Мелькор, проводив глазами чашку, поднимается взглядом по красивым запястьям вверх, по рукам в вырезках длинных рукавов, позолочённых по краям. Золотая нетугая коса соскальзывает с плеча и звонко жалит металлической закрепкой стол.

— Как тебя зовут? — Мелькор накрыл его руку своей и почувствовал с небрежным удивлением, что юный кузнец сжимает посудину так сильно, что тонкий фарфор дрожит, готовый пустить трещины.

— Что? — испуганно шепчет майа.

— Ты не понимаешь валарина?

Мелькор поднял взгляд выше и растянул довольную улыбочку, глядя, как майа, тот самый из кузни, весь в забавных веснушках, неуверенным жестом убирает золотую косу обратно за спину и смущённо опускает пылкие очи. Улыбка темного становится ещё ярче и кровожаднее. Но тут застывшее мгновение разрывает недовольный возглас.

— Мелькор! Хватит! — резко и строго говорит Аулэ. — Ты итак запугал моих мастеров до дрожи. — и тут же огненный вала дарит долгий и тёплый взгляд своему служителю: «Все в порядке. Пока я здесь — ты в безопасности».

Мелькор без особо интереса глядит на замершего покорного майа.

«Кузнецы-айнур похожи на лучи пламенеющей весны, быстрые и острые, расточительно рассыпающие обжигающее тепло во все стороны». Но тут темный дух, чувствуя гневное дыхание пламени, обращает взор на владыку огня. И неожиданно для себя отмечает: «Но Аулэ не такой. Он хорохорится и выставляет себя нерушимой и твёрдой скалой. А на самом деле он тоже пламя, но не весеннее и лучистое, а пламя исхода лета, что дарит вдумчивое и мягкое тепло. И только тем, кто этого достоин. Странно… Раньше я этого не замечал».

— Что делать, Аулэ. Раз они у тебя такие неженки. Ты их избаловал. — Мелькор все же выпускает руку младшего духа из плена своих пальцев. Аулэ игнорирует эту фразу и снова ласково смотрит в лицо майа.

— Спасибо, Майрон, ты свободен.

Майа быстро кланяется и испуганным шагом стремится как можно скорее покинуть помещение.

— Аулэ, у тебя все майар такие хорошенькие? Может, подаришь мне пару штук? Буду на них любоваться да тебя вспоминать.

Мелькор ехидно смотрит на великого мастера. Чуть загорелое лицо его прямое, строгое, но есть в нем и какая-то странная безуминка, что всегда клеймит особой печатью одарённых талантом существ в пустозвонной серой массе. Волосы его нельзя сравнить с шёлком — они не льются благостно по плечам, как у других валар и даже самого Мелькора, но топорщатся и вихрятся во все стороны легкими каштановыми волнами, удерживаемые только лишь золотым венцом. Наверняка, ещё и жесткие на ощупь, как медная проволока. Фу…

Вот бы проверить?..

И все же Ауле красивый. Черты его не тонкие, зато невероятно яркие и живые. Золотые глаза с огненным ободком всегда немного задумчивы, разговаривать с ним странно: огненный дух вроде и слушает тебя, но вместе с тем ты чувствуешь, что мысли его не здесь. Голову Аулэ никогда не покидают все эти проекты, новые планы, усовершенствования. И он всегда горит жаждой их воплощения. В его очах чистый и ясный огонь предначертанного творения, в котором есть все: все идеи, открытия, изобретения — остаётся только выхватить нужную. Неисчерпаемый фонтан бытия. Источник этот папаша Эру открыл всем. Но в том злая ирония, что не всех научил им пользоваться. Далеко не каждому дозволено черпать эти лучезарные струи. Из всех валар лишь ему, Мелькору, да Аулэ по силам постигнуть эту тайну.

Захваченный этими отстранёнными мыслями и внезапными впечатлениями Мелькор рассматривает пламенного валу, будто видит его впервые. Аулэ сидит напротив него прямо и горделиво, как и должно хозяину, принимающему гостя. Но во всем его облике сосредоточена внутренняя энергия, будто сжатая спираль, будто он жаждет сорваться с места и бежать — конечно же, в свои мастерские! — и только огромной силой воли удерживает самого себя на стуле, заставляя вести разговоры.

