укрылось. Прошло немало времени, прежде чем Джесси снова обрел дар речи. Хэйги переглянулись, с сочувствием посмотрели на гостя, некогда красивого, мужественного юношу, теперь напоминавшего бледную поникшую копию самого себя; он пытался примириться с услышанным.

Наконец с почти видимым усилием Джесси собрался с духом и объяснил основную цель своего прихода. И тут уже настала очередь Майкла и Конни удивляться.

Джесси подыскивал нужные слова.

— С момента своего возвращения в Брэдфорд я будто очутился в кошмарном сне. — Он замолчал и посмотрел на хозяев. — Несколько недель назад я узнал ужасную новость, которая меня чуть не прикончила, а теперь еще это. — Джесси собрался с силами и, кажется, немного пришел в себя. — Много лет назад перед отъездом из Англии у меня с Шарлоттой Танниклифф был роман. — Он взглянул на Майкла. — Это случилось еще до войны, но с момента вашего развода прошло уже много времени, — успокоил он его. — Не вдаваясь в детали, с тех пор я не получал вестей из Англии; представьте мой ужас, когда я узнал, что Шарлотта убила своего любовника и покончила с собой. И по чистой случайности я узнал, что у Шарлотты была дочь, девочка, родившаяся в четырнадцатом году; девочка по имени Джессика.

— Хочешь сказать, Джессика — твоя дочь? — прервала его Конни.

— Именно, — ответил Джесси. — Когда я узнал, что Шарлотта назвала дочь Джессикой, я почему-то понял, что она моя, и обратился в полицию. Они мне помогли и согласились выдать информацию из дела; тогда-то я и узнал, что Шарлотта указала меня как отца ребенка в свидетельстве о рождении. — Джесси горько улыбнулся. — Когда я назвал свое имя, полицейские странно на меня смотрели. Я-то думал, это связано с моим бурным прошлым. Вот уж не знал, что дело в Кларенсе и его преступлениях. Короче говоря, мне показали свидетельство о рождении и сообщили, что вас назначили опекуном Джессики. И это был очень благородный поступок с вашей стороны, учитывая обстоятельства. Поэтому я и пришел. Хочу найти дочь.

— Ты хочешь с ней связаться? — спросила Конни.

Джесси кивнул.

— Но ты понимаешь, что она может и не захотеть иметь с тобой ничего общего? — спросил Майкл.

— Да, и, если так, винить ее я не стану, — честно ответил Джесси. — Образцовым отцом меня не назовешь. Но я ведь только что узнал, что у меня есть дочь.

Перед уходом Джесси заставил Майкла пообещать, что тот напишет Джессике. Больше ничего сделать было нельзя.

— После стольких лет несколько недель и даже месяцев вряд ли что-то изменят, — сказал Джесси на прощание.

Письмо из Бейлдона пришло в середине августа. Джессика взглянула на конверт, узнала почерк и убрала письмо в надежное место. Майкл писал редко, но она всегда радовалась его письмам, содержавшим местные сплетни и предупредительные расспросы о ее здоровье и благополучии. Она улыбнулась, подумав о добром и заботливом Майкле. И решила прочитать письмо потом, когда будет время.

Но вскоре о письме она забыла. Она была очень занята, и свободного времени почти не оставалось. Политики вещали о мире, но в тайном отделе вовсю готовились к войне. Сотрудники ее подразделения — Идрит Пойнтон окрестил их «умниками Джессики» — работали семь дней в неделю и порой задерживались до поздней ночи. Превыше всего ставили секретность; работу подразделения скрывали и от врага, и от общественности. Протоколы собраний «научных консультантов» не велись; по телефону не разговаривали тем более.

Политическая ситуация в Европе накалялась, а Британия была совсем не готова к войне, поэтому действовать надо было срочно. Однако группа ученых могла собираться тайно и безопасно лишь по выходным. Однажды Джессика забронировала своим подопечным номера в уединенном загородном отеле в Мидлендсе. В выходные запланировали несколько небольших сессий, для участия в которых ученые разбились на группы по специальностям. В воскресенье вечером должно было состояться общее собрание с отчетом о проделанной работе и обсуждением возникших проблемы.

