я хотел бы поблагодарить следующих людей:

Всех йогинов Джуна Акхары, в особенности Хари Пури Джи Махараджа, Пира Амара Пури Джи Махараджа, Арджуна Пури Джи Махараджа, Капила Пури Джи Махараджа, Даршана Гири Джи Махараджа, Кальяна Пури Джи Махараджа, Сундара Пури Джи Махараджа, Махамандалешвара Банвари Пури Махараджа, Вира Гири Джи Махараджа и Мангалананда Сарасвати Джи Махараджа;

Пандита Шеша Нараяна, посвящающего в баба;

Высших жрецов храма Махакал в Уджайне, в особенности Виджая Гуру и Ганеша Гуру;

Билла Гладстоуна, моего мудрого литературного агента, Туанетт Липп, редактора, ставшую повивальной бабкой и крестной матерью этой книги, чей профессионализм достоен легенд, Ариэль Форд за ее советы и помощь, Билли Форбса и Давида Хермана за комментарии и исправления, Тару Губер за вдохновляющую поддержку и веру;

и больше всех я хочу поблагодарить Д.

Я родился четырнадцатого июля, в знаменательный день, когда вся Франция празднует начало Французской революции и освобождение заключенных из Бастилии. Хотя за свою жизнь я достигал самых отдаленных уголков мира, рождение мое произошло где-то в его середине: я появился на свет в полдень, в середине месяца, года и столетия, посередине американского континента, в городе Чикаго, где отец в то время работал хирургом. Однако будущее моей семьи лежало в солнечной Калифорнии, где мой отец хотел реализовать Американскую мечту, поэтому в 1963 году мы переехали в Беверли Хиллс. Часть мечты отца стала реальностью, когда, попросив деньги в долг у своего тестя и получив вторую часть нужной суммы в банке, он купил новенький сверкающий «Студебекер».

Свой первый духовный опыт я пережил в возрасте четырех лет. Тогда телевизоры были в новинку и больше смахивали на деревянные холодильники с маленькими тусклыми экранчиками впереди, чем на современные аппараты. Вдохновленный фильмом о приключениях Супермена, я нацепил на шею красный платок, с серьезным видом залез на телевизор и совершил бесстрашный прыжок в пространство, как всегда делал мой любимый герой. Вы, наверно, уже догадались о том, каков был исход подобного эксперимента. Однако, сильно ударившись об пол, я пережил нечто, что навсегда изменило мою жизнь: в моей голове появились звезды!

«Дурачок ты мой! Понял теперь, что случается с теми, кто не слушается?!!» — воспитывал меня отец, торопливо ведя машину в больницу, чтобы наложить на мою разбитую голову швы. «И как такой умный мальчик мог сделать такую глупость?» — причитала мама. Я понял, что не стоит рассказывать ей о звучавших внутри колоколах. Есть некоторые вещи, которые лучше держать при себе. Мама не смогла бы понять, что у себя в голове я видел такие же звезды, какие появляются обычно на небе в безоблачную ночь, и мне было ужасно интересно, как же они туда попали.

Но в детстве было еще кое-что, заинтересовавшее меня больше описываемого события: спрятанное сокровище. Перерыв весь задний двор вдоль и поперек, я почему-то не нашел ни одного. Копаться в грязи мне еще дозволялось, но портить вещи других — нет, поэтому, когда я проделал огромную дыру в крыше гаража при помощи любимой отцовской клюшки для гольфа, на горизонте замаячил толстый кожаный ремень. «Кладов не существует, — сказал мой отец. — Есть лишь упорный труд, и деньги, которые им зарабатываешь». Я не поверил ему. Должно же быть что-то еще, подумал я. Неслучайно я представлял своего деда, который покинул Россию в возрасте тринадцати лет, прославленным пиратом одноногим Джоном Сильвером. Ведь он, в конце концов, целых пять раз пересек Атлантический океан: вначале, чтобы исследовать мир и открыть для себя Америку, затем, чтобы привести свою семью на «землю обетованную», еще раз, чтобы вдохновить возлюбленную, мою будущую бабушку, переехать из Европы в Мексику, а потом совершить последнее путешествие из Мексики в новый дом, построенный в Корпус Кристи, штат Техас. Я мог часами сидеть и слушать дедушкины истории о его приключениях в других странах, о людях, обычаях и языках, о том, как можно выжить без гроша в кармане, не имея ничего, кроме смекалки. Дед рассказывал мне об отчаянных ситуациях, в которые он попадал, и о том, как он из них выбирался. Приобретенным опытом он делился со мной. Однажды дедушка подарил мне настоящее сокровище: серебряный доллар. Сокровища надо прятать, а потом находить их снова, подумал я и зарыл серебряную монету на заднем дворе, нарисовав подробную карту. Но я так и не нашел сокровища снова. В том месте, где, как мне казалось, я закопал монету, не было ничего. Может, я плохо нарисовал карту? Поиски ни к чему не привели, и я поклялся, что, когда вырасту, обязательно найду настоящее сокровище.

Суровая реальность школы основательно потрясла хрупкие границы моего мирка, в котором я превращался то в пирата, то в ковбоя. Мне пришлось учиться быть другим. В сущности, тогда одновременно существовали два меня: один для взрослых, облеченных властью, и другой — для сверстников. Мечты о секретных знаниях, магии и скрытых сокровищах пришлось скрывать как от взрослых из-за угрозы наказания, так от сверстников из-за боязни насмешек. Я постепенно втянулся и начал вести жизнь образцового школьника, спортсмена и гражданина Америки. Мама хотела, чтобы я стал президентом, но подозревала, что в этом случае стране не миновать диктатуры, и потому остановила свой выбор на профессии юриста. Отец хотел, чтобы я стал врачом, но его надежды развеялись как дым, когда однажды я выразил желание посмотреть, как он проводит простую хирургическую операцию, и упал в обморок при первом виде крови.

Шли шестидесятые годы. Америка уже пережила убийства Дж. Ф. Кеннеди и Мартина Лютера Кинга, погромы на расовой почве и вьетнамскую войну, а я обнаружил, что вырос, но так и не нашел ответов на многие свои вопросы и так и не узнал, где их искать. Я превратился в отщепенца. Мне было душно жить в комфортабельном мирке буржуа. Вместо того, чтобы благодарить Бога за то, что Он даровал мне достаток, я все время сомневался в необходимости подобного достатка. Я больше не мог мириться с реальностью, с которой встречался каждый день. На ощупь она была тонкая, как бумага, и сквозь нее было видно что-то другое. Мой ум стал восприимчив и позволял замечать хаос сквозь прорехи жизни, хаос, скрытый за порядком и внешней красотой. В это же самое время я обнаружил, что отличаюсь как от собственных представлений о себе, так и от представлений других людей. Настоящий я был где-то далеко, похороненный под ворохом масок, и нуждался в том, чтобы найти дорогу обратно.

Я чувствовал себя таким маленьким в огромном мире. Но Беверли Хиллс, со своим вечным обещанием богатства, славы и блеска, был слишком мал даже для меня. Я желал чего-то большего, чего-то, что не поместится на экране телевизора или даже на 70-метровом экране автомобильного кинотеатра на открытом воздухе, чего-то настолько колоссального, что не поместилось бы даже в двадцатом веке. Я хотел найти Истину. Уже тогда я понимал, что к хаосу надо стоять лицом и что Истину нужно услышать. Я знал, что для этого потребуется долгое путешествие, путешествие от Того к Другому, от мирского к священному…

Солнце уже давно встало над горизонтом, а трехпалубный пароход все еще продолжал медленно огибать изрезанное побережье Индии, осторожно пробираясь меж флотилий бесчисленных рыбачьих лодок и мелких суденышек. Морское путешествие из Карачи в Бомбей должно было стать последним отрезком шестимесячного пути по суше, исходная точка которого лежала в Амстердаме. Долгое странствие вело меня в место, которое станет вскоре моим новым домом.

Самый дешевый билет третьего класса позволял сесть на судно, но не давал права ни на каюту, ни на койку, ни даже на место на скамье. Надо было самому найти крохотное пространство на многолюдной палубе, чтобы с трудом втиснуть туда свой соломенный коврик или одеяло. Вскоре после погрузки две верхних палубы стали похожи на ковры из разноцветных лоскутов, поверх которых колебалось людское море.

Как только я взошел на палубу парохода, молодой немец по имени Сиги взял меня под покровительство и отвел в самый дальний уголок. Там размещалась «касба», участок палубы, разделенный пастельного цвета шелками на проходы и маленькие уединенные пространства. В этом пахнущем благовониями убежище размещались иностранцы.

Мы были пилигримами, беженцами, детьми революции, приехавшими сюда из самых разных концов света: из Северной и Южной Америки, Азии, Среднего Востока и Европы. Во всех городах, начиная со Стамбула, и далее, в Анкаре, Конье, Тебризе, Тегеране, Машаде, Герате, Канда-ларе, Кабуле, Пешаваре, и, наконец, Карачи, мы узнавали друг друга с первого взгляда. Мы ехали в одиночку, группами и кланами, совершая великое паломничество. Куда? Домой, к Свету, так, по крайней мере, нам тогда казалось.

«Остерегайся воров, — предупредил мой новый приятель, когда мы стали расстилать коврики на самом краю маленькой колонии. — Один из нас всегда должен присматривать за вещами. А то не углядишь, и один из этих французов…»

«Пардон, — сказал парень с гладкими черными локонами, одетый в широкое ярко-оранжевое одеяние. Быть бы ему мушкетером из знаменитого романа Дюма, если бы экзотический внешний вид не дополняли арабские шлепанцы с загнутыми носами в стиле «Сказок тысячи и одной ночи». Из-за плеча юноши выглядывало несколько девушек. — Вы в первый раз едете в Индию? — поинтересовался он и представился: — Я — Картуш. Можно нам присоединиться к вам?»

— А откуда такое… — начал я.

— Имя? Египетское, — ответил он, — мой отец родом из Северной Африки, а мать родилась во Франции.

И на урду, который показался моему несведущему уху безупречным, Картуш принялся указывать пакистанским носильщикам-кули, куда положить сумки, затем поторговался с ними, потом, видимо, пошутил, потому что носильщики рассмеялись, и, наконец, расплатился.

— Мы решили проделать это путешествие с духовными людьми, — объяснил Картуш тот факт, почему они передвинулись из итальянского сектора сюда. Укладывая свой коврик рядом с моим, он сказал: — Кажется, мы раньше встречались. Может, в прошлой жизни?

Мужчина, одетый в зеленую афганскую робу, подошел к нам и стал что-то рассерженно втолковывать Картушу по-итальянски, на что тот не менее эмоционально возражал. Как только человек ушел, Картуш перестал хмуриться и, улыбаясь, заметил по-английски:

— Я сказал, что ему лучше удалиться, если он и дальше хочет быть привязанным к материальному миру.

Сиги подозрительно взглянул на него:

— А почему итальянцы заставили тебя оттуда уйти?

— Они принадлежат к зеленым, — ответил Картуш, а потом пояснил, — ну, понимаешь, к мусульманам. Они посчитали, что индуисту рядом с ними делать нечего. После посещения святых суфийских мест эта группа сразу отправится в Гоа.

— А я не буду никуда сворачивать и сразу поеду в Гоа, — сказал Сиги. — Переночую в бомбейском «Карлтоне», и утренний пароход доставит меня прямиком в рай.

По словам немца, в Германии его ожидали одни проблемы, и он не собирался возвращаться на родину в ближайшие несколько лет.

«Такое впечатление, что все на этом пароходе мечтают попасть в Гоа», — подумал я.

— Вот из-за этого весь сыр-бор и разгорелся, — глаза Картуша заблестели, когда он вытащил из наплечной сумки еще одну сумку, а из той еще одну, меньшего размера, из которой Картуш с великим почтением извлек маленькую статую бога Шивы, завернутую в красный шелк — Сделана в долине Сват[1], ей не меньше тысячи лет, — объяснил он. — Этот парень хотел заплатить мне за нее сущую безделицу, а ведь он даже не индуист!

— Я найду неплохую хибарку на берегу, — продолжил Сиги, аккуратно помещая ценные вещи под свернутую одежду.

— А я хочу отыскать ледяной дворец Матери Мира, в котором гостят боги и богини, — промурлыкала из-под вуали одна из девушек, пришедших вместе с Картушем. Кажется, она была без ума от своей идеи.

— А ты, друг мой? Куда отправишься ты? — заразительно улыбнувшись, Картуш обернулся ко мне.

Некоторое время я пребывал в нерешительности от изобилия лежавших передо мною возможностей, словно ребенок, только вошедший в парк развлечений, а затем пробормотал:

— Не знаю. Может быть, в Гоа… Но я ищу… Хочу найти что-то, что мы утеряли на Западе… Наверно, я тоже приехал в Индию, чтобы посходить с ума!

— Что, в твоем, э-э-э, Сан-Франциско недостаточно весело? Ты вроде оттуда приехал? — спросил он, удивленно подняв брови.

— Ну, можно сказать, что меня сюда притянуло, — усмехнулся я.

— Да, так было со всеми нами, — согласился Картуш. Его юное лицо контрастировало с неожиданно мудрыми глазами. На вид ему было лет двадцать — двадцать два, то есть чуть больше, чем мне, но при этом Картуш был полон такого достоинства и внутренней зрелости, словно был по меньшей мере на двадцать лет старше.

Поучившись в университете, я бросил его. Я задавал преподавателям вопросы, ответы на которые они не хотели или не могли дать. У меня были совсем не такие представления о жизни, как у остальных студентов. Они, быть может, были незрелыми и неполными, но оттого не менее притягательными для меня. Я перестал верить преподавателям, но не потерял веру как таковую. Я стал считать идею Божественного предначертания сплошной ложью. Я мечтал присоединиться к индейцам, но, к сожалению, они давно вымерли…

— Откуда ты родом? — спросил я Картуша.

— Из Парижа, — ответил он.

— Ты был там в мае, когда началась революция хиппи?

— Нет, я был вместе со своим гуру на Кумбх Меле, самом большом духовном собрании в мире. Настоящая революция состоит в том, чтобы изменить себя, а не общество. Если получится у тебя, тогда получится и у общества. Тяга к деньгам разъедает этот мир изнутри, но надеяться на победу в войне на материальном плане нет смысла. Поиск Истины — это единственное решение.

Большинство молодежи не видело никакой связи между политикой, духовностью и образом жизни. В основе своей мы были наивными идеалистами. Я сказал Картушу, что хочу найти в Индии такое сокровище, которое сделало бы этот мир лучше.

— Лучше? — переспросил Картуш. — Для кого? Ты хочешь опустить рай на землю или поднять землю до небес? Если ты стремишься ко второму, впереди тебя ждут одни разочарования. Достаточно вспомнить Карла Маркса. А мои друзья, которые совершили революцию в 1968, когда-нибудь станут во главе Франции, но все равно ничего не изменится.

Картуш много путешествовал и дважды пересек экватор. Он был уверен в себе и выглядел заслуживающим доверия человеком. Картуш так хорошо знал Индию, что я попросил его составить список мест, которые стоило бы посетить.

— Это пустая трата времени, — сказал Картуш в ответ на эту просьбу. — Нужные места сами тебя найдут, это же Индия.

— А ледяной дворец? — спросил я, чувствуя себя немного глупо. — Он действительно существует?

— Конечно, — ответил он, — но ты не сможешь туда попасть. Иностранцев туда не пускают. Дворец находится в Гималаях, внутри так называемого внутреннего круга. Это место находится слишком близко к Китаю, я думаю, что они боятся шпионов.

— Ты был там? — спросил я.

— Нет, но я пытался. Меня поймала полиция и спустила вниз с горы. Мой гуру сказал, что, если бы я встретил его там, он дал бы мне магический эликсир бессмертия.

Маленькая группа, слушавшая наш разговор, постепенно разбрелась. Мы остались вдвоем, глядя на плывущую по небу луну. Картуш рассказал мне еще несколько потрясающих историй о собственных приключениях в Индии. Насколько я помню, тогда я был очарован тем, что называлось «оккультизмом», мечтал встретиться с настоящими шаманами и магами. Я верил в их существование, но все же нуждался в доказательствах, хотел отыскать старинные манускрипты, в которых содержались бы тайные знания, мантры и заклинания.

Однако, на самом деле, все это было лишь внешним слоем моих желаний. В глубине я отчаянно желал найти ответы на свои вопросы. Вопросы о смысле жизни, о смерти, жизни после смерти, Истине и многих других, не столь ясно сформулированных вещах, которые не давали мне покоя с тех пор, как я впервые попробовал психоделики. В Америке я не смог найти себе Дона Хуана*, который бы вел меня по Пути, и потому читал все подряд: Упанишады, Веданту, книги по теософии. Прочитав их, я понял лишь одно: ответы на свои вопросы я смогу найти в Индии.

— Не стоит попусту тратить время на поездку в Гоа, чтобы потусоваться там с хиппи. В Индии есть настоящие мастера, которые учат Пути и помогают найти и понять свою истинную природу. Первая вещь, которую тебе надо узнать прежде чем ты начнешь поиск, это то, что никакого поиска не нужно, ты уже там, куда надеешься прийти, но, чтобы обнаружить это, требуется время. Поэтому, помня об этом, отправляйся на поиски, — сказал Картуш.

— Откуда же мне начать? — спросил я.

— Эй, просветление — вовсе не то, что требует особого времени и места. Возможность трансформировать сознание есть прямо здесь и сейчас. Но я все же дам тебе пару адресов, — ответил он.

Картуш нарисовал санскритскую букву Ом сверху одной из страничек моего дневника, объяснив, что этот символ принесет мне удачу в поисках. Затем он написал названия некоторых храмов и святых мест, а также имена нескольких настоящих гуру. Он объяснил, какие из храмов посвящены Богине Матери, какие — Шиве, и какие — синекожему богу Кришне. Картуш кратко рассказал о мастерстве различных Учителей и их требованиях, включая Сатья Саи Бабу, который помнил свои прошлые жизни и мог материализовывать предметы прямо из воздуха, а затем написал мне имена и адреса нескольких садху дав им попутную характеристику.

Последним он написал имя садху, живущего в Раджастане.

— Хари Пури Баба следит за современностью больше остальных, — заметил Картуш. — Он говорит по-английски, а мой баба нет. Я обучался у гуру традиционным способом, на хинди и санскрите. Однако, говорят, что Хари Пури Баба — «гьяни», знающий. Будто он умеет читать мир как книгу, — Картуш засмеялся. — Может, ты предпочтешь следовать Пути на родном языке. Вот бы они все говорили по-английски, верно?

Временами мой новый друг мог быть очень саркастичным. Ему было трудно скрывать пренебрежение по отношению к англо-американской культуре. Картуш был духовным Че Геварой даже в большей степени, чем я в то время понимал. Он ясно дал мне понять, что для того, чтобы пережить настоящие ощущения, придется стать индусом до мозга костей, и предложил сразу же по приезду в Бомбей купить «Универсальный самоучитель хинди».

Сжимая в руке дневник и паспорт, закинув на плечо маленькую турецкую расшитую сумку, в которой лежали все остальные мои пожитки, я сошел по трапу в новый мир, мощь которого сразу же поразила меня до глубины души. Я никогда не видел такого количества людей на таком маленьком пространстве. Меня окружали цвета, которых я раньше даже представить себе не мог. Вокруг были необычные запахи, необычные звуки. Посвсюду кипела беспрерывная деятельность. Я застыл с открытым ртом, пытаясь понять, куда мне идти. Вот бы нырнуть безрассудно в круговерть цветов!

Однако вместо этого мне пришлось медленно пробираться сквозь плотную толпу мужчин в белых тюрбанах, белых рубашках и штанах, мимо женщин, одетых в сари всех цветов и фасонов, ведущих под руки своих молодых застенчивых сестер или несущих на руках голопузых младенцев. Простояв в длинной очереди на паспортный, а затем таможенный контроль, я вырвался на улицу и был сразу окружен подозрительными личностями, одновременно кричащими: «Велорикша!», «Дешевый отель!», «Такси!», «Деньги, поменяю деньги!», «Гашиш!», «Гадаю по руке»», «Дешевые билеты!», «Лучший портной»», и, наконец, «Он исполнит любое ваше желание».

Я взглянул на карточку, которую протягивал мне обладатель последнего предложения. На ней был запечатлен неряшливый мужчина с короткой белой бородой, одетый в длинную белую рубашку.

— Баба, — сказал человек прежде, чем остальные претенденты на мое внимание оттолкнули его в сторону.

— Баба, — повторил я самому себе.

Мне понравилось, как звучит это слово. В нем было очарование примитивного ритма. Несмотря на то, что я не очень понимал, что оно значит, само его звучание отзывалось во мне. Похоже на французское «папа»[2], но мягче, глубже и в то же время сильнее. Я знал о Мехер Баба, чья обаятельная улыбка была запечетлена в песне «Don't Worry, Be Happy», видел изображения бородатого Мустан Баба на постерах, которые висели на стенах Хайт-Эшбури в середине шестидесятых, и читал о нестареющем Бабаджи в «Автобиографии йоги-на» Парамахансы Йогананды. Фотография, которая так и осталась у меня руке, пока казалась мне талисманом и знаком судьбы одновременно.

Я поменял последние двадцать долларов на рупии и, чтобы растянуть столь жалкую сумму, стал путешествовать автостопом, пешком и даже зайцем на поездах, откуда меня пару раз вышвыривали кондукторы. Я спал в храмах и ашрамах, на полу железнодорожных станций и ел все, что мне предлагали. Я посещал святые места, исторические памятники и города, забирался в горы и джунгли. Однако из всего увиденного больше всего меня удивляли обычные люди, их открытость, гостеприимство, любопытство и щедрость. Я начал любить эту землю и людей, которые здесь жили.

Я познал эйфорию полной свободы, ощущение неограниченных возможностей. Воображение превращало меня то в цыгана, то в арабского сарацина, то в махараджу. Довольно скоро я сменил тесные туфли на шлепанцы с загнутыми носами, брюки на полосатые широкие штаны, а рубашки на длинную сорочку «куртас», подол которой доставал до колена. Я стал завязывать свои длинные светлые волосы в пучок Время шло и мои одежные фантазии стали постепенно превращаться в реальность, я сменил шлепанцы на сандалии, а затем вовсе начал ходить босиком. Штаны уступили местному варианту саронга «лунгис», на голове появился легкий тюрбан для защиты от палящих лучей солнца, жара заставила меня снять сорочку, и я стал ходить с обнаженным торсом.

Индия стала воплощением мечты, сном наяву, убедительнейшим фильмом, рожденным душами людей. Это была хорошая мечта, наполнявшая меня счастьем узнавания. Все, что я здесь видел, отличалось от обычного образа жизни дома, но я знал, что здесь так все и должно быть. Именно это узнавание смягчало безумное разнообразие здешних красок, звуков и лиц.

Как только я приехал в Индию, я тут же признал ее, как с первого взгляда признают кровного родственника. Где-то глубоко внутри меня уже жили образы, соответствовавшие увиденному здесь. Позднее я понял, что они были рождены картинами, которые рисовали путешественники-европейцы, приезжавшие на Восток в девятнадцатом веке. Например, это куполообразное строение, — я уже видел его на картине художника Деламана. Это «дарга», усыпальница суфийского святого. Бродя по маленьким улочкам мусульманского квартала, я искал водоноса, зная, что никогда не выпью воды, которую он продает, иначе не избежать дизентерии. Но все же я хотел бы его повстречать.

Моя мечта о Востоке подкармливались этими и другими образами, уже добрую сотню лет проникавшими на Запад. Они постепенно пропитывали западную литературу, культуру и кинематографию, поэтому я был готов к ним. Я был готов как к чувственному, так и к духовному, как к ужасающему, так и к несущему наслаждение и мощную энергию. Все эти переживания были обещаны мне всем тем, что я узнал об Индии дома. В моей голове бродили мысли о мире обычном и гиперфизическом, о понятиях «То» и «Другое», я неизбежно пытался разложить по полочкам впечатления об Индии, дать им какие-то определения.

Тогда я не мог понять, что прямо под моими ногами лежит совсем другая Индия, сильно отличавшаяся от моей мечты. Я не знал, что мое представление об Индии было больше связано с Америкой и ее восприятием других культур, чем с этой необыкновенной землей.

Но постепенно эта страна стала раскрывать передо мной географию своих священных просторов. Горы оказались не грудами мертвых камней, но живыми существами — богами и мудрецами. Реки стали богинями. Я начал различать знаки присутствия этих могучих существ в великолепных проявлениях природы. Как бы мы узнали о великих силах, сокрытых во Вселенной, о взаимопроникновении миров, если бы не знаки, отмечающие подобные места? Длинные мифы, передающиеся из уст в уста, объясняют священную топографию людям. Услышанные мною мифы часто противоречили друг другу, что меня несколько смущало, но не умаляло очарования услышанного. Я обнаружил, что на свете есть люди, способные читать загадочный язык мира, полного скрытых сфер, знаков и существ так же легко, как мы читаем книгу.

Я начал свое путешествие без путеводителя и карты, не имея никакого представления о местной географии. Страницы дневника, начатого еще в Амстердаме, быстро заполнялись именами людей, названиями мест и впечатлениями об увиденном и услышанном. Куда бы я ни отправился, идя спать, всегда клал дневник себе под голову и каждый вечер перечитывал записи, пытаясь понять, где же находится то, что я ищу. Что это было: место ли, человек или ключ, благодаря которому я научусь понимать тайный язык, я не знал. Поэтому сведения, данные Картушем, стали путеводителем в моих скитаниях. Я двигался на юг, к месту, называемому тогда Тривандрумом, а сейчас переименованным в Тируванатапурам, а затем стал заворачивать на север, к Гималаям.

Стоило мне услышать о каком-то храме или святом человеке, как я, не раздумывая, сразу же отправлялся туда. Я побывал в Путтапарти, чтобы увидеть Сатья Саи Баба, посетил Ганешпури, чтобы встретиться с Баба Муктананда, Ришикеш — ради встречи с Татвала Баба, Варанаси — ради Нилаканта Татаджи и Ананды Майи Ма. Был я и в других примечательных местах. Все встреченные мною святые производили огромное впечатление, в особенности Ананда Майи Ма, настоящая богиня, воплотившаяся в человеческом теле. Все они говорили о познании себя и Истины, и в их словах было что-то очень знакомое, созвучное тому, что я уже знал. Каждый раз я спрашивал самого себя, хочу ли стать учеником этого человека, но ответом было «нет», и я продолжал свой путь, не задерживаясь нигде больше одного дня. Я собирал благословения, но, несмотря на их подлинность, ни одно из них не достигло самой глубины моего сердца, а ведь именно этого я искал. Кроме того, в ашрамах я чувствовал себя чужаком.

Я говорил себе, что встречаемые мною конфликты и раздражающие вещи были лишь необходимой долей острых специй в моей жизни. Грязь, попрошайки и жулики не противоречили моей мечте, а, наоборот, усиливали ее. На улицах и в ашрамах ко мне подходили разные личности. Они знали мои мечты и собирались помочь мне. «Все, что пожелаешь! — говорили они. — Заплати за вход и десять процентов нам. Всего лишь пару долларов…»

Встречая святых людей в храмах, на дороге и даже на автобусных остановках, я чувствовал в их глазах глубоко проникающую в меня силу. Эта сила звала меня к себе, как мать зовет потерявшегося ребенка. Временами эти люди со спутанными волосами и длинными бородами, спускающимися на грудь, знакомились со мной, поили чаем и вместе курили. Иногда это была мариухана, называемая здесь «ганджа», или гашиш, «чарас», всегда смешанные с табаком и помещенные в расширяющююся кверху цилиндрическую глиняную трубку-«чилим».

Я научился называть этих аскетов садху или саньясинами. Закутанные в ткань цвета охры в знак своего самоотречения, они были похожи на богов, изображения которых я видел в храмах. Люди кланялись им до земли, прикасались к ногам и предлагали сладости, цветы и деньги. Однако, несмотря на все это, я чувствовал, что это маргиналы, гордящиеся своей независимостью от общества, отщепенцы, живущие по совершенно иным правилам. Я чувствовал свое родство с ними: также как и они, я вышел за рамки своего общества, и правила потеряли для меня какой-либо смысл. Мои цели отличались от тех, к которым стремился мой народ.

Обладание особым знанием наполняло сердца садху гордостью. Их глаза блестели, привлекая меня своим магнетизмом. Однако между нами все же была большая разница: они Знали, а я — нет. Казалось, что все они обладают каким-то секретом, и мне очень хотелось узнать его. У моего ума не было категорий, к которым можно было бы отнести этих людей, больше принадлежавшим легендам, чем реальности.

Я узнал, что садху и саньясины живут в храмах, пещерах, крытых соломой хижинах и в ашрамах. Иногда они проводят всю жизнь, бродя по горам и джунглям. Они практикуют разные духовные практики и дисциплины, которые называются садхана (отсюда и пошло слово «садху») или йога. Садху, который провозглашал свое самоотречение от всего мирского, проходил какой-то мифический и ужасающий ритуал, после которого его начинали звать «саньясин», или «тот, кто отказался от всего».

Встреченные мною во всех уголках Индии садху поклонялись Шиве, великому индуистскому богу-аскету. Они стремились во всем подражать его образу жизни. Я начал замечать этого бога повсюду. На рисунках, постерах и статуях Шиву изображали как длинноволосого слегка женоподобного мужчину с тремя глазами и кожей цвета пепла. Вот он сидит на шкуре тигра, погруженный в глубокую медитацию. Два глаза подняты к небу, а третий закрыт. На шее бога устроилась кобра, а в волосах — месяц, из которого изливаются воды реки Ганг или Ганги, как ее называют местные жители. В одной руке Шива держит трезубец, с зубцов которого свисает двусторонний барабанчик Великий бог странствует на великом быке Нанди по всем трем мирам, раю, Земле и аду, в облике обнаженного аскета, погруженного в экстатическое блаженство. Он и есть «баба-основатель», самый первый баба, появившийся на Земле.

Поскольку медитативное состояние чистого осознания, проявляемое этим богом, считается основанием Вселенной, существовавшим еще до акта Творения, Шиве поклоняются как божественному фаллосу. В храмах, посвященных этому богу, стоят большие отполированные природой камни, имеющие форму яйца. Чаще всего такие камни, называющиеся «Шива-лингам», извлекают из реки Нармада, которая пересекает всю центральную Индию с востока на запад.

Я был заворожен историями о богах, йогинах, шаманах и мудрецах. Я услышал о садху, которые благодаря суровой аскезе приобретали не только сверхчеловеческие возможности, называемые «сиддхи», но и мудрость высших уровней осознанности. Каждый преданный мог рассказать историю о невероятных подвигах своего гуру-Там были рассказы о Шри Шри Шри Шивабалайогине, который пребывал в совершенной йогической самоуглубленности уже двадцать или тридцать лет, не открывая рта ни для еды, ни для разговора и делая один вдох в несколько минут. Этот йогин появлялся на публике раз в год во время церемонии поклонения Шиве, когда двери храма, в котором он сидел в медитации, открывались настежь. Были рассказы о Бабаджи, записанные Йоганандой. Этому мудрецу было больше сотни лет, он мог появляться в нескольких местах одновременно и в мгновение ока перемещаться из одного места в другое. Были истории о йогинах, умеющих летать, путешествовать в соседние измерения, сидеть обнаженными на льду, переносить свое сознание в тела других, лечить больных и оживлять мертвых. Это были истории о людях, познавших Истину, и именно с такими людьми я хотел встретиться, хотел понять и пережить возможности, дарованные человеку миром Сверхъестественного.

Я хотел узнать границы собственных возможностей, познать самого себя и смысл своей жизни. Я хотел найти кого-то, кто знал ответы на мои вопросы и мог бы мне их открыть. Мне отчаянно хотелось узнать, какое место я занимаю в космическом порядке. Я был готов искать свою дхарму, свой верный путь, в долгих странствиях по Индии в поисках ключей и неожиданных решений.

Однако языковой барьер стал серьезным препятствием на моем пути. Да, английский был распространен по всей Индии. Для многих индусов он даже был родным языком. Зная английский, можно было без опаски путешествовать по всему полуострову Индостан, но садху на этом языке не говорили. Конечно, пробужденные или стремящиеся к пробуждению люди могут понять друг друга без слов. Но в мире Сверхъестественного, где метафора часто управляет реальностью, а эзотерические учения столь же точны, как и компьютерные программы, понимание языка мудрецов — насущная необходимость. Среди встреченных мною садху, йогинов и шаманов, следовавших традиции, ни один не говорил по-английски. Меня это не удивляло, но все же порядком расстраивало. Я начал учить хинди, но боялся, что на обучение уйдут годы и годы, прежде чем я смогу свободно поговорить с одним из адептов учения или последовать его совету.