«Деятель. Прагматик. Сухарь. Как интересно… Жаль, что складки этих коричневых тряпок и стол мешают оценить остальное», — лукаво думает Мелькор. Но собеседник сдвигает гордые чёрные брови и его голос острым горячим клинком разрезает пространство, уничтожая расстояние между ними:

— Я не за тем тебя пригласил.

Мелькор осознанно красивым жестом облокачивается на спинку резного стула, запускает руку в свои угольно-чёрные волосы, разрушая только что такую зеркальную гладь, на мерцающие всполохи.

— Да-да, ты хотел поговорить о драконах. Хотя это и звучит всего-то как дурацкий предлог. — Мелькор недобрым взглядом холодных, словно серебряный лёд, глаз выжидающе глядит на огненного духа. Аулэ вдруг, полыхнув пламенем, кладет обе руки на стол и почти ложится на него, приближаясь к гостю, чтобы как можно тише прошептать:

— Знаешь, Мелькор. У меня тоже есть незаконная тайна, и ты ее сегодня же узнаешь. А если сможешь оказать содействие, то в благодарность и я за ценой не постою. — коварно сверкают золотые очи напротив.

— Я в тебе и не сомневался. — Мелькор азартно и злорадно строит ледяную полуулыбку. — И чего же мы ждем?

Комментарий к Глава 2.

Дописать главу за три часа до Нового года под оливьеху и шампанское-кто шиз? Я шиз😄 с наступающим, если вы тоже шизы 😆🎄❄️

Аулэ быстро встал из-за стола и, не оборачиваясь, зная и чувствуя, что Мелькор идёт следом, отправился на выход. Но дух Тьмы никогда не согласен быть на вторых ролях. Его фигура исчезла в темном пылевом облаке, которое объяло пламенного духа, заколыхав его одежды и волосы.

Опередив Аулэ, дымные клубы вновь собрались у самой двери в тучу, из которой вышел Мелькор. Мастер стрельнул золотыми лучиками глаз, недовольный этим бесполезным выпендрёжем, и вышел следом.

Они только-только начали спускаться по широкой мраморной лестнице, как у пламенного мастера сбился и шаг, и дыхание. У подножья лестницы стояла Йаванна. Она была в закрытом наглухо платье с высоким воротником цвета пожухлой листвы. И вся сама какая-то увядшая.

— Аулэ… — произнесла она грудным сдавленным голосом, почему-то пряча глаза и низко опустив голову. — Поливочная система…

— Я вроде бы уже говорил тебе, что у меня нет времени заниматься твоими делами. Почему я должен повторять эту простейшую мысль для мудрейшей валие дважды.

Кементари судорожно сглотнула, заметив за спиной супруга Мелькора. Но она все же продолжила:

— Дай на ремонт кого-нибудь из своих мастеров. Пожалуйста!

Губы Аулэ приоткрылись и изогнулись в издевательской улыбке, волосы упали ему на лоб, щеки, и в тени рыжеватой гривы его лицо потемнело, а глаза угрожающе засверкали.

— Они, к несчастью, тоже все очень заняты. — подчёркнуто официально и четко разделяя слова сказал огненный вала. — Реши свои проблемы сама.

Йаванна колебалась и молчала. Мастер, решив, что разговор окончен, продолжил спускаться, так и не откинув локоны с лица, да ещё и спрятав руки в длинные широкие рукава. Но тут Кементари в последнем отчаянном движении взлетела в пару шагов на лестницу и, упав на колени, схватила подол его мантии.

— Но, Аулэ! Если система не будет отремонтирована сегодня — я не смогу спасти своих детей! — глаза валие были сухими, болезненными и полными скорби.

— Обратись к кому-либо из своих многочисленных друзей. Ты же умеешь правильно просить.