Во сколько бы ни закончилось воскресное собрание, в понедельник утром Джессике предстояло выйти в контору и отчитаться перед Пойнтоном. Она обладала врожденным талантом к организации и управлению, поэтому работа была ей в радость. После отчета у Идрита ей нужно было два дня составлять внутренние меморандумы с описанием деятельности группы; те отправлялись прямиком в секретный архив и извлекались оттуда лишь в случае крайней необходимости.

По пути в Мидлендс Джессика размышляла о предстоящих выходных и о характерах участников своей команды. Те, конечно же, не были сумасшедшими, что бы Пойнтон ни говорил, но являли собой довольно пеструю компанию. Каждый был со странностями, которые уже успели проявиться на работе. Лишь Роберт Бинкс казался нормальным. Роберт нравился Джессике, но оставался для нее загадкой. С ней он вел себя как добрый, но по большей части безразличный старший брат ведет себя с докучливой младшей сестренкой. Джессика к такому обращению не привыкла. Мужчины всегда уделяли ей внимание, иногда даже демонстративно и навязчиво, а отсутствие внимания со стороны Роберта удивляло ее и даже злило. Но недавно Джессика заметила, что он смотрит на нее — не с восхищением, а как-то странно. Тогда она решила, что предстоящие выходные, возможно, принесут не только научные открытия.

Все случилось в субботу вечером. Джессика организовала сотрудникам фуршет в банкетном зале. Там они могли бы пообщаться, поговорить и даже обсудить работу, не боясь, что их подслушают. После ужина большинство ученых, люди отнюдь не молодые и даже не средних лет, отправились спать. Джессика же ощущала странное беспокойство и не хотела, чтобы вечер заканчивался. Она решила выпить, оставила ученых и направилась к бару. Заказала джин с тоником и собиралась заплатить, когда голос за спиной произнес:

— Я вас угощаю. И пинту биттера[34], пожалуйста.

Джессика обернулась и увидела Роберта; тот сжимал в руке большую белую пятифунтовую купюру, улыбался и отдавал указания бармену: мол, пиво должно быть с высокой пенной шапочкой.

— Не умеют они в Мидлендсе правильно наливать пиво. Вот если бы вы устроили командировку в Йоркшир…

— Далековато для некоторых наших, — возразила она и добавила: — Некоторые из них на ладан дышат, сами видели; подует крепкий йоркширский ветерок, и, глядишь, коньки отбросят.

— Верно, — согласился Роберт. — Придется, видимо, смириться с пивом без шапочки.

Они сели в уединенном углу бара. Постояльцев в гостинице было немного, и зал был полностью в их распоряжении. Обсудили собрание, а потом Роберт спросил:

— Скажите, зачем такая красивая девушка возится с кучкой чокнутых вроде нас? — Он указал на банкетный зал, где еще оставались их коллеги.

Джессика рассмеялась:

— Это моя работа, а через несколько месяцев результат наших трудов, вероятно, станет делом национальной важности. А вы? — Она умело перевела разговор на него. — Вы намного моложе большинства ученых, но уже достигли высот в своей профессии, иначе вас бы здесь не было. Как вам это удалось? Гений или чудеса самопожертвования?

— В основном второе. Я бросил колледж и пошел работать на химический завод; с тех пор так и тружусь день и ночь без всякой личной жизни. Я взял привычку не останавливаться до тех пор, пока не решу задачу или не зайду в логический тупик. Иногда приходилось задерживаться до утра. Мать раньше с ума сходила, — с горькой усмешкой сказал он. — Но отец возразил, мол, раз не ходит по барам да по девушкам, пусть живет как знает, и в конце концов она смирилась.

— Но неужели вы совсем не отдыхаете? Наверняка у вас были девушки, вы довольно привлекательны.