Первые три месяца пребывания в Индии прошли очень быстро. Поскольку срок моей визы вскорости истекал, я решил отправиться в Дели, где можно было бы найти способ продлить ее, не покидая страны, либо поехать из Дели в Непал и продлить визу там. Ожидая поезда в Насике, северной окраине Бомбея, я познакомился с молодым садху. Мы быстро подружились и начали общаться, хотя мы оба не говорили на родном языке собеседника. Единственное, что у нас было общего, так это длинные волосы.

Постучав себя по груди и качнув длинными спутанными косичками, свисавшими до середины спины, парень сказал, что он Нага-баба. «Нага» значит «нагой», и многие йогины имели право называться так, потому что пренебрегали одеждой. Для них это было символом отказа от обычного мира, включая отказы от правил поведения, ритуалов и книг. Мне представлялось, что в среде йогинов они были подобны настоящим гневным божествам.

Этому молодому баба, единственной одеждой которого была ткань цвета охры, обернутая вокруг бедер, было не больше девятнадцати лет. Персиковый пушок, произрастающий над верхней губой, пока еще тщетно пытался стать усами. Нага Баба ехал к своему гуру в Уджайн, один из наиболее священных древних городов Индии.

— Я — ничто, — сказал он, — Но мой гуру — все.

Услышав такие слова, я решил отложить поездку в Дели и поехать вместе с ним. Как же можно было упустить подобную возможность?

Сразу по приезде в город молодой баба отвел меня в простой храм Шивы, где он жил вместе со своим гуру и другими садху. Большая часть двора перед храмом пребывала в благословенной тени огромного дерева. Нага Баба подвел меня к своему учителю, и тут его самоуверенность сразу растаяла под насмешливым взглядом гуру. Молодой баба, коснувшись ног учителя и предложив ему маленькую коробочку конфет и монетку, быстро направился в сторону кухни, чтобы помочь с приготовлением овощей, а я остался сидеть, наслаждаясь обществом седовласого гуру, сильно похожего на изображения смеющегося Будды.

— Эй? Тут? Там? Куда пойдешь? — спросил меня старый баба на ломаном английском, помахав в воздухе рукой. Я понял, что он имеет в виду мои бесконечные метания по кругу. Если бы я не хотел так сильно оказаться «внутри», то не бегал бы туда-сюда подобно курице с отрубленной головой, не чувствовал бы себя чужаком и просто наслаждался бы экзотическим путешествием как духовный турист.

В моем представлении об Индии были двери и проходы, ни в один из которых я не мог попасть. Смогу ли я пробраться сквозь подобный лабиринт? Может быть. Но мне нужна подсказка. Словно для этого надо совершить прыжок в пустоту, как тогда в детстве, подумал я.

После захода солнца в храме началось вечернее богослужение. Два баба начали по очереди бить деревянными колотушками в медные гонги. Этот ритм казался сердцебиением самого времени. Старый баба взглянул на часы, несколько раз встряхнул их, посмотрел снова, а затем приложил к уху. Было совершенно ясно, что часы давно сломаны.

Два баба помоложе почтительно помогли седовласому гуру встать и поддерживали его по дороге к храму. Поднявшись на несколько ступенек и пройдя сквозь старинную арку, мы оказались в «манн-дапу», зале встреч, где уже собрались остальные баба. Они звонили в тяжелые латунные колокола, свисавшие на длинных цепях с потолка напротив святая святых храма: внутреннего помещения, в котором хранился Шива-лингам. Дымок от сжигаемых благовоний и древесной смолы покрыл весь зал легким флером. Вытягивая шею, я пытался разглядеть детали церемонии: как священник поливает Шива-лингам водой, а затем украшает его цветами. Пришли еще несколько полных энтузиазма баба, и толпа стала плотнее. Священник начал мерно размахивать перед лингамом медной кадильницей, в которой горело целых пять фитилей, а пара барабанщиков сопровождала это действие громкими ударами в барабаны «долак».

Я стоял на цыпочках позади взволнованной толпы, глядя, как священник, качающий головой в гипнотическом ритме, приносит огненное жертвоприношение богу Шиве. Я попытался пробраться вперед, но подобное желание было не только у меня, поэтому попытка не удалась. Пульсирующие звуки барабанов постепенно захватили меня, притягивая и отталкивая подобно океанской волне. Казалось, что сама кровь в венах стремится тоже следовать этому ритму. Я начал терять над собой контроль и попытался сопротивляться этому.

И тогда я задумался. Зачем бороться с этим? Пусть все идет так, как идет! На секунду мои глаза прикрылись, а затем тело само начало следовать рваному ритму музыки, гулу медных гонгов, звону колокольчиков, стуку барабанов. Я почувствовал, что танцую, открыл глаза и увидел, как толпа расступается передо мной. Я начал медленно двигаться вперед, с каждым шагом приподнимаясь над полом храма, пока не начал танцевать в воздухе. Вскоре я уже парил в горизонтальном положении, примерно в полутора метрах над землей. Я смог просунуть голову в маленькую арку и увидел святая святых храма, в которой пять маленьких божеств огня, Агни, танцевали для Шивы, изображенного в виде огромного яйца из отполированного природой черного камня. От него исходил такой жар, что я почувствовал, как начинаю потеть. Тут камень издал что-то, похожее на «Ом». Все громче и громче гудел камень, пока гул не поглотил все остальные звуки. Должно быть, это действительно была Мать всех Звуков.

Внезапно наступила тишина, и вдруг я понял, что ничто более не держит меня в воздухе, и что я больше не привязан к своему телу, и с ужасным грохотом упал на пол.

Хара харамахадев!

Хара хара махадев!

Снова и снова повторялась мантра.

Когда перед глазами перестал колыхаться туман, я увидел подбородок старого садху, державшего мою голову на коленях. Десять встревоженных лиц были обращены ко мне.

Хара хара махадев! -

продолжали мантрировать они, пока старый баба давал мне понюхать камфоры, чтобы привести в себя. Я попытался встать, но был еще слишком слаб.

— Что случилось? — спросил я.

— Шива любит тебя, — ответил старик с улыбкой.

Когда я наконец смог внятно думать, то услышал, что потерял сознание как раз в том самом месте, где и стоял в самом начале. Шум, возбуждение и усталость от дороги сказались на организме. Однако я не просто потерял сознание, а вышел из тела и пережил опыт измененного состояния сознания.

На следующее утро все произошедшее начало казаться полнейшей чепухой, и я захотел сразу же уехать в Дели. Умывшись из ведра, стоящего рядом с ручным насосом, я подошел к баба, чтобы попрощаться. Мы выпили чаю, а затем, когда я уже собрался уходить, он преподнес мне неожиданный и странный подарок — железнодорожный билет от Уджайна до Джайпура.

Молодой Нага-баба, с которым я вместе приехал, повесил на плечо мою сумку и проводил до станции. Записывая адрес ашрама в дневник, я наконец-то узнал его имя. Перелистывая страницы дневника, я наткнулся на записи Картуша. Прошло не так уж много времени с тех пор, как я сошел с корабля на индийскую землю, но на моих внутренних часах прошло по меньшей мере пару сотен лет.

Картуш сказал, что ашрам Хари Пури Баба находится в Раджастане, рядом с Джайпуром. Самое время встретиться с этим гуру.

Моя мечта об Индии окончательно оформилась в Раджастане, родине королей. Оставив позади розовые здания Джайпура, автобус отправился на север по Биканер Роуд, борясь за право на свободный проезд по дороге с караванами верблюдов, одинокими верблюдами и даже верблюдами, спящими посередине трассы. Впереди простиралась обширная пустынная местность, в которой не было иной растительности, кроме маленьких чахлых кустиков.

Я крепко держался за ржавый поручень сиденья впереди меня, пока автобус, тяжело преодолевая рытвины, ехал по сельской дороге в направлении Чомона. Фантастический ландшафт земли, проступающий сквозь легкий туман поднятой пыли, напоминал фильм "Арабские ночи" или даже "Лоуренса Аравийского". По обе стороны от дороги вздымались холмы Аравалли, кое-где мелькали прилепившиеся к склонам древние форты из красного камня, большей частью полуразрушенные. Бывшие когда-то мощными аванпостами, теперь форты стали памятниками благородным раджпутам[3]. Наконец-то я приехал туда, куда хотел, подумал я.

Картуш дал мне очень точные объяснения, как добраться до ашрама. Приехав в Чомон, я сел на еще более древний и разбитый автобус, направляющийся в деревню Самод. Дальше автобусы уже не ходили.

На скалистом холме, возвышающемся над деревней, располагался величественный дворец Равала Самодского. Он имел три этажа и был окружен стеной из красного камня. Позади остались проезжие дороги, электричество, телефоны и прочие приметы цивилизации. Начиналось путешествие пешком сквозь средневековую Индию с обваливающимися руинами, грязными деревеньками, редкими скалами, лачугами с соломенными крышами и маленькими каменными храмами.

В Раджастане цвета и их дерзкие сочетания дразнят чувства и достигают наивысшего уровня эстетики, чем где-либо еще в Индии. Простые деревенские женщины, увешанные серебряными украшениями, носят одежды ослепительного оранжевого, ярко синего, нежнейшего розового, страстного красного и полного жизни зеленого оттенка. Огромные тюрбаны мужчин красного, пурпурного или бордового цветов бывают одноцветными или в горошек и прикрывают от жаркого солнца их сухие темные лица, похожие оттенком на местную землю. Весело раскрашенные земляные домики и красные груды острого перца, разложенные у их стен на просушку, яркими пятнами выделяются на высохшей бесплодной земле.

Тропинка, ведущая к деревне под названием Амлода, была полна нарядно одетыми селянами, идущими в одном направлении. Должно быть, сегодня какой-то праздник, подумал я, или фестиваль, или даже матч по крикету. Я прошел мимо "кхатрий", сооружений, похожих на куполообразные беседки с каменными колоннами, построенных в честь великих воинов и их верных жен, которые кончали жизнь самосожжением на погребальных кострах своих мужей. Чем ближе я подходил к Амлоде, тем гуще становилась толпа.

Небольшой оркестр, музыканты которого были облачены в потрепанную униформу а-ля Армия Спасения, обходил маленькую площадь кругами, играя слащавую маршевую музыку на трубах, тромбонах, кларнетах и маленьких барабанах, — так западное изобретение видоизменилось на индийской почве. Я спросил, где можно найти Хари Пури Баба, и получил совет идти на восток, туда, где собралась большая толпа.

Пробираясь сквозь столпотворение, я огибал музыкантов, танцоров, кукольников, показывающих представления с тряпичными куклами, фокусников и многих других, спрашивая время от времени, как мне найти Хари Пури Баба. Я получал туманные ответы, сопровождаемые кивками направо или налево. "Он где-то там…" Мне уже начало казаться, что никто не знает, где на самом деле можно найти этого человека. Наконец меня направили к жертвенной площадке со священным очагом, где двенадцать жрецов-браминов совершали "хаван", жертвоприношение огню. Дым клубами поднимался над огороженной площадкой, покрытой большой покатой крышей из бамбука и соломы. Один из священников поднял голову и радостно улыбнулся мне. Позже я узнал, что его зовут Пандит Шеш Нараян. Именно он посвящал в баба.

Несколько крестьян подошли ко мне, почтительно поклонились, коснувшись моих ног, и стали с почтением глядеть на меня. А я стоял и смотрел, как в огонь бросают семена сезама, сухую кокосовую мякоть, душистую камедь, а потом тонкой струйкой выливают туда топленое молоко. Гармония ритмичных ведических мантр наполнила мое сердце покоем. Два брамина повесили гирлянды календулы мне на шею. "Как гостеприимны эти люди!" — подумал я. Пандит Шеш Нараян поздоровался со мной и пригласил поприсутствовать на жертвоприношении. Я поблагодарил его, но ответил отказом, объяснив, что ищу Хари Пури Баба. Пандит указал на холм, возвышающийся над противоположной стороной деревни.

— Гуру Джи, — сказал он. — Там.

Я взглянул на холм и был так ошеломлен увиденным, что начал тереть глаза, а потом и очки. Не знаю, как мне описать увиденное так, чтобы вы не подумали обо мне слишком плохо? Думаю, я все же должен рассказать вам об увиденном, ибо вид, расстилавшийся передо мною, был столь живым и ярким, что я и сейчас вижу его как наяву: из голой скалы, на которой не росло ни травинки, выступали мягкие обводы бедер огромной женщины, и единственной растительностью на холме были волосы ее лона. Я тщетно попытался прогнать мысль о том, что приехал для встречи с целомудренным отшельником, который на самом деле живет в самом сокровенном месте огромной каменной женщины…

Карабкаясь на холм по тропинке, вьющейся меж больших камней, я увидел, что лоно каменной женщины было на самом деле пышно разросшейся рощей манговых деревьев. Когда я наконец взобрался наверх, то увидел перед собою настоящий оазис. Бамбуковые ворота были украшены стеблями сахарного тростника, ветками бананового дерева, сгибающимися под тяжестью плодов, зелеными кокосами, цветами ноготков, блестящей разноцветной фольгой и ярко-красной тканью. Пока я разглядывал это чудо, два крестьянина в тюрбанах успели пройти сквозь ворота ашрама.

Последовав за ними, я помахал рукой худому садху, восседающему на потрепанном одеяле у самого входа.

— Эй, ты! — крикнул он, вынув изо рта трубку чилима. На садху не было надето ничего, кроме набедренной повязки "линготи". — Эй! — снова выкрикнул он и преградил мне дорогу. Я постарался как можно лучше объяснить уважаемому, что хочу увидеть Свами Хари Пури Баба.

— Он ведь здесь, верно?

— Кто? — спросил садху зажав между пальцами ног спичечный коробок Чиркнув спичкой, он зажег чилим и выдохнул дым через нос.

Я раз за разом стал повторять ему имя Хари Пури Баба, пока наконец упрямец не согласился, что я пришел туда, куда нужно. Разговор продолжился при помощи языка жестов. Я слишком плохо владел хинди, а произношение баба оставляло желать лучшего из-за полного отсутствия зубов. Я сказал ему, что приехал из Америки, и, сложив руки перед грудью и кланяясь, выказал желание повидать Хари Пури Баба и засвидетельствовать ему свое почтение.

— Тик хайл, — сказал он, — Хорошо! — Но прежде, чем я успел пройти мимо, садху снова протянул руку ладонью вверх. — Билет! — потребовал он.

— Билет? — переспросил я. — Вы шутите?

— Ха! — воскликнул он, протягивая руку. — Билет!

— А! — наконец-то понял я и достал для него из сумки маленький шарик гашиша.

— Иди! — сказал садху.

Еще издалека я увидел прямую, полную достоинства фигуру, облаченную в одежды цвета охры. Баба сидел на большой деревянной платформе "тахт" и водил туда-сюда в воздухе руками, объясняя что-то нескольким обнаженным садху, сильно смахивающим на привидения из-за пепла, покрывающего их кожу. Волосы привидений, сплетенные в особые косички "джата", непокорной копной свисали вниз, напоминая плети баньянового дерева. Хари Пури Баба, напротив, был очень аккуратно причесан, редеющие черные волосы были завязаны в пучок на затылке, а редкая борода перехвачена шнурком чуть ниже подбородка. Хитрая улыбка пряталась под длинными усами, а на широком лбу три горизонтальных линии из сандаловой пасты горчичного цвета пересекались двумя красными точками "бинду". "Это знак мудрости", — подумал я.

Хари Пури Баба восседал на тигровой шкуре важно, как какой-нибудь генерал. Его хрупкое тело казалось большего размера, чем оно было на самом деле. Баба делил трон с садху, который был намного выше его, и которого, как я узнал позднее, звали Амар Пури Баба. Он выглядел не менее аккуратным и ухоженным, но старался казаться меньше размером из любви к своему "гуру-бхак", своему духовному брату. Двое этих людей были очень разными по характеру и внешнему виду, но было в них обоих что-то такое, что делало их похожими на близнецов.

Как только я приблизился к платформе, Хари Пури Баба поднял обе руки, заставив свое шумное войско угомониться. Шесть призрачных лиц повернулись ко мне, и шесть ртов одновременно приоткрылись в изумлении. Они что, никогда не видели иностранца? Призраки оглядывали меня с головы до ног, и то же делал Хари Пури Баба. Амар Пури Баба не желал делать это столь явно и время от времени искоса бросал на меня полные подозрения взгляды. Хари Пури Баба наклонился вперед и ухватился за один из когтей тигриной шкуры.

— Бабаджи, вы Свами Х-х-х-а-р-р-р… — начал, запинаясь, я под пристальным взглядом восьми пар глаз.

— Конечно, это я, — перебил меня Баба на безупречном английском. — Ты пришел сюда, чтобы увидеться со мной, верно? Ну, так что тебе нужно?

Конечно же, я знал, что мне нужно, но вопрос застал меня врасплох. Среди собрания привидений послышалось бормотание и какой-то невнятный шум. Один из призраков что-то проворчал в мою сторону. Другой поднялся и, приблизив покрытое пеплом лицо к моему, вопросительно поднял брови, явно пытаясь добиться ответа. Опустив глаза, я помимо своей воли заметил, что на пенис садху было надето серебряное кольцо. Амар Пури Баба нахмурился.

— Ты ведь не говоришь на хинди? — спросил Хари Пури Баба.

— Я пришел просить у вас даршан, — сказал я дрожащим голосом, с лицом, красным от стыда. Хари Пури молча смотрел на меня, дергая себя за бороду.

Происходило что-то непонятное, что никогда не случалось со мною прежде. Мне казалось, будто я попал на сцену и отчаянно пытаюсь не забыть свою реплику, словно снова стал ребенком и пытаюсь ответить перед доской домашнее задание, которое позабыл сделать. Эти люди были похожи на судей, внимательно изучающих все, что я говорил и делал. Всего несколько мгновений назад имя Хари Пури Бабы было всего лишь записью в моем дневнике. И вот лицо, тело, голос и, более всего, особое присутствие внезапно заявили свои права на это имя.

Я прикоснулся к его ногам так, как уже привык делать, встречая святых людей, но в этот раз какая-то тяжесть потянула мою голову вниз, пока лоб не коснулся ног Хари Пури Баба. Ласковое похлопывание по затылку заставило меня сделать это. Я не стал глядеть Баба в глаза и вместо этого сделал медленный шаг назад. Просветленные призраки покачали головами в знак одобрения.

А, есть же еще один баба, тот, который сидит рядом и хмурится! Я прикоснулся к правой ноге Амара Пури Баба. Хари Пури Баба пригласил меня сесть справа от него. Там сразу же появилась подстилка из холстины, на которую я и сел. Баба подходили к Хари Пури Баба один за другим, брали его ногу в свои руки и прикасались к ней лбом, а затем подкладывали ему под бедро бумажку в десять рупий и монетку в одну рупию. Хари Пури Баба заметил мое удивление и сказал:

— Это просто маленькое пари между мной и "бхутами", которое я выиграл. Неужели ты проделал такой длинный путь, только чтобы встретиться со старым безумцем? — спросил он, указывая на себя. — Или ты просто пришел набрать воды? — И тут Хари Пури Баба кивнул на "кунд", родник, который какие-то сказочные великаны обложили огромными валунами. Пять каменных ступенек вели к водоему, на поверхности которого то и дело появлялись пузыри. Каменные изображения богов и богинь со всех сторон окружали бурлящую воду. "Должно быть, это сам потерянный Источник Молодости", — подумал я.

— Отсюда исходит жизнь, — сказал Хари Пури Баба.

— Бабаджи, я приехал в Индию, чтобы найти учителя, — сказал я и заметил, что с веток манговых деревьев за мной неотступно наблюдает банда худощавых серебристых обезьян-лангуров.

— Кого? Учителя? Учителя бывают разные, — ответил Баба.

— Я хочу познать себя, — объяснил я.

— Нет проблем, это очень легко, — ответил Хари Пури Баба, — садись с прямой спиной и дыши. Именно так, вдыхай и выдыхай. И все. Тебе вовсе не надо было уезжать так далеко от Англии, чтобы узнать это! — засмеялся он. И остальные баба засмеялись тоже, словно понимали, над чем смеются.

— Далеко от Америки, не Англии, Бабаджи, — поправил я его.

— Америки, Германии, Франции, Малазии!.. Что еще ты хочешь узнать? — спросил он.

Я ничего не смог ему ответить.

— Хорошо, — сказал Хари Пури Баба. — Тогда я приглашаю тебя в священную рощу богини Амлоды!

Хотя никто из присутствующих, кроме Хари Пури Баба, не говорил по-английски, все напряженно слушали ответы на ураган вопросов, которыми засыпал меня Хари Пури Баба. Первый вопрос был самым обычным: "Откуда ты?". С одной стороны, это очень неопределенный вопрос, с другой — очень важный, поэтому обычно его всегда задают первым. За этим вопросом последовало множество. Хари Пури Баба хотел знать обо мне все. Пока я отвечал, он продолжал изучать меня. Его явно удивило, что я американец. "Я думал, ты будешь англичанином", — сказал он. Что, ради всего святого, он имел в виду? Как это, я буду англичанином? — терялся в догадках я. Ему показалось странным, что, не смотря на то, что я был родом из Америки, говорил на английском, а не "американском". Он сказал мне, что даже не знал о том, что сам умеет говорить "по-американски". Я удивился еще больше. Может, я что-то не понимаю?..

Хотя я никак не мог разобраться, что же происходит в этом странном месте, и почти не разбирал слова на хинди, я замечал загадочные вещи. Меня угощали чаем, надевали на шею приветственные гирлянды цветов, добродушно подшучивали, снова и снова повторяя слово "рампури", и, похоже, этим словом называли меня. Интересно, что оно значит? Всеобщее настроение становилось все более непринужденным и радостным, а я изо всех сил пытался понять шутки, которые, должно быть, рассказывал Хари Пури Баба, потому что толпа все время смеялась.

Я спросил его, что это за праздник в деревне. Хари Пури перевел мой вопрос всем остальным, и в ответ снова раздался смех. Баба наклонил голову набок и спросил:

— Как? Ты не знаешь? Разве тебе никто не сказал?

Глубоко посаженные глаза и выдающийся нос Хари Пури Баба занимали большую часть его лица, губы же были наполовину скрыты усами. "У него было лицо мангуста и глаза лисы", — так Амар Пури Баба впоследствии отозвался о внешности Гуру Джи.

— Оглянись вокруг! А теперь посмотри вон туда, — сказал Хари Пури, указывая на огромную толпу внизу. — Ты видишь садху? Смотри, сколько браминов пришло. Многие добирались сюда из самого Уджайна, а некоторые — даже из еще более отдаленных мест. Они совершают "яджну", ведическое жертвоприношение огню. А теперь посмотри на публику, Рам Пури Джи. Сотни и сотни людей собрались здесь из-за великого события!

Разноцветные флаги и растяжки цвета охры были развешаны по всей деревне. Храм сверкал свежей побелкой. Повсюду были цветы: гирлянды "малас", букеты, цветочные лепестки и целые охапки цветов, которые держали в руках продавцы. Бродячие барды пели народные песни, но их едва было слышно из-за оркестра и громкоговорителей, которые с ужасающим скрипом передавали религиозные песни из индуистских фильмов. Вездесущие барабаны привносили в шум гипнотический ритм, напоминавший о первобытном прошлом человечества. Повсюду бродили продавцы трав, магических зелий и когтей животных. Высокопоставленные полицейские, одетые в накрахмаленные униформы, расхаживали тут и там, и повсюду мелькали раджастанские тюрбаны всех цветов и оттенков радуги.

— Зайдем внутрь, — сказал Хари Пури Баба, вставая. Он отвел меня в маленькую комнатку, сам сел на деревянную кровать, застеленную хлопковым матрацем, а меня заставил сесть на старый джутовый мешок у его ног. Один из баба принес кувшин с горячим молоком. Хари Пури Баба наполнил две чашки и протянул одну из них мне. Он достал с полки пестро раскрашенную коробку, вытащил оттуда три леденца и положил на тарелку передо мной.

— Это слишком много для меня, Бабаджи, — сказал я.

— Съешь их все. Ты слишком тощий. Вижу, ты не слишком хорошо питался в последнее время, — сказал он, хмурясь и неожиданно выказывая материнскую заботу. — Со здоровьем нормально? Ты счастлив, доволен? Хорошо!

Я старался углядеть в поведении Хари Пури какие-то особые знаки. "То, что я вижу в его глазах, это мудрость? Может, просветление? — подумал я. — Не уверен. Он сидит словно статуя, с невероятно прямой спиной".

Я поглядел на его потрескавшиеся ступни, сплошь покрытые мозолями от долгих странствий, а потом быстро осмотрел комнату. На одной из стен почему-то висела старая заржавевшая сабля. Зачем тут оружие? Может, это символ знания?

— Зачем здесь эта сабля, Бабаджи? — спросил я.

— Чтобы отрубать головы британцам! — сказал он, подняв руку, и с жестокой властностью рубанул ею воздух. — Мы — простые баба, но даже такие простые баба могут быть опасными, — заметил Хари Пури, широко раскрыв глаза и потянув себя за ус. — Потому что не играем по правилам.

Я всегда думал, что смогу распознать реализовавшегося человека, воображал, что, как только такая встреча произойдет, я почувствую близость, будто встретил кого-то, кого знал в прошлой жизни, кого-то родного и близкого. Я думал, у такого человека должна быть длинная белая борода и цветок лотоса в руке…

— Мы можем потратить много времени на то, чтобы познакомиться, и в процессе узнавания будем проверять друг друга. Я буду проверять, станешь ли ты плодотворным учеником, а ты в своей неуклюжей манере будешь выяснять, являюсь ли я достаточно компетентным гуру. Так может быть, но я в этом не заинтересован, — сказал Хари Пури Баба.

Амар Пури Баба вошел в комнату и сел на кровать рядом с ним. Суровый баба внимательно осмотрел меня с ног до головы, а затем приклеился ко мне взглядом, следя за каждым моим движением.

— Видишь ли, — объяснил Хари Пури Баба, — я знаю, как ты получил вон ту шишку на голове.

Когда я в изумлении дотронулся до небольшого шрама, надежно скрытого волосами, Баба рассмеялся.

— Я не знаю тебя, но о твоей жизни знаю все, — сказал он. — Я читаю этот мир. В знаках сокрыта вся Вселенная, и по какой-то причине Бог научил меня понимать эти знаки. Конечно, ты хочешь знать, могу ли я научить тебя секретам души, "атма виды", показать тебе, кем ты на самом деле являешься. Ведь ты поэтому пришел? В нашей традиции есть условия, согласно которым человека можно назвать гуру. Первое условие таково, что, поскольку гуру обрел власть над смертью и реинкарнацией, он обладает силой вести остальных по тому же пути. Как ты узнаешь, где был я? Если человек находится в духовном поиске, стремясь познать Брахму, что на деле является познанием своего Истинного Я, между гуру и учеником устанавливается тесный союз. Цель этого союза — такая трансформация ученика, которая приведет к его самореализации и возможности самому стать гуру

Шастра — это единственный источник знаний об истинных вещах, лежащих за пределами чувственных восприятий. Что я имею в виду под словом "шастра"? Ты бы перевел это как "священное писание" или "текст", но я имею в виду совсем не тот текст, к которому ты привык. Это не написанный текст и не книга. Его не найдешь ни на страницах, ни на обложке. Конечно, можно напечатать мантры и звуки. Можно даже написать одну из версий рассказываемых историй, но их сила и власть содержатся между строк. На бумаге — это белое пространство, незатронутое чернилами. Напечатанное может восприниматься по-разному, ведь есть разные люди, духи и боги. Текст же — это традиция, проявляющаяся через того, кто ее хорошо знает.

Баба начали пробираться в комнату один за другим. Они касались ног Хари Пури Баба и садились на голую землю.

— Это я добился того, что они полностью разделись, — сказал Хари Пури Баба гордо.

Какой-то баба потянул за ремень сумки, висящей у меня на плече, пытаясь снять ее. Когда я в некотором раздражении обернулся к нему, Хари Пури Баба велел молодому человеку, которого он назвал Кедар Пури, вести себя прилично.

— Знание, ведущее к освобождению, может быть получено из источника, обладающего достаточным авторитетом. Таким источником является линия преемственности учителей. Традиция преемственности власти является эффективным способом передачи знаний так, чтобы время не исказило их. Невозможно достичь мудрости, не следуя гуру. Таким образом, путь становится целью. В нашей традиции гуру является хранителем ученика, жаждущего путешествовать по дальним пределам всех трех миров.

Хари Пури Баба начал казаться мне конечной целью всех моих мечтаний. Он был тем, кем смогу стать я, если буду упорным в продвижении по Пути Героев.

Но почему я не смог сам догадаться обо всем этом? Потому, наверное, что в каждом поколении множество ищущих мужчин и женщин тоже пытаются разобраться во всем сами, но мудрая Природа хранит язык и систему знаков, при помощи которых информация передается из поколения в поколение. Традиция позволяет человеку идти по пути, искать смысл жизни и осознавать самого себя в качестве части коллективной души, преодолевающей разрушительное воздействие времени. Если бы не было такого блага, как традиция, каждому ищущему приходилось бы начинать с самого начала и проживать бесчисленные жизни в попытках найти путь видения и понимания.

Конечно, вам все равно придется разбираться во всем самому. Все равно придется искать путь и идти по нему. Гуру может указать направление, помочь сделать первые шаги, учить, спасать из неприятностей, наконец, дать благословение. Но все равно идти вам придется своими собственными ногами.

Подождите… О чем это Хари Пури говорит? Не опасно ли это? Может, этот переменчивый человек, рациональный и иррациональный одновременно, представляющий опасность и защиту от нее, заботящийся обо мне, как мать или отец, просто завлекает мою душу в царство искушения?

— Ты действительно не знаешь, по какому поводу сегодняшний праздник? — спросил Хари Пури Баба мягким голосом. — Он в твою честь, — просто сказал он и широко улыбнулся. — Все празднуют по поводу твоего прибытия.

Хотя ни один из садху не понимал английского, казалось, что они все согласны с Хари Пури Баба, поскольку начали, как один, кивать головами.

Меня что, разыгрывают, облапошить решили, как это уже было пару раз на базаре? Я почувствовал дурноту, начала кружиться голова, и сильный запах благовоний не имел к этому никакого отношения.

— Я ждал именно тебя и знал, что ты придешь сегодня, — сказал Хари Пури. — Знаешь, что это значит: быть учеником, быть "чела"?" — Он не стал дожидаться моего ответа, — это значит, что у тебя есть проводник, защитник, тот, кто покажет тебе Путь и сделает все, что в его силах, чтобы увидеть, как ты доходишь до конца Пути, как это когда-то сделал он сам, чтобы ты смог показать этот Путь другим и уберег знания от исчезновения. Тебе понятны мои объяснения? — Я кивнул.

— Есть еще одна вещь, — продолжил он, и его лицо посерьезнело. — Ты должен чем-то пожертвовать, должен предложить свою жизнь в обмен на получение знаний. Ты должен оставить мир, в котором родился, материальный мир, и перейти в мир духовный, мир йогинов и аскетов. Тебе придется оставить весь свой багаж позади, — сказал он и засмеялся. — Поэтому сейчас тебе нужно формально попросить меня об этом. Хочешь ли ты, чтобы я сделал тебя своим учеником?

— Ну… Вы столько мне рассказали, Бабаджи. Я все еще пытаюсь в этом разобраться. Дайте мне время подумать.

— Нет. Сейчас или никогда!

— Сейчас, — сказал я. Я всегда умел принимать мгновенные решения, даже такие важные, как это.

— Тогда сегодня я сделаю тебя своим чела, своим учеником.

Намах парвати пате хара хара махадев!

Приветствие Повелителю, мужу

Госпожи горы! Приветствие Шиве!

Обнаженные баба подтвердили решение Хари Пури Бабы восхвалением Великого Бога Шивы.

Пандит Шеш Нараян, брамин, который так широко улыбнулся мне в хаване, сел рядом и обнял меня за плечи, словно я был вернувшимся блудным сыном. Шеш Нараян был именно тем пандитом, который выполнял для каждого неофита, вступающего в ряды Джуна Акхары, то есть "Старого Ордена", "вирья хаван", ритуал инициации в саньясины. Сегодня он был главным во время выполнения ритуала "Шива-шакти яджны".

Я не смог понять ни слова из того, что пытался сказать мне пандит, даже часто повторяемого "рампури". Я обернулся к Гуру Джи, и тот перевел:

— Этот мудрейший человек только что сказал, что тебе повезло иметь такого гуру, как я. Хотя, может быть, очень не повезло. Бог знает.

Хари Пури Баба так ничего и не сказал, как переводится слово "рампури".

Сомнения начали одолевать меня.

— Не знаю, готов ли я, — запротестовал я. Ну почему все должно произойти так быстро? Может, мне лучше несколько дней подумать или повидать еще нескольких гуру, прежде чем принимать окончательное решение?