— Я бы не просила тебя, если бы были другие варианты! Я к кому только не обращалась! Никто не может помочь! Никто не может разобраться в созданной тобой системе! Она очень сложна! Она гениальна, милый Аулэ, как и все, что ты делаешь! — комкая бурую ткань нервными иссушенными пальцами, плакала бесслёзно валие, кривив потрескавшихся губы, и лицо ее, покрасневшее и осунувшееся, показалось Аулэ некрасивым. — Три моих поля уже безвозвратно выжжены, мертвы! Умоляю, помоги!

Мастер напряжённо закрыл глаза, прерывисто выдохнул.

— Тебе напомнить, что бывает, если меня отрывать от дел? — донёсся его голос, чужой и равнодушный, словно с другого края Эа. Йаванна рухнула на ступени и тяжело уронила голову на грудь в глухих рыданиях.

Аулэ продолжил быстро спускаться. Проходя мимо супруги, он грустным и потухшим взглядом, скользнул по фигурке Йаванны, застывшей на холодных ступенях.

Почти у конца лестницы он остановился, словно в нерешительности. А Мелькор, стоявший на ступени выше, наклонился к острому уху и сладко пропел сквозь каштановую прядку, примечая ее мягкость.

— Аулэ… ты чудовище.

И этот вкрадчивый шёпот остановил колебания маятника огненного фэа. Но мастер не обернулся.

— Из твоих чёрных и лживых уст это звучит, как комплимент. Даже если бы ты не пытался изображать восторг.

— А это и есть восторг и комплимент, дорогой мастер.

Мелькор вновь опередил его. Он, взметнув полы чёрного шелка, вдруг соскочил прыжком с лестницы и побежал к выходу. На лету длинные отливающие сталью волосы заклубились чёрной взвесью сажи. В шаге от дверного полотна он снова превратился в тучу дыма. Аулэ взметнулся и обратился огненным метеором.

Окружённая чёрным дымом комета мчалась в небесах, рассыпая искры, долго мерцавшие на фоне мягкой тьмы небосвода огненным хвостом. Сквозь мрачную бугристую пелену блестели яркие рыжие всполохи. Дым и огонь — смотрятся гармонично. Нет дыма без огня. И пламени без дыма.

Впереди показались очертания невысокой, поросшей редким кривым леском горы. Огненный метеор рухнул возле неё оземь, образовав небольшую воронку с тлеющей по краям сухой травой. В центре горящего кольца материализовались фигуры Мелькора и Аулэ. Они подошли к скалистой стене горы.

— Надеюсь, красивый мой, ты припер меня в эту глушь, чтобы целоваться. — Мелькор впечатал не ожидавшего нападения кузнеца лицом в скалу, рукой проведя по талии отметил, что, кажется, под этим ворохом длиннющего барахла скрывается фигурка сильная да стройная. — Иначе пеняй на себя.

— Свои глупые шутки оставь для ушей своего братца. Только он их и ценит! — пламенный мастер исчез в вихрях огня и воплотился чуть поодаль.

Мелькор, улыбаясь надменно, облокотился на скалу и закинул ногу за ногу. Аулэ гневно засверкал глазами. Однако вступать в эти словесные игрища и долго возмущаться времени не было. И огненный вала подошёл к каменной стене, оттащил от неё Мелькора, сорвал лозы плюща, обе руки положил на поверхность серого камня.

Вокруг его ладоней заплясали струи огня, он пропел заклинание и гора, покорная слову своего зодчего, дрогнула. Гладкую прежде отвесную каменную плиту прорезала трещина, заполненная лавовым сверканием. Огненная линия очертила проем похожий на дверь, испещрённый горящими знаками и рунами. Эти начертаниях запрятанного входа не предназначались для чужих глаз. Мелькор уверен, вряд ли даже любимые неженки-подмастерья огненного валы знали о существовании тайной пещеры, что уж про других говорить. Любовался на дверь один только Аулэ. Но даже в этом случае знаки и руны были идеально ровными и аккуратными, а дверное полотно изукрашено бесполезным, но красивым узором.

Дух пламени запел низким и бархатным голосом второе заклинание. Гигантские толстые створки бесшумно заскользили по лавовой окаёмке, открывая зияющий чернотой вход в глубину горы.

— Мрачно. Одобряю.