Роберт понизил голос:

— Открою вам секрет, если обещаете не смеяться.

Джессика кивнула.

— Я никогда не ходил на свидание с девушкой. И не целовался.

Джессика в шоке уставилась на него.

— Я не шучу, и это не значит, что женщины меня не привлекают; просто мне было недосуг. Теперь я начинаю понимать, что много упустил, надо все-таки начинать в молодости; делать нечего, мне, видимо, суждено закончить старым эксцентричным холостяком и болтать с собой в углу темной лаборатории.

Джессике легко было сдержать обещание не смеяться; она даже не собиралась смеяться, а напротив, ужаснулась словам Роберта, но не успела ответить, как тот предложил пропустить еще по маленькой. К своему удивлению, Джессика заметила, что ее бокал пуст. Пока Роберт ходил за выпивкой, у нее была возможность собраться с мыслями. Когда он вернулся, она произнесла:

— Послушайте, Роберт, ничего страшного, что вы не начали в молодости; это неважно. Для многих женщин ваша неопытность в отношениях с противоположным полом скорее плюс, чем минус. Да и разве можно сказать, что вы не знаете, как вести себя с женщинами? Вы же сидите и разговариваете со мной сейчас, и, по-моему, у вас очень хорошо получается. Мы сидим уже полчаса, а я ни разу не зевнула, и мне даже не хочется уходить.

Через пару часов, пропустив еще пару стаканчиков, они ушли из бара, оба слегка выпившие и довольные. Роберт вызвался проводить Джессику до номера, хотя тот находился на другом этаже. Она вставила ключ в замок и повернулась пожелать ему спокойной ночи. Он стоял совсем рядом. Их взгляды встретились, а потом их словно притянуло друг к другу; они слились в крепком объятии, и Джессика потянулась к дверной ручке и нащупала руку Роберта. Вместе они повернули ручку и вошли в номер.

Через несколько часов, засыпая, Джессика пробормотала:

— Ну как тебе первый поцелуй?

— Так понравился, что не могу дождаться второго, — ответил Роберт голосом, полным желания.

— Роберт! — воскликнула Джессика. — Будешь компенсировать упущенное время?

— Я ученый, — с притворной серьезностью проговорил он. — Теория — это прекрасно, но все надо проверять на практике.

О сне пришлось забыть.

Рано утром в воскресенье Джессика проснулась. Полежала немного с открытыми глазами и потянулась к Роберту. Тот взял ее за руку; она повернулась и увидела, что он улыбается.

— А я смотрел, как ты спишь. Джессика, ты так красива. Я счастливчик.

— Если дело в везении, то повезло скорее мне. А другие не понимают, что упустили. — Она высвободила руку и начала его ласкать. — О, Роберт, — сказала она, — у меня столько работы…

На завтрак они опоздали. И будь их коллеги чуть моложе, они бы заметили их взъерошенный вид и то, что Роберт явился небритым и оба были во вчерашней одежде. Но старички — или «умники Джессики», как их называл Идрит, — давно забыли, каково это — быть молодым.

В воскресенье у Астрид выдался редкий выходной. Они с Йоргеном завтракали. Ей хотелось расспросить его о словах, что он бормотал во сне, но она не решалась. Она боялась, что Йорген начнет увиливать и скажет, что ей показалось, или ответит на ее вопрос откровенным враньем. Должно было быть рациональное объяснение, но Астрид не представляла, какое. Наконец, поразмыслив, она решила застигнуть его врасплох.

— Йорген, — сказала она нарочно будничным тоном, — а что тебе снилось, когда ты разговаривал во сне?

Йорген удивленно взглянул на нее и отложил ложечку с зазубренным краем, которой выскабливал грейпфрут.

— О боже, — в ужасе воскликнул он, — я разговаривал?

Астрид кивнула и больше не произнесла ни слова. Ее лицо выражало отчаяние.