— Ты никогда не будешь готов к этому, — сказал Хари Пури Баба. — Это не то, к чему ты или кто-то другой будет когда-нибудь готов. — Он засмеялся, а я так и не понял, шутит ли он или говорит всерьез…

Будь я мудрецом-риши, бардом-сута, каким-нибудь древним рассказчиком историй или даже просто не в меру усердным последователем, то сказал бы, что, когда Хари Пури Баба родился на свет, боги и богини стали усеивать землю лепестками райских цветов, у коров утроился надой молока, и на мгновение на всей Земле наступил мир. Но я этого не скажу и предоставлю вам одни голые факты. Хари Пури Баба был необычным ребенком. Он родился в семье браминов, которые были личными астрологами королей Манди и жили в месте, которое сейчас называется штатом Химачал-Прадеш. Старая семья с древними традициями, в которой драгоценное знание о прошлом и будущем и о нахождении самого подходящего времени для важных начинаний передавалось от отца к сыну по меньшей мере со времен Риши Бригу, то есть в течение нескольких тысяч лет. Короли со всех сторон света, йогины, теологи и даже великие астрологи приходили к ним за консультацией и предсказаниями, и их совет всегда был безупречен.

Мать Хари Пури Баба упала в обморок, когда ее муж сообщил, что их первенец станет в будущем великим саньясином. Кем угодно, но только не саньясином. Женщина знала, что ее муж может противостоять определенным влияниям небес, и стала умолять его сделать хоть что-нибудь. Нельзя сказать, чтобы отец Хари Пури желал такого будущего для своего сына, но он с одного взгляда умел отличать баба от остальных людей.

Однажды, за день до приносящего несчастья лунного затмения, когда люди в страхе попрятались по домам, к отцу Хари Пури пришел за советом Сандхья Пури Баба, очень известный и великий сиддха, маг, обладающий огромными йогическими силами, недоступными обычному человеку. Этот день стал поворотным в жизни десятилетнего Хари Пури. Очарованный Сандхья Пури Баба, упрямый мальчишка решил всюду следовать за ним. Он не хотел становиться астрологом и говорить людям, что им нужно делать, а желал быть свободным как ветер, бродить тут и там, учиться и практиковать сиддхи также, как и Сандхья Пури Махарадж Слезы матери не остановили Хари Пури (но мать все-таки дала ему разрешение уйти и благословила его), и отец, находясь под впечатлением от Сандхья Пури Бабы, решил, что если его сыну суждено стать садху, пусть он, по крайней мере, будет учеником великого святого.

Ко времени своего десятилетия Хари Пури Баба уже обладал знанием нескольких интеллектуальных и духовных традиций, описываемых на санскрите (включая астрологию), и считался чем-то вроде вундеркинда из-за знания языков и мантр.

Став учеником Сандхья Пури, он отправился бродить пешком по миру, побывал в Гималаях, Кашмире, Пенджабе, Непале, Ярканде и Тибете. Сандхья Пури брал его с собой на даршан, встречи с другими сиддхами, живущими и практикующими в гималайских пещерах. Он оставил своего ученика там, высоко в горах, чтобы тот выполнил "севу", практику служения великим сиддхам.

Таков путь ученичества, "гуру шишья парампара": служи гуру, угождай ему, и, если повезет, он даст тебе свое благословение, "аширвад". Дай благословению взрасти, и тогда через какое-то время произойдет передача, благодаря которой ученик впитает опыт традиции и личность гуру. Если ты очень ему угодишь, то можешь просить выполнить свою просьбу так же, как давным-давно люди просили богов выполнять их мечты.

Прошли годы, Хари Пури Баба овладел некоторыми сиддхи. Я знал его в течение очень короткого промежутка времени и потому не могу судить о том, какими именно силами он обладал или не обладал, но о прекрасном знании иностранных языков могу смело свидетельствовать. Владение санскритом и современными индийскими языками, даже такими так тамильский, телугу и малаялам, было неудивительным. Английский, близкий к совершенству, тоже не был редкостью в Индии. Знание гypy европейских языков, таких как французский, итальянский и испанский, заставило меня поднять в изумлении брови, и по-настоящему я удивился, когда услышал, как Хари Пури Баба заговорил по-немецки, который он выучил со слуха меньше, чем за день. Но когда я увидел, как он разговаривает с воронами, у меня по-настоящему захватило дух. Он говорил на "ка блаше", языке ворон, птичьем, а не человеческом языке!

До сегодняшнего дня я так и не встретил ни одного другого Нага-саньясина из древнего ордена Джуна Акхары, который говорил бы по-английски. То, что Гуру владел моим родным языком, было настоящим подарком небес и смягчало резкое погружение в незнакомый мир хинди.

В 1959 Хари Пури Баба отправился в город Хошапур, штат Пенджаб, чтобы встретиться там с Бригу Шастри, великим астрологом, обладающим "Бригу Шастра", текстом тысячелетней давности, составленным его далеким предком по имени Риши Бригу. Также Бригу Шастри был единственным хранителем той части этого древнего текста, в которой содержались гороскопы всех людей, которые когда-либо переступят порог дома хранителя. В этих гороскопах были описаны жизни людей на протяжении тысячи лет. Бригу Шастри мог найти гороскоп для любого, кто приходил к нему. Он просто отмечал точный момент, когда клиент переступал порог его скромного дома, делал необходимые расчеты, а затем начинал просматривать манускрипты, начертанные на пальмовых листах, в поисках гороскопа именно этого человека среди прочих, записанных без всякой хронологии. Хари Пури Баба пробыл с Шастри несколько недель, рассматривая эту и прошлые его жизни вместе с астрологом.

Бабаджи узнал, что у него будет всего три ученика. Один погибнет в пожаре, другой потеряет силы и в конце концов будет убит, а третий приедет из другой страны. Я несколько раз спрашивал у Хари Пури Баба, что же произойдет с иностранцем, но он так мне и не ответил. Он сказал только, что узнал у Шастри точное время, когда я десять лет спустя пересеку порог его ашрама в Амлода Кунд.

Обо всех этих подробностях я не имел ни малейшего понятия, когда сидел в окружении нагих йогинов, словно пришедших из далекого прошлого. Не знал я и о том, что уже являюсь частью истории о Хари Пури Баба. Все, что мне на тот момент было известно, это то, что меня вот-вот инициируют в Традицию Знания, что бы под этой самой традицией ни имелось в виду.

Увидев подходящего к ашраму парикмахера, я понял, что грядут неприятности. У всех баба были длинные волосы, намного более длинные, чем мои. Я решил, что не буду расставаться с собственной шевелюрой, пока не пойму, что Хари Пури Баба стоит доверия. Может, все эти баба просто разыгрывают меня?

— Я не могу это сделать, Свами Джи, — сказал я. — Я совсем не хочу обривать голову.

— Делай, что хочешь, — ответил Хари Пури Баба, сверкнув улыбкой. — Но как же иначе ты станешь похожим на ребенка, готового принять новое знание? Надо бы попросить парикмахера сбрить все твои волосы не только на голове и лице, но и ниже. А то как же иначе три мира узнают, что ты мой ученик, Рампури, если ты не следуешь традиции Пути?

Я спросил его, почему все продолжают называть меня каким-то "Рампури". В ответ он предположил, что я уже многое понял, включая и то, что мне было даровано новое имя. Я пробыл в Амлода Кунд всего полдня, а уже расстался со своим именем!

Всякий, кто хочет стать саньясином, получает новое имя, чтобы иметь возможность войти в новый мир. Вот так я узнал, что Хари Пури Баба назвал меня Рам Пури.

Он объяснил, почему дал мне именно это имя. В традиции саньясинов Пури используется как фамилия или имя, передающееся от гуру к ученику. В пятом веке до нашей эры Ади Шанкара оформил неорганизованные до того группы аскетов, шаманов и йогинов в орден, который позднее станет известен как Орден Десяти Имен, и членов которого станут называть саньясинами. Одним из Десяти Имен было Пури, и с того времени оно стало переходить от учителя к ученику.

Рам (Рама) — это распространенное индийское имя, принадлежавшее когда-то одному из воплощений Вишну, принцу из Айодхьи, который спас свою принцессу от демона Раваны. Имя Рам было выбрано Хари Пури Бабой на основе астрологических вычислений, "Рампури" также значит характерный нож с выбрасываемым лезвием, который делают только в городе Рампур.

Считается, что Ади Шанкара, почитаемый многими как одно из воплощений Шивы, был одним из величайших мыслителей и реформаторов Индии. В возрасте восьми лет он совершил отречение от всего мирского, уже изучив к тому времени священные Веды. К двадцати годам он успел стать автором работ на философские и религиозные темы, многие из которых стали величайшими в своем роде, реформировал религию браминов, основал четыре самых влиятельных из образовательных центров Индии и сформировал Орден саньясинов. Помимо этого он дал людям путь самопознания, который и поныне практикуют по всему миру. Этот путь называется Адвайта Веданта. Ади Шанкара исчез из мира (в буквальном смысле) в возрасте двадцати восьми лет.

Несколько любопытных детей последовали за мной на окруженную с трех сторон скалами затененную площадку, где цирюльник собирался попрактиковать свое искусство на моем бедном черепе. Медленно шагая, я размышлял над сделанным выбором. Может, лучше сбежать? Интересно, сколько отсюда до дороги? Да и как сбежать?

Стоп! Я же не приговоренный, которого в цепях ведут на галеры, чтобы цепляться за малейшую надежду освобождения. Это всего лишь стрижка. "Оставь свои привязанности!" — сказал я себе.

Цирюльник протянул мне маленькое зеркало в проржавевшей раме, чтобы я смог наблюдать за процессом. Дети захихикали, когда при помощи опасной бритвы он начал сбривать мне бороду и скальп. Осторожно прикоснувшись к гладкому черепу, на котором осталась лишь небольшая прядь волос на затылке, я взглянул на улыбающегося парикмахера. "Гуру Джи", — объяснил он, слегка потянув за оставшиеся волосы.

Хари Пури Баба собрал четверых садху в комнате для пуджи. Там было темно, и поэтому, войдя, я некоторое время ничего не видел. Стены комнаты были увешаны выцветшими фотографиями, одним своим видом внушающими благоговение садху, и постерами с индуистскими богами и богинями. По полу были разбросаны соломенные коврики. Несколько благовонных палочек тлели на алтаре с божествами и маленькими Шива-лингамами. Амар Пури Баба положил напротив Хари Пури Баба сверток, состоящий из оранжевого "дхоти", плода кокоса, бусин из семян рудракши, нанизанных на священный шнурок дважды рожденного, а также две полоски белой ткани для линготи. Рагунатх Пури, высокий, серебробородый садху с длинными руками, жестом велел мне сесть напротив Хари Пури Баба.

Пандит Шеш Нараян вошел в комнату, неся при помощи железных щипцов раскаленную жаровню с углями.

Пандит, Хари Пури Баба и я сели треугольником, в центре которого стояла жаровня. Комната начала наполняться дымом.

Подняв глаза к небу, пандит начал петь мантры. Магические слоги непрерывным потоком изливались из его рта. Я понял, что Шеш Нараян взывает к великим силам Вселенной. После каждой фразы, ведической "слоки", он бросал на пылающие угли растертые в порошок благовония, одновременно произнося "сваха!" и посвящая подношения жене бога огня.

Я смотрел на поднимающийся от углей белый дым, в котором была сокрыта подносимая богам жертва священных слогов. Шеш Нараян капнул на мою правую руку святой водой, насыпал туда же риса, цветочных лепестков, снова капнул воды, все это время продолжая петь мантры. Закончив ритуал, он взял с алтаря большой медный сосуд "катори" и велел мне выпить из него. Плескавшаяся в сосуде жидкость странного зеленоватого цвета очень подозрительно пахла.

— Что это? — спросил я у Хари Пури Баба.

— Ничего особенного, — ответил он. — Это жидкость, которая позволит твоему телу избавиться от загрязнений, нектар, приятный природе.

— Что это? — повторил я.

— Пять продуктов, производимых коровой: молоко, творог, топленое масло, коровья моча и ее кал, — ответил на сей раз Хари Пури, говоря так спокойно, будто ничего особенного в употреблении напитка из подобных ингридиентов не было.

— Серьезно? И я должен выпить это? — изумился я, молясь, чтобы это было шуткой. Однако на вкус жидкость оказалась не такой ужасной, как я опасался. Я представил, что каждая моя клетка превращается в золото по мере того, как жидкость проникает в тело. Выходя из комнаты, пандит обернулся и улыбнулся мне. Рагунатх Пури передал мне приготовленный сверток.

— Настало время просить меня о том, чтобы ты стал моим учеником, моим "шишья", — сказал Хари Пури Баба.

Я поднял сверток и положил его у ног Хари Пури с просьбой сделать меня его шишья.

В этот момент вмешался Рагунатх Пури. Я понял из его речи лишь слово "гуру".

— Я не его гуру! — закричал в ответ Хари Пури Баба по-английски.

— Разве нет? — поразился я.

Указав на алтарь, Хари Пури Баба объяснил мне, что становится мне не гуру, а "шакти гуру", гуру-свидетелем того, что я стал учеником главы йогинов, Гуру Даттатрейи, Того, Кто указывает Путь. Маленькая бронзовая иконка на алтаре изображала Даттатрейю полностью обнаженным, с тремя головами, принадлежавшими Браме, Вишну и Шиве.

— Его милостью ты входишь в мир ученичества и знания, — сказал Хари Пури Баба. — У его ног ты сидишь. Он твой гуру. Я лишь помощник. Вот Он, сидит на алтаре и одновременно находится в нашем кругу, в нашей маленькой мандале, составленной из пяти саньясинов, идущих по Пути. Эти саньясины будут твоими пятью гуру. У меня есть много подарков для тебя, и первый — это твои пять гуру. Каждый из них преподнесет тебе свой подарок. Мой второй дар это гуру-мантра, слоги и звуки, которые привяжут тебя ко мне и через меня — к Пути, это основа и главное прибежище.

Хари Пури Баба потянул себя за бороду и нахмурился.

— Посвящаешь ли ты свою жизнь познанию Бога? Познанию собственного Истинного Я, "брахмавидье"? — спросил он.

Я начал колебаться, ведь это был мой первый серьезный обет в жизни. "Что, если я не прав? — спрашивал я самого себя. — Может, не стоит делать этого?" И вдруг я понял, что через эту ли инициацию и с помощью этого гуру, или любого другого, или вообще своими силами, но я всегда буду стремиться к Пути Знания. Такой обет, который я уже давно дал самому себе, был самым важным.

— Да, посвящаю, — ответил я.

— Может, ты лучше вернешься в свою деревню и оставишь традицию ученичества? — строго спросил меня Хари Пури Баба.

— Нет, — трижды ответил я на трижды заданный вопрос, потому что знал, что никогда не смогу вернуться к прежней жизни в Калифорнии.

Магнал Бхарти, один из пяти гуру, накинул оранжевый дхоти на мою голову. Я услышал, как несколько благословляющих капель упали на ткань, растягиваемую тремя гуру. Хари Пури Баба проник в мою оранжевую пещеру с ножом в руке.

— Не бойся, больно не будет, — прошептал он и наклонил мне голову, срезая довольно тупым ножом прядь волос.

Он обнял мою сверкающую побритую голову своими руками и повернул ее так, чтобы правая сторона оказалась прямо напротив его губ. Дыхание щекотало мне ухо.

— Теперь закрой глаза, сконцентрируйся и случай очень-очень внимательно, — прошептал он еще тише.

Время остановилось, наступила тишина, мир словно перестал существовать, и Вселенная совсем опустела. А затем налетел ветер, обжигающий ураган. Мое правое ухо взорвалось горячим пламенем, когда в него проник тяжелый шепот Хари Пури Баба. Звенящей гармонией, один за другим, без перерыва лились слоги, нанизанные на единую нить. Звучала гуру-мантра. Она прозвучала так быстро, что я не успел толком расслышать ее. Я был слишком плохо сконцентрирован. Это же самая важная мантра! Как я мог позволить своему уму блуждать в такой момент?

Затем Хари Пури Баба прошептал ее в мое левое ухо, снова в правое, и так далее, пока каждое ухо не услышало мантру три раза. После этого ткань была снята, и хор поприветствовал нас:

Намах парвати пате хара харамахадев!

Приветствие Шиве,

Повелителю Госпожи горы!

Меня послали к источнику, чтобы я быстро окунулся в продолжение ритуала, а затем вернулся в темную комнату для пуджи. Там меня заставили снять набедренную повязку, и я предстал перед пятью гуру совершенно обнаженным.

— Он совсем как мусульманин, похоже, тоже прошел обрезание! — пошутил лысеющий Мангал Бхарти, сделав режущее движение указательным пальцем, словно тот был скальпелем. Все засмеялись.

— Ты так смешно выглядишь! — сказал Хари Пури Баба, держась за бок, который заболел у него от сильного смеха. — Словно огромный ребенок! У тебя ничего нет ни в руках, ни на теле. Совсем ничего! Видишь? Нет больше багажа! Властью, данною мне всеми сумасшедшими этого мира я объявляю тебя очищенным от всех грехов!

Рамаватар Гири что-то проворчал, обращаясь к Хари Пури Баба и показывая ему две полоски белой ткани.

— Ах, да! — воскликнул Хари Пури Баба, — твой гуру Рамаватар Гири желает преподнести тебе в дар эту набедренную повязку "линготи".

Рамаватар Гири обмотал одну полоску белой ткани вокруг моей талии, другую, сложенную согласно его указаниям вдвое, он обернул вокруг первой, прикрыл мои гениталии, а затем завязал на боку.

— Этот линготи будет побуждать твои жизненные энергии, твою прану, к движению вверх, что пробудит богиню Кундалини, спящую глубоко внутри тебя. Он сделает тебя сильным, способным выполнять обеты отречения, он прояснит и сделает более острым твой ум, будет устремлять твое внимание наверх, мимо пяти элементов, составляющих мир материальный, к миру духовному, — объяснил мне Хари Пури Баба.

Рагунатх Пури смешал в маленькой медной миске белый пепел, называемый вибхути, и воду так, что получилось что-то вроде пасты. Вибхути это не обычный пепел, но субстанция силы.

— Вибхути создан священным огнем "дхуни", который никогда не гаснет. Мы приносим дхуни свои жертвы и используем его как средство обоюдного обмена с силами природы. В этом пепле плод бесчисленных жертвоприношений, и иллюзия, несомненно, сожжена в нем дотла. Дуальность не может выдержать силы огня. Дар вибхути это твое материальное благополучие и твоя одежда. Это самое последнее лекарство. Он целителен, но помимо этого ты можешь создать при помощи него все, что угодно. Это очень важная вещь, — сказал Хари Пури Баба.

Рагунатх Пури нанес три горизонтальные линии пастой на мой лоб, а затем передал мне миску, чтобы я размазал оставшееся по всему лицу и телу.

Пока Рагунатх Пури пел мантру, Амар Пури Баба надел мне на шею длинные бусы из семян рудракши, нанизанные на священный шнурок.

— Мой брат, твой гуру, дал тебе рудракшу в подарок. Эти бусы, как ты сам можешь видеть, сделаны из семян дерева, дарующего силу ученичества. Это проявление завета между людьми и Великим Богом Шивой, завет о том, что Путь Знания будет передаваться через традицию ученичества. Самая жестокосердная манифестация Шивы, Рудра, спрятал свою слезу сострадания человечеству, и эта слеза стала деревом рудракша. Эти семена двигают прану вверх, бусы можно носить на любой части верхней половины туловища, чтобы сфокусировать там энергию, но бусы, которые дает тебе гуру, надо носить напротив сердца, там, где находится центр связи между тобой и гуру.

Мангал Бхарти преподнес свой подарок последним, обернув вокруг меня оранжевый дхоти так, что, согласно традиционной манере саньясинов, руки стали наполовину прикрыты тканью.

— Последний подарок твоих пяти гуру это защита Матери Земли. Погляди на цвет ткани: это охра, цвет крови Земли, цвет ее почвы. Эта замечательная ткань очень длинна в знак того, что Земля своими руками обнимает тебя, пока ты идешь по Пути.

Амар Пури Баба вытащил из складок своего дхоти банкноту в сто рупий и монетку в одну рупию. Он вложил деньги мне в руки и подтолкнул в сторону Хари Пури Баба. Я собирался было просто отдать их гуру Джи, но Амар Пури Баба схватил меня за запястье, показывая, что я должен положить деньги под стопу учителя.

— Apex ва, бакча! — сказал Гуру Джи. — Это большая дакшина. Ну, ты из Лондона, или чего-то на него похожего, там ведь улицы мостят золотом, верно?

Не имело никакого значения, что я был более нищ, чем умирающий от голода индийский крестьянин, и деньгами меня снабдил Амар Пури Баба. В этот момент деньги перестали быть деньгами.

— Это священная плата учителю. Как вы это называете, гонорар, да? — сказал Хари Пури Баба, хихикая. "Священные деньги", - подумал я.

Амар Пури Баба сложил мои ладони вместе, словно для молитвы.

Ом намо нараян! Ом намо нараян!

Он сделал движение ланонями вверх, и я повторил вслед за ним:

Ом намо нараян!

— Это мантра, которую мы используем, чтобы приветствовать гуру и друг друга, — объяснил мне Гуру Джи. Затем мне показали, как делать почтительные поклоны, называемые "омкарами", которые было необходимо выполнять каждое утро и вечер перед всеми гуру. Присев на корточки, не отрывая ступней от земли, я прикоснулся большими пальцами рук к мизинцам ног и стал повторять:

Ом гуру джи! Ом девджи! Ом датджи! Ом свамиджи! Ом алакхджи! Ом намо нараян!

Каждый раз я что-то забывал, и каждый раз меня поправляли. Я выполнил это по пять раз для каждого гуру, наклоняясь вперед и прикасаясь лбом к большим пальцам в конце каждого цикла. Амар Пури Баба дал мне монетки в одну рупию для дакшины пяти гуру.

Мои гуру воззвали к Шиве, Повелителю Госпожи Горы:

Намах парвати пате хара хора махадев!

Рагунатх Пури Баба взял жертвенный кокос и внимательно осмотрел его. Орех был похож на голову маленького круглого человечка с бородой. Кончить свою жизнь ему было суждено не от обыкновенного ножа: кокос бросили прямо на пол, и он разлетелся на две части, разливая священную жидкость. Разбитый на части, орех стал подношением богам, знаком инициации и обручения. Это было похоже на то, как на еврейских свадьбах разбивают бокалы.

В кокосе оказалось много молока.

— Хороший знак, — сказал Хари Пури Баба. — Ты будешь плодоносящим учеником, видишь, сколько молока вылилось!

Затем Рагунатх Пури выскреб мякоть кокоса и перемешал его с "гуром", натуральным коричневым сахаром, который получался от выпаривания сока сахарного тростника.

— Это вкус богини Лакшми, — сказал Хари Пури Баба. Он взял небольшой кусочек гура и положил его мне в рот. Я, ведомый наитием, сделал тоже самое. Рагунатх Пури несколько секунд смотрел на меня, а потом спросил:

— Гур сладкий или гуру сладкий? Я ответил:

— Гуру.

Он повторил вопрос еще два раза, и всякий раз я отвечал правильно. Он поднял поднос "тхали" над своей головой и трижды прокричал:

Махант хари пури бабаджи ка чела…

Рам пуриджи!

Совершив "пукар", сообщение всем трем мирам, что я стал учеником Хари Пури Баба и что мое новое имя — Рам Пури, Рагунатх Пури раздал смесь кокоса и гура присутствующим садху, а затем послал лакомство на подносе — тхали остальным садху, а также браминам, совершавшим хаван, жертвоприношение огню.

Таинство пяти гуру, "панч гуру санскар", было совершено, отношения между гуру-учителем и шишья-учеником установлены. Теперь, когда я стал его учеником, Хари Пури Баба пообещал, что сделает меня саньясином на приближающемся празднике Ардх Кумбха Мела, который состоится в Праяг Радже, штат Аллахабад, во время пребывания Сурья-солнца в доме Макара-крокодила, находящегося примерно в районе Водолея. До этого знаменательного события я буду учиться, учиться усердно и много.

После инициации я почувствовал себя совсем не так, как раньше. Мне казалось, что, пожелай я пройтись по воздуху, точно не упаду. А если куплю лотерейный билет, непременно выиграю. Отражение в зеркале, сверкающее свежепобритым черепом, внимательно посмотрело на меня. Голова казалась голой. Да, это уже не тот я, к которому я так привык В другого человека я не превратился, просто за спиной поубавилось багажа.

Я дал серьезный обет в присутствии святых людей. В тот вечер, перед тем как отправиться спать, я сел у окруженного богами источника, молясь о том, чтобы я оказался достоин собственных обещаний. Непокрытой голове было холодно, ничто не защищало ее от окружающих стихий.

На следующий день мой сон был жестоко прерван задолго до рассвета. Дружный храп, подобный рокоту волн, разбивающихся о скалистый берег, наполнял темную комнату. Перед моими глазами медленно проявилось полное нетерпения лицо Амара Пури Баба.

— Пошли, — коротко сказал он.

Я попытался отыскать в полутьме свою одежду. На полу вповалку лежали спящие тела, а на одном из двух "чарпаев", кровати, представляющей собой деревянную раму с натянутой посередине сетью из конопляной веревки, виднелся кто-то, сильно напоминающий Хари Пури Баба, укрытый платком. Моей голове было холодно, начавшие отрастать волосы превратили ее в некое подобие наждачной бумаги. Значит, вчерашняя инициация мне не приснилась.

Куда? Бог ты мой, сейчас же еще середина ночи! Амар Пури Баба поспешно вывел меня из комнаты, пробормотав: "Яма-Нияма", но моя бедная сонная голова отказывалась понимать эту тарабарщину. Осознав мое непонимание, Амар Пури Баба произнес громче: "Яма". Мне же послышалось "юма", и я кисло подумал, что ему все происходящее, по-видимому, очень нравится. На самом деле Амар Пури говорил о первой части йоги, "яме", то есть дисциплине.

Вот так я приступил к ученичеству, так и не получив ни дня, чтобы поразмыслить над ним. Без двадцати минут четыре я уже почистил зубы палочкой с дерева ним, а затем был отправлен в кустики, чтобы облегчить кишечник.

Поднявшись на холм вместе с Хари Пури Баба, я увидел, что в близлежащем храме Ханумана кипит активность. Вторник, Мангалвар, или день Марса, был днем недели, принадлежащим Хануману. В этот день не стоило начинать новое дело или отправляться в путешествие, но для медитации, подношений и благотворительности этот день был самым благоприятным.

Местные жители столпились в маленьком храме, пристроенном к склону горы. Они мазали сомкнутые губы огромной ярко-оранжевой статуи Ханумана леденцами на палочке. Статуя одной ногой стояла на земле, а другую приподняла в воздух, создавая впечатление, словно Хануман куда-то летит. Мускулистое тело и выражение лица обезьяньего бога заставили меня вспомнить о Супермене и о Кларке Кенте, скрывающемся под его маской. Он был скромен, но обладал огромной властью, несколько рассеян, но при этом предан службе человечеству.

Крестьяне помазали ноги статуи и более мелкие статуэтки Ханумана горчичным маслом, которым обычно обмазываются борцы, а затем посыпали его голову из маленьких бумажных пакетиков оранжевым порошком синдур. Затем порошок стали втирать в горчичное масло, пока не получился жирный слой оранжевого пигмента. Затем им же поставили точку на третьем глазе всех присутствующих. Храмовый пандит гордо улыбнулся, ставя точку бинду на моем лбу, а затем продолжил ритуальные действия для многочисленных почитателей Ханумана.

Я уже не в первый раз встречался с Хануманом, оранжевым обезьяньим богом с большими мускулами, ведь он один из самых популярных богов в Индии. В тот период своей жизни я считал обезьян глупыми, лишенными логики и разума, благодаря которым человек отличается от животного, то есть в общем и целом существами, находящимися намного ниже человека. Но Хануман — не царь обезьян, а обезьяний бог для людей, так мне тогда казалось. Раздираемый любопытством, я спрашивал себя, что же на самом деле символизирует этот бог.

— Видишь этих бедных крестьян? — спросил Гуру Джи. — Они приходят к Хануману, потому что он слушает всех и дарует свою помощь, благословение и магию любому, кто просит с чистым сердцем. Хануман помогает Господу Вишне найти и спасти Ситу, потому что он избавитель в безвыходных ситуациях.

Я наблюдал за тем, как люди пытаются протиснуться вперед, чтобы получить благословение Ханумана так, словно он был живым человеком. Казалось, что в статуе есть больше от живого существа, чем от камня, из которого она была вырезана. Каждую неделю почитатели приходили сюда, чтобы встретиться с каменной обезьяной, и уходили, полные сил и решимости встречать жизненные испытания лицом к лицу.

Вовсе никакой он не символ, подумал я. Глядя на мягкое оранжевое лицо, крошки леденцов, налипшие на губы, и на сильное тело Ханумана, я почувствовал близость, личный контакт с ним. Хотел бы я поближе узнать эту "личность", но как, скажите, познакомиться с божеством?

— Ты должен понять, что Хануман — это Махавир, великий герой, который путешествует по всем Трем Мирам в поисках величайшего сокровища, в конце концов находит его в собственном сердце и приносит людям. Я расскажу тебе историю Ханумана, чтобы ты немного больше понял, что такое Путь.

— Итак, — продолжил гуру, — однажды Вайю, Бог Ветров, который повелевает звуком, дыханием и праной, отец Агни, Бога Огня, почувствовал, что его сердце переполняет любовь. Он стал бродить то тут, то там, иногда в виде легкого ветерка, иногда в образе урагана, а тем временем его страсть все росла. В один прекрасный день, когда Вайю набрасывал на зеленые отроги горы Мандара нежно-розовый туман, он увидел как одна апсара, небесная нимфа, проклятая ее господином, Брихаспати-Юпитером, воплотилась на земле в виде обезьянки. Эту обезьяну стали называть Анджана, она обладала способностью принимать любую зримую форму. Оставаясь в горах одна, Анджана превращалась в красавицу, равной которой не было среди смертных. Однако, несмотря на то, что у Анджаны был любящий муж-обезьяна, у нее не было детей.

Вайю был очарован. Будучи невидимым, он приблизился к красавице, обнял ее и оплодотворил. Анджана закричала от стыда, требуя сказать, кто надругался над ней. А Вайю прошептал апса-ре сначала в одно ухо, а затем во второе, что он не хотел причинить ей зла и что вошел в нее силою одной лишь мысли. Он сказал Анджане, что та родит сына, чьи силы не будут иметь границ.

Анджана родила Ханумана в близлежащей пещере, и его рождение избавило обезьянку от проклятия Брихаспати-Юпитера, поэтому она могла оставить физический мир и своего обезьяньего ребенка и вернуться в "девалок", мир богов, в своем теле апсары.

История, рассказанная Хари Пури Баба, смутила меня. Планеты, которые проклинают нимф, живущих в мире богов! Фаллос, рожденный одной лишь мыслью! Хари Пури Баба рассказывал эту историю так обычно, словно речь шла о его соседях или кузене Чарли. Его близкое знакомство с богами превращало физический мир и мои проблемы во что-то несущественное. Я спросил Бабаджи, откуда он услышал эти истории.

— От моих гуру, — ответил Хари Пури Баба. — Эти истории и есть То, Что Помнят. Мне продолжать? — Я робко кивнул.

— Хануман родился ужасно голодным. Перед тем, как уйти, Анджана благословила свое дитя и велела ему есть фрукты такие же спелые, как восходящее светило, и указала при этом на Сурья-солнце. Когда мать ушла, Хануман осмотрел пещеру в поисках съестного, но ничего не нашел. Снаружи вставало солнце, ярко-оранжевое, как красный апельсин. Хануман не понял слов матери и решил, что завтрак ждет его на горизонте. Он прыгнул в небо и полетел со скоростью ветра, протянув руки к вожделенному фрукту, — тут Хари Пури Баба захихикал.

— Случилось так, что в этот день должно было состояться солнечное затмение. Сурья отважился отправиться на планету, которой владел жестокий демон Раху. Раху, который представляет из себя голову без тела, является причиной всех затмений.

Демон совсем уже было собрался проглотить Сурью-солнце, когда увидел маленького Ханумана, быстро летевшего по направлению к Солнцу. Это противоречило порядку вещей, и потому Раху сразу же позвал Индру, главу всех богов.

Раху показался Хануману еще больше и сочнее, чем Сурья, и потому маленькая обезьянка начала гоняться за ним, широко раскрыв глаза. Раху удалось ускользнуть от него, но тогда Хануман стал угрожать Айравате, слону величиной с гору, принадлежавшему самому Индре. Пытаясь остановить Ханумана, Индра выстрелил из "ваджры" божественным огнем и попал обезьянке в челюсть, отчего Хануман упал в беспамятстве на землю.

Тщетно Вайю пытался вернуть свое дитя в сознание. В конце концов Бог Ветра отправился вместе с телом Ханумана в подземный мир, Паталу. Когда Вайю покинул мир, Земля начала задыхаться, потому что не было ветра. Даже дыхание всех живых существ начало иссякать. Прана вернулась к своему господину, и миром стал править огонь. Поэтому все важные боги и богини спустились в Патала Локу с опущенными головами и почтительно сложенными на груди руками. Объединив силы, они оживили бессознательного детеныша обезьяны, у которого навсегда осталась распухшая от удара челюсть. "Хану" значит челюсть.