Аулэ взмахнул руками, и на стенах зажглись большие факелы с витыми искусно выковаными рукоятками. В их свете пещера оказалась очень красивой. На стенах в переливах световых пятен таинственно замерцали жилы металлов, словно притаившиеся в камнях змейки, и тут и там на полу яркими блёстками светились грозди самоцветов, композиции из прозрачных голубовато-зелёных кристаллов расцветали меж колонн молочно-белых сталагматов.

— Уютная пещерка, богатая. Не разочаровывай меня. Скажи, что построил ее, чтобы водить сюда своих любовников.

— Захлопнись уже. — Аулэ приложил красивый палец с золотым колечком к губам. — Не шуми!

— А подземная купальня с термальными источниками есть?

— Тихо! — шикнул мастер и открыл ещё одну дверь, низкую, в половину их роста, так что им пришлось круто нагибаться.

Мелькор снова собрался схохмить о склонности пламенного собрата к каким-то странным извращениям, но тут перед ними оказалась комната, полная невысоких неровных предметов, укрытых драпировками. Аулэ снял одно из покрывал. Под ним оказалось невероятное существо. С косматыми бровями, широким продолговатым носом и крепкими мышцами, низкое, коренастое, но по общему виду дружелюбное.

— Ну ладно, проказник Аулэ, ну налепил ты из грязи да глины стату́й для садика жёнушки. А я-то тут при чем? Признавайся, это предлог для поцелуев!

— Это не статуи, — на щеках Аулэ всё-таки разгорелся лёгкий румянец. Но из-за намёков ли, или из-за вида существ, было не разобрать. — Это дварфы.

— Ладно, дварфы так дварфы.

Мелькор тут же принялся исследовать игрушку. Пощупал — тёплая, помял волосы на голове и те, которые зачем-то на лице — мягкие, приоткрыл двумя пальцами веки и посмотрел в карий глаз. И тут существо само собой открыло и второй, в ответ бездумным взглядом уставившись на темного. Мелькор тут же демонстративно отдернул пальцы.

— Ммм. Статуи-то с претензией. А они кусаются? — весело спросил дух Тьмы и мигнул звездно-серебряными очами, пытаясь вызывающими фразами заставить Аулэ полыхнуть. С недавнего времени горящий, в прямом смысле, гневом мастер казался ему очень красивым.

Но вместо этого глаза огненного валы совсем потухли, и теперь блистали тускло, как остывающие угольки.

— Они не живые. Сначала они могли передвигаться только, когда я думал, что им следует двигаться и как двигаться. Потом удалось дать им подобие собственного движения. Но это все совсем не то, чего бы я хотел.

— А чего ты хочешь для них?

— Чтобы они могли общаться, учиться, быть моим народом, помощниками моим мастерам. Мелькор, ты можешь сделать что-нибудь?

— Ооо! — вдохновенно и даже без традиционного сарказма протянул Мелькор. — А что ты уже пробовал?

— Все! Пойдём, я покажу записи и расскажу подробнее!

Аулэ открыл ещё одну дверь, пропуская гостя в помещение. Когда вспыхнули факелы и очаг, оказалось, что-то навроде небольшой мастерской. Столы, полки и крючки с инструментами, бумага с эскизами и чертежами. Пламенный вала присел на стол, расправив складки длинных одежд и надменно улыбнулся.

— Знаешь, Мелькор, почему я обратился именно к тебе?

— Попробую угадать: потому что жёнушка не разрешила тебе прочитать ее тетрадку с заклинаниями?

Мастер скривил что-то наподобие любезной улыбки и пятой сапога подцепил ручку нижнего ящика стола. Вскинул руку, в которую покорно влетела книжица.

— Я прочитал ее записи от корки до корки. Испробовал все! — Аулэ кинул темному вала объемный, весь в закладках и изрядно потрёпанный фолиант в зелёной кожаной обложке и раздраженно сказал: — Все эти стишки годятся только для оживления повядших роз в саду!

— Ха! Да ты — ворюга… молодец!

— Там множество заклинаний для создания живых существ и поддержания в них жизни. И нет ни одного, которое подарило бы им разум. Но у тебя как-то же получилось сделать драконов разумными!