В ее вопросе и ответе Йоргена не было бы ничего необычного, если бы не одно «но». Они говорили по-английски. Английский Астрид был далек от совершенства, и говорила она с сильным акцентом. Но Йорген — о, Йорген говорил безупречно; речь его лилась свободно, а акцента не было и в помине.

Йорген пристально на нее посмотрел.

— Астрид, прошу, поверь мне. Я не собирался тебе лгать. Я приехал в Зальцбург по работе и не планировал ни в кого влюбляться. Но мне встретилась чудесная девушка, и я рад, что полюбил ее. — Он потянулся к ней и взял ее руки в свои. — Обман был необходим, но теперь я должен сказать правду. Ты можешь возненавидеть меня, можешь сдать меня полиции, но, что бы ты ни решила, рассказав о себе, я отдаю себя в твою власть. Я мог бы и дальше врать тебе и сказать, что тебе показалось, — он странным образом прочел ее мысли, — но я слишком тебя люблю и не стану так поступать. Ты слишком добрая, слишком честная и слишком дорога мне; я не хочу больше врать.

Астрид не ответила, лишь смотрела на него во все глаза. Он заглянул в ее голубые глаза, надеясь на понимание.

— Меня зовут не Йорген Шмидт. Я не учусь на инженерном факультете и в Гамбурге никогда не был. — Он замолчал и дерзко, возможно, даже с напускной храбростью продолжал: — Я англичанин; меня отправили в Германию собрать сведения об одном промышленнике, его производстве и фабрике. На лето промышленник с семьей перебрались в Зальцбург, и я последовал за ними. Решил, что вдали от строгого рабочего распорядка он расслабится и забудет об осторожности. Дома и на фабрике его охраняли день и ночь, к нему было не подобраться.

Все время, пока я был в Зальцбурге, кроме тех часов, что проводил с тобой, я следил за ним и его семьей и разведывал территорию у его дома. Вчера ночью, пока ты спала, я пробрался в его дом. — Лицо Йоргена вдруг помрачнело и ожесточилось. — Там я нашел все, что искал, и даже больше. На фабрике в Рурской долине ведутся научные изыскания; их цель — произвести оружие столь разрушительное, что даже страшно представить. Хотя я знаю немало об оружии массового разрушения, даже мне больно думать о последствиях применения этого оружия. К счастью, проект пока на начальной стадии, и до завершения еще несколько лет, но, судя по документам, которые владелец фабрики забыл на столе, ученые только что совершили прорыв в исследованиях, и то, что было всего лишь интересной концепцией, превратилось в реальную угрозу. Если они смогут стабилизировать то, над чем работают, появится бомба размером меньше этого стола и весом вполовину меньше обычного артиллерийского заряда, но одна эта маленькая бомба за долю секунды сможет стереть с лица земли город вроде Зальцбурга. Мало того, ударная волна превратит здания в пепел и щебень и отравит почву на несколько десятков лет, а то и больше. — Он замолчал и посмотрел на Астрид. Ее лицо выражало недоумение, ужас и потрясение. — Вот кто такой Йорген Шмидт. Я — агент британской разведки; мое настоящее имя — Джошуа Джонс, и теперь моя жизнь и смерть зависят от тебя.

Повисло долгое молчание, и, казалось, прошла вечность, прежде чем Астрид заговорила.

— Мне нравится имя Джошуа, — спокойно произнесла она. — Намного приятнее, чем Йорген.

Джош взглянул на нее с удивлением и надеждой.

— Значит, ты меня не сдашь?

— Конечно, нет. — Голос Астрид был таким спокойным, словно она принимала заказ в ресторане. — Я люблю тебя, Джошуа Джонс. Любила, даже когда считала, что ты принадлежишь к презираемым мной представителям «высшей расы». Но я рада, что это не так. Твой рассказ многое объясняет. Я давно ломаю голову, почему ты сразу показался мне приятнее большинства немцев. — Она улыбнулась, и при виде ее чудесной улыбки его сердце сделало кувырок. — Но я буду молчать при одном условии.