Боги и богини умоляли Вайю вернуться на Землю и благословили его сына, Ханумана, даровав ему все свои силы.

— Если у Ханумана есть силы всех богов и богинь, почему это не делает его Богом? — спросил я.

— Владеть силой и использовать ее, это две разные вещи, — ответил он. — А знание об иллюзорности силы — третья вещь. Я тоже владею всеми этими силами!

— Правда? — спросил я, гадая, о каком мире мы сейчас говорим: о мире сверхъестественного или о том мире, который можно пощупать руками?

— У тебя тоже есть эти силы. Они были дарованы каждому после того, как Хануман получил благословение. Каждый раз, когда Хануману передают этот дар, мы получаем силу вместе с ним, — сказал он.

— Разве это произошло несколько раз? — спросил я.

— Происходит, — ответил загадочно Хари Пури Баба, делая ударение на настоящем времени. — И помни, маленькая обезьянка, порожденная Ветром, была так сильна, что сразу после рождения чуть не съела Солнце, а после дара богов стала обладать еще большими силами. А Хануман ведь еще и озорник, как все дети. Его мать живет на другой планете, а отец постоянно летает то туда, то сюда, ослепленный гордостью за сына. Поэтому Хануман любит играть с силой. Особенно он любит дразнить риши, живущих в соседних джунглях. Обезьяний бог крадет и прячет их утварь для принесения ведических жертвоприношений, а потом смеется, глядя, как мудрецы ищут пропавшие вещи.

Однажды Хануман играл в ветвях дерева, растущего у ашрама риши по имени Трнабинду. Ему удалось поймать свирепого тигра и огромного слона и привязать их хвосты к столбам ворот ашрама. Когда Трнабинду вышел наружу для утренней практики, то был поражен, увидев пытающегося напасть на него тигра и недовольно трубящего слона. На секунду его сердце остановилось, а потом удивление переросло в праведный гнев, от которого небеса наполнились звуками грома. Никто не хочет почувствовать на себе гнев риши. Использовав йогические силы, Трнабинду узнал, что во всем виновен Хануман и вызвал его для наказания. Но у Ханумана так много божественных сил, что даже великий риши не может отнять их, и потому Трнабинду проклял его…

А теперь слушай внимательно, Рам Пури. Это очень важно. Проклятие риши заставляет Ханумана забыть о своей божественной силе, пока другая обезьяна не напоминает ему о ней, попросив о помощи в великом деле! Хануман больше не сможет быть самим собой, пока не приходит время послужить миру так, как только он может служить.

Я начал догадываться, что имеет в виду учитель, но что это за великое дело? Спасение мира? Что здесь спасать? Мир — это иллюзия, несправедливость и фальшь. Именно это делает мир миром. Может, великое дело — это путь самого героя? Он помнит о том, кто он есть, и более не связан идеями о прошлом и будущем, он свидетель, который находит священное сокровище внутри самого себя и приносит его роду, спасая таким образом весь мир снова и снова, так?

— Все верно! — сказал Хари Пури Баба. — Время — это лишь иллюзорная сцена, на которой играют одни и те же повторяющиеся роли.

— Итак… — продолжил искусное плетение рассказа учитель. — Рама отправился на поиски своей похищенной принцессы по имени Сита. Перед этим он помог Сугриву, королю обезьян, вернуть себе королевство, и взамен Сугрив приказал всем обезьянам в королевстве, в том числе и Хануману, помочь Раме найти похищенную возлюбленную. В каждую из сторон света отправилось одна экспедиция. Рама знал, что скорее всего Ситу унесли в южном направлении, поэтому он попросил Ханумана отправиться с экспедицией на юг.

Прежде чем Хануман отправился на поиски Ситы, Рама пригласил обезьяньего бога в пещеру, в которой сам принц и его брат Лакшман собирались ждать возвращения обезьян. Рама сказал Хануману, что знает о его происхождении, чем поверг того в изумление, ведь сам Хануман обо всем позабыл. Принц рассказал ему о своем доверии и братской любви.

Рама отдал Хануману кольцо с печаткой, объяснив, что между самим принцем и кольцом нет никакой разницы. Он попросил Ханумана показать кольцо Сите, как только тот найдет ее, чтобы Сита знала о том, что Хануман является настоящим посланником Рамы.

Пережив множество приключений, обезьяны вместе с Хануманом добрались до Южного моря, самой южной точки суши. Коршун рассказал им, что Сита томится пленницей на острове Ланка. Медведь Джамбаван, который был одним из гуру Ханумана, напомнил тому о его истинной, до того сокрытой природе, чтобы Хануман послужил помощником в великом деле. Пробудившись, обезьяний бог вырос сразу на сотню метров, прижал кольцо Рамы к груди и со всей силы оттолкнулся от земли, чтобы одним прыжком пересечь Южное море.

Однако случилось так, что по причине то ли рассеянности, то ли усталости, Хануман выронил кольцо, оно упало в океан и сразу же исчезло из вида. Зная, что судьба всего мира зависит от этого кольца, Хануман донырнул до самого дна, чтобы найти его. Обезьяний бог мог задерживать дыхание на неопределенно долгий срок, неслучайно он был сыном Ветра, однако это не помогло ему найти кольцо. В конце концов Хануман отыскал пещеру, ведущую в мир, находящийся под дном моря. Там он нашел королевство, полное дворцов и храмов. Один из храмов, сверкавший подобно восходящему солнцу, привлек внимание Ханумана. Исследовав его запутанные туннели, обезьяний бог добрался наконец до потайной комнаты, в которой сидел баба и пел мантру с именем Рамы. К удивлению Ханумана баба обратился к нему по имени и пригласил побеседовать.

Когда Хануман попытался объяснить причину своего появления, баба прервал его, сказав, что знает о потерянном кольце. Удивленный Хануман попросил баба вернуть кольцо, чтобы он смог выполнить поручение Рамы. Садху указал на кучу колец и сказал: "Выбирай" — "Боюсь, вы не понимаете, — сказал Хануман. — Мне нужно то самое кольцо с печаткой, которое является самим Рамой и которое сразу же узнает Сита".

Баба рассмеялся. "Они все настоящие, — ответил он. — Каждое из них!" Хануман в удивлении поднял брови и почесал затылок. "Видишь ли, каждый раз, когда наступает эпоха Треты, Третья эпоха, рождается инкарнация Вишну, то есть Рама, и всякий раз ты становишься самым верным его слугой. И каждый раз, перелетая через Южное море, ты роняешь кольцо! Не спрашивай меня, почему так происходит, потому что я не знаю ответа, но это происходит! Поэтому все кольца принадлежат Раме, выбирай любое из них. Когда Сита увидит кольцо, она обрадуется. Ведь кто, как не Мать Мира узнает кольцо Рамы?"

Хануман выбрал кольцо, попрощался с баба, прикоснувшись к его ногам, и отправился на поверхность моря, чтобы продолжить путешествие, — на этом Хари Пури Баба прервал свой рассказ.

О, эти имена богов! Их сотни и сотни миллионов! Брама, Вишну, Шива, Хануман, Рама, Сита, Индра, Вайю, Агни, Ганга, Джамуна, Сарасвати, Вишнаватх, Боленатх, Кедарнатх, Бхайрон, Махакал, Махакали… Как мне выучить все эти имена, эпитеты и описания каждого из них? Но помимо этих имен, есть еще имена риши, асуров, гандарв, апсар, якшей, йогинов, всех существующих вещей и порядок, в котором они следуют один за другим!

— Произноси имена! — велел Хари Пури Баба. — Одно произнесение имен богов несет благополучие земле и благословение говорящему. Не бормочи, но говори громко и с любовью. Призывай их. Пой, если можешь, пропевай их истории так, чтобы они наполняли океан сказаний. Вот то, что сразу же притянет сюда божественную силу!

В этом году сезон дождей начался вовремя. Он превратил удушающую сухую жару, царившую в Раджастане, во влажную парилку. Все шло своим чередом, Амар Пури Баба учил меня дисциплине, а Хари Пури Баба развлекал историями и объяснениями устройства Вселенной. Граница между мифологией и миром Сверхъестественного, в котором я сейчас жил, начала стираться, а затем исчезла навсегда. Обезьяний бог Хануман, трехголовый повелитель йогинов Даттатрейя и Шива, чье глубокое погружение в медитацию являлось основанием Сознания, сошли с пожелтевших книжных страниц и начали жить рядом с нами. Поняв, что язык является эпицентром этого нового мира, я начал еще усерднее учить хинди. Медленно, но верно я превращался в баба.

Непрерывный весенний дождь, а затем горячее летнее солнце нежно взращивали ростки ганджи, посаженные Амаром Пури Баба, пока те не достигли четырехметровой высоты. Пришло время собирать урожай, что привело сурового баба в радостное настроение, которое совсем не мешало ему по-прежнему исполнять роль моего надсмотрщика. Хари Пури Баба уверял меня, что все делается для моего блага, что дисциплина, то есть "яма-нияма", даст мне свободу "асаны", сидения в любом месте и рядом с любым человеком. А Амар Пури Баба добавлял, что дисциплина послужит и защитой тоже, потому что мне предстоит преодолеть много трудностей на пути.

Как только наступила осень, к нам вернулись вороны. "Кала кака" были повсюду. Хари Пури Баба притягивал этих птиц, они старались держаться поблизости и вели себя очень тихо. Баба кормил их прасадом, подношениями, которые они часто воровали, пока никто не видел. Хари Пури издавал какие-то странные звуки, обращаясь к ним, и, к моему удивлению, птицы ему отвечали. Я понял, что исходящие изо рта Хари Пури Баба звуки, похожие на шум пущенной с ускорением аудиозаписи, были на самом деле речью, понятной воронам.

— В их мире все движется быстрее, чем у нас, — сказал мне Хари Пури Баба. — Поэтому и язык у них тоже очень быстрый. Раньше многие баба знали язык птиц, теперь таких людей осталось немного.

— А почему именно вороны? — поинтересовался я.

— Ко мне, как и к Шиве, притягиваются существа-отщепенцы своего мира, — ответил Хари Пури Баба. — Вороны — хорошие союзники. Кроме того, их язык самый простой из птичьих языков, но об этом молчок!

Хинди давался мне с таким трудом, что одна мысль о том, чтобы учить языки нечеловеческие, приводила меня в ужас. Может, Хари Пури Баба специально разговаривал с птицами в моем присутствии, чтобы дело изучения хинди двигалось быстрее? Помимо этого, мой учитель старался как можно меньше говорить со мной по-английски.

— Каждый раз, когда я говорю с тобой не на хинди, твой Путь удлиняется. Хинди — это язык традиции.

За исключением нескольких англоговорящих мирян, время от времени появлявшихся в храме, единственным собеседником, с которым я мог поговорить на родном языке, был Хари Пури Баба. Он все время повторял мне, что не сможет быть рядом со мной вечно, поскольку время его пребывания в этом теле ограничено. Гуру предупреждал меня, что, как только он перейдет в мир иной, "английский закончится".

— Дин-дон, королева Виктория давно умерла! Учи хинди и санскрит, "бака"! Без этих союзников тебе придется вернуться домой, и, если повезет, папочка пристроит тебя на какое-нибудь теплое местечко. Неужели ты думаешь, что тебе удастся предолеть испытания Кумбха Мелы и акхары, говоря по-английски?!

— Какие испытания? — встревожено спросил я.

— Их слишком много, чтобы перечислять по-одному, но можешь быть уверен, ты их получишь, — ответил мой учитель.

— Кедар Пури Баба говорит, что я никогда не смогу получить посвящение, — выпалил я.

— Кедар Пури Баба — дурак и болтун. Я говорил, что сделаю тебя баба, и собираюсь сдержать обещание. Акхара не сможет мне противостоять. Если ты герой, ничто не может остановить тебя.

— Помни: золото очищается огнем.

В Амлода Кунд полнолуние часто было поводом для большого праздника. И "картик пурнима", осенний праздник урожая, приходящийся на полнолуние, не был исключением. Местные крестьяне заполнили двор перед ашрамом и вознесли хвалу всем присутствующим йогинам-саньясинам, включая нескольких приглашенных, распевая религиозные песни всю ночь до самого восхода. Это вовсе не было похоже на церковный хор, скорее на пение первобытных племен.

Опьяненные конопляным дымом, люди раскачивались туда-сюда в трансе, отбивая ритм на примитивных барабанах. Гимны богам звучали в гармонии пятинотной гаммы, непривычной для неиндийского слуха.

Спать было невозможно, и около двух часов ночи я не спеша спустился к огромному баньяну, напоминавшему своими массивными ветвями, свисающими вниз, словно перепутанные косички "джата", какого-то древнего йогина. Серебро лунного света струилось меж широких листьев, слегка колышашихся от ветра. Раскрашенные оранжевым синдуром статуи богов, включая Ханумана, стояли на платформе у подножия дерева и тоже слегка качались. Баньян почитали как божество, поэтому с его ветвей свисало множество красных ленточек, некоторые даже обвивали могучий ствол дерева. Подношения из цветов и дешевых украшений были разложены у его корней. Я зажег принесенные с собой благовонные палочки и пристроил их между камнями.

— Сколько же тебе лет, великий баньян? — спросил я у дерева вслух.

— Ага! Ты думаешь, что дерево это личность?

Я подпрыгнул от неожиданности и обернулся.

Усы Хари Пури Бабы расплылись в довольной улыбке.

— Ты совершенно прав.

Должно быть, он шел за мной с самого начала и стал свидетелем моего разговора с деревом. Смущенно улыбнувшись, я коснулся ног гуру.

— Баньяну больше тысячи лет. Только представь себе, чего он только не видел за такую долгую жизнь, как хорошо он знает каждый клочок здешней земли. Это дерево дарило прохладу в бесчиленные жаркие сезоны, служило укрытием от ливней, было домом животным, птицам, насекомым и местом утешения и умиротворения людей. Многие поколения приходили к нему просить благословения, помощи, рождения сыновей и получения знания тоже…

— Разве дух может жить в дереве, Бабаджи? — спросил я.

— Разве муравьи могут жить в муравейнике? Разве у людей есть душа? Думаю, ты можешь назвать нечто бестелесное, пребывающее во внешне неподвижном теле дерева, духом, — согласился он. — Это что-то, живущее дольше человеческого тела. Такие, как ты их называешь, духи нуждаются в людях, чтобы выполнять материальные задачи, а люди обращаются к духам в надежде получить нечто нематериальное, как, например, знания и благословения. Чем больше людей верят в духа, чем больше почестей воздают ему, тем больше он проявляется и говорит устами людей. Ты видел реку Гангу? Разве Ганга это вода? Конечно, люди видят тело богини как воду, но только потому, что мы привыкли воспринимать только грубые формы. Когда мы поем "бхаджаны", гимны, посвященные богам и богиням, мы, по сути, приглашаем их дух войти в нас, чтобы мы смогли познать их и, таким образом, получить знание. Ты искал дух Баба и нашел созвучие этому духу во мне. Почему? Потому что ты хочешь обладать знанием Баба, а потому тебе необходимо отдать ему свое тело. Ведь этот дух, подобно духу баньяна, соединен со всеми баба и йогинами прошлого, настоящего и будущего.

Несомненно, тот же самый дух проявил себя через Ади Шанкару. Этот святой нашел такое хорошее выражение знания о Внутренней Природе, что по настоящее время никто не смог сделать это лучше него. Ади Шанкара написал великие тексты и комментарии к ним, основал четыре монастыря на севере, юге, востоке и западе Индии, нашел множество забытых могил и усыпальниц святых, много путешествовал, по пути вступая в религиозные дебаты и побеждая оппонентов своим полным огня авторитетом, возрождая тем самым вечную "санатан дхарму", то есть Путь. Посрамленные противники становились его учениками, число последователей Ади Шанкары росло с каждым днем.

Однако Ади Шанкаре предстояло преодолеть последнее испытание, прежде чем его Победу над всеми Четырьмя Направлениями провозгласили бы в трех мирах. Ему нужно было победить в споре с Мадана Мишрой. Говорили, что сами боги приходили послушать этого мудреца, и не раз слышали новое для себя. Мадана Мишру почитали, как самого образованного человека в Индии.

Когда Ади Шанкара прибыл на диспут, он согласился на условие проводить его, поднявшись на метр в воздух, так же, как менее удачливые предшественники Шанкары. Подобное условие было чем-то вроде отборочного тура. Жена Мишры, Бхарати, была назначена судьей, но она передала всю судейскую власть двум гирляндам ноготков. Победившим будет считаться тот, чья гирлянда в конце будет выглядеть такой же свежей, как и в начале.

После восемнадцати дней разгоряченных дебатов, проходивших в театре на открытом воздухе, на котором присутствовали все небесные обитатели, гирлянда, висящая у Мадана Мишры на шее, увяла и высохла, поэтому Бхарати пришлось провозгласить, что ее муж проиграл. Однако она отказалась объявить Ади Шанкару победителем, так как его победа была неполной. Поскольку Бхарати всегда была партнером своего мужа во всех делах, включая духовные поиски, Шанкаре придется победить и ее тоже.

Ади Шанкара неохотно согласился. В качестве последней темы дебатов Бхарати выбрала искусство любви, что было очень умно с ее стороны, так как Шанкара вел целомудренную жизнь и никогда не занимался сексом. Искусство любви всегда относилось к шестидесяти четырем традиционным областям знания. Бхарати попросила его объяснить разные формы выражения любви, природу любви физической, в каких центрах человеческого тела она находится, какой эффект оказывают фазы луны на занятия сексом, а также как может мужчина или женщина соблазнить партнера. Наверно, в первый раз в своей жизни Ади Шанкаре пришлось признать, что он пока не готов ответить на вопросы. Он попросил тридцать дней на то, чтобы найти ответы на них. Поскольку просьба была разумной, Бхарати согласилась.

Шанкара знал, что, чтобы получить подобное знание, ему придется войти в тело другого человека, ведь любое знание пусто без переживания на опыте. Его ученики отправились на поиски подходящего кандидата и узнали о царе, который во время охоты пережил сердечный приступ и умер. Этот царь имел более сотни жен, такова была в то время традиция. Все они жили во дворце и еще не знали о постигшем их несчастье. Шанкара вместе с учениками нашел скрытую пещеру, в которой можно было бы выполнить церемонию "кайя-правеш" для переноса сознания в тело другого человека. Этой церемонии Шанкара научился еще в молодости. Он погрузился в глубокую медитацию и стал отключать телесные функции одну за другой, пока его тело не стало походить на труп. Два ученика остались охранять тело учителя, лежащее в пещере, пока тот отправился на поиски новых знаний. Шанкара объяснил ученикам, что его обет целибата останется ненарушенным, потому что только тело получает карму, а дух всего лишь служит свидетелем.

К великому удивлению и радости свиты, через некоторое время после того, как все сочли царя мертвым, он ожил. Должно быть, его величество просто потерял сознание, подумали министры по возвращению во дворец. Воскресший царь стал каждую ночь приходить к женам-царицам и окружать их такой нежностью и любовью, что те приняли его за бога любви. Конечно, тело царя помнило, что надо делать, но дух Шанкары поднял это знание на новую высоту. Шанкара учился новому искусству так быстро, что на третий день смог написать трактат о любви, который он посвятил царю.

Министры стали что-то подозревать. На полях уродился невиданный урожай, ветви деревьев прогибались под тяжестью плодов, у коров утроился надой молока, мир и процветание царили во всем царстве. Они поняли, что царь действительно умер и что какой-то баба вселился в его тело. Тогда переселение в чужое тело не было редкостью. Министры не хотели, чтобы йогин вернулся обратно в свое тело, оставив царство на растерзание нищете, поэтому они отправили воинов искать безжизненное тело аскета. Воины нашли тело Шанкары, но, к счастью, тридцатидневный срок пребывания Ади Шанкары в теле царя уже истек, и ему удалось перенаправить йогические силы "кайя-правеш" обратно и вернуться в собственное тело как раз в тот момент, когда воины собирались сжечь его. Ади Шанкара совершил огромный прыжок с похоронного костра, когда языки пламени уже начали подниматься над ним, получив в итоге всего лишь один ожог на правой руке. Когда Шанкара с учениками вернулись в дом Мадана Мишры, Бхарати признала свое поражение прежде, чем было произнесено хоть слово. Звезды открыли ей результат дебатов заранее. Мадана Мишра отдал все свое богатство бедным и стал саньясином и учеником Ади Шанкары.

Настала пора отправляться в путь. До Кумбха Мелы оставалось еще несколько месяцев, но Хари Пури Баба почувствовал, что мне пора практиковать в пути все то, чему я научился за это время.

— К Кумбха Меле ты должен стать сильнее.

Встречайся с другими баба, заводи знакомства, используй мое имя, действуй. Отправляйся в странствия по святым местам. Не кури слишком много чилима, держи спину прямо, — наставлял он меня.

Я действительно нуждался в одиночестве, чтобы поразмыслить о прошедших месяцах, прежде чем принести обет на Кумбха Меле, обет окончательного отказа от мирского.

В день, когда я собирался покинуть Амлода Кунд, Хари Пури Баба позвал меня в свою комнату.

— У меня есть для тебя подарки, которые понадобятся в путешествии, — сказал он и дал мне сверкающий медный "камандал", кувшин для воды с очень широкой ручкой, который делают в Бхудже, штат Гуджарат. — Используй его всякий раз, когда будешь наливать воду. Потом ты наполнишь его амритой, нектаром бессмертия.

Затем он дал мне маленькую вязаную наплечную сумку с восемью углами и бесчисленным количеством кармашков. Внутри основного кармана находилась "мала", четки со 108 звеньями из семян рудракши.

— Это джоли, сумка желаний саньясина, в ее глубоких карманах есть все, что может тебе по надобиться. Может, тебе никогда не придется использовать ее, но если вдруг у тебя возникнет в чем-то нужда, ты сможешь найти это в ней. Практикуй гуру-мантру при помощи этих четок "мала", и, когда семена рудракши созреют благодаря твоей садхане, твоим выполненным обетам и жару твоих "тапас", настанет время отдать четки твоим ученикам. Ты должен подготовиться к своей жертве героя на Кумбха Меле, сынок. Шива любит тебя. Отправляйся в его город Каши-Варанаси. Ты должен придти туда, чтобы умереть.

Нет на свете города древнее, чем Каши Пур, который также называют Каши-Варанаси (там встречаются две реки, Варан и Аси), или Баранас. Немногие города мира смогут сравняться с этим по живописности. Город стоит на реке Ганге, богине, в течение многих лет наполнявшей плодотворностью то, что мы сейчас называем бессмертной северо-индийской культурой.

Массивные набережные спускаются к реке широкими платформами, на которых происходит вся духовная и религиозная жизнь Индии. Считают, что в этом месте Ганга так чиста, что может отмыть любой грех или дурную карму. Поэтому первый долг каждого пилигрима — совершить "ганга снан", священное омовение в Ганге.

Это город Шивы. Здесь люди называют его Каши Вишванатх, "Повелитель Вселенной". Шива обитает в этом святом городе в виде лингама, фаллоса, хранящегося в великом храме.

Богиня Аннапурна, Мать Земля, чье имя переводится как "Полная хлебных зерен", служит Шиве с таким вниманием и преданностью, что, очарованный этим служением, Повелитель Вселенной пребывает здесь всегда. Каши произрастает из бедер "Полной хлебных зерен", там, где Ганга внезапно поворачивает на север, прочь от океана, чтобы получить даршан у Шивы и узреть его в древнем доме на вершине горы Кайлаш, что в Тибете.

Шива не любит городов. Его неиспорченная природа нуждается в пустынных и бесплодных ландшафтах, но после женитьбы на Парвати, Госпоже Горы, он решил жить в Каши вместе со своей женой.

Присутствие подобного трио в одном месте: богинь Ганги и Аннапурны, прислуживающих Баба Вишванатху, в течение тысячелетий привлекало сюда баба, интеллектуалов, музыкантов, магов, бандитов и поэтов, ведь все они относятся к аутсайдерам, формирующим свиту Шивы, его "барал". С тех пор, как люди начали рассказывать истории, Каши стал не только духовным и религиозным центром, но и центром культуры, славящимся своими музыкантами, театром, философами, актерами, врачами, астрологами, алхимиками и садху.

Помимо этого, сюда всегда приезжают люди, готовящиеся к смерти. Каши находится в месте, называемом "тиртой", в котором, согласно священной географии, встречаются миры. Слово "тирта" образовано от глагольного корня "тр", который, подобно латинскому "транс", значит "пересекать". Тирта — трансцендентное место, в котором можно "переходить" из одного мира в другой. Здесь, на физическом плане, наиболее полно проявляются законы Сверхъестественного мира. Здесь можно совершить прямой перелет из сансары к Освобождению. Но это под силу не всем, а только умершим. Почитатели Шивы говорят, что Великий Бог гарантирует это. Приезжайте сюда умирать! Но не забудьте деньги, чтобы заплатить за саван и дрова кремации.

День и ночь, двадцать четыре часа в сутки, горят двадцать четыре погребальных костра. Бревен, сложенных высокими штабелями, достаточно, чтобы построить город.

Рам нам сатья хай!

Громко произносят несущие тело умершего на плечах. Люди верят, что после смерти в Каши человеческая душа поднимается прямо в Рай, точно так же, как в штиль дым поднимается вверх. В любом другом месте ветер кармы, порожденный словами и деяниями, рассеивает душу подобно тому, как самый легкий бриз рассеивает дым. В других местах освобождение требует других методов. Таков завет Шивы с людьми.

Несмотря на то, что Шива пребывает в состоянии чистой осознанности, он тоже иногда сердится. Однажды Бог-Создатель, пятиголовый Брахма, будучи в плохом настроении, оскорбил встреченного им Шиву. Разозлившись, Шива породил гневное божество по имени Бхайрон, которое тут же отрубило заносчивую голову пятиголового Бога-Создателя. Хотя такой отпор поуменьшил пыл Брахмы, убив брамина, Бхайрон совершил ужасное преступление. В наказание отрубленная голова приросла к руке гневного божества, и с нею он долго бродил по трем мирам, используя череп как чашу для подаяния.

Однажды бродяга пришел в Каши и искупался в священных водах Ганги. Череп тут же упал с руки Бхайрона, потому что воды очистили его от совершенного греха. Шива поручил Бхайрону божественное управление Каши. Совершив один из величайших грехов, Бхайрон развил к ним аппетит, поэтому другое его имя — Пожиратель Грехов. Гневный бог пирует, поглощая грехи пилигримов, ищущих освобождения в Каши. Для того, чтобы найти самый большой, самый сочный из грехов, он записывает в летописи "акаши" все деяния приходящих в Каши. Когда люди умирают, он оказывается рядом с ними, чтобы изучить их поступки и поглотить грехи. Пережив этот короткий, но болезненный момент, кандидаты на получение Освобождения готовы услышать шепот Шивы, произносящий в их правое и левое ухо тарака-мантру, мантру перехода, после которой нет возврата.

Шива запретил Яме, Богу Смерти, входить в Каши, чтобы тот не смог унести оттуда души умерших. Почему же тогда не все индусы приезжают сюда умирать? Потому что Бхайрон не пускает в город недостойных. Он полагается на службу двух своих самых преданных слуг: Сомнения и Неуверенности. Желая получить высшее Освобождение, нужно сперва миновать врата, охраняемые этими стражниками.

Я отправился вверх по течению, прочь от запаха горящей плоти и погребальных костров на набережной Маникаран, к тихой набережной, где в первый раз окунулся в Гангу. Я так хотел поверить, что теперь тоже очищен от всех грехов. "Почему бы и нет? — подумал я. — Ведь в Мире Сверхъестественного возможно все".

Я спросил садху, совершавшего омовение неподалеку от меня, где находится Джуна Акхара. Тот посмотрел на меня как на ненормального.

— Это набережная Варха Хануман, а вот Джуна Акхара! — сказал он, указывая на самое величественное здание, огромный монастырь, стоящий на берегу реки.

Значит, вот как выглядит сердце Ордена Нага Баба, нагих йогинов… Это место предназначено не для обучения, но для диспутов и разработки стратегии. Но, что самое главное, каждый Нага баба вне зависимости от ранга может получить в монастыре еду и спальное место бесплатно.

Молодой садху со свисающими до пояса спутанными косичками "джата" сбежал по массивным ступенькам набережной с грацией, достойной обезьяны, и сказал мне:

— Баба зовет тебя.

Я обернулся и увидел, как какой-то высокий садху приветственно машет мне рукой. Я пригляделся и узнал его: это был Бам Баба, с которым я познакомился в Амлода Кунд.

— Эй, ангрез! — послышался его громоподобный голос. Этот баба никогда не звал меня данным при инициации именем, признавая лишь вариант "ангреза", то есть англичанина.

Бам Баба, тоже принадлежавший к Ордену Нага Баба, прибыл в Каши на несколько недель раньше меня. Он сказал мне, что Хари Пури Баба заранее оповестил его о моем приезде.

— Правда? — спросил я недоверчиво.

— Духовная телеграмма, — ответил большой баба, подмигивая.

Бам Баба отказался жить в монастыре акхары. "Место Нагов — у дхуни", — сказал он. Для этого аскета любое пребывание под крышей было сродни тюремному заключению. Ему была нужна полная свобода. Я прожил вместе с ним несколько недель на берегу Ганги, неподалеку от монастыря. У нас была палатка, но она использовалась только днем как защита от палящих лучей Сурья-солнца.

Бам Баба был настоящим "тапасви", аскетом самого сурового толка, и многие приходили, чтобы получить его благословение. У него не было никакого имущества, о котором следовало бы заботиться, кроме того, что помещалось в его сумке. Он был "дигамбаром", что дословно переводится, как "одетый (лишь) в (четыре) стороны света".

У Бам Бабы никогда не было денег, но он ни в чем не нуждался. Казалось, что какие-то невидимые слуги постоянно заботятся обо всех его нуждах.

У Рам Натх Агори Баба тоже были такие слуги. Однажды он созвал всех местных баба на праздник "бхандара", который собирался устроить на набережной Дашашвамед, расположенной всего в километре от нашей стоянки вниз по течению. Хотя владельцы местных съестных лавок посмеялись над Рам Натх Агори, когда он объявил, что накормит гостей скромными запасами из нескольких горшочков, на праздник прибыли сотни и сотни баба.

Они сели лицом друг к другу двумя длинными рядами, называемыми "пангат". Напротив каждого из них стояла тарелка из сшитых вместе при помощи прутиков листьев. Садху накормили традиционным для "бхандары" обедом, состоящим из овощей, дала, пури, халвы, помимо этого каждому из них дали традиционную монетку в одну рупию в качестве дакшины. Все удивлялись, как Рам Натх Агори удалось накормить стольких людей всего из нескольких горшочков? Казалось, что у горшочков не было дна.

После того, как все наелись, Рам Натх Агори объявил, что его труд еще не закончен. Снова были расставлены сотни тарелок и снова на них была разложена еда, на этот раз без дакшины. Большая толпа собралась вокруг Баба, желая выказать ему свое почтение и коснуться его ног, но как только Рам Натх Агори начал лаять по-собачьи, все отпрянули в испуге. Услышав призывный лай, целая армия собак сбежалась со всего города, чтобы полакомиться прасадом.

Снова были расставлены сотни тарелок, на этот раз подле каждой из них лежала монетка в одну рупию.

— Дамы и господа! — объявил Рам Натх Агори. — Это угощение для моих друзей, духов и привидений! — В одно мгновение еда и деньги исчезли.

Однажды Дядюшка Бам Баба спросил:

— Неужели ты думаешь, что Гуру Джи дал тебе этот камандал лишь затем, чтобы использовать его в туалете?

Одной из основных функций моего медного кувшина была действительно именно эта. В традиционной Индии не признают туалетную бумагу, считая ее нечистой, и используют вместо нее воду. Каждое утро мы садились в лодку, чтобы пересечь Гангу, а потом углублялись в кустики, которые, не сговариваясь, называли "джунглями", чтобы выполнить утренний туалет. Затем мы встречались на берегу реки, снова окунались и оттирали испачканные камандалы речным илом, пока они снова не начинали сиять. После этого мы снова наполняли их священной водой из Ганги. Камандал, как оружие у солдата, всегда должен быть готов к использованию и полон воды. Кто-то может попросить воды, а все, что исходит от баба, должно быть чистым..

— Для людей низких камандал — это просто кувшин для воды, — сказал Бам Баба. — Но в руках божественного целителя Дханвантари это сосуд для амриты.

Я хотел убедиться, что все правильно понял, и потому посмотрел слово в "Универсальном самоучителе хинди". Все верно, "амрита" действительно значит "амброзия".

— Амрита — не перебродивший сок, — продолжал Бам Баба, — но сам Нектар Бессмертия!