— Поздравляю, ты, видимо, взошёл на новую ступень развития, раз задумываешься о таких сложных вещах.

Дух тьмы, закатав длинный чёрный рукав и заправив выпавшую из-под железного острого венца прядку, скучающе полистал тетрадь. И вдруг что-то взметнулось в тёмной душе.

— Не страшно?.. — вдруг спросил Мелькор, за резкостью тона спрятав волнение. — Папаша Эру лично снизойдёт в мир, чтобы откусить тебе башку. И я хочу наблюдать это представление в первом ряду.

— Ты что ли побежишь в чертоги Безвременья сдавать меня?

— А вдруг и — да? Выцарапаю за твой счёт себе и прощение грехов, и тёплое местечко в Маханаксар{?}[Совет валар в Круге Судьб]. На твоём, к примеру, троне.

— Тебе. Никто. Никогда. Не поверит.

Дух огня умолк, словно решаясь. Но Мелькор сразу понял, что он все для себя давно решил, и эти наигранные метания нужны лишь для проформы.

— Что это за жизнь, если всего на свете бояться? — Аулэ вскинул огненный взгляд и легко спрыгнул со стола. — Так что там с драконами?

Мелькор задумался. Открыть ли сейчас для Аулэ иной путь, который дух хаоса отыскал в путешествии по самым далеким и страшным уголкам Эа в поисках Тёмного Пламени? Поведать тайны, что под запретом Эру? Подставить и наслаждаться? Или соблазнить на свою сторону сильного союзника? Союзника или конкурента? Мелькор ещё раз посмотрел в золотые горячие очи. Теперь прямо и без усмешки.

«Смелый. Наивный. Светлый. Все ещё светлый. Эру. Убереги его. Убереги его от меня.»

— Аулэ, драконы не обладают в полной мере тем разумом, чувствами и умениями, которые ты хотел бы дать своим существам. В этом они ближе к кельвар{?}[животные] твоей супруги. — этим Мелькор выхватил себе время для принятия решения.

Огненный вала горько вздохнул и опустил голову. Мелькор подошёл к нему вплотную, прошуршав по полу плотным шёлковым подолом плаща и положил обе руки на плечи.

— Но я обещаю подумать, что можно сделать.

Аулэ впервые не скинул его рук со своего тела и впервые выбрал из всех своих улыбок самую искреннюю, так, что на щеках появились едва заметные ямочки, сделавшие его лик юным и увлечённым словно в первый день творения.

Комментарий к Глава 3.

Не, ну все, медовый месяц кончился, поехали дальше😆

У верного служителя Аулэ, того самого с забавными веснушками и золотой косой, тоже была своя запретная тайна. Конечно, не такая страшная как у его мастера-валы и вовсе не грозящая ему дверьми ночи. Но оттого не менее страстная, сладкая и заветная.

У этой своей драгоценной тайны он сейчас сидел на коленях, обвив ногами его тело и отвечая на его бесчисленные поцелуи. А возникла эта тайна не столь и давно. Всего-то пару веков назад…

пару веков назад

— Сколько ещё на сегодня? — спросил Курумо, помощник старшего майа Майрона.

— Ещё около тридцати чертежей разобрать, — отозвался златоокий. Он разложил на последнем, оставшимся свободным от планов, эскизов и бумаг клочке стола ещё два чертежа, почти друг на друга, и молил Эру как бы ему не запутаться в том ворохе бумаги и все успеть. Аулэ и его майар занимались очень важным и сложным проектом — разрабатывали план строительства самой столицы. Самого Валимара!

— Да, ещё будем монтировать сегодня колонны к резиденции Тулкаса и в водопроводе поливалки опять напора нет, — вдруг кисло протянул Майрон, вспомнив просьбу супруги мастера. — Нужно найти пробой, только вот кого бы отправить?

— Сегодня прибудут новенькие нолдор вот их и пошлём протечку искать, не самим же по кустам лазить. — придумал отличное решение Курумо.

— Да, пойду гляну, вдруг кто-то уже пришел. А то как в прошлый раз, они стояли под дверью целый час и боялись зайти, — весело сказал Майрон и пошёл в направлении выхода.