— Каком? — спросил Джош. Он все еще немного нервничал.

Она потянулась через стол и почти шепотом озвучила свое условие.

Джош выслушал ее и улыбнулся.

— Это не составит труда. Как только вернусь, все сделаю. Я должен поехать в Лондон. После этого мне полагается отпуск; я приеду первым же поездом. Весь путь туда и обратно займет не больше десяти дней. Сегодня двадцать шестое августа… если я отправлюсь сегодня, то вернусь самое позднее пятого сентября. А пока… — Он замолчал.

Астрид снова наклонилась вперед, полы ее халата распахнулись, обнажив ее прекрасное тело.

— Да? — почти неслышно спросила она. — Что «пока», дорогой?

Завтрак они не доели.

Позже в тот же день они в слезах попрощались на вокзале. Поезд тронулся; Джош высунулся из окна вагона и сказал:

— Я люблю тебя, Астрид. И хочу провести остаток жизни с тобой. Обещаю, как только я вернусь, я выполню твое условие. Мы сразу поженимся.

Он прибыл в Лондон и отчитался перед Идритом Пойнтоном тридцать первого августа. На следующий день Германия вторглась в Польшу.

Несмотря на все мольбы, Идрит категорически запретил Джошуа возвращаться в Европу. Положение усугублялось столь стремительно, что всем оперативникам отдела отдали приказ немедленно ехать в Англию. Джош даже попытался позвонить Астрид и один раз дозвонился, но никто не подошел к телефону. Джош был не виноват, и оператор не виноват; он же не знал, что Астрид войдет в квартиру через несколько секунд после того, как оператор скажет Джошу, что номер не отвечает. Не знал, что она снимет трубку и услышит длинный гудок.

Оставалось лишь ждать развития событий. И долго ждать не пришлось: всего через два дня после возвращения Джош с тяжелым сердцем узнал о решении британского и французского правительств поддержать Польшу и выдвинуть ультиматум Германии.

Воскресным утром третьего сентября 1939 года охваты радиостанций побили все рекорды: в Британии и за ее пределами люди слушали новости о нарастающем кризисе. В церквях в тот день, напротив, недосчитались прихожан: даже самые набожные остались дома и сидели в гостиных у радиоприемников.

В доме на мысе Полумесяц Сонни возился с переключателем и наконец нашел канал «Би-би-си». Четыре поколения Каугиллов слушали передачу, хотя представитель младшего из них пока не понимал ее смысл.

В Брэдфорде новости слушали Саймон и Наоми Джонс; в Бейлдоне — Майкл и Конни Хэйг. Джесси Баркер, по-прежнему не получивший весточки от дочери, сидел у радиоприемника на другом конце Брэдфорда. А где-то в Англии на базе ВВС, уже переведенной в режим боевой готовности, ту же программу слушал Люк Фишер.

В Австралии обитатели дома Финнеганов встретили известия с потрясением и испугом; Белла, мучимая тревогой за своего возлюбленного Люка Фишера, даже не чертыхнулась, а горестно заплакала. Дотти Мэллой неожиданно забеспокоилась за мужа, скитальца Дэнни, несмотря на их размолвку. Дэнни тоже слушал радио в тренировочном лагере с другими солдатами своего батальона. Известия напугали и Филипа и Амелию Фишер; их приемник потрескивал, передача шла с помехами, но ее содержание от этого не становилось менее серьезным.

В Англии Джессика Танниклифф в кои-то веки взяла выходной. Она лежала в кровати в лондонской квартире, когда зазвонил телефон. Идрит Пойнтон велел немедленно явиться в отдел после объявления по «Би-би-си».

— Послушай, и все поймешь. Первым делом собери своих умников. Пусть немедленно приступают.

Джессика повесила трубку и перевернулась на другой бок.

— Теперь ты работаешь на правительство, — сообщила она Роберту. — Семь дней в неделю без выходных и праздников.