Именно поэтому ты возьмешь свой камандал на Кумбха Мелу. Ведь "кумбха" значит "кувшин", а камандал — это один из разновидностей "кумбхи". Ты должен наполнить его амритой.

— Как же я найду амриту? — спросил я.

— Ты пришел в Каши, чтобы встретиться со смертью, верно? — спросил он. — В Аллахабад ты отправишься на поиски "не-смерти".

Я не понимал, что Вам Баба имеет в виду, пока не вспомнил, как раскладывается слово "амрита". "Мрит" значит "смерть", а "амрита" — "не-смерть" или "смерти нет", потому что предлог "а" обозначает отрицание.

— Послушай, — начал рассказ Вам Баба. — Давным-давно, еще до начала времен, боги и демоны решили забыть про разногласия и объединенными усилиями спахтать Океан Молока, чтобы найти величайшее сокровище, Нектар Бессмертия. Зачем боги не сделали это в одиночку? — спросил он и сам же ответил на свой вопрос. — Потому что тогда они были слишком слабы и малы числом. Поэтому боги пригласили демонов в качестве парнеров в величайшем предприятии, которое когда-либо знала Вселенная.

— Жить вечно! — неожиданно громко воскликнул Вам Баба, и от силы звука земля словно прогнулась под его массивным телом. — Встретить смерть и победить ее, — добавил он тише. Три гулявших вдоль реки баба подбежали к дхуни, услышав его громоподобный рык Вам Баба велел им садиться и слушать и поставил на огонь чайник

— Боги и демоны договорились, что поделят пополам амриту и другие найденные в океане сокровища. Этот океан Вишну увидел во сне, лежа на своей бесконечно длинной змее, и так был создан материальный мир. Боги и демоны перевернули вверх дном ось мира, гору Меру. Вишну превратился в свой аватар, Космическую Черепаху, плывущую по бездонным водам, чтобы стать основанием, в которое смогли бы упереть гору.

А бесконечная змея стала веревкой для пахтания. Боги и демоны стали на противоположных берегах и начали пахтать Океан, как крестьянин пахтает свежее молоко, чтобы получить масло.

После тысячи лет трудов на поверхность стали подниматься сокровища. Первой появилась Корова, Дарующая Желания, и ее тут же забрали боги. Затем появилась Морская Богиня, благоухающее Дерево, Исполняющее Желания, и небесные танцовщицы Апсары. Шива выловил Сома-луну и сразу же поместил ее в свою прическу, а также забрал росток конопли. Вишну получил рубин Каустабха и повесил его на грудь, как медаль.

Затем из глубин появилась Махалакшми, Мать-Земля, Богиня Процветания, сидя на блистающем лотосе и держа цветок водной лилии в руке. Четыре бессмертных слона, поддерживающих землю, наполнили золотые кувшины водой из Ганга и других священных рек и окропили богиню. Она сразу же побежала к своему возлюбленному, богу Вишну, и села у него на коленях. Тут демоны начали роптать на то, что бога забирают себе всю добычу.

Воды забурлили, и на поверхности появился Дханвантари, Повелитель Целительства, Трав и Долгой Жизни, держа в правой руке камандал. Все сразу же поняли, что в камандале содержится Он, Нектар Бессмертия, или амрита.

Демоны хитростью завладели камандалом и приготовились к битве с богами. Вишну, который никогда прежде не превращался в женщину, проявил себя как Мохини-Соблазнительница, роскошная небесная дива, чьей красотою были очарованы и боги, и демоны. Когда Мохини подмигнула демонам черным глазом, глубоким как сам Молочный Океан, и позволила своему верхнему одеянию упасть, обнажив божественные золотистые груди, ими овладело желание. Красавица уговорила демонов позволить ей подержать кувшин с амритой. В конце концов, что такое бессмертие по сравнению с моментом близости с Мохини?

Богиня заставила богов и демонов сесть в два ряда, лицом друг к другу. Она собиралась распределить амриту между богами, а затем между демонами. Однако демон Раху был слишком нетерпелив, поэтому он изменил обличье и сел среди богов. Так ему удалось получить капельку Нектара.

Сома-луна и Сурья-солнце разгадали хитрость Раху и воззвали к Вишну. Разозленный глупым трюком, Вишну бросил в Раху божественный диск, называемый "сударшан чакрой", и отрубил уже ставшему бессмертным демону голову. Та улетела куда-то в небеса. И началась война.

Мохини доверила кувшин с амритой Джаянту, сыну Индры. Он превратился в стрелу и полетел в небо, преследуемый всеми демонами. Погоня длилась двенадцать человеческих лет, в течение которых Юпитер направлял и защищал Джаянта, Луна помогала ему не уронить кувшин или не пролить амриту, Солнце охраняло кувшин от повреждений, а Сатурн удерживал Джаянта от соблазна выпить всю амриту самому. Однако в спешке четыре капли амриты все же пролились на землю и упали в местах, которые сейчас называются Праягом (Аллахабадом), Хардваром, Уджайном и Наксиком.

Каждые двенадцать лет, когда Юпитер завершает круг вокруг Солнца, и когда Солнце, Луна и Юпитер располагаются на небосводе так же, как они располагались, когда были пролиты капли амриты, на Земле снова появляется Нектар Бессмертия, и в каждом из этих четырех городов начинается великое празднество Кумбха Мела.

"Мела" значит "ярмарка". Это величайшее религиозное собрание людей в мире, порожденное одной единственной каплей Нектара Бесмертия.

Я внимательно рассмотрел свой камандал. Ну, по крайней мере, я уже нашел свой Грааль, подумал я. Осталось только наполнить его нужной жидкостью.

— Есть деньги, это хорошо. Нету деньги — это нехорошо, — сказал мне из-за спины Сохан Гири, исчерпав за один раз весь свой запас английских слов. Я обернулся к нему. Этот баба был родом из Танакпура, что на границе с Непалом. Он носил пятнистую оранжево-зеленую армейскую плащ-палатку прямо на голое тело. Сев рядом со мной у дхуни, Сохан Гири продолжил разговор на хинди.

— Когда вы, белые люди, пришли сюда в первый раз, то были богатыми, сильными и важными. Вы были сахибами, правителями и даже вице-королями, — сказал он. — А что теперь? Только посмотри на себя. Ты просишь милостыни у нищих, не носишь обуви и спишь на набережной! Что это с тобой случилось? — И он скривил нос в притворном отвращении.

Я объяснил ему, что те "белые люди" пришли завоевывать и править, а "мы" пришли учиться.

— То есть, раньше вы приходили за нашей землей и богатствами, а теперь приходите за нашими знаниями! А что вы дадите взамен? Или вы просто украдете их, а потом сбежите? — спросил он и засмеялся.

Как оказалось, Сохан Гири просто решил подшутить надо мной. Он не мог оставаться серьезным больше минуты.

— Забирайте, забирайте все, — сказал он. — Мы с радостью и любовью отдадим вам знание!

Хотя это была просто шутка, которая очень понравилась остальным сидящим у дхуни молодым садху, мне пришлось признать, что Сохан Гири прав. Я пришел и просто потому, что я белый мальчик, потому, что по слухам улицы "Амрики" мостят золотом (ну, или по крайней мере, позолоченными камнями), поставил себя в привилегированное положение, решив, что тайные знания, собиравшиеся в течение десяти тысяч лет, отдадут мне по первой же просьбе.

Покурив чилим, я отправился на набережную Маникаран, чтобы посмотреть, как сжигают мертвых. Острый запах горящей человеческой плоти… Люди, отправляющиеся в рай. Здесь переходная природа существования видна так четко, как никогда. На погребальных кострах все одинаково равны и одинаково бесправны, здесь нет споров, есть лишь бесконечное изменение. Кто осмелится противостоять Смерти, когда она приближается к тебе с косой в руке?

Мне нужно что-то сделать, подумал я. Пусть маленький шаг, но в нужном направлении. Совершить ритуал, пуджу… Я достал из сумки с желаниями маленький мешочек, в котором хранились все мои деньги, и сосчитал их девяносто две рупии и шестьдесят пять пайсов. Мне нужно раздать деньги, продолжил я свое размышление. Отдать их все! Почему? Потому что это последняя нить, связывающая меня с обычным миром. Я больше не хочу быть отщепенцем, эксплуататором, грабителем, крадущим знания.

Самыми распространенными обетами среди садху являются посты, которые соблюдают не ради здоровья, но как доказательство преданности и отказа от мирского. В понедельник дают обеты Шиве, во вторник — Хануману. Помимо этого есть обеты оставаться на одном месте или в течение двенадцати лет держать поднятой одну руку, а также обеты молчания. Каждый человек имеет причины, по которым он берется выполнить тот или иной обет, и обычно он что-то просит у богов взамен.

Я тоже хотел помощи богов. Я был благодарен за то, что мне удалось найти Хари Пури Баба, и верил, что он поделится со мной древними знаниями. Однако я ничем не оплатил столь щедрый дар. Я чувствовал, что в ответ должен сделать какое-то подношение, дакшину. Но как же мне оплатить ее? Только ли на физическом уровне, деньгами? Разве шести долларов и семидесяти пяти центов достаточно, чтобы оплатить такую дакшину? Даже если это мои последние деньги? Инш'алла! Как мало я знаю…

Я медленно побрел к набережной Дашашвамед. Нищие в изумлении смотрели на босого белого мальчика в оранжевой набедренной повязке, который точно сошел с ума, потому что раздавал банкноты в пять и десять рупий так, словно это были монетки по пять и десять пайсов. Он что, не видит между ними разницы? Прокаженные и вдовы получили милостыни на пять или десять рупий больше в тот день, когда я выполнил свой обет. Последней подошла старая женщина с палочкой, звеня несколькими мелкими монетками в оловянной кружке. Извините, деньги закончились. Я стал рыться в сумке желаний в надежде, что не заметил какой-нибудь запрятанной банкноты, но нашел лишь свой паспорт. Но ведь паспорт это тоже привязанность, верно? Женщина уже ушла, поняв, что ничего от меня не получит. Слава богам, в моем незрелом разуме сохранилось хоть немного здравого смысла, поэтому я решил не выкидывать паспорт.

Вместо этого я решил принять еще один обет: не прикасаться к деньгам. На какой период? Кто знает? По меньшей мере, несколько месяцев, пока не закончится Кумбха. Пойду в Аллахабад пешком и буду есть только то, что мне будут предлагать. Я раздал все свои вещи, сохранив только самое необходимое: одеяло, камандал, сумку, дневник, немного конопли, "Бхагавад Гиту" издательства "Гита Пресс" и паспорт. Я зашел в воду по грудь, поднося свой обет отказа от мирского Шиве и Матери Ганге и прося их о помощи и поддержке. На следующий день еще до того, как взошло солнце, я покинул Каши.

Когда Сурья-солнце уже приблизилось к границам небесного дома Макара-Крокодила, находящегося примерно там же, где и созвездие Водолея, и занимающего, согласно западной астрологии, тридцать процентов эклиптики, когда Сома-луна уже вошла в дом Карката-Краба, а Брихаспати-Юпитер неспешно пересекал обиталище Вришака-Скорпиона, я вступил на мост Джунси, чтобы войти в жертвенные земли Праяга. Небо стало картой сокровищ, которая указывала на время и место появления амриты.

Стоя на мосту, я увидел самое вдохновляющее зрелище в жизни: бесконечное количество людей, собирающихся на великую религиозную ярмарку Кумбха Мела в Аллахабаде-Праяге. Разноцветные муравьи расползались в разные стороны, наполняя палаточный городок, раскинувшийся на треугольнике сухой земли меж двух великих рек Северной Индии: Ганги и Джамуны. Верхом треугольника было слияние двух рек в невидимую реку Сарасвати. Мне сказали, что это самая древняя священная земля на Земле. Я спустился вниз в сопровождении по меньшей мере сотни тысяч пилигримов. От толкотни и разнообразия цветов моя голова кружилась. В воздухе повисла тонкая пыль, поднятая тысячами ног.

Моя первая Кумбха. Кубок Мира, чемпионат США по бейсболу или даже Марди Гра бледнели в сравнении с ней. Я видел собственными глазами один миллион человек одновременно. Они ходили, сидели на песке под навесами или в палатках, слушали религиозные прения, смотрели на баба, разглядывали дешевые украшения, что-то покупали, купались или просто пытались найти знакомых. Целый миллион, а ведь вечеринка еще не началась! Верующие и любопытные продолжали круглосуточно втекать в Мелу, подобно реке Ганге.

Солнце все еще бросало лучи на слияние рек, называемое "сангам", когда меня отнесло человеческим течением на широкую пыльную дорогу, вливающуюся в океан людей. Здесь, под древними небесами, раскинулась целая вселенная. Песчаные улицы, пересекающие мелу, формировались рядами торговцев, продающих все, что вы только можете себе представить. Там были лоточники, продающие горшки и сковородки, чудодейственные травы, волшебные камни и чудесные аппараты. Вокруг торговцев толпились легковерные зеваки. Желающие узнать свою судьбу обращались к хозяевам птиц, вытаскивающим бумажки с предсказаниями.

Большинство пилигримов прибыло сюда группами: семьями, целыми деревнями, группами, живущими по соседству, объединенными последователями того или иного религиозного авторитета, или даже бандами. Каждый нес на спине, плечах и голове внушительные тюки, в которых лежало все необходимое для еды и сна на несколько недель. Всюду, где бы я ни проходил, из-под нависающего на лоб тяжелого груза на меня смотрели любопытные глаза.

Зачем все они приехали сюда? Почему их так много?

Говорят, что встреча трех рек несет с собой такую мощь, что всякий человек, даже много грешивший и не имеющий духовных достижений, сможет получить Высшее Знание и Освобождение в течение этой физической жизни, если искупается там, где вода синего цвета смешивается с белой. Получить Освобождение можно в любое время, но во время Кумб Мелы сила "сангама" возрастает в сто тысяч восемь раз.

Этот сангам, представляющий собой достопримечательность священной географии Аллахабада-Праяга, также называется Тривени, или "Три, сплетенные в один". Он представлен в человеческом теле "аджна чакрой", или третьим глазом, колесом тонкой энергии, вращающемся между бровей. Этот двухлепестковый лотос, в котором "сурья нади", соответствующий реке Джамуне, горячий поток энергии, встречается с "чандра нади", соответствующий реке Ганге, холодным потоком энергии. Сливаясь, они встречаются с "сушумна нади", центральным каналом тонкой энергии, несущим "кундалини шакти", космическую энергию.

Пять чакр, или энергетических центров, находящихся под аджна-чакрой, имеют в себе природу пяти элементов материи, а сама Аджна имеет ментальную природу. Это командный центр, так как "аджна" означает "приказ". Это гуру и одновременно место инициации. В Аджне встречаются Шива и его супруга Шакти, проявленная в виде Кундалини. Здесь ментальная активность соединяется с порожденным ею Временем, и вместе они растворяются в Великой Пустоте. "Читтавритти ниродха", то есть остановка ума, вот как мудрец Патанджали называет йогу. В теле Аджна-чакра является тем местом, откуда начинается духовное путешествие. На Земле таким местом является сангам Аллахабада-Праяга.

Но верующие приходят сюда не только за этим, но еще за тем, чтобы увидеть баба и садху.

Полная Кумбза Мела еще не наступила, так как Брихаспати-Юпитер должен был преодолеть еще половину эклиптики до входа в дом Вриши-Быка. Жертвоприношения, совершаемые в Аллахабаде-Праяге, имеют такую силу, что, когда Брихаспати-Юпитер находится в половине пути от дома Вриши-Быка, начинается Половинная или Ард Кумбха Мела, во всем соответствующая Великой или Маха Кумбха Меле и обладающая той же святостью. Когда Брихаспати-Юпитер достигает любой из двух небесных позиций, в Кумбха зовут гуру, то есть святых мужчин и женщин, а также обычных людей. Во все иные года в Аллахабаде-Праяге празднуют Маг Мелу, когда Сурья-солнце входит в дом Макара-Крокодила. Обычно это происходит 14 января. Это самое благоприятное время, чтобы приносить любые жертвоприношения в Праяге.

По меньшей мере половина людей, бродящих по песчаным улицам, чувствовали себя не менее потерянно, чем я. Целые деревни искали стоянку какого-то баба, о котором никто никогда не слышал. Слепые здесь служили поводырями слепых.

Когда мне удалось пробраться в центр людского водоворота, я увидел, что стоянки святых людей стали более продуманными. Колоссальные бамбуковые арки были задрапированы оранжевыми, красными и желтыми тканями, сквозь которые на землю падал солнечный свет, окрашивая ее в разноцветные пятна. Шипящие громкоговорители пытались перекричать друг друга и систему радиовещания администрации Мелы. Популярные религиозные песни, священные мантры, песнопения верующих, религиозные беседы и сообщения о потерянных людях сливались в единую какофонию, которая была звуковым сопровождением Кумбха Мелы. Я почувствовал себя каплей в океане, неотделимой от толпы и покорно следующей ее потоку.

Хотя я и считал количество индийских богов, у каждого из которых было до тысячи и восьми имен, устрашающим, и дрожал при одной мысли о том, что надо выучить их все, количество названий различных сект приводило меня в настоящий ступор. Среди них были Шайвы, Шакты, Бхайраги, Наги, Наты, Агори, Аугоры, Удаси, Рамнами. Помимо этого, Данда Свами, Кабир Панти и Нирмали. Среди них были настоящие и поддельные садху, а также йогины, святые, шаманы, целители, аферисты, тантрики, бхакты, маги, попрошайки и преступники. Были люди просветленные и не очень.

Стоянки семи акхар Ордена Нага стояли в линию на центральной улице: Маханирвани, Ниранджани, Джуна, Ананд и не столь многочисленные Агни, Атал и Авахан. У каждой из акхар были свои величественные ворота с одним из божеств, венчающим вход. Акхары располагались большими стоянками, похожими по организации на лагеря американских военных. В акхарах жили святые, факиры, шаманы, йогины и другие махатмы. Некоторые акхары были огромными, как, например, Джуна Акхара, приютившая в самый разгар мелы более двадцати пяти тысяч садху, в других, подобных Атал Акхаре, проживало не более сотни.

Джуна Акхара находилась в самом эпицентре мелы и подавляла своим величием стоянки остальных акхар. На вершине ворот Джуна Акхары, обвешанных психоделическими гирляндами, восседал Трехголовый Даттатрейя. Тысячи жертвенных огней горели перед палатками, рождая всепроникающий туман.

Пожилой пилигрим спросил меня, верно ли, что мы стоим перед Джуна Акхарой. Я посмотрел на стяг, висящий поперек входа и медленно прочитал на санскрите:

ГУРУДАТТАТРЕЙЯ ВИДЖАЯТ

ШРИ ПАНЧДАШНАМДЖУНА АККАРА

Да, все верно. Надпись на стяге можно было перевести так

ДАТТАТРЕЙЯ ПРАВИТ!

ОБШИРНАЯ ДЖУНА АКХАРА ДЕСЯТИ ИМЕН

Тогда старый пилигрим спросил меня, знаю ли я, где находится Шанкар Баба. Я отрицательно покачал головой. Уж этого я точно не знал. Грубый голос позади меня сказал пилигриму, что разных Шанкаров Баба на свете хватает. Многие садху Джуна Акхары были известны своей резкостью и даже агрессивностью, и человек позади меня не был исключением. Пилигрим посмотрел на меня сквозь очки, похожие на донышки бутылок из-под "Кока-Колы", вдвое увеличивающие его глаза, и сказал: "Должно быть, это так, но этот Шанкар Баба может выполнить любое желание!"

Я вошел в акхару через огромные ворота вслед за тремя молодыми садху, которые несли на головах плотно свернутые валики постелей. Лагерь постепенно наполнялся людьми. Сотни одетых в оранжевое или вовсе неодетых новоприбывших продолжали входить в акхару. Большинство из них точно знало, куда идти. Маршировали с посохами в руках старшие садху, а за ними следовали группы учеников, несущих необходимые для месячной стоянки пожитки. Повсюду почтительно кланялись гуру и касались их ног, обнимались гуру-бхаи и просто старые друзья. Охрипшие садху выкрикивали имена новоприбывших и предлагали всем горячий чай. В акхаре горело более тысячи дхуни, в каждом из которых было зарыто в золу зубцами вверх несколько больших трезубцев "тришулов", оружия Шивы. Позади дхуни располагались палатки, а позади палаток — запутанные дорожки и проходы, ведущие на задворки акхары.

Я присоединился к толпе прибывающих баба, со всех сторон окруженных тысячами пилигримов. Паломники каждый день наводняли акхару, они подходили к баба со сложенными ладонями, почтительно опущенными головами и глазами, полными восторга, любопытства и страха. Ведь то, что они видели, принадлежало другому миру, населенному древними шаманами и йогинами Индии. Спутанные волосы этих пугающих и притягательных садху переплетались с гирляндами ноготков и были убраны в высокие пучки, похожие на короны. Некоторые пилигримы кланялись баба в ноги, другие бросали монетки, следуя ритуалу паломничества, требующего вручения пожертвований. Деревенские женщины, держащие на руках маленьких детей, прикрывали им лицо, другие, у которых еще не было детей, просили у баба пепел, дарующий плодовитость. Всем просящим давали вибхути, рожденного в священных дхуни.

Некоторые пилигримы предпочитали наблюдать за происходящим на расстоянии. Большинство из них не делало разницы между мудрецами-риши из старинных рассказов и современными йогинами, чьих имен они даже не знали. Некоторые надеялись встретить могущественного покровителя среди шаманов, однако лишь немногие осмеливались приблизиться к ним. Другие же пришли ради встречи со своим баба, садху, живущим поблизости от их деревни или города, которого, быть может, они навещали в пещере или монастыре, а может, встретили в тиртхе, или просто познакомились с ним по пути.

— Эй, ты! — заорал какой-то баба.

— Это вы мне? — обернувшись, немного испуганно спросил я.

Баба подозвал меня взмахом руки, что было больше похоже не на приглашение, а на приказ.

— Иностранец, да? — спросили меня, как только я попытался сесть.

— Нет, не садись здесь, — прикрикнул на меня другой баба. — Садись вон туда!

Затем начался допрос. Зачем говорить так быстро и глотать окончания? Мне показалось, что два баба делают это нарочно. Когда я сказал им, что прибыл сюда на инициацию, они рассмеялись. По всей видимости, подумали, что я большой шутник Когда же я сказал им, что являюсь учеником Хари Пури Баба, старший садху протянул:

— Ну что же ты сразу не сказал? — Как будто они давали мне вставить хоть слово!

Баба сказал мне, что Хари Пури Баба остановился неподалеку, потому что эта "дава", то есть квартал, принадлежала "сола мархи", Шестнадцати Линиям Преемственности, то есть Пури. Я вдруг понял, что несмотря на многие месяцы, проведенные в Амлода Кунд и странствиях, я все еще не готов к происходящему. Словно я действительно нахожусь в каком-то другом мире.

Тут я услышал, как кто-кто выкрикивает имя Рам Пури. Конечно, в таком людном месте помимо меня могло быть много людей с подобным именем, но голос показался мне знакомым. Я обернулся и увидел Кедара Пури Баба. Я был так счастлив увидеть знакомое лицо, как никогда прежде. Кедар Пури Баба притянул меня к себе и обнял.

— Идем. Гypy Джи ждет тебя, — сказал он.

Джуна Акхара была собранием линий преемственности, берущими начало от Гypy Даттатрейи. Они существовали еще до того, как Ади Шанкара совершил свою революционную реорганизацию в шестом веке до нашей эры. Встретив огромное количество семей и линий передачи учений аскетов, йогинов и шаманов, Шанкара создал инфраструктуру, способствующую обмену знаниями. Вначале он создал Десять Имен, а затем реорганизовал сам акхару. Поэтому сейчас на одной чаше весов находились Десять Имен, созданные Шанкарой, а на другой — акхара, основанная Даттатрейей еще в эпоху Треты много тысяч лет назад. Каждая акхара, принадлежавшая Десяти Именам, имела собственную линию преемственности, начинающуюся с гуру-основателя. Однако приведенные факты не в силах описать всю жизнь акхары, часто протекавшую за пределами фактов.

— Ого! Смотрите, кто пришел! — сказал Хари Пури Баба, когда я подошел к нему и выполнил почтительные поклоны-омкары. Хотя дхуни Амара Пури Баба и Хари Пури Баба стояли напротив друг друга сразу за палаткой Шри Маханта Арджу на Пури, главы Шестнадцати Линий Преемственности, Амар Пури Баба сидел, как всегда, у дхуни Хари Пури Баба, слева от своего гуру-бхая, деля с ним тигровую шкуру. Они, как обычно, были не разлучны и, как обычно, спорили. Хари Пури сидел с выпяченной вперед грудью, что было знаком, что сейчас он объясняет очень тонкий философский вопрос в надежде выиграть в споре.

Микрокосм двух дхуни отражал активность всей акхары, которая в свою очередь, служила проявлением бурлящей энергии мелы. Последователи из Раджастана стояли в очереди, чтобы выказать свое почтение и прикоснуться к ногам двух баба, тут же в огромных количествах производились и поглощались чай и чилим. Тут резали овощи, там складывали дрова, и все это делали обнаженные привидения, с которыми я познакомился еще в Амгсода Кунде. Я почувствовал, что очутился дома. Шум, суматоха и тонкая, забивавшаяся повсюду пыль исчезли из-за одного только присутствия Хари Пури Баба.

Пока я рассказывал о своих приключениях в дороге, Хари Пури Баба разглядывал меня. Учитель стал мне намного дороже после того, как я многое повидал в пути и научился ценить его уникальные качества. Я чувствовал, что, сидя вместе с Хари Пури Баба, я нахожусь у источника или совсем рядом с ним. Он стал для меня авторитетом, которому мне было не стыдно поклониться.

— Узнал ли ты о том, кем являешься? — спросил он.

Я ответил, что скорее узнал о том, кем не являюсь. Я все еще не баба, но верю в то, что Гуру Джи сделает меня баба. Хари Пури засмеялся.

— Ты уверен, что действительно хочешь этого?

Будь осторожен! — предупредил он, а затем снова засмеялся. — Ведь если я превращу тебя в баба, потом будет очень трудно превратить тебя обратно.

Учитель сказал, что моя инициация Великого Отречения, "вирья хаван", произойдет в новолуние двумя неделями позже, и что это будет большая массовая церемония. Он велел мне готовиться к получению Дара Знания, "видья санскара", и узнать ко времени инициации кто же я все-таки есть.

Ладно, подумал я, всего две недели до просветления. Кажется, это Кришнамурти сказал, что просветление занимает меньше секунды, и в этот момент время не имеет над тобой никакой власти. Так что двух недель на подготовку хватит. Или же это все же займет целую жизнь? — задумался я. Хотя Адвайта, говорящая о недвойственности, все равно воспринимает время как иллюзию.

— Что такое эта инициация? — начал Хари Пури. — Это открытая дверь, приглашающая тебя в историю. — Я подумал, что учитель имеет в виду какой-то миф. "Не придуманную сказку, но историю, которая живет так же, как живут горы, небо, реки и деревья." История, которая не может содержаться в книге или быть собственностью одного человека. Ты уже знаешь о пахтании Океана, из которого появился потом Нектар Бессмертия, но сейчас происходит такое же пахтание, — сказал Хари Пури, выпрямляясь. — Что такое акхара? — спросил он. — Это машина для пахтания, которая тревожит души и вводит тем самым океан Кумбха Мелы в историю! Разве нет? Разве кумбха — не кувшин, в котором содержатся души всех, кто находится здесь? Разве он также не является сосудом с амритой? Те души, которые уже спахтали, покинули мир смертных. И если ты действительно собираешься получить инициацию, то нужно закончить все дела в этом мире, потому что через две недели ты зажжешь свой собственный погребальный костер.

Ежедневное колесо жизни катилось так же, как и всегда, за исключением дней больших омовений, которые случились трижды за всю мелу. Следование дисциплине, которой меня научил Амар Пури, очень тогда пригодилось, потому что каждый день я вставал в 3-30 утра, чтобы к четырем часам уже сидеть у дхуни. Это самое священное время дня, и, честно говоря, в глубине сердца я гордился тем, что занимаюсь медитацией в столь ранее время и что первым подаю чай и чилим пытающимся согреться после омовения в реке.

Я будил Кедара Пури, спящего вместе со всеми на соломенном коврике в палатке Хари Пури Баба, и мы отправлялись совершать утренний туалет и омовение.

В этот час темноту усугублял невероятно плотный, стелящийся по земле туман. Месяц январь в районе Доаба, лежащего вокруг рек Ганга и Джамуны, был холодным. А на берегу Ганги было не только холодно, но и очень сыро, кисельный туман висел над водой до восьми или девяти часов утра. Завернутый в одеяло, под которым я тщетно пытался согреться всю предыдущую ночь, я присоединялся к Кедару Пури Баба, моющему руки под уличным краном. Затем мы шли к Ганге и тянули соломинки, чтобы выбрать, кто будет окунаться первым. Мы купались по очереди, потому что на берегу туман был особенно густым, и можно было легко потеряться и, что еще хуже, потерять одежду. Мы с Кедаром Пури Баба приглядывали друг за другом. Он был моим братом и союзником.

Вода была теплой, а воздух обжигающе холодным. Мой внутренний огонь начинал разгораться, потому что я получил даршан элемента воздуха, и, прикасаясь к коже, чувствовал оседающую на ней влажную изморозь. Как только я проходил в воде пять-десять шагов, как все вокруг погружалось в темное марево, в котором было просто невозможно что-то разглядеть. Омовение было даршаном элемента воды. Я перечислял имена всех семнадцати речных богинь и просил их присоединиться к Ганге и Джамуне для получения полного даршана:

Ровно через две недели после прибытия в акхару мое ожидание закончилось. Настал день подведения итогов. Двадцать четыре садху из Алекиев, с ног до головы покрытые священным пеплом, громко объявили о приближающейся инициации в саньясины, называемой еще "вирья хаван", то есть Жертва Героя, или "видья санскар", то есть Дар Знания. Садху маршировали от одного дхуни к другому, громко выкрикивая одно из имен Шивы:

Когда я вышел из автобуса, который привез меня из Дели в Джайпур, ко мне подошел маленький человек в большом раджастанском тюрбане и спросил, хочу ли я увидеть Баба Хари Пури. Я сказал, что конечно же хочу именно поэтому и ищу автобус до Чомуна. Но мужчина сказал мне, что Хари Пури в Амлода Кунд нет, он лежит в больнице "скорой помощи" здесь, в Джайпуре.

Когда я приехал в больницу и увидел Хари Пури, то подумал, что он умер. Мой гуру лежал без движения, с бледным лицом и закатившимися глазами. Но тут я заметил, что он дышит. Его вдохи и выдохи были медленными, размеренными и настолько неглубокими, что их едва можно было заметить. Приглушенное молчание окутывало его покрывалом, и это в переполненной туберкулезной палате больницы. Всего в нескольких метрах от него слышался непрерывный кашель, звуки отхаркиваемой мокроты, неизбежный в такой большой палате шум и гудки автомобилей на улице.

Я взглянул на Амара Пури, пытаясь понять по его лицу, как серьезно состояние моего гуру. Мое сердце упало, как только я увидел, как он расстроен. Хари Пури заболел еще во время мелы, поэтому пришлось срочно возвращаться в Амлода Кунд. К тому времени, когда они наконец добрались до ашрама, Хари Пури был уже без сознания. В тот момент в ашраме оказался один из последователей-мирян Хари Пури, доктор по профессии. Он сразу же отвез Бабаджи в больницу "скорой помощи", которая считалась лучшей в Джайпуре.

Я взял в изножье кровати планшет с историей болезни.

"Имя: Свами Хари Пури Джи. Сын Шри Сандхья Пури Джи. Возраст: неизвестен. Вид занятий: святой. Диагноз: удар". Далее я прочитал, что лечащим врачом назначен доктор Ратор, он делал обходы около десяти часов утра.

Амар Пури и Кальян Пури, самый младший из круга Хари Пури, остановились в Джайн Дхарма-сале, располагавшейся прямо напротив больницы. Они сняли комнату в переполненном пансионе и, по счастливому стечению обстоятельств, окна помещения выходили на маленькое патио, в котором вполне мог поместиться дхуни. В самой комнатушке стояло только две кровати и алтарь. Амар Пури предложил мне спать на полу, но рассудительный Кальян Пури заметил на это, что комната слишком мала, поэтому мне придется спать под чьей-нибудь кроватью, где и так хранятся припасы. В ответ на это я заявил, что если и буду спать под чьей-то кроватью, это будет кровать Гуру Джи. Мое заявление произвело впечатление на баба. Собрав свои вещи, я переехал в больницу и в течение последующих трех месяцев спал под кроватью Хари Пури.

В том далеком 1971 году родственники пациента любой из подобных больниц должны были сами покупать лекарства в многочисленных аптеках, коих было в достатке возле каждой больницы. Они должны были найти кого-то, кто бы руководил ими. Семья должна была позаботиться о точном выполнении назначений врача и об уходе за пациентом двадцать четыре часа в сутки, за исключением коротких обходов врача.