Но в это самое мгновение один из юных эльфийских кузнецов, совершенно не смущаясь, влетел в мастерскую. Точнее его туда закинула сама длань судьбы. В прямом смысле.

Несколько минут назад эльф, явно опаздывая, со всех ног мчался по коридору чертогов Аулэ, лихорадочно пытаясь отыскать в череде похожих друг на друга дверей мастерских, ту в которую его определили после завершения первоначального домашнего обучения ковке. Он уже отчаялся прийти вовремя и хмуро облокотился на очередную дверь. И тут она со свистом поехала в сторону. Нолдо, потеряв равновесие, растянулся внутри помещения прямо перед потрясающе дивным существом, которое и во сне ему не могло присниться.

Майрон изо всех сил пытался изобразить вежливую улыбку. Но тут юный нолдо, будто с небес ему под ноги свалившийся и взирающий на него с пола очарованным взглядом огромных карих глаз, окончательно лишил майа самообладания неожиданным вопросом:

— Вы Манвэ?

— Кто? — майа удивленно захлопал ясными золотыми глазами.

— Самый прекрасный вала с Таникветиль. Извините, я вас ещё никогда так близко не видел. А тут и вовсе встретить не ожидал.

А майа на это рассмеялся весело и звонко, как ручеёк золотых монеток, и глаза его засветились добрым мягким светом. Нежней той улыбки эльде видеть не пришлось. Сквозь смех дух ответил:

— Нет, что ты! Я кузнец. Меня зовут Майрон.

Майа протянул руку и помог ему подняться. Молоденький эльда весь залился красным. Но неловкость была тут же смыта теплом следующих слов старшего мастера:

— Ты забавный. Хочешь быть в моей бригаде?

…Может для кого-то и прошли века, но только не для Келебримбора. Для него это роковое знакомство случилось как будто вчера. И поцелуй сегодня ничем не отличался от самого первого их поцелуя в сумраке раскалённой кузни, когда нолдо и не замечал жара от горнов. Сердце пылало горячее, самого вулкана, тело скручивало в потрясающие томительно сжимающиеся ду́ги, очи напротив горели рьяным испепеляющим огнём. И до сих пор нолдо жил лишь им одним, майа Майроном, грезил о нём одном.

Келебримбор расплел золочёную косу и зарылся руками в этот мерцающий надзвёздным светом водопад, снова привлекая к себе и снова целуя, теперь уже неспешно ровно и безотрывно.

Ему с превеликим трудом удалось обуздать вновь сильно разгорячившуюся плоть. Майрон, как и все майар, создание заоблачное, недосягаемо нежнейшее в своём ослепительном свете и святости. Разве мог эльф подумать, что решится позволить себе хоть когда-либо перейти черту поцелуев и зайти дальше. Мог, но при одном условии.

— Давай поженимся! — звучит горячий заворожённый шёпот нолдо.

Майрон до знакомства с внуком Феанора не то, что не встречал эльфа чудесней. Он вообще не обращал на них особого внимания. Нет, конечно он их всех любил, был всем эрухини добрым помощником и другом, как завещал творец. Очень старался! Но все валинорские эльдар все равно были для него сплошной пёстрой толпой неведомых и странных существ. И вот в его бытие ворвался он, любовь всей его жизни с тепло-карими глазами с отражением звёзд, с объятиями такими сильными и горячими, что огненный дух пламенел в этих руках словно в пожаре, с душой драгоценной, серебряной, тонкой и ранимой.

— Эру с тобой, мельдо{?}[Любимый (эльфск.)], зачем нам жениться? — вдруг разорвав блаженство поцелуя, спросил Майрон.

— Чтобы познать любовь по-настоящему. Более близкую и горячую.

Конечно, Майрон не вчера воплотился. Он и видел, и чувствовал и знал, чего так пламенно желает возлюбленный. Но никак не мог понять в чем важность физической составляющей отношений, и почему эльф ставит жажду плоти чуть ли не вровень с душевной привязанностью.

— Но разве наша любовь без этого не настоящая?