— Значит, война. — Он окинул взглядом ее стройное обнаженное тело. — А ты, значит, мой связной? — Джессика кивнула. Он начал ее ласкать. — Хорошо, тогда давай вступим в связь.

По пути в коридор Джессика прошла через гостиную. На каминной полке так и лежал нераспечатанный конверт с письмом от Майкла Хэйга, в котором тот сообщал, что отец Джессики нашелся. Лежал забытый и незамеченный.

Трансляцию «Би-би-си» слушали во всем мире, даже в Зальцбурге. Астрид Эриксон, отчаявшаяся увидеть Джошуа и получить от него весточку, в глубокой печали слушала речь премьер-министра Британии Невилла Чемберлена, произнесенную размеренным и четким менторским тоном:

Накануне рокового обращения Невилла Чемберлена по всей Британии начали готовиться к войне. Окна заклеивали лентами коричневой бумаги, чтобы стекла при попадании снаряда в дом не разлетелись во все стороны; со стороны казалось, что вся нация соревновалась в игре в крестики-нолики. Гражданам выдали противогазы и велели в случае авианалета отправляться в ближайшее бомбоубежище. Потом выяснилось, что от бомб, сброшенных с большой высоты, те уберечь не могли, но до поры до времени встревоженные и нервные граждане обрели иллюзию защиты.

Грань между готовностью и паникой была очень тонкой. Учебные тревоги оказались чересчур реалистичными, хотя граждан предупреждали заранее. Беженцы и иммигранты автоматически попали в категорию «враждебных иностранцев»; их всех арестовали и заставили предстать перед судебной инспекцией. В ее состав входили местные чиновники; те получили расплывчатые инструкции и не отличались последовательностью в своих решениях. В их цели входило определить, являются ли представшие перед инспекцией люди угрозой национальной безопасности, и в зависимости от степени угрозы распределить их по категориям. Попавших в категорию «А» отправляли в лагеря для интернированных; лица из категории «B» получали запрет на свободу передвижения, а те, кто попал в категорию «С», могли вернуться к нормальной жизни, хотя тогда едва ли кто-то жил нормально.

Война разрушила привычное существование, и это касалось не только иностранцев. Еще до обращения Чемберлена правительство, опасаясь, что бомбардировки перенаселенных крупных городов повлекут большое количество человеческих жертв, приказало эвакуировать более миллиона жителей, в основном детей, в более безопасные районы Англии к родственникам или вовсе чужим людям. Кого-то даже отправили за границу. В итоге враг так и не ступил на британскую землю, но в Англии насчитывалось полтора миллиона эвакуированных.

Тысячи специальных поездов везли драгоценный человеческий груз в долгое, утомительное и подчас бессмысленное путешествие в странные края с незнакомыми названиями и непривычным образом жизни. Большинство переселенцев были детьми, и первым делом требовалось найти им безопасное жилье, успокоить страхи и избавить от смятения. Это не всегда удавалось, а для некоторых детей расставание с родителями стало слишком тяжелым переживанием, и, невзирая на опасность, они бежали обратно в города. А были те, для кого эвакуация и даже мучительная разлука с любимыми обернулись новой дружбой, продлившейся всю жизнь. Увы, чаще всего страх, заставивший правительство пойти на крайние меры и разлучить детей и родителей, оказывался оправданным. Любящие родители отправляли детей подальше от городов ради безопасности. Взрослые, что погибли в последовавшей схватке, оставили после себя огромное число обездоленных и бездомных сирот.

Во всех британских городах, больших и маленьких, уязвимые цели — правительственные здания, полицейские участки, пожарные станции — обкладывали мешками с песком, защищавшими от бомбардировок. С дорог убрали указатели. Поперек проселочных дорог натягивали проволоку, чтобы там не садились вражеские самолеты. Ввели режим отключения света: хозяин каждого дома в Британии следил, чтобы после темноты снаружи не светились окна. Погасло уличное освещение и вывески. Британия погрузилась во тьму.

По всей стране, не ведая, что принесет будущее, люди затаились и ждали.