Амар Пури не верил бесполезным молодым английским докторам, прописывающим, по его мнению, совершенно бесполезные английские лекарства. Не верил он ни бесстыдным медсестрам, ни самой больнице. Правда, он доверял "чокидару", сторожу, у которого всегда был припасен хороший кусочек ганджи, и с которым он каждый день проводил по часу, сидя в сторожке, куря чилим и рассказывая истории о великих баба. Бам Баба был бы рад помочь, но этот невероятный мир, называемый Ангрезистан, требовал специальных знаний, которых у него не было. Но ведь мой папа вроде английский доктор? Баба вздохнули с облегчением, когда я вызвался позаботиться о том, чтобы Хари Пури хорошо лечили.

Я встретился с доктором Ратором, молодым человеком, держащим себя так прямо, будто он проглотил палку. Доктор никак не мог поверить, что сын хирурга мог стремиться попасть в Индию вместо того, чтобы стать врачом и практиковать в какой-нибудь модной клинике в Лос-Анджелесе. Зачем я здесь, в туберкулезной больнице, зачем хожу босой и пытаюсь приглядывать за безнадежно больным стариком?

— Он никогда не придет в себя, но если это все же случится, это продлится недолго, так как в мозге разрушено слишком много нервных связей, — сказал мне доктор Ратор. Он пригласил меня к себе в дом, но я отказался. Тем не менее мы часто встречались, со временем я понял, что он является профессионалом в своей работе, которую по-настоящему любит, и стал испытывать к нему искреннюю симпатию.

Амар Пури пребывал в растерянности и гневе. Он не верил диагнозу Хари Пури и полагал, что английская медицина ничем не сможет ему помочь. Единственным лекарством для Бабаджи было отвращение проклятия, если уже не было слишком поздно. Амар Пури планировал свои контратаки в дворике Дхармасалы, построив специальный дхуни с огнем, принесенным из храма Кал Бхайрон. Я тоже был привлечен к этой деятельности.

Я вставал рано, принимал душ в подвале больницы и еще до восхода солнца приходил к дхуни Амара Пури. Выпив чай и выкурив чилим, Амар Пури начинал пуджу и яджну магические ритуалы, призванные вылечить Хари Пури Баба. Так продолжалось все утро, но в половине десятого я уже уходил, чтобы проверить, как там Бабаджи и встретиться с доктором Ратором.

Перед уходом я сказал Амару Пури, что мне нужны деньги, чтобы купить лекарства и капельницу для Бабаджи. Он нахмурился, но все же вытащил из-под кровати чемодан, как оказалось, доверху набитый банкнотами. Сколько мне нужно? Тысяча? Десять тысяч? Я сказал Амару Пури, что мне нужна всего лишь сотня рупий и ее вполне хватит, чтобы купить все необходимое для Гуру Джи.

Амар Пури был серьезным баба с суровым и язвительным характером, а после смерти Хари Пури стал еще и раздражительным. Во многих вещах он был непревзойденным авторитетом. Говорили, что, будучи молодым садху, он провел много лет, практикуя аскезу в горах и оттачивая свое владение йогой. В какой-то момент он переехал в пещеру, находившуюся в холмах рядом с Амаркамаком там, где берет начало река Нармада. Теперь эта область называется Мадьхя Прадеш. В одно прекрасное утро какие-то люди наткнулись на его пещеру. Одна из пришедших женщин была очень больна и потому не смогла идти дальше. Ее муж думал, что она умирает, и поэтому пытался доставить ее к ближайшему врачу, который жил в тридцати пяти километрах от этого места. Он попросил Амара Пури разрешить им переночевать в его пещере. Амар Пури был не очень рад подобной компании, в особенности он не желал присутствия женщины, но он пожалел ее и потому ответил согласием.

Он прочитал мантру, достал при помощи больших стальных щипцов вибхути из дхуни и дал его больной женщине. Через десять минут к ней вернулись силы и исчезли все признаки болезни. Свидетели подобного чуда бросились к ногам Бабаджи, и всем им он раздал вибхути и благословения, а затем отослал прочь. "Слава Богам!" — пробормотал Амар Пури, когда они ушли, и вернулся к своей практике. Однако стоило людям услышать о баба, который мог совершать чудеса исцеления, как они стали приходить к нему за даршаном. Просители приносили подношения в виде фруктов, пшеницы и овощей, а Амар Пури давал им вибхути. Иногда он слушал пульс больного человека и затем давал тому собранные травы или пепел, "бхасму", приготовляемую из трав, металла и камней. Всего за год слава Амара Пури разнеслась далеко по всей Индии, равно как и мифологические истории о его могуществе. Поскольку Амар Пури больше никогда не оставался один, он стал пребывать в отвлечениях и потому решил уйти.

Однако проснувшись в середине той ночи, когда он принял решение об уходе, он увидел пятерых вооруженных ножами мужчин, которые требовали у него золота. Они били Бабаджи, чтобы заставить его говорить. Но тому нечего было сказать, так как никакого золота не было и в помине. В одном из слухов об Амаре Пури говорилось о том, что он алхимик. Надо сказать, что частично это было правдой, но дальше в истории говорилось, что Амар Пури способен превратить железо в золото, и что он хранит сотворенное им золото прямо в своей пещере.

Однако грабителям не повезло, и они не нашли ничего желтого и сверкающего. Разозленные, они порезали бедного Амара Пури своими ножами, забрали вещи и бросили баба умирать. Придя в себя, Амар Пури подобрал свои выпавшие внутренности и, держа в руках собственный кишечник, прошагал тридцать шесть километров до города, держа собственный кишечник в руках. Местный врач запихнул вывалившиеся внутренности туда, где они и должны были находиться, и зашил раны. Все это происходило в антисанитарных условиях, без анестезии и антибиотиков. После операции Амара Пури поместили в близлежащий ашрам, где он и стал поправляться. История говорит, что в течение года на его теле не осталось ни одного шрама. А через два года все грабители умерли странной смерью.

Но на самом деле шрамы не исчезли. Просто они проявились не снаружи, а внутри. Амар Пури перестал смеяться. У него осталось чувство юмора, но глубокий грудной смех, которым он когда-то славился, исчез так же, как и морщинки от улыбок в уголках его глаз.

Мы поддерживали между собой очень формальные отношения. Я обращался к Амару Пури как к Гуру Джи, старался в его присутствии держать спину прямо и вообще строго придерживаться этикета садху. Я совершенно точно прикасался к его ногам намного чаще, чем это было нужно. Амар Пури часто распекал меня за то, что мои ноги вечно оказываются в непотребных местах, ругал за пятна на дхоти, то есть вел себя, как сержант новобранцев. Если я принимал омовение в четыре утра и начинал практиковать в полпятого, он говорил мне, чтобы я мылся на десять минут раньше. Для Амара Пури я был никто иной, как варвар.

Моей Библией стал "Универсальный самоучитель хинди", книга, которую имел любой мало-мальски серьезный иностранец в Индии. Вначале я изучал ее, потом стал использовать в качестве справочника или просто читал в свободное время одну-другую страницу оттуда. Однажды я никак не мог найти завалившийся куда-то самоучитель. Я не имел ни малейшего понятия, куда я его засунул. Нельзя сказать, что у меня было много вещей. Куда же он делся? Словно какой-то невидимый дух забрал у меня книгу, считая, что мне она больше не нужна.

Загадка разрешилась несколько дней спустя. У странствующих садху нет столов, в ящики которого можно было бы складывать вещи и документы. Но все же есть необходимые вещи, которые не уместятся в сумку желаний, тогда их хранят под свернутым в рулон матрацом. У Амара Пури Баба в этом месте хранилась целая масса всяких полезностей, и именно там я и увидел свой самоучитель в тот момент, когда баба полез за заначкой ганджи.

Пытаясь понять происходящее, я наконец догадался, что Амар Пури был расстроен моим знанием хинди и потому решил сам учить английский. На следующий день я стянул книгу из-под матраца. Последующие несколько недель самоучитель то и дело перекочевывал из сумки обратно под матрац и снова в сумку. Амар Пури так и не выучил английского, но зато это происшествие стало основанием для настоящих и глубоких отношений между нами.

Но надо сказать, что Амару Пури все же удалось выучить одно английское слово, но не спрашивайте меня, где он его узнал. Однажды утром я решил разобрать вещи в сумке. Я сел напротив Амара Пури и просто вывалил все содержимое на пол. Баба вдруг наклонился к груде вещей и выудил маленький кусочек бумаги.

— ЛСД! — сказал он, гордый своим знанием английского. Я был поражен. У меня из головы совсем выскочило, что кто-то когда-то подарил мне пару блоков ЛСД — Амар Пури взглянул на меня, улыбнулся и спросил, может ли он его попробовать.

— Конечно, все мое — ваше, Гуру Джи, вы же знаете! — Я думал, что он шутит, но ошибался. Амар Пури Баба все-таки съел кусочек бумаги, пропитанный наркотиком.

Дальше он захотел узнать, что должно произойти. Я объяснил, что скорее всего он почувствует себя странно, будто сходит с ума, будет видеть и воспринимать вещи совсем иначе, чем обычно. Наверное, мне надо было серьезнее предупредить Амара Пури. Утро было в самом разгаре, пришло время идти в больницу для встречи с доктором Ратором. Я сказал Амару Пури, что скоро вернусь проверить, как у него дела, на что тот посоветовал мне не беспокоиться.

Погруженный в больничные заботы, я совсем забыл про Амара Пури и его кислотное путешествие. Так прошло несколько часов. Вдруг будто что-то ударило меня, я бросил все и со всех ног побежал в дхармасалу. Но мне не пришлось даже переходить улицу, потому что в самом ее центре, окруженный застрявшими в огромной пробке гудящими автомобилями, грузовиками, автобусами, скутерами, орущими велосипедистами и велорикшами, кружился на одном месте растерянный Амар Пури. Я схватил его за трясущуюся руку и отвел обратно в дхармасалу.

Через несколько дней после злосчастного кислотного путешествия Амар Пури сказал мне, что понимает теперь, почему я решил покинуть родину и приехать в Индию. Еще он разрешил мне участвовать в ритуале повторения священной мантры "махамритьюнджайя". "Высшая победа над смертью", вот как я перевел название мантры, которая является одновременно одним из имен Шивы. Амар Пури объяснил, что эта мантра и есть сам Шива, и что нет более мощной мантры для исцеления. Может, я захочу присоединиться к нему и провести сорокадневную практику "джапа", чтобы вернуть Хари Пури? Услышав подобное предложение Амара Пури, я возликовал. Ведь эта мантра была одним из тех сокровищ, которые я искал.

В следующий понедельник, день Шивы, который приходится на каждый день Луны, началось мое обучение мантре, призванной спасти Хари Пури. Я принял душ на полчаса раньше, как меня попросил Амар Пури, чтобы у нас было достаточно времени для пуджи, яджны, ритуалов и медитации, и, может быть, для чилима-другого перед тем, как мы приступим к "мантра дикше". "Дикша" — это маленькая инициация или "указание пути". Мы сели друг напротив друга. Амар Пури закрыл глаза и стал бормотать мантры, пока хватило дыхания, затем он сделал глубокий вздох и продолжил мантрирование. Наконец баба обхватил мою голову руками и прошептал-продул мантру в оба уха.

Затем Амар Пури улыбнулся и сказал мне, что мантра уже посажена внутри меня подобно семени. Теперь мне нужно взращивать ее, и первым шагом к этому было запоминание слогов. Баба медленно озвучивал слог за слогом, а я пытался их повторить. Улыбка Амара Пури поблекла, потому что я продолжал совершать одну ошибку за другой. Я хотел записать звуки, но он не позволил мне этого сделать. Мантру не запрещено записывать или даже публиковать, ибо она является целительным эликсиром для всего мира, но, насколько я понял, мантра не была "книжным" знанием, поэтому Амар Пури настаивал на устной передаче, и в конце концов, мне все же удалось воспроизвести звуки правильно.

Когда я спросил доктора Ратора, что я могу сделать, чтобы помочь Хари Пури, тот в ответ сокрушенно покачал головой.

— Можешь массировать ему пальцы на руках и ногах, если хочешь хоть чем-нибудь заняться, — сказал врач.

Растирая пальцы своего гуру, я повторял про себя мантру, хотя и не знал, было ли это правильно. Высшие силы поймут, подумал я.

На следующее утро Амар Пури повторил ритуал и проговорил мне в уши дополнительные семена мантры. Он объяснил, что более частое повторение мантры полнее раскрывает ее. В мантре есть сжатые элементы, которые обладают свойством самораскрытия. Поэтому мантра не для перевода, а для использования. Неважно, что мантра означает, важно, что она делает. Наименее важным элементом является перевод, непонятный без контекста и погружения в историю. Очень важным элементом является произношение мантры, соединенное с визуализацией определенного ментального образа. Ничего из этого я делать не умел. Нужно было глубже погрузиться в традицию звука, чтобы почувствовать нектар звука и познать вкус его плода.

В ночь Махашиваратри, священную ночь Шивы, которую празднуют раз в год через определенное количество дней после окончания Кумбха Мелы в Каши, Амар Пури взял меня в поездку по многочисленным шиваистским храмам в Джайпуре. За всю ночь мы съели невероятное количество бханга, съедобной конопли, выращенной в Амлода Кунд. С собой в поездку мы взяли листьев эгле и стручков дурмана для Шива-лингама, большую сумку, наполненную монетами для подаяний, и гашиш в качестве священного подношения многочисленным встреченным нами садху Мы вернулись в пансион, лишь когда взошло солнце.

Я как раз растирал Бабаджи ноги, пытаясь вдохнуть немного жизни в его тело, когда в больничную палату начали входить баба с почтительно склоненными головами и сложенными на груди руками. Первыми прибыли Серебробородый Рагунатх Пури Баба и долговязый Даршан Баба, во рту которого уцелел всего один зуб. Рагунатх Пури привез из Каши специальное аюрведиче-скоё средство, пепел "бхасму", приготовленное легендарным Трипурари Триведи. Я с безнадежностью посмотрел на лекарство, разложенное в десяток бумажных пакетиков. Дело было не в том, что средство прибыло слишком поздно, а в том, что я не мог придумать, как каждый день подмешивать его в капельницу.

После Рагунатха Пури и Даршана Баба прибыли Мангал Бхарти Баба с учениками, Капил Пури Баба, Каши Пури Баба, Рави Пури Баба и даже Лакшман Пури Баба. Туберкулезное отделение потихоньку превращалось в храм, ведь в нем появилось по меньшей мере пять могущественных и мудрых садху, к которым стали приходить пациенты больницы и их родственники, прося даршана и вибхути. Больничные повара стали нашими горячими приверженцами, и потому непрерывный поток горячего чая и разожженных чилимов был нам обеспечен. Думаю, что в курении чилима в туберкулезной палате не больше противоречия, чем в появлении средневековых садху в современном английском госпитале.

Новоприбывшие принесли новости о смерти Мадху Гири Баба, который покинул свое тело в предпоследний день мелы. Его привязали к деревянной раме так, чтобы и в смерти он сидел в той же йогической позе, что и при жизни. Огромная похоронная процессия понесла умершего баба от дхуни к сангаму. Покрытый пеплом, осыпанный цветами ноготков, с малой в правой руке, Мадху Гири Баба торжественно проплывал мимо толп людей, бросающих ему цветы и монетки. Барабанщики загодя объявляли о приближении похоронной процессии. На берегу сангама тело баба положили в конопляный мешок и утяжелили большими камнями. Лодочник выгреб лодку туда, где белые струи воды смешивались с голубыми, и именно там закончилось последнее путешествие Мадху Гири. Его тело погрузилось в воду в месте встречи Ганги и Джамуны в сопровождении прощальной мантры:

Раз мы с Амаром Пури стали друзьями, я решил расспросить его о разговоре с Капилом Пури Баба. Но Амар Пури постарался сменить тему разговора, притворился непонимающим, а затем и вовсе вышел из комнаты. Однако я был упрям, и наконец мне удалось заставить его рассказать мне, о чем говорят сейчас во всей Датт Акхаре. После смерти Сандхья Пури Махараджа в Шестнадцати Линиях Преемственности произошел раскол. Хари Пури Баба, лучший ученик Сандхья Пури, должен был стать наследником трона Датт Акхары и новым "пиром", как называли главу монастыря саньясинов. Услышав в первый раз слово "пир", я удивился, ведь оно было мусульманским титулом большого суфийского мастера, но не индуистского учителя.

Однако собравшийся вместе с последователями Датт Акхары Совет Восьмерых решил, что Хари Пури слишком молод для пира, а Гокарн Пури Баба нет, ведь он прожил в монастыре целых пятьдесять лет. Этому уважаемому баба было уже девяносто четыре года, он не мог жить вечно, поэтому Хари Пури мог подождать. Со времени выбора Гокарна Пури Баба пиром прошло уже восемнадцать лет, а престарелый баба был по-прежнему полон сил.

— Все, кто был в Датт Акхаре в то время, протестовали против подобного решения, но мы были слишком слабы, чтобы победить. Поэтому мы ушли и больше никогда не возвращались. Когда в Уджайне проходит Кумбха Мела, мы ставим палатки за пределами Датт Акхары! — объяснил Амар Пури.

Датт Акхара в Уджайне — это древний монастырь Джуна Акхары. "Джуна" значит "старый". До того, как акхару начали называть "Старой", она носила имя Датт Акхары, которое потом осталось за древним монастырем, а еще раньше Джуна Акхара называлась Бхайрон Акхарой в честь гневного проявления Шивы. Уджайн и Варанаси — два самых старых города мира, непрерывно населяемые людьми. Уджайну уже более тысячи лет. Барды поют о Гуру Даттрейя, который в эпоху Треты учил своих учеников на том самом месте, на котором сейчас стоит монастырь Датт Акхары, и здесь же поклонялся Махакалу Бхайрону Шива-лингаму поднося ему банг и крепкие напитки. Этот Шива-лингам по сей день считается одним из двенадцати "джотирлингов" или фаллосов света. Но к тому времени, когда Сандхья Пури Баба прибыл в когда-то великую Датт Акхару, от нее не осталось ничего, кроме площади с деревом удамбар со стоящими вокруг несколькими Шива-лингамами и рассохшейся деревянной скамейкой.

Сандхья Пури шел в ногу с девятнадцатым веком, в котором родился. Но помимо этого он был сиддхом, помнящим все свои прошлые жизни и Датт Акхару, какой она была столетия назад. Прибыв на место, Сандхья Пури вначале не мог поверить, что не ошибся адресом. Справа от площади располагалось мусульманское кладбище, а слева — болото. Позади были джунгли, в которых водились тигры. Сама Датт Акхара кишела змеями, скорпионами и малярийными комарами.

Сандхья Пури удалось восстановить монастырь. Он расчистил джунгли, осушил болото, а потом попросил мусульманскую общину вернуть землю, занятую кладбищем. Но их ответом было: "Наши мертвые будут лежать здесь до скончания времен!"

Отцы города, среди которых были последователи Сандхья Пури Баба, попытались убедить мудреца оставить это безнадежное дело. Зачем возмущать общественность, разжигая религиозную рознь? Но в то время между индуистами и мусульманами и так не было крепкого мира. Сандхья Пури Баба не внял советам и довел дело до суда, но как мусульмане, так и индуисты лишь посмеялись над ним. Он дошел даже до английского сборщика налогов, который сперва вежливо попросил Сандхья Пури забыть о кладбище, а потом принялся преследовать, поскольку баба отказался изменить собственное решение.

У Сандхья Пури не было никаких прав на Датт Акхару, за исключением личных воспоминаний о прошлых жизнях. Однако он не отступался, заявив, что, хотя собственность и называют мусульманским кладбищем, этому нет никаких доказательств. Мусульмане запростестовали, говоря, что их бесчисленные отцы, матери, братья и сестры были похоронены там, и этому есть свидетели.

— Если это так, — продолжал настаивать Сандхья Пури, — тогда никто не будет возражать против того, чтобы исследовать захоронения. Разройте одну или две могилы. Если найденные там кости будут лежать навзничь, как в мусульманском "кабре", я больше не буду предъявлять никаких прав на это кладбище. Но если тела будут находиться в йогической сидячей позиции (так хоронят саньясинов), тогда земля должна быть передана обратно Датт Акхаре!

Мусульмане, судья и английский сахиб сочли сказанное столь невероятным, если не сказать смешным, что сразу же согласились на предложение баба, надеясь наконец отделаться от него.

Каково же было их удивление, когда в первых трех могилах, а затем и в последующих, разрытых по указанию неугомонного сборщика налогов, нашли сидящие скелеты с четками в руках, у некоторых даже остались косички "джата". Это были захоронения йогинов. Шива-шакти.

После произошедшего несколько мусульманских старейшин стали горячими последователями Сандхья Пури Баба, что не противоречило их собственной религии, и с того времени их часто видели в акхаре. Другие мусульмане, проживающие в Уджайне, тоже стали его последователями, присвоив Сандхья Баба суфийский титул, которым обычно называют на урду главу суфийского ордена. Они называли его "пиром", что значит "отец". С тех пор всех Махантов Датт Акхары стали называть пирами.

Говорят, что во дворе кладбища стояла древняя дарга, похожая на маленький мавзолей. Никто не знал, кто был похоронен там. На мавзолее не было никаких надписей, и его называли просто даргой старого пира. Когда Сандхья Пури получил в свое владение землю кладбища, он нашел способ открыть даргу. Внутри не обнаружилось ничего, кроме маленького черного каменного трона с двумя лежащими на нем предметами, в которых с трудом можно было узнать пару маленьких деревянных сандалий с перемычкой между первым и вторым пальцами. Сандхья Пури Баба нашел магические сандалии "падуки".

Всего за ночь там, где раньше кишели змеи, появился величественный монастырь: залы и комнаты, отдельно стоящий храм, главное здание и коровник на тысячу коров. Датт Акхару снова омывал Океан Молока.

Тысячи садху наводнили Датт Акхару, и каждого из них ждало там не только удобное жилье, но и новые дхоти, одеяла, изготовленные в Бхудже медные камандалы, сто одна рупия в качестве дакшины и несколько больших "гото" самого лучшего кашмирского гашиша. Богатство появилось словно из ниоткуда. Хотя Сандхья Пури никогда не заглядывал в книги, у него был журнал бухгалтерского баланса, и в конце каждого дня в нем ставился ноль. Если он раздавал по тысяче галлонов молока бедным, надой молока удваивался.

Сандхья Пури Баба сидел обнаженным на шкуре оленя, куря старую трубку-чилим, и держал суд. Садху, домовладельцы, индуисты, мусульмане, попрошайки и короли приходили к нему со своими проблемами и мечтами. И каждый покидал Датт Акхару, что-то унося с собой. Некоторые получали что-то чудесное.

Люди спорили о том, откуда взялось богатство. Многие верили, что причиной была Мать Скота, которую также знали под именем Коровы, Выполняющей Желания. Лишь некоторые знали, что это древние сандалии-падуки даровали Датт Акхаре процветание.

Были также и те, кто считал, что нельзя разбазаривать все деньги и часть их следует оставлять в сокровищнице для "великих дел". Поэтому, когда Сандхья Пури оставил свое тело, совет испугался, что Хари Пури будет поступать так же, как и его почивший гуру, и выбрал пиром Гокарна Пури, который был известным скрягой.

Но падуки исчезли…

— Бхайрон Пури был против кандидатуры твоего Гуру Джи с самого начала выборов нового пира, и с тех пор между ними двоими не было мира. Бхайрону Пури нужен трон Датт Акхары. Он плохой садху тантрик, — сказал Амар Пури.

Вовсе не все тантрики плохие. В противоположность тому, что сейчас называют Тантрой на западе, то есть практики, связанные с сексом и сексуальными энергиями, в традиционной Индии тантриком называют человека, занимающегося магией, в особенности черной ее разновидностью. Нельзя сказать, что большинство тантриков не стремятся к тому, что называется Освобождением или Просветлением. Дело в выборе пути. Тантра различает путь левой руки и путь правой руки. Бхайрон Пури Баба, так любящий красные одежды, следовал пути левой руки с великим усердием и искусством.

— Он отравил Хари Пури! — сказал Амар Пури.

И днем, и ночью я продолжал массировать пальцы лог и рук своего гуру, повторяя мантру, побеждающую смерть. Дыхание Хари Пури изменилось, стало глубже и в то же время несколько неравномернее в то время, пока он спал. Всякий раз, когда учитель просыпался, он казался все более осознающим окружающее.

— Твоя махамритьюнджайя мантра будет не полной, если ты не совершишь "ятру", то есть паломничество, — сказал Хари Пури неделю спустя после своего возвращения в сознание. — Может быть, Амарнат-Ятру.

Он имел в виду особо благоприятное паломничество к пещере, называемой Амарнат Гуфа, находящейся на высоте более четырех километров над уровнем моря в кашмирских Гималаях, там, где Шива передал учение о бессмертии своей супруге Парвати. Голос Хари Пури все еще дрожал.

— Ты думал, я не знаю, какую мантру ты использовал, пока я летал то тут, то там? Не должен был Амар Пури давать тебе эту мантру, еще слишком рано. Прежде тебе нужно узнать другие вещи, выучить другие мантры, две других мантры, которые я дам тебе.

Тело Хари Пури было по-прежнему неподвижным, а лицо оставалось безжизненной маской. Учитель стал настоящей говорящей головой. Как только Гуру Джи окреп, успокоилось дрожание его голоса, он начал всерьез заниматься со мной. Хари Пури рассказывал мне о великих йогинах, особо выделяя Шиву, Даттатрейю, Равана, Патанджали и Панини. Меня очень удивило его настойчивое повторение того, что эти йогины были также известны как самые великие индийские грамматисты.

— В человеческом теле есть ровно семьдесят два лаха и семьдесят две тысячи триста одиннадцать "нади", тонких каналов энергий[5]. Настоящим йогином считается тот, кто может сосчитать их все, — объяснял Хари Пури.

Уже к середине шестидесятых годов я проглотил все, что только издавалось на английском языке относительно нади, чакр, кундалини и ауры. Поэтому я сразу же вспомнил о книгах Ледбиттера, принадлежавшего к сомнамбулическому Теософскому Обществу. Я знал, что нади содержат пять протекающих в теле пран, жизненных видов энергии: прану отвечающую за сжигание-дыхание-глотание, апану, отвечающую за выделительную систему, вьяну отвечающую за распределение-циркуляцию, удану — за реакцию-силу и саману — за планирование-специализацию. Йоги знают, как контролировать потоки энергий в теле так, чтобы пересечения нади, называемые чакрами (они похожи на колеса со спицами, но обычно их изображают в виде лотосов), смогли открыться и позволили жизненным силам природы, представленным в виде змеиной богини Кундалини, подняться вверх и смешаться с ЧИСТОЙ осознанностью, удалив все неведение и реализовав бессмертие души. Но сейчас Хари Пури говорил вовсе не об этом.

— Как же вы считаете каналы нади?

— Сначала надо научиться распознавать канал и точно знать, где он находится. Затем надо суметь отличить один канал от другого, чтобы не сосчитать один и тот же канал дважды, — продолжил Хари Пури. — Карта сокровищ — это еще не сами сокровища, даже если карта настоящая. — Он искоса посмотрел на меня и слегка нахмурился. — Хотя большинство из них подделки. Эти карты отправляют человека к местам, отмеченным на земле, которые указывают, сколько шагов надо пройти оттуда сюда, куда повернуть потом и где, наконец, зарыто сокровище. Но карты не могут быть абсолютно точными, и если нарисовать картинку, в которой отсутствует одна из отмеченных точек, как точно бы ты ни следовал карте, все равно будешь двигаться от одного придуманного, нереального места к другому.

Мир же содержит в себе все вещи, и хотя они не известны людям, все они определенным образом отмечены и формируют такую цепь, которую нельзя нарушить. Я покажу тебе, как покрывать огромные расстояния, не делая ни одного движения! Даже лежа с закрытыми глазами и летая где-то вдалеке, когда я слышу твой голос в этом месте умирания, то знаю, что ты здесь и знаю даже, в каком именно месте ты сидишь. Звук твоего голоса отмечает твое присутствие. Звуки могут быть признаками как видимых, так и невидимых вещей. Разве гром вдалеке не является признаком приближающейся грозы? Разве пукание не признак того, что у человека плохое пищеварение, а также того, что в комнате скоро будет плохо пахнуть? Разве смех не признак удовольствия ребенка?

Каждый нади вибрирует на своей особой частоте, и, так как звук передается вибрацией, у каждого нади есть свой собственный звук. Пересчитывание это вовсе не упражнение по развитию воли. Когда ты считаешь пропеваемые мантры, используя сто восемь бусин рудракши на твоих четках, то связываешь одну мантру с другой мантрой, и вместе они соединяются сутрой в единую последовательность. Подобным образом связаны между собою и звуки, поэтому звук каждого из 7 272 311 нади связан как со следующим за ним звуком, так и со всеми остальными. Законы грамматики описывают, но не предопределяют то, как звуки соединяются, чтобы сформировать мир. На земном шаре существует много языков, но есть один, великий, и я говорю сейчас не о санскрите, но о великой грамматике, отражающей творение, жизнь и разрушение Вселенной. Знающий подобную грамматику является йогином.

Затем гуру пропел слабым голосом:

Хотя я никак не смог смириться с фактом, что Хари Пури Баба отослал меня, чтобы я не видел его умирания, я понимал, почему он хочет, чтобы я запомнил его полным сил. Я покидал Раджастан, размышляя обо всем этом. Гуру приказал мне уехать так внезапно, что я стал догадываться о близости его смерти. Я боялся, что на этом и закончится мое ученичество. Пустота и отчаяние завладели мной. Я слишком мало знал и разгадал слишком мало настоящих тайн. Я упустил свой шанс…

Я стал путешествовать по Индии, пересекая ее от края до края. Целый год мною владела страсть к перемене мест. Я посещал храмы и разных баба, пока не осел у дхуни Ганга Гири Баба, которого также звали Ганготри Баба. Он жил в Гималаях в районе Кумауна, рядом с непальской границей. Высокий, жилистый и очень худой, с собранными в пучок косичками, напоминающими корону, покрытый пеплом, своим внешним видом этот баба мог сам напугать любое привидение, вздумавшее явиться ему на месте захоронений. Ганготри Баба был тантриком и целителем. А еще он был немного сумасшедшим, но меня это нисколько не смущало.

Первые несколько ночей я проспал рядом с дхуни. Но когда выяснилось, что я намереваюсь пробыть вместе с ним еще какое-то время, Ганготри Баба показал мне близлежащую пещеру, которая стала моим домом на последующие несколько месяцев.

Я проводил с Ганготри Баба каждое утро и вечер, но нас редко оставляли одних. Люди шли нескончаемой чередой, лишь некоторые из них для исцеления, большинство же просило помощи у невидимых сил. Одни хотели успеха, богатства, рождения сыновей, победы в начатом деле, или отмщения. Другие подозревали, что кто-то вмешивался в их жизни с плохими намерениями, будь это люди, призраки или боги.

Однажды какой-то человек приблизился к дхуни, но Ганготри Баба прогнал его, размахивая огромными железными щипцами и обещая всякие ужасы, если тот сделает еще шаг. Удивленный агрессивным поведением Баба, я спросил его, что это за человек. На что Ганготри Баба ответил, что это не человек, а призрак. Этот баба умел читать знаки так же, как и Хари Пури Баба.

Я был озадачен, когда услышал, что местные зовут Ганготри Баба Патриком Баба. Оказалось, что он родился в индийской семье, исповедующей христианство, и потому получил английское имя. Родители посылали его учиться в лучшие школы, а затем в медицинский институт. Патрик выучился на врача-аллопата. В то время он был страстным любителем бокса и, имея внушительную комплекцию, часто отправлял своих противников в нокаут. Скорее всего, в последующем происшествии было виновато вовсе не увлечение боксом, а та сила, котороя дремала до времени в молодом человеке. Однажды на ринге будущий баба убил человека.

Хотя никто и не рассматривал произошедшее как преступление, он все равно оставил дом в Найнитале и свои медицинские занятия и стал месяцами (или даже годами) бродить по дорогам, пока не оказался на похоронной набережной реки Джамуны в Дели. Там он встретил обладающую огромной силой йогиню. Вначале она отправилась вместе с ним, как выразился Ганготри Баба, "авиапочтой" до Ассама, чтобы он получил там благословение Богини-Матери, Камакхья Деви, а затем в джунгли.

Новой семьей Ганготри Баба стали Нага-гуру и гуру-бхаи из Джуна Акхары. Он выдержал очень долгий пост, его перепутанные волосы превратились тем временем в подобие веревок и стали свисать до земли. Он избавился от всей одежды и начал усердно изучать Аюрведу, гомеопатию и тантрические практики. С той же свирепостью, с которой в свое время Ганготри Баба убил человека, он начал защищать всех порожденных Богом существ.