— Ты поймёшь, когда познаешь это со мной. — эльда влюблённо взглянул в его глаза.

— Ты так уверен… Но ведь ты и сам не знаешь. — руки майа прошлись сводящими с ума прикосновениями по груди и когда достигли шеи, эльф схватил их и покрыл порывистыми поцелуями.

— Не знаю… у нас есть один способ проверить.

Майа отклонился, заёрзав на его коленях, и Келебримбор чуть ли не вслух застонал в сладкой истоме.

— Аулэ никогда этого не дозволит!

— А мы обвенчаемся тайно! — взахлёб словами и чувствами шепчет нолдо. Его ладони хаотично заскользили по всему обожаемому телу, сожалея, что под чуткими пальцами преграда из ткани тонкой туники, закрывающая от ласк бархат кожи любимого. Через пару глубоких вздохов нолдо сильно сжал бедра майа.

— Келебримбор, ты что! Я никогда не буду обманывать мастера!

Эльф жестом, в котором умещался целый небосвод ласки, провёл едва касаясь золота волос и очень твёрдо сообщил:

— Тогда я буду умолять твоего валу до тех пор, пока он мне тебя не уступит.

— Или сожжёт тебя на месте, — майа приник к груди любимого и преданно заглянул в его глаза. Келебримбор сжал его ладонь и переплел майарские пальцы со своими. И вдруг заметил, что рука его дрожит…

Майрон вспомнил прикосновение других рук. Сердце духа огня подскочило, ударилось в одну сторону груди — тут же метнулось к другой, и оцепенело. Ему вдруг стало жутко, горько и сладко одновременно. Что-то вдруг позвало его, потянуло со страшной силой. Но не к родному нолдо, а куда-то в незнакомую грозовую даль. И душа, внезапно отдавшись неизвестному чувству распахнула небесные крыла, готовая вспорхнуть.

Лететь! Но знать бы — куда? Майрону стало вдруг странно, что он находится здесь с Тьелпэ. И почему-то тоскливо, так, что золотые очи затуманились вуалью слез, словно кто-то неведомый и злой залпом выпил за него весь этот благословенный источник радости взаимной любви.

***Безотрадно было в тот день не только на душе майа великого мастера. Йаванна скорбным тихим шагом вышла в своё умирающее поле и с тяжёлым сердцем из последних сил бродила меж поникших засыхающих трав. Она пришла прощаться.

Нежные травинки хватали острыми пальчиками подол ее платья. Хрупкие беспомощные цветки в последний раз чуть приподняли к своей повелительнице увядшие венчики, будто безнадёжно умоляя о помощи. Йаванна припала к ним на колени и бережно обняла растения.

— Милые, родные мои! Я бы напоила вас моими слезами. Если бы ещё остались у меня слёзы. Но и я сама высохла до самого дна. Мне не спасти вас. Простите меня!

Йаванна легла на землю, на ломкий полог уже совсем желтой травы и приготовилась умереть рядом со своими детьми.

И тут Кементари, неверно, будто в предсмертном видении, увидела чью-то фигуру. Сам сиятельный Владыка вод Ульмо подошёл к ней мягкой походкой. Он был облачен в льющиеся шелка цвета рассветного лазоревого моря, в его коралловой короне мерцали жемчуга, а в волосах, что как морская пена, струились по плечам, звенели ракушки, в глазах была вся глубина и свежесть океана.

Ульмо в ужасе взглянул на страшную картину, вскинул руки и запел песню воды, часть из своей темы Айнулиндале. Миг, и ясное безжалостное небо заволокли стремительные полногрудые тучи, и с сизых небес упали капли дождя, превращаясь в бурные потоки.

Напоенная спасительной влагой земля оживала на глазах. Как и сердце ее повелительницы. Сквозь мокрое платье Кементари, плотно облепившее фигуру, были видны все красивые и притягательные формы, точеные бедра, стройные ноги и высокая пышная грудь с соблазнительными шариками сосков. Волосы, ещё немного влажные, завивались в блистающие колечки цвета корицы, а глаза вновь светились тёплой летней зеленью.

После ливня они сидели на траве, уже бархатистой, изумрудной, среди капелек радужной росы.