Часто Ганготри Баба мог сказать диагноз человека, просто посмотрев в его глаза и на язык или проверив его пульс. Он мог выписать рецепт или же достать травы или лечебный пепел из своих многочисленных коробочек и баночек. Но иногда Баба начинал подозревать, что дело нечисто, и тогда посылал своих приятелей воронов в разведывательный полет над домом больного или одержимого.

Вороны любили Ганготри Баба так же сильно, как они любили Хари Пури. Оба баба могли разговаривать с ними и кормили их прасадом.

— Вороны распугивают всех остальных птиц, поэтому иногда я прошу их улететь куда-нибудь и побыть там какое-то время, — сказал Ганготри Баба. Но лишь он издавал особый пронзительный крик, птицы тут же прилетали и садились у дхуни, готовые помочь.

В одно прекрасное утро к нам подошел один человек, явно пребывавший в смятении. Он прикоснулся к ногам Баба и сел на расстоянии. Одежда мужчины была грязной, измятой и порванной, его волосы спутаны, а неопрятная борода была похожа на сорняки, разросшиеся на заброшенном поле.

— Иди к реке и постирай свою одежду! — отругал его Ганготри Баба. Мужчина так и поступил и появился через час, ухоженный и чистый, но все такой же несчастный.

Человек объяснил Баба, что со времени смерти его отца на его семью обрушивается одно несчастье за другим. Уже несколько лет посаженное загнивает на корню, колодец пересох, а теперь и все его сыновья заболели. Баба велел крестьянину вернуться домой и ждать прилета воронов.

— А как они узнают, куда лететь? — спросил он.

— Вороны многое видят с высоты. Они наблюдают за активностью, — ответил Ганготри Баба. — Когда они подлетят к твоему дому, смотри за тем, что они будут делать и куда отправятся. Если они начнут клевать землю, разрой почву в этом месте и принеси мне то, что найдешь там.

Через несколько дней крестьянин вернулся обратно со свертком красной ткани.

— Эти вещи были зарыты по четырем сторонам дома, — рассказал он. Я пододвинулся поближе к Баба, чтобы увидеть найденное: там были спутанные человеческие волосы, человеческие ногти, изорванные куски ткани, поеденные белыми муравьями, палочки, что срывают с дерева ним, что бы чистить зубы, и пара монет в пять пайсов.

Баба пропел мантры и сбрызнул водой заколдованные предметы, сказав:

— Земля полна сокрытых вещей. Огонь открывает в вещах свет и заставляет тьму исчезнуть.

Ганготри Баба стал раздувать угли до тех пор, пока они не разгорелись. Он сделал вокруг дхуни кольцо из порошка куркумы, украсил свой трезубец и щипцы плодами острого перца и корнями куркумы, все время пропевая мантры. Затем он заставил пламя взвиться вверх, бросив в него мирру и гхи. Мне пришлось откинуться назад, спасаясь от нестерпимого жара.

— На похоронный костер! — взревел тантрик, отправляя в небытие предметы, принесенные крестьянином. Тут Ганготри Баба выпрямился и стал ужасно походить на Махакала Бхайрона, гневное проявление Великого Бога Шивы. В лице тантрика было безумие.

Он медленно обошел священный огонь, пряча в огромной худой руке лимон. Тягучей походкой кота, преследующего добычу, он приблизился к трезубцу, воткнутому в северо-восточный угол дхуни. Тантрик был в трансе. Все потихонечку попятились назад. Этот баба был способен на все, что угодно. Ганготри Баба больше не видел людей. Он озирался вокруг, глядя расширенными, полными подозрения глазами, словно он желал спрятать в укромном месте какое-то сокровище. Удостоверившись, что он совершенно один, Баба быстро насадил лимон на центральный зубец трезубца. Никто даже не дышал. Ганготри Баба вернулся на обычное место рядом с дхуни, выташил немного гашиша из-под тигровой шкуры и бросил его крестьянину вместе с сигаретой.

— Сделай мне чилим, — сказал он, — и все твои проблемы закончатся.

— Когда ты проколол лимон, ты убил черного мага? — спросил я Ганготри Баба на следующий день.

— Конечно, нет! — ответил он. — Я просто отразил его маленькое колдовство обратно. Отразил иллюзию! — засмеялся он. — Но и иллюзии могут быть очень опасными.

Ганготри Баба не принимал платы, взамен прося верности и выполнения кое-каких услуг.

— Приходите время от времени за даршаном, — говорил он. — Пошлите мне письмо или открытку. Никаких экстравагантных подарков не надо, может быть, что-то необходимое для дхуни.

Я спросил Баба, не может ли он дать мне что-нибудь от газов. Наверно, все дело было в неотфильтрованной воде, которую я пил. В ответ он показал мне нарывы на ногах.

— Я не могу вылечить собственных фурункулов, — сказал он мне. — Если ты вылечишь меня, я вылечу тебя от метеоризма. Каждый раз, когда я кого-нибудь лечу, у меня появляются нарывы. Чем сильнее заболевание, тем дольше сходят язвы. Не знаю, чего ради я это терплю. Все ради неблагодарных идиотов, которые после исцеления идут и заболевают снова.

— То, что обычно называют аюрведой, ею не является, — сказал мне однажды Ганготри Баба во время разговора с образованным пандитом. — Этот мудрый брамин говорит мне, что израсходовал все возможные аюрведические средства в поисках лекарства для любимой жены. Он был у всех великих целителей, но безрезультатно, поэтому я его последняя надежда. — Баба засмеялся и обернулся к пандиту, чтобы продолжить разговор. — Вы не знаете самого главного об аюрведе, Пандит Джи, — сказал он. — Отправляйтесь домой. Встаньте у северной стены вашего дома и идите на север, пока не дойдете до первого мангового дерева. Неважно, сколько вы пройдете, десять метров или десять километров. Залезьте на дерево и сорвите три самых верхних листочка. Затем возвращайтесь домой и, сидя на пороге, положите три листочка в чилим и скурите их. Ваша жена вылечится.

Так и произошло, но болезнь, которая, скорее всего, была злокачественной опухолью, была столь сильна, что не только у Ганготри Баба, но и у меня тоже на ногах высыпали большие, похожие на раковые нарывы. Пандит был в экстазе, он принес нам цветы, фрукты и сладостей из самой лучшей кондитерской в Найнатале, а также деньги в качестве дара. Баба принял подарки, но в весьма оскорбительных выражениях попросил пандита не беспокоить нас больше, позволив нам остаться в одиночестве со своими нарывами. Позже Баба сказал, что от подарков нарывы только становяться больше.

Баба часто вспоминал одного торговца, который пришел к нему подозревая, что его сглазили. Впечатленный результатами акта экзорцизма, проведенного Баба, торговец принес подарки и попросил благословения на успех в бизнесе. И он действительно стал процветать, переехал в Найниталь и стал богатым. Постепенно торговец забыл о Ганготри Баба.

— Тогда мне пришлось повернуть винтик налево, — говорил тантрик, и я ежился, слыша эти слова.

Мое решение покинуть Ганготри Баба не было спровоцировано этим рассказом, хотя я его запомнил. Что же он все-таки имел в виду? Баба сказал мне, что если я хочу получить от него тайные учения, то должен принять от него гypy-мантру. Но у меня уже была гуру-мантра, являющаяся центральной точкой моей практики и связью с моей линией преемственности и семьей. А Ганготри Баба был эксцентричным дядюшкой и выдающимся йогином, но не моим гуру. И потом, что он будет со мной делать, если я окажусь плохим чела?

— Я могу поддерживать твою жизнь вечно, — сказал Амар Пури Баба Хари Пури Баба в Джайпуре, предлагая тому переехать в храм Ханумана в Силоде, штат Мадхья Прадеш. Но Хари Пури хотел покинуть тело в Амлода Кунде.

— Я больше ничего не хочу и не нуждаюсь больше в этом теле, — ответил Хари Пури.

— Зато мы нуждаемся в тебе, — сказал Амар Пури. — Как же мы сможем снова водрузить падуки на священный трон Датт Акхары, если там не будет тебя? Разве Силода не совсем рядом с Уджайном? Я вылечу тебя в Силоде, а оттуда мы вернемся в Датт Акхару.

— Зачем мне выздоравливать? Это тело закончило свою работу, — сказал Хари Пури. — Я возьму себе другое, если вы так во мне нуждаетесь, — но почему бы просто не дать мне сейчас уйти?

Все присутствующие прикоснулись к мочкам ушей, а потом сложили руки перед лицом.

— Пожалуйста, не говорите так, Гуру Джи, — сказал один из последователей.

— Хорошо, я отправлюсь в Силоду умирать, и вы сможете поставить там мою статую, — Хари Пури всегда был известен тем, что мог разрешать споры при помощи компромисса. — Но я хочу увидеть эту статую завершенной.

— Но так никто не делает, — стал упрашивать Гуру Джи Амар Пури, а Хари Пури продолжал настаивать, что статую надо вырезать из мрамора еще при его жизни.

Хари Пури заключил непростую сделку.

Амар Пури отвез моего учителя в Силоду на джипе, которым управлял Арджун Сингх. Было пыльно, дороги были разбитыми, а у джипа не было подвесок.

Все это Кедар Пури рассказал мне во время долгого путешествия до Силоды на бесконечной череде сменяющих друг друга автобусов. В день, когда в Джайпуре была закончена статуя Хари Пури, Гуру Джи умер в Силоде. По всей Северной Индии было разослано известие о смерти учителя, большей частью "телеграфом джунглей" или "духовными телеграммами".

Последние тридцать километров были самыми изматывающими. Мы ехали на разбитом автобусе по не менее разбитой дороге, а потом покрыли остаток пути на телеге, запряженной быками. К тому времени, когда мы приехали, было уже около девяти вечера, и темнота укрыла ашрам толстым шерстяным одеялом. Один из последователей поприветствовал нас, размахивая керосиновой лампой, которая была в состоянии освещать дорогу всего на несколько метров вперед. Кедар Пури взял меня под руку и отвел к дхуни, где сидел в медитации Амар Пури Баба.

Откуда-то из темноты послышались приветствия:

В становлении баба содержание властвует над формой. Если человек становится баба быстро, содержание не успевает должным образом проявиться, поэтому некоторое время приходится довольствоваться формой. Когда я начал учиться у Амара Пури, то был еще очень зеленым несмотря на то, что все задатки баба у меня уже были.

Я очень старался походить на настоящего баба, поэтому всегда обращал внимание на то, как сижу, какое положение занимают мои руки и ноги, как я принимаю прасад или чилим, как пью воду или чай, как прихожу и как ухожу. Очень часто мое внимание было сосредоточено на том, как меня воспринимают окружающие. Но движения, голос и способ мышления часто выдавали меня. Я часто наблюдал за другими и пытался точно копировать их поведение, но никогда не был уверен, что все делаю правильно. Я беспокоился о том, хорошо ли пепел покрывает мое тело, находится ли "синдхур тика" точно на третьем глазу и правильно ли я надел дхоти. Сколько уважения я должен выказывать, кому и как? Баба помладше всегда следили за мной, задавая каверзные вопросы и стараясь вывести на чистую воду. С одной стороны, я прощался с прежними привязанностями и со своим старым "я", менялись объекты моего внимания и восприятие мира. С другой стороны, я всего лишь создавал нового героя для старой пьесы, способного удовлетворить взыскательную публику.

Меня инициировали в ученики, я прислуживал гуру, выполнял омкары и практиковал гуру-мантру. Меня посвятили в саньясины, и я научился жить лишь с немногими привязанностями к миру материальному. Я мог медитировать долгими часами, принимать холодные ванны зимой, поститься, сидеть часами, днями и даже неделями, ничего не делая, научился выживать без денег. Я узнал основные правила социума, манеры и этикет общества баба. За исключением слишком светлой кожи, я полностью выглядел, как баба, и потому последователи и простые люди подходили, чтобы прикоснуться к моим ногам.

Я практиковал, медитировал. Я визуализировал, то есть представлял, мое Истинное Я, мою внутреннюю сущность в виде сияющего света, чистой пустоты или чистого сознания (чем бы это ни было). Я говорил слово "кундалини" и представлял богиню в виде змеи и, закрыв глаза в медитации, видел путь, который она проделывала внутри, поднимаясь от неведения к знанию, раскрывая лепестки лотосоподобных чакр. И, наконец, я представлял богиню и себя вместе с ней, соединяющимися с высшей осознанностью в тысячелепестковом золотом лотосе, цветущем на макушке моей головы. Вот что я воображал, и переживания были очень приятными.

Но глубоко внутри, а может быть, и не очень глубоко, я знал, что на самом деле ничего не знаю. Я чувствовал себя почетным членом эзотерического общества, но кровь все же плотнее воды, и потому я не мог перестать быть иностранцем и все еще мерил этот новый мир старыми мерками.

Иногда мой хинди был безупречным или даже элегантным, иногда совершенно невнятным и с ужасным акцентом. Иногда я очень авторитетно разговаривал с восхищенными последователями, высказывая идеи, которые появлялись, словно бы из ниоткуда. Когда подобное случалось, мне казалось, что говорю совсем не я, и это меня очень удивляло. Но тогда я вспоминал о том, как ребенок учится языку. Он повторяет за родителями и старшими детьми и к тому времени, когда он идет в школу, ребенок уже способен ясно выражаться. Слова исходят из уст других людей, служа их намерениям, а мы затем приспосабливаем эти же слова для выражения собственных нужд. Подобным способом я начал впитывать слова, выражения и знания моих учителей.

По неизвестным мне причинам Амар Пури Баба на время позабыл о моей неспособности учиться и начал давать мне учения. Я хотел, чтобы он учил меня Книге Мира, которую так хорошо читал мой почивший гуру. Вначале мне казалось, что проблема в языке. Английский язык базируется на действии, а тот язык, которому меня учили, основывается на наименовании. Все, что относилось к наименованию, казалось мне ужасающим: заучивание, таблицы, символы, знаки.

Вскоре мы обнаружили, что стоящая перед нами задача была действительно огромной, потому что я был совершенно безграмотным и должен был заглядывать в газету, чтобы узнать день недели и дату, и на часы, чтобы узнать время. Небо, отражающее каждую деталь времени, было для меня полнейшей загадкой, буквами, которые я совершенно не умел читать.

Еще больше усложняло дело то, что Амар Пури не учил меня организованно, к чему я привык. Не было занятий или специально выделенного времени, посвященного обучению. Учение было нераздельно со всем, что происходило рядом с дхуни. Граница между небесным и земным стала прозрачной. В такие мгновения мне казалось, что Амар Пури действительно раскрывает Книгу Миров, я вдруг начинаю видеть, что небо и звезды не так уж далеки от земли, чьи растения и минералы непрерывно насыщали человеческое тело, а затем изливались обратно в виде речи. Я не видел границы, за которой заканчивалась аюрведа и начиналась йога, или где представление о науке плавно перетекало в магию. Все сливалось в единое целое, в котором составляющие теряли собственную индивидуальность.

Я пытался вести записи, но для этого было слишком мало возможностей, поскольку мне приходилось ждать, пока я останусь один и смогу раскрыть дневник. Поэтому я сидел, сидел и слушал, и смотрел. Наконец я начал понимать, что имеет место процесс взаимопроникновения. Одного моего пребывания рядом с Амаром Пури было достаточно, чтобы знание начало медленно аккумулироваться внутри меня. Проникнув внутрь, оно не оставалось в неподвижности, а начинало распространять вокруг себя влияние.

Диета стала легким переходом к изучению науки о теле, а с ней и аюрведы, исскуства долгой жизни, и йогической космологии. Простая проповедь местным крестьянам, в которой Амар Пури описывал адские миры, в которых блуждают их души после еды, насыщенной чесноком и луком, или другие виды ада, преназначенные для любителей мяса и алкоголя, вдруг стала введением в учение о трех природных типах, называемых "Гунами": "раджас", или активный тип; "тамас", или пассивный тип; и "саттва" — сбалансированный тип. Эти природные типы проявляли себя не только в еде, например, чеснок и лук принадлежали пассивному типу энергий, которые наполняли творение и являлись знаками проявления самой природы.

— Мы, баба, не едим тамасическую еду, потому что она является причиной неведения, лени и сомнений, — сказал Баба. — Баба не едят раджасическую еду, то есть все приправленное, горькое, кислое, сухое или соленое, потому что эти вещи рождают страсти, а баба стремятся к их отсутствию, — сказал он. — Баба любят есть саттвическую еду, все свежее, сочное, легкое, сладкое и насыщающее. Подобные вещи приводят к балансу в организме и гармонируют с природой. Мы любим молоко и топленое масло гхи, сочные фрукты и свежие овощи, рис, пшеницу и мед.

В мире Амара Пури ты был тем, что ты ешь. Это вовсе не значило, что ты превращался в то, что съел, потому что правила скорее описывали происходящее, а не служили предписаниями. Ведь тамасический человек любил тамасическую пищу, раджасический ел только раджасическое, а саттвический предпочитал саттвическую еду.

Затем мне рассказали, что те же три качества рождают великую паутину иллюзии, которой является этот мир. Я узнал, что законы, царящие в космосе, верны и для самой маленькой его частицы и для человека. Ведь до начала существования мира есть только разум. Материя существует в потенциале и неотделима от сознания. Ведомый Амаром Пури, я визуализировал спокойное зеркальное озеро, отражающее лишь самое себя, которое Баба описал как Космический Ум. На этом этапе все есть То, все есть Одно. Таков же потенциальный ум в человеке, где затем происходит различение. Падает маленькая капля, первичное желание индивидуальности, и вот происходит разделение, разбивающее зеркальное озеро на части, вызывающее рябь на его поверхности, и так появляется индивидуальность или эго, то есть движение, отличающееся от первичного покоя. Родилось Другое, а с ним и три природных типа, или "гун", побуждающих потенциальный мир проявиться.

Если будет присутствовать только саттва, то есть сбалансированное, эго будет всегда прозрачным, и движение будет оставаться в потенциале. Раджас, активное, является агентом Того, оно привлекает, трансформирует и ассимилирует. Тамас, пассивное, это агент Другого, оно отвращает и поддерживает изоляцию вещей. Активное вместе со сбалансированным привлекает материю к разуму и создает пять органов познания: обоняние, вкус, зрение, прикосновение, слух, плюс организующий ум.

Эти пять органов познания воспринимают и тем самым дают жизнь пяти элементам мира: обоняние воспринимает Землю, вкус — Воду, зрение видит Огонь, прикосновение распознает Воздух, а слух — Пространство. Напряжение между активным и пассивным формирует пять элементов. Элемент Пространства, будучи наименее плотным, содержит и пропитывает остальные четыре элемента. В этом элементе доминирует Активное. На противоположном полюсе элемент Земли в силу своей плотности поддерживает обособленность и форму. Это агент Пассивного. В середине находятся элементы Воздуха, Огня и Воды, которые отражают различные степени взаимодействия Активного и Пассивного.

— Но как мы можем увидеть скрытую деятельность Вселенной? — спросил я Баба.

— Эта деятельность проявляется в знаках, — ответил Амар Пури. Он объяснил, что тело полно знаков, которые не только отражают небеса и взаимодействие небесных тел, но и земной мир с его пятью элементами. Баба показал мне, как игра между Активным и Пассивным в человеке отражается на его лице. Форма и размер глаз и других органов, цвет и текстура кожи и волос, а также другие знаки являются буквами языка, при помощи которого можно прочитать целую историю. Так, например, можно понять состояние здоровья человека, ведь если один из пяти элементов преобладает, можно восстановить баланс.

Еще Амар Пури Баба учил меня читать небо.

— Смотри, — сказал он прямо перед рассветом, указывая на созвездия Ориона и Поллукса. — Орион — это колыбель с тремя детьми: Брахмой, Вишну и Шивой. Бетельгейзе, самая яркая звезда в этом созвездии, это драгоценность и Анасуйя, персонифицированная женственность, мать Повелителя Йогинов Даттатрейи. Поллукс — это ашрам его отца Арти, одновременно находящийся на небе и высоко в снежных Гималаях. Сириус, самая яркая звезда, которая находится чуть ниже Ориона, и есть сам Атри. Совсем рядом с Орионом находится созвездие Большого Пса, состоящее из четырех звезд. Это четыре пса Даттатрейи и одновременно знак четырех Вед. Созвездие Волка это корова изобилия Даттатрейи, Камадхену.

Затем Амар Пури прочитал по звездам историю рождения Даттатрейи так, словно это была обычная книга.

— Также необходимо знать благоприятные и неблагоприятные дни, если и не для собственной пользы, то для того, чтобы давать советы другим, — сказал Амар Пури. Мое представление о времени, как о чем-то линейном, нельзя было сравнить с наблюдениями Амара Пури, в которых было больше циклического. Надо сказать, что не столько движение небесных тел влияло на дела людей, сколько человек и его история являлись отражением того, что было начертано на небесах. А поскольку небесные тела вовсе не являлись инертными объектами, а божественными персоналиями со своими характерами, достоинствами и недостатками, иногда движущимися вместе, иногда конфликтующими, то происходящее на небесах всегда отражалось на Земле. Именно это имел в виду Амар Пури, говоря, что мудрые всегда стремятся соотносить свои действия со всей Вселенной.

Амар Пури Баба пригласил пандита-брамина Вира Ханумана Шастри Джи, чтобы тот учил меня санскриту. Мы занимались по паре часов каждый день. Поскольку пандит совсем не знал английского, языком общения стал хинди. Он учил меня при помощи заучивания. Я понятия не имел, что именно запоминаю наизусть, целью было простое повторение произносимого пандитом. Он задавал вопросы, и единственным приемлемым ответом был тот, что я выучил наизусть, слог в слог.

Я нуждался в какой-то системе и потому начал сам составлять таблицы склонения существительных и спряжения глаголов. Я чувствовал, что не смогу разобраться со смыслом, если не разложу все по полочкам. Однако на санскрите что-то имело значение лишь в соединении с чем-то другим. Я пытался вообразить координатную сетку, на которую можно было бы нанести границы этого древнего языка, чтобы я смог понять, что именно учу. Однако вскоре я осознал, что санскрит не ограничен какими-то односложными понятиями и что вся общность механизмов языка, грамматика и синтаксис служили выражению идеи. Звуки слов отражали движение в процессе его созидания. Невозможно было применить человеческие правила грамматики для проникновения в тайны природы.

Амар Пури Баба никогда не сидел со мной один на один, как это делал пандит. Традиция Знания — это непрерывное служение все двадцать четыре часа в сутки. Люди приходили к Бабаджи с утра до позднего вечера за советом, излечением или благословением. Он никогда не заставлял меня что-то учить и никогда не давал мне наставлений и учений так, как, по моему мнению, это должны делать все великие учителя, но его передача учений была непрерывной. Несмотря на то, что и Хари Пури, а потом и Амар Пури просили меня прекратить вести записи, я упрямо продолжал это делать, но не на бумаге, а в уме. Я делал заметки, составлял таблицы и диаграммы, которые составили бы вместе стройную систему, но у меня ничего не вышло.

Однажды, когда я с Кедаром Пури Баба собирал в джунглях травы, я нечаянно дотронулся до какого-то жгучего растения, похожего на крапиву, и вскрикнул от боли. Кедар Пури быстро сорвал листья растения, росшего рядом с крапивой, и потер ими мою кожу. В мгновение ока жжение исчезло, и уменшилось покраснение.

— Разве не здорово, — заметил я, — что природа поместила проблему и способ ее разрешения рядом друг с другом?

— Они всегда растут рядом, — объяснил Кедар Пури. — Все это знают!

Тут я понял, что близость одного растения к другому означает, что между ними есть взаимосвязь. Кедар Пури прочел написанное природой, сделал к прочитанному свой комментарий, и я усвоил нечто новое. Если бы я посмотрел, на что опираюсь, то увидел бы растение, отмеченное тысячью маленьких шипов, говорящих мне: "Не трогай!". Я осознал, что для того, чтобы научиться читать Книгу Мира, надо стать внимательным к знакам, которыми отмечены все вещи. Этой же ночью Хари Пури явился мне во сне в первый раз с момента своей сметри. Так же, как и во многих других снах, в которых появлялся гуру, мы сидели на берегу Ганги в месте, которое позже я опознал как окрестности Хардвара. Он сказал мне, что прекрасно себя чувствует, и я спросил его, где он находится. А учитель ответил, что он сейчас там, где его никто не ищет. "Это что, игра?" — спросил я. Он ответил, если это и игра, то для участия в ней мне потребуется зеркало. Хари Пури дал мне зеркало в оранжевой пластиковой рамке, которое можно было купить на любом индийском рынке, и попросил меня внимательно рассмотреть собственное лицо. Когда я взглянул на отражение, то показался самому себе изменившимся, может быть, старше возрастом. Чуть-чуть повернув зеркало, я увидел собственный затылок, словно позади меня было еще одно зеркало. Обернувшись, я увидел себя отраженным со всех сторон. Я очутился в комнате, полной зеркал, и теперь видел тысячи себя. Небо исчезло, сменившись зеркальным потолком, и когда я взглянул вверх, множество я посмотрело на меня в ответ. Хари Пури исчез, я сидел на самой вершине бездны, в мире, содержащем лишь мое собственное отраженное изображение.

— Ну и сон! — сказал я самому себе, проснувшись. — Фрейд бы удавился от зависти.

Во сне было так много света, что, хотя еще не взошло солнце, весь мир словно сиял. Идя полем к колодцу, чтобы совершить омовение, я видел фосфоресцирующее излучение руд, скрытых под поверхностью земли. Взлянув наверх, я увидел тот же свет льющимся от Венеры-Шукры, уходящей за горизонт туда, где Земля встречается с Небом. Я стал подозревать, что мне что-то подмешали во вчерашнее питье, потому что я видел мягкое мерцающее сияние красного, синего и зеленого, истекающее от стеблей и листьев растений, раскрывающее их тайны и соединяющее их с твердью небесной.

Растения, минералы и звезды, все они похожи друг на друга, подумал я и сел на землю, чтобы помедитировать и совершить практики. Я закрыл глаза и стал повторять пятьдесят один слог. Двигаясь по вокальной дуге, я вдруг нашел каждый слог отраженным в ночном небе звездой. Казалось, что слоги и звезды занимают одно и то же место, разделенные лишь поверхностью зеркала. Но поиск аналогий на этом не закончился.

Мое собственное лицо стало небом, глаза — солнцем и луной. Тело стало Землей, плоть — почвой, прикрывающей кости-скалы, мои вены — великими реками, а внутренние органы — недрами Земли, скрывающими драгоценные металлы. Я понял, что мои уши были отражением Пространства, по которому движется звук. Дыхание было ветром, Воздухом, который позволяет дышать этому физическому миру, который я могу ощутить кожей и потрогать руками. Мои глаза отражали Огонь, вкус — Воду, а нос — Землю.

Существовало нечто, что заставляло вещи быть похожими друг на друга. Я всю свою жизнь искал разницу, пытаясь навести порядок среди изолированных предметов, основываясь на научных терминах, содержащих все знание современного Запада. Теперь я начал видеть мир и самого себя по-другому. Все было объединено друг с другом.

То, как организована Природа, может показаться хаосом, но в ней нет ничего случайного. Когда я увидел, что Природа поместила яд рядом с противоядием, то понял, что между ними есть внутренняя связь, похожесть в принадлежностях, движениях и внешнем воздействии. Слоги и звуки связаны вместе, поэтому они соприкасаются и изменяют друг друга. Все в мире соотносится с чем-то еще, и так все связано в огромную цепь мира.

Но еще я увидел схожесть, которая не определялась близостью, понял, что вещи могут быть похожими и влиять друг на друга, даже не соприкасаясь. Они могут взаимоотражаться, имитировать друг друга, быть похожими как две капли воды, находясь очень далеко друг от друга. Я вспомнил, как Хари Пури Баба объяснял способ достичь любой точки во Вселенной меньше, чем за секунду. Каково расстояние между лицом и его отражением в зеркале? Какая связь заставляла мое отражение улыбаться, когда это делал я? Я понял, как связаны отражениями вещи, отстоящие далеко друг от друга. Собаки лают на полную луну. Меркурий передает свою страсть человеку, рожденному под знаком Близнецов. В этом смысле между вещами не было расстояний, ведь они отражали друг друга. Однако вещи, соединенные на расстоянии, не обладают одинаковой силой. Как сила звезд превышает силу человека, так и луна сильнее приливов.

Затем я увидел, что связи в мире отражаются и в космосе. Как мое лицо относилось к телу, так же лицо рая относилось к пространству. Взаимоотношения между божественными телами отражали взаимоотношения между мной и миром, взаимоотношения людей и всех предметов в мире. Я почувствовал, что биение пульса отражало движение луны, планет и звезд в небе.

Жидкость, текущая по моим венам, была сродни великим рекам, насыщающим землю так же, как кровь насыщает тело. Мой разум был микроскопическим отражением Космического Ума, а моя сокровенная сущность была маленькой искоркой Мирового Духа.

Я повторил пятьдесят одно имя Матери Богини, создав ожерелье из пятьдесят одного слога, которое легло на ее лебяжью шею и сформировало мое собственное внутреннее небо, которое в свою очередь отразило небесный свод со всеми небесными телами.

Затем я увидел связь между вещами, зависящую от пространства и отражений. Эта связь была рождена силой Того, притягивающего все вещи. Раджас, Активное начало, заставляло вещи двигаться и видоизменяло их. Оно заставляло воду падать с небес на землю и снова поднимало воду с земли в небо. Оно заставляло корни растений тянуться вниз в поисках воды, чтобы у растений были силы тянуться к небу. Оно притягивало жертвоприношения в огонь и дым от сожженных жертвоприношений к небесам, чтобы ими смогли насладиться боги. Оно обладало силой делать вещи похожими друг на друга. Именно это начало притянуло меня в Индию, к йогинам и Хари Пури Баба. Оно дало мне новую жизнь и заставило жить по-новому.

Если не приглядывать за Активным началом, оно, подобно великому пожару, поглотит весь мир и превратит его в однородную массу чистого пепла дхуни. Но этого не происходит, потому что в мире всегда присутствует противоположное Пассивное начало в виде инерции, разделения и различения, тем самым сдерживая Активное.

Язык, которому меня учили, создал сеть, растянувшуюся по Вселенной от края до края. Я научился находить растение брахми (Васора mon-nieri) по его двойным листьям, напоминающим полушария человеческого мозга. Таким образом растение показывало, что может влиять на функции мозга. Также я узнал, что усилить это влияние можно, смешав листья растения с растертым миндалем или грецким орехом. Эти орехи тоже были похожи на уязвимый человеческий мозг, скрытый за броней черепа. Скорлупки орехов использовались для того, чтобы лечить повреждения черепа. Как иначе можно было отличить женьшень от других растений, если не по форме корня, напоминающего человеческое тело, что говорило о тонизирующих функциях растения? Теперь я знал, что растение брахми охлаждает подобно луне, потому что у него горький вкус. Все растения говорили молчаливым языком с теми, кто говорил на нем, раскрывая секреты стеблей, листьев и корней, которые Природа наполнила знаками и символами, привлекающими наше внимание к скрытым связям.

"Я ли это еще или уже кто-то другой?" — спросил я себя, чувствуя себя иначе, взлянув на Вселенную новыми глазами. Я не решился посмотреть на себя в зеркало, но внимательно рассмотрел руки и ноги, чтобы убедиться, что это все еще мое тело, потому что чувствовал себя так, словно стал каким-то другим человеком.

Скала Дунгри резко поднимается на триста метров из поросшей кустарниками равнины, окружающей древние холмы Аравалли в северном Раджастане. Дунгри состоит из одних камней, на нем нет следов человеческого жилья, но это вовсе не мертвая скала. Очень немногие знают, что холм наделен персональностью. Разве Дунгри не подпись Шивы, а потому проявление самого бога? Разве один этот факт не вызывает к жизни скрытое? Это не руды, погруженные в скалы, а дух, погруженный в материю. Разве мне не было это ясно тогда, как ясно сейчас?

Хира Лал, живший в маленькой деревушке поблизости от скалы, никогда не слышал о Дунгри и никогда не уходил дальше, чем на километр от дома. Безграмотный четырнадцатилетний мальчик, никогда не ходивший в школу, Хира Лал проводил дни, приглядывая за козами, принадлежащими его семье. Каждый день был повторением предыдущего: мальчик отводил коз на вытоптанный участок на краю леса и весь день спал, видя расплывчатые, мутные сны. Он очень мало говорил, потому что ему было нечего сказать. Но Хира Лал был наблюдателем, он любил замечать скрытое.

В один из жарких дней, когда манго только начинают поспевать, Хира Лал как обычно бросил свою потрепанную одежду наземь и приготовился к отдыху в тени великого дерева ашока. Мальчик взглянул на нижние ветви дерева и увидел там зеленого попугая, который не был похож ни на одну из виденных им прежде птиц. Кончики крыльев и хвоста попугая были золотыми, а хохолок отливал красным. К великому удовольствию мальчика, птица опустилась на землю совсем рядом с ним.

Хира Лал бросился на бедную птицу, желая поймать ее, но той удалось упорхнуть в кусты в метрах пяти от него. Мальчик был столь очарован птицей, что совсем забыл о козах и начал преследовать ее в джунглях, пока не дошел до реки и понял, что потерялся. Он стал ходить кругами, снова и снова возвращаясь к потоку, пока не почувствовал легкий запах дыма. Следуя за ним, мальчик вышел к поляне с небольшим холмиком, в котором виднелось отверстие пещеры. Тонкая струйка дыма поднималась из отверстия. Хира Лал подполз поближе и спрятался в кустах.

Он вначале не понял, что странное существо, сидящее на пороге пещеры, это старый обнаженный человек, чьи перепутанные волосы спускались до земли. Хира Лал вообразил, что это должно быть бог Кубера, Повелитель Земных Духов, охраняющий пещеру, в которой спрятаны богатства и сокровища Земли. Инстинкты мальчика говорили о том, что нужно бежать прочь, но любопытство заставило его остаться. Хира Лал подполз поближе к человеку, который, как он уже понял, был старым баба, больше смахивающим на маленькое баньяновое дерево, чем на человека, потому что на его спутанных волосах цвели лесные орхидеи.

В какой-то момент баба заметил мальчика. Его глаза налились кровью, и гнев переполнил все его тело. "Это я наблюдатель, а не ты, маленький ублюдок!" — заорал он.

Слабый ум Хира Лала не выдержал такого. Мальчик повернулся и побежал, и бежал до тех пор, пока не настала ночь. На следующий день животные инстинкты довели его до деревни, но к тому времени его мозги уже спеклись. На лице застыло пустое выражение, мальчик не мог говорить, есть или пить без посторонней помощи, но каждый раз во время грозы мальчик падал на землю, прижимаясь к ней всем телом. Семья подумала, что мальчик одержим, и на всякий случай привязали его толстой конопляной веревкой. Позвали экзорциста, который привел родственниц мальчика в транс, но мальчик продолжил лежать там же, где и лежал. Экзорцист танцевал, бросал в огонь подношения, все громче взывал к миру духов, но ответа не было. Тогда родственники позвали целителей, которые слушали его пульс, смотрели язык и глаза. Все напрасно, здоровье у мальчика было крепче, чем у быка.

Через две недели после происшествия Хира Лал упал на землю и стал кричать:

— Снимите с меня эти веревки! Немедленно снимите их!

Он не только начал говорить, но и стал вкладывать в произносимое весь пыл и авторитет.

— Дитя, мы не можем снять с тебя веревки, они для твоей же защиты.

— Идиоты! — взревел мальчик. — От чего вы меня защищаете? Мне ничто не может повредить. Снимите путы немедленно.

Все ужасно испугались и на всякий случай дважды прикоснулись к мочкам ушей.

— Неудивительно, что местный экзорцист ничего не нашел, — закричал отец Хира Лала. — Это, должно быть, очень мощный злой дух!

Старый деревенский священник сделал шаг вперед и спросил:

— Кто ты?

— Ага! Наконец-то хоть кто-то догадался, что я вовсе не тот, за кого вы меня принимаете! Но все равно вы все идиоты! — проворчал Хира Лал. Тут мальчик объяснил испуганным родственникам, что Хира Лал ушел и никогда не вернется. Он согласился не причинять никому вреда, но сказал, что раскроет свое имя, лишь когда с него снимут веревки и принесут стул. Незнакомец отказался сидеть на земле, как это делали все остальные.

Усевшись, он сказал, что его зовут Баба Джай Рам Пури и что он бродил в лесах по меньшей мере последние пару сотен лет. Священник отказался верить мальчику на слово, пока не будут представлены доказательства силы. Он тут же пожалел, что сказал это, потому что с губ Хира Лала сорвался поток ведических мантр, заставивших землю трястись, а птиц — покинуть свои гнезда. Затем Хира Лал стал ругать священника на санскрите такими словами, что из-под земли начали вырываться струи серы.

— Ты хочешь "чамака", вспышки? Отвези меня в Дунгри Махадев! — потребовал он.

— На скалу Дунгри? Зачем?

— Позовите Амара Пури Баба и Фула Пури Баба, — потребовал он. — Сотня тысяч людей скоро будут приветствовать меня!

— Куда направляешься? — спросил меня велорикша, крутя педали своей трехколесной повозки в такт моим шагам. Покрывало плотной пыли повисло над Джайпуром, усиливая и без того обжигающую летнюю жару. Должно быть, у продавцов холодных напитков сейчас нет отбоя от покупателей.

— Залезай, — сказал рикша. — Я отвезу тебя, куда захочешь.

Ветерок приятно обвевал мою обнаженную грудь, когда велорикша начал крутить педали все быстрее, везя экипаж по широким улицам. Я не сказал ему адреса, но тот, похоже, знал, куда меня надо везти.

— У меня нет с собой денег, — сказал я, втайне надеясь, что он не остановится.

— Неважно, — ответил он. — Ты ведь иностранный баба, верно?

Рикша мог иметь в виду под словом "баба" все, что угодно, но, соединив несоединимое: "баба" и "иностранный", в его сознании появилось лишь одно место, в которое можно отвезти подобного человека, а именно — в отель "Шива". Это не ашрам, да и к Великому Богу там мало что относится, скорее это счастливый уголок хиппи, временами превращающийся в опиумный притон. В ухоженном саду было кафе, всегда полное иностранных искателей знаний и приключений и простых туристов.

Велорикша довез меня до места, и я не заметил, как он уехал. Должно быть, это один из духовных союзников Хари Пури, подумал я. Ведь он же прочитал мои мысли. В этот раз я имел в виду именно свои мысли, потому что жаждал очутиться в знакомом окружении, а отель "Шива" был близок к нему, как ничто другое в этой стране.

Был вечер, солнце уже готовилось опуститься за горизонт. Несколько иностранных пар вышли прогуляться в сад, чтобы понаблюдать, как небо окрашивается в нежно-оранжевые и пурпурные тона. Они показались мне такими же чужими, как, видимо, и я им. Я был обнажен по пояс, дхоти порвался в неравной борьбе с колючими растениями, а ноги выглядели так, будто я пешком добрался сюда из Сибири. Я сел за ближайший столик, пытаясь решить, что делать дальше, и проверил сумку желаний на предмет завалявшихся монеток. "Ну пусть там найдется хоть что-нибудь!" — прошептал я, глядя, как улыбающийся официант в дурно сидящей униформе приближается к моему столику. Что я говорю? — подумал я. Он дал мне сумку и должен был позаботиться, чтобы в ней что-то было! Сколько может стоить чай в подобном месте? И тут я нашел замусоленную банкноту в пять рупий. Неужели она была там с самого начала? Если была, то я должен был отдать ее велорикше.

Вдруг я услышал знакомый голос с незабываемым акцентом, звучавший прямо позади меня. Я прислушался. "Ледяной дворец…" — услышал я. Неверными шагами я обошел столик, за которым сидел молодой человек вместе с парой англичан и уставился на него. Он изменился.

— Да? — спросил он, улыбаясь. — Баба? — Он всегда был очень вежливым.

— Судно, — сказал я.

— Судно? — не понял он.

— Ну, знаешь, паром от Карачи до Бомбея? — промямлил я. — Семь, может, восемь лет назад.

Это точно он.

— Конечно! Ты тот самый американец. О Господи, как я рад снова видеть тебя! — сказал он, вскакивая. — А ты совсем м-м-м, совсем как местный. — Он засмеялся и обнял меня. — Только не говори мне, что все это время провел в Индии. — Его улыбка была заразительной.

Если бы я встретил его на улице, то прошел бы мимо, не узнав. Исчезли длинные черные волосы, усы д'Артаньяна, исчезла ярко-оранжевая рубашка и шлепанцы из "Тысячи и одной ночи". Теперь Картуш больше был похож на цыгана, продающего подержанные автомобили. Его волосы были напомажены, короткие усы выглядели так, будто их каждый день тщательно расчесывали щеткой. На нем была цветистая рубашка из полиэстра, брюки-дудочки и кожаные туфли.

— Вижу, ты больше не пытаешься стать баба, — сказал я ему.

— Торгую кристаллами кварца, — ответил Картуш. — Здесь, в Джайпуре, они очень дешевы, а в Лондоне их неплохо покупают. Целительные кристаллы теперь в большой моде, — объяснил он. — Так же, как всякие гуру йога и прочее…

Его сильный французский акцент смягчился, чувствовалось влияние Лондона. Глаза не глядели на меня прямо, но тем не менее Картуш внимательно меня рассматривал.

— Ну и как, камни помогают? — спросил я.

— Они думают, что да, — ответил Картуш и пригласил меня пожить несколько дней вместе с ним, пока он не закончит закупку камней.

Хотя я совсем немного общался с Картушем более семи лет назад, я чувствовал к нему большую привязанность. Из всех людей на Земле, которых я знал, я не мог бы наткнуться на более подходящего человека. На самом деле, я только сейчас начал понимать, какое влияние оказал этот человек на мою жизнь. Сам того не понимая, я пытался подражать ему, не его мыслям, предпочтениям или привычкам, с которыми я был незнаком, но самой его личности или, скорее, моему представлению о ней. Годами я выстраивал отношения с человеком, который существовал лишь в моих мыслях. И вот Картуш передо мной, совсем не такой, каким он жил все это время в моем воображении.

— Так почему ты так и не стал баба? — спросил я его, почему-то чувствуя себя преданным.

— Я не был готов к аскезе, — ответил он. — Я люблю вино, женщин и песни. Это был великолепный опыт, но теперь у меня есть другие дела. — И тут Картуш широко улыбнулся.

В ту ночь на корабле я очень серьезно отнесся к его словам. Записи, сделанные в моем дневнике, стали основанием, на котором я построил свою жизнь среди садху. Я вспомнил о матери, которая рассказывала в свое время об одном из специалистов по воспитанию детей, который в середине пятидесятых читал лекции и даже написал книгу. Моя мать посетила несколько его лекций, а потом прочитала книгу. Ее так впечатлили его знания и понимание детской психологии, что она применяла его теории на мне. Через некоторое время психолог неожиданно исчез, и она встретила его на какой-то вечеринке много лет спустя, когда я уже стал совсем взрослым. Мать спросила его, почему он не продолжил читать лекции и писать книги, как это сделал доктор Спок. Психолог ответил, что обнаружил, что его теории не работают, и потому сменил профессию на биржевого брокера.

У Картуша была память не хуже, чем у компьютера, поэтому, когда я напомнил ему про ночь на корабле, он вспомнил гораздо больше подробностей, чем я мог себе вообразить. Он помнил мою вышитую наплечную сумку и афганский чилим, украшенный кусочками разноцветного стекла, которые выглядели как настоящие драгоценности. Обе эти вещи давно исчезли как из списка принадлежащих мне вещей, так и из моей памяти.

Картуш был впечатлен моим владением хинди даже больше, чем рассказом о прошедших семи годах. Я рассказал ему о Хари Пури, о времени, проведенном рядом с Амаром Пури, о других баба, которых я повстречал, и о переданных мне учениях. Мои истории его порадовали, и он сказал мне, что я продвинулся в деле становления баба гораздо дальше, чем он сам.

— Почему ты послал меня именно к Хари Пури? — спросил я его.

— Я дал тебе список в пять страниц длиной, — ответил Картуш, кладя деревянный ящик, полный разных камней, к себе на кровать. — Это ты сделал выбор.

— Ну хватит, Картуш, — фыркнул я. — Ты же знаешь, что это не так. Я никогда не сомневался, что ты направил меня именно к нему. Может, ты и не говорил о нем много, но из того, что ты рассказывал о Гуру Джи, все и так было понятно. Ты знал, что я отправлюсь именно к нему.

— Подожди. Рам Пури, — в первый раз Картуш назвал меня именем, данным мне при посвящении.

Он присел на кровать рядом с "сундуком сокровищ" и взглянул мне в глаза. — У тебя есть какая-то проблема? — спросил он с неподдельным участием. — Ты кажешься самым счастливым человеком в мире. И все же я слышу в твоем голосе какие-то странные нотки.

— Да нет никакой проблемы, — соврал я. — Я просто хочу дать понять, какое влияние ты иногда имеешь на других. Знаешь ли ты, каковы эти люди, к которым ты меня послал? — спросил я.

— А что, ты бы предпочел, чтобы я отправил тебя к крестьянам? — удивился он.

— Нет, — ответил я. — Но тебе не кажется, что ты был в этом несколько, как бы сказать, безрассудным?

— Мы оба безрассудны, Рам Пури. Ты легко смог бы найти себе Гуру в Муктананде или даже в Махариши Махеш Йоге, но я знал, что это тебе просто не подойдет.

— Я имею в виду, что не был готов к тому, во что ввязался, — сказал я. — Ты хоть понимаешь, какие силы замешаны в этом, о чем вообще говорит эта Традиция Знания?

Картуш снова улыбнулся и зажег сигарету. Он предложил сигарету и мне, но я отказался. Он сказал:

— Неужели ты думал, что Традиция Знания будет не более, чем хобби? Ты воображал, что можно получить Нектар Бессмертия, не пожертвовав для этого своим телом, умом и всеми ресурсами?

— Слова, Картуш, это просто слова! — заметил я.

— Верно, мой дорогой Рам Пури, слова могут быть просто словами, — сказал в ответ Картуш. — Посмотри, чем они стали для нас. Слова перестали быть символами взаимодействия миров и стали служить капризам человека и его рациональным суждениям. Мы используем слова как часть западной системы современных непостоянных идей, чья сущность полностью противоположна Традиции Знания.

— Да, но есть кое-что, что ставит под вопрос все, что я выучил до этого, — сказал я.

— Да, и что? — поинтересовался он.

— Картуш, я одержим, — сказал я тихим голосом.

Мой собеседник расхохотался.

— Я и сам бы мог тебе это сказать. Одержим любовью. Ты похож на зомби, — прокомментировал он.

— Не смешно, — сказал я. — Я одержим духом Хари Пури Баба!

— Значит, у нас есть еще что-то общее, — заметил Картуш, не обращая внимания на драматизм моего признания. — Я тоже одержим. Одержим духом Парацельса!

— Кого? — спросил я, чувствуя, что начинаю терять терпение.

— Во мне живет немец, который родился в шестнадцатом веке в Германии или, по крайней мере, на территории, которую мы сейчас считаем немецкой. Он был алхимиком или тем, что мы сейчас называем алхимиком, — сказал он. — Думаю, в шестнадцатом веке ты и я были знакомы, и нас обоих прокляли: меня, чтобы я никогда не забыл, кем являюсь, и тебя, чтобы не помнил, кто ты на самом деле.

Теперь я точно знал, что Картуш сошел с ума. Но то, что он сказал мне потом, изменило в моей жизни очень многое.

— Ты одержим чем-то гораздо большим, чем Хари Пури Баба, брат мой. Ты одержим духом столь сильным, что он определяет твой способ видения мира, твои связи с ним, то, как ты думаешь и говоришь. Именно он формирует идеи в твоей голове и выбирает слова, которые исходят из твоего рта. Ты одержим… Как бы это назвать?.. Ага, ты одержим своим западным типом мышления. Ты разве этого не знал? — спросил он, почесывая голову.

— Я оставил Запад, Картуш. Сегодня я впервые за долгие годы заговорил по-английски, — возразил я.

— Ты так же можешь навсегда оставить Индию, жить на Западе, и по-прежнему будешь одержим Хари Пури. Сильные духи способны обводить нас вокруг пальца множеством различных способов и использовать наши тела для собственных нужд. Твой взгляд на мир вовсе не является твоим. Он принадлежит великому духу Запада.

— Но я уже давно не мыслю по-западному Я верю в магию, реинкарнацию и привидения! — возразил я.

— Пойми меня правильно, — сказал Картуш. — Я никогда не говорил, что ты одержим одним лишь этим духом. Он является доминирующим, но все же ему приходится делить место с Хари Пури и еще, Бог знает, с каким количеством сущностей и идей. Ты просто считаешь само собой разумеющимся, что то, как ты видишь и понимаешь мир, и является тобой, а все остальное тебе чуждо.

Я вспомнил о том, как отреагировал на известие об одержимости, подумал о том, что являюсь пристанищем для множества бестелесных духов. Может, самым мощным из призраков был тот, которого привыкли считать нормальным образом мыслей, чувств и вкусов.

— И даже когда внутри тебя поселился Хари Пури, то, что ты считаешь своей нормальной личностью, все время старалось перевести бесценное знание баба в другой формат, — объяснил Картуш. — Как только это у него вышло, ты подумал, что продал душу дьяволу, то есть Другому. — Он начал смеяться.

— Ну что смешного ты нашел на этот раз? — спросил я.

— Только то, что ты подумал, что заключил с Мефистофелем сделку в обмен на знания, а сам тем не менее продолжаешь принижать эти самые знания, пытаясь подогнать их под прежний образ мыслей. Как в сказке про женщину, которая разрезала новую юбку, чтобы поставить заплатки на старую. Нет, так бизнес не делается!

Он снова засмеялся, и мне пришлось засмеяться вместе с ним.

— Но послушай, — продолжил Картуш. — Мы также говорим о призраке человека, который входит в тело другого человека, потому что хочет что-то получить от этого тела и ума. — Картуш пропел, перефразируя алхимика Парацельса:

— В мудреце отражается весь мир, в котором он живет, и он способен объять его целиком, — сказал Картуш, вываливая камни прямо на кровать и начиная сортировать их по размеру и качеству.

— Где-то в начале семнадцатого века один особенно голодный дух, питающийся мясом думающих людей интеллектуального класса, достиг критической массы и распространил свой способ мышления по всей Европе. Язык, который тогда знали и на котором говорили, перестал существовать. Способы мышления, разговора, письма, все изменилось. Изменился и способ познания. Декарт научил нас, европейцев, что математика, алгебра — это язык Господа, который он использует, чтобы создавать и поддерживать мир. В конце концов, это мнение превратилось в идею о том, что правда есть лишь в царстве человеческого разума. И они назвали этот период Просвещением, Веком Разума!

— Невероятно, — сказал я. — Я никогда не думал об этом с этой точки зрения!

— Язык и мир разъединились. Язык начал выражать идеи человека о мире и перестал быть проявлением самого мира, — сказал Картуш, сравнивая два удлиненных нежно-розовых камня. Один из них отправился в кучку особенных камней, другой присоединился к обыкновенным.

— Начался процесс создания новой карты мира. Слова потерялись, они более не были знаками, а были обречены жить на страницах книг, откуда их брали для использования в речи людей.

Картуш вытащил из-под кровати чемоданчик и шерстяную сумку оливкового цвета. Он завернул кристалл кварца невероятно нежного розового цвета в вощеную бумагу, а затем положил в маленькую пластиковую сумочку с молнией. Молнии были в Индии явлением еще более редким, чем розовый кварц.

— Вещи превратились лишь в сумму компонентов, их составляющих. Те, кто видели связи между вещами, основываясь на их сходстве, считались провидцами или сумасшедшими, потому что магия перестала быть авторитетом и перекочевала в корзинку с надписью "интересные фокусы". Святые, подобные Хари Пури Баба, которые могли читать природу и книгу как один и тот же текст, были изгнаны за пределы общества и лишены какого-либо влияния на людей. Видишь ли, сходство перестало иметь значение, важными стали различия. Великий голодный дух разросся и превратился в серую массу с миллионом ножек. И тогда он отправился переделывать мир, расставляя различия по порядку, чтобы установить связь между алгеброй и переменчивыми мнениями людей, основанными на их так называемом рациональном уме. Кастрированные слова стали компонентами знаний.

— Ух ты, — выдохнул я. — Ты точно ни во что не ставишь Запад, Картуш.

— Я не выношу суждений, — ответил он. — Ведь дело вовсе не в добре и зле, хорошем или плохом. Дело в свидетельствовании и тем самым в видении.

— Великая Тень с великим наслаждением съела Язык, — пропел Картуш со смешным британским акцентом. — Как муравьед, который высасывает муравьев из муравейника, она высосала из Языка всю тайну знаков и символов, полностью опустошив его. Тень оставила Языку одну лишь функцию, словно он был каким-то механизмом, не имевшим никакого права на иное существование.

Я знал, что он говорит правду, потому что этому же меня учил санскрит.

— Язык лишился содержимого. Осталась одна лишь внешняя видимость, — вздохнул Картуш. — Текст перестал существовать так же, как и комментарий к нему, который был нужен для того, чтобы текст был узнан. Язык перешел от хранителей знания и устных традиций в полное владение рациональной элиты. Само существование Языка стало зависеть от его рационального анализа. Критицизм заменил комментарий и стал критерием точности утверждений, их выразительности и уместности.

— Но то Запад, а это Восток, и "двум полюсам не встретиться". Умеющие читать Мир все еще существуют здесь, а традиция по-прежнему жива и полна сил, — сказал я. — Я знаю, потому что видел это собственными глазами.

— Не обманывай себя. Тебе повезло наткнуться на парочку совершенно потрясающих привидений. Но их число все уменьшается. Помни, что сущностью Великой Тени Запада является то, что человек, одержимый ею, стремится нанести всю Вселенную на собственную карту, и, конечно, это касается и Индии. В Индии Традиция является субъектом, а не объектом знания. С западной точки зрения она представлена чем-то другим. Поэтому, когда ты приехал в Индию, все время пытался использовать собственное тело и ум именно для нанесения объектов на карту. Неважно, что тебе бросали жемчуг. Ты, словно хороший маленький зомби, разрубал его на части, смешивал с хорошей дозой иллюзии, а затем стряпал замечательную блюдо под названием "Сходство и иллюзия".

— Да ладно, Картуш, я всегда отказывался от преждевременных суждений и пытался смотреть на все непредвзято, — запротестовал я.

— Ты можешь покинуть Запад, но он тебя не покинет. Разве этот так называемый непредвзятый взгляд не предполагает нахождения каждому объекту места на твоей внутренней карте мира? Твоя самая великая иллюзия в том, что ты считаешь себя обладающим непредвзятым мнением и свободным выбором.

Я задумался. Да, мы на Западе редко задумываемся над подобными вещами. Твердая убежденность в том, что западный способ восприятия мира превосходит все прочие, давно поселилась в умах людей. Но с точки зрения индусов, западные люди внезапно вторглись на их территорию в девятнадцатом веке и тут же принялись реорганизовывать и находить новые определения тем вещам, которые мудрецы знали уже многие тысячелетия.

Картуш уложил большие камни в мягкую сумку и начал внимательно рассматривать камни меньшего размера перед тем, как упаковать их и положить в чемоданчик.

— Итак, как же Запад представляет себе Индию и как он перестраивает ее?

— Я весь обратился в слух, — сказал я.

— Первое, что необходимо понять: Запад — это То, а Индия — Другое; Запад — нормален, а Индия — анормальна. Запад рационален, Индия иррациональна. Запад активен, Индия пассивна. Проблемы начинаются тогда, когда Запад пытается уместить Индию в неподходящую ей по форме ячейку. Для этого нужно перевести все в другой формат, все категории должны быть изменены, а элементы — сделаны универсальными. Таково основание Имперского Знания. Первый шаг — привнести немного порядка в хаос индийской культуры, что возможно сделать, выделив в Индии самое главное. Но, конечно же, в этой стране нет самых важных вещей. Поскольку у нас есть карта, Таблица Всех Вещей, мы хотим узнать, куда конкретно определить каждую вещь. А что насчет религии? Какая в Индии религия? — спросил Картуш.

— Индуизм, конечно, — ответил я.

— Хм, ну… — пробормотал он. — Что мы, европейцы, знаем о религии? Христианство, иудаизм и ислам нам более или менее знакомы. У них всех есть два атрибута, которые можно выделить сразу же: центральный священный текст, который является авторитетом, и центральная доктрина, которая определяет способ мышления. Когда британцы прибыли в Индию, они попытались нанести местную религию на собственную сетку координат и стали искать самый важный текст и доктрину. Первым кандидатом на священный текст стала "Бхагавад Гита", а "Адвайта Веданту" сочли чем-то вроде комментариев к основному тексту "Гиты" и определили ее в узкие рамки центральной доктрины.

— Разве это возможно? — спросил я. — Ведь есть столько разных верований, мифов, ритуалов и законов, и все это помимо неисчислимого количества текстов и сильной устной традиции.

— Именно так. Бывает, что у одного текста есть много версий, иногда даже противоречащих друг другу. Если необходимо изучить культуру и религию индусов, тогда, согласно пост-просвещенческой традиции мышления, надо читать книги, а затем обсуждать их, чтобы прийти к консенсусу и успокоиться, поместив все на соответствующие точки на карме. Мы всегда видим чужую культуру через призму своей собственной. Каков был подход колониальных администраторов и христианских миссионеров к изучению индийской культуры? Мы, европейцы, учимся, читая. Конечно, теперь у нас уже есть телевидение. Но голубой экран стал просто развитием изобретения Гуттенберга.

— Поскольку в индийских текстах не было однородности, первой задачей академиков было создать критические работы по основным текстам. Однако эти работы, равно как и переводы, создали из текстов что-то новое путем наложения элементов нового европейского рационального мышления. Результатом было то, что сама идея Языка изменилась. Тексты оригиналов были устными и привязанными к конкретной местности, тем самым сохранялась традиция комментариев и интерпретации данного текста. Сила и польза этих текстов всегда заключалась в связи между Языком и Миром. "Аккуратный" же текст был составлен путем сравнения различных вариантов, нахождением общих элементов и вынесением суждений, основывавшихся на результатах "научного эксперимента". Поскольку различных вариантов текстов было действительно много, европейцы решили, что они всего лишь искаженные варианты какого-то единственного оригинала. Отсюда были сделаны выводы, что индийская культура является ни чем иным, как деградировавшей культурой древности. Именно это суждение сформировало некую умозрительную общность, которую потом назвали "индуизмом".

— То есть называемое индуизмом просто служит подтверждением факта, что все религии говорят об одном и том же и тем самым фокус смещается на прозелитизм[6].

С каждой минутой высказывания Картуш становились все радикальнее и радикальнее. Конечно, я тоже в свое время верил в тезис, что на фундаментальном уровне все религии говорят об одном и том же. Веданту всегда приводят в качестве самого яркого подтверждения этому. Я, как и другие, тоже попался на эту удочку, потому что искал истоки и эссенцию индуистской традиции в Ведах.

— Но среди людей Запада все же есть много тех, кто отвергает подобную культурную гордыню и погружается в индийскую культуру, свободные от предубеждений, — сказал я.

— Для таких людей сказанное мною верно вдвойне. Они выстраивают знания об Индии, глядя в отражение своей собственной культуры.

Да и как им пересечь пропасть между своей западной точкой зрения и взглядом на мир, столь отличным от их собственного? Как можно изучать язык содержимого при помощи языка формы? Ну же, Рам Пури Джи! Я осмеливаюсь тревожить тебя подобными словами, потому что ты одержим духом Индии! Ты — арена борьбы между Великой Тенью и призраком Хари Пури Баба. Его и твоя победа будет заключаться в том, чтобы прогнать Великую Тень со своего постамента. Чтобы это сделать, тебе придется признать, что Запад и Восток равны, хотя и очень различны меж собой. По-другому не получится, — сказал он.

Чудеса чаще всего случаются в точках встречи разных миров. Это относится к аэропортам, перекресткам, берегу моря, кладбищам, больницам и храмам. Но места, в которых Мир Обычный встречается с Миром Необычного, Сверхъестественного, обычно сокрыты и требуют паломничества. Паломничества внутреннего или внешнего. Совершая его, ты словно подвешиваешь себя между мирами. Места паломничества называются тиртами, "местами встречи". В тирте ты находишься в обоих мирах одновременно. Тирты отмечают спрятанные входы в Сверхъестественный Мир, отражают внутреннее путешествие во внешнем мире и небеса на земле. Совершающие паломничество миряне уподобляются баба на время путешествия.

Основная причина, по которой отправляются в паломничество, это переживание даршана и его благословений, проявляющихся в прасаде, подношениям из цветов, фруктов и сладостей, которые пилигримы вручают божеству. Затем их отдают последователям обратно, скрепляя союз между Богом и людьми. "Даршан" происходит от корня "дрш", то есть "видеть", и означает Взгляд.

Это не любопытствующее разглядывание туриста, но настоящее Видение. "Прасад" — "то, что приносит удовольствие", является знаком, что божество довольно и потому раздает благословения. Паломник проявляет сострадание к нищим, поскольку сам чувствует сострадание, изливаемое на него божеством, поэтому он принимает и отдает дар прасада. Чтобы мир смог получить пользу от его паломничества, пилигрим приносит благословения и прасад домой.

Есть тирты, принадлежащие разным божествам, как местным, так и известным во всей Индии. Есть места, в которых происходили священные события, и еще есть величественные творения природы. Но у них всех есть одна общая черта: они являются отражениями священной истории, разыгрываемой на небесах. Врата стоят на границе отражений.

Паломничество это тоже история. Каждый пилигрим — герой, а у каждого героя есть свой крестовый поход. В Мире Сверхъестественного принять значит соедниться со звездами и отразить историю, которая должна проявиться на поверхности земли. Это значит, что ты достигнешь бессмертия, начиная жить в истории тогда, когда тела уже больше нет.

Амар Пури Баба не ругал меня за долгое отсутствие, и, казалось, даже не заметил его, когда я вернулся к его дхуни несколько месяцев спустя. Когда старый пир Датт Акхары умер в возрасте 118 лет, конклав, состоящий из самых старших баба акхары, избрал Амара Пури новым пиром накануне Кумбха Мелы в Уджайне в 1979 году. Для нашей линии преемственности это была великая победа. Все баба начали звать Амара Пури сиддхой, то есть "совершенным". Мы переехали в Уджайн, начали выполнять определенные религиозные обязанности и готовиться к великой Кумбхе. Но всего за месяц до начала мелы Амар Пури внезапно умер, что привело акхару в полный хаос.

После того, как два моих главных гуру умерли, мои приоритеты изменились. Я провел несколько лет в Каши по приглашению Капила Пури Баба, который стал моим покровителем и еще одним гуру после церемонии передачи гуру-мантры. Молодое поколение баба продолжало набирать силу, и, поскольку я был частью этого поколения, то часто совершал паломничества по самым отдаленным уголкам Индии вместе со своими ровестниками.

В 1983 году я отпраздновал двенадцатилетнюю годовщину посвящения в саньясины вместе с остальными посвященными на Кумбха Меле в Аллахабаде. Прошло двенадцать лет, Юпитер совершил полный круг вокруг солнца. Как же много лет прошло с тех пор, как я стал баба!

Бам Баба, который время от времени наведывался ко мне, напомнил при встрече, что я так и не совершил паломничества к истокам Ганги в Гималаях.

— Дорога к тысячелепестковому лотосу лежит на север, — сказал Бам Баба, имея в виду межбровный энергетический центр, Аджна чакру, центральный командный пункт, соответствующий слиянию рек и пути, ведущему на макушку моей головы, соответствующему истоку Ганги.

— Мир медленно двигается вперед, но мы идем в противоположном направлении, — сказал большой баба. — Идем к истокам.

Хардвар находится примерно в 1100 километрах к северо-востоку от Аллахабада. Этот шумный город, прилепившийся к подножию Гималаев там, где Ганга стекает с гор на широкие равнины Северной Индии, наводняют целые толпы паломников. Город расположен на правом берегу Ганги, текущей на юг. Если вы взглянете на север, то разглядите вздымающиеся в небо гигантские колонны скал Шивалик, вход в Землю Богов. Обернитесь на юг и увидите равнины, жаркий и пыльный мир смертных. Хардвар — это врата. "Двар" значит "дверь". Даже само звучание этого слова подсказывает перевод. Эти колонны не прихоть природы, но знак, указывающий на связь между мирами. Хардвар это также ворота Великого Бога Шивы, которого называют Харом или Харой.

Долина Сват находится в Пакистане, в районе, который считается местом зарождения двух религий: индуизма и буддизма (Прим. пер.)

Хайт-Эшбури — район города Сан-Франциско, ставший центром культуры хиппи в 60-х и 70-х годах (Прим. пер.)

Раджпуты, особая общность в сложной системе индийского кастового общества, переселились в провинцию Раджастхан в VII веке и сумели стать подлинными наследниками древнеиндийских кшатриев не только в искусстве государственного управления, но и во всех аспектах военного дела (Прим. пер.).

Слово "гимназия" имеет в своем корне слово "гимнос" (gymnos), означающее "обнаженный". Для выполнения физических упражнений греки имели обыкновение полностью обнажаться. Изредка греческие гимназии были общеобразовательными учреждениями, в которых занимались не только телом, но и умом (Прим. пер).

Лах эквивалентен ста тысячам, поэтому общее количество каналов нади равнялось 7 272 311 (Прим. автора).

Прозелитизм — попытка обращения в собственную религию (Прим. пер.)