— Ульмо, откуда ты здесь? Словно волшебный мираж в самом сердце пустыни, — в свящённом трепете восторга спросила Йаванна.

— Глубокие подземными реки донесли мне, что кто-то плачет и зовёт воду. Йаванна! Дорогая, что произошло? — переливами глубоководных волн замерцали очи повелителя вод.

— Моя поливочная система сломалась. Воды к растениям не поступало несколько недель. Спасибо, дорогой Ульмо! Ты спас нас! Я не знаю, как мне тебя благодарить! — Йаванна спрятала восторженный взгляд и румянец под волосами.

— Почему Аулэ не помог?

Кементари не горела желанием выносить сор из чертогов и, с опаской оглядевшись, ответила так:

— Он занят. И его мастера тоже. Какой-то серьезный проект или постройка.

— Безумная! Ты же могла развоплотиться! Погибнуть! Почему ты не пришла ко мне?! — строго и в тревоге отчитал Ульмо.

— Что ты, Ульмо! Аулэ ужасный ревнивец. Однажды я зашла к Эстэ, но ее не было в чертогах снов. И Ирмо предложил прогуляться в саду, посмотреть на посадки успокоительных трав. К несчастью, и у мужа моего были дела к владыке снов. Он увидел нас. А потом… — Йаванна сделала глоток навзрыд, — потом мне пришлось очень несладко, Ульмо. Аулэ вбил себе в голову, что я отдаюсь всем и каждому, стоит ему выйти за порог. И он до сих пор не простил меня! — Йаванна схватила руку Ульмо, — Он не прощает меня в том, в чем я не виновата!

Йаванна резко перехватила руку водного духа и прижала, смущаясь, в отчаянном движении к своей все ещё сухой щеке, наслаждаясь ее прохладой и влажностью. Из глаз валие впервые за долгое время полились настоящие слёзы. И была в них и благодарность, и страдание.

— Аулэ самому нужна успокоительная трава, — помедлив, владыка вод все же коснулся тонкой и шершавой, пока ещё не успевшей отойти от засухи, ручки валие. — Йаванна! Мне горько за твою истерзанную душу, мне больно, потому что я вижу и раны хроа, что причиняет тебе этот изверг. Для чего ты мучаешься? Аулэ уже совсем не тот, его огонь больше не греет — он сжигает до тла все и всех, кто с ним не согласен! Умоляю, оставь его!

Владычица природы порывисто дернулась в сторону и оробело вскочила с травы.

— Ульмо! Не смей говорить так! Он муж мне! Супруг, назначенный самим Эру! И если он таков, значит я сама виновата! Значит я это заслужила! — а потом сникла и добавила смиренным голосом, — У него какие-то дела с Мелькором. Я боюсь за него… но больше я боюсь его. Он убьёт меня и хорошо, если быстро. И любого убьёт.

Ульмо до глубины его океанской души поразило это признание. Он вскинулся:

— Я этого не допущу!

Зайдя в кузню, Мелькор обвёл взглядом помещение с одним только намерением — найти здесь валу. А он точно здесь. Мелькор это чувствовал. Но не сразу признал Аулэ среди других кузнецов. Темный увидел его лишь когда все остальные работники замерли и поклонились, как и должно кланяться младшим духам и эльдар перед старшим айну.

Только один не склонил каштановой гривы, убранной в высокий пушистый хвост, и остался неколебим в горделивой осанке. Мелькор остановил на нем цепкий прохладный взгляд и оценивающе наклонил голову. Аулэ без своих царственных бархатных одежд, без высоких валарских корон, в простой короткой тунике с широким алым поясом и узких штанах, заправленных в высокие сапоги почти ничем не отличался от своих же майар-ремесленников. Не любит выделяться, командный дух, рабочий настрой. Даже рост себе выбрал не выше майарского. Но блистает все равно гораздо ярче, лучезарнее сотен тысяч огней. Мелькор уверенно направился к нему.

— Зачем ты здесь? Я что звал тебя? — спокойно спросил мастер.

— Да так, решил наковать новенький венец, и ещё кое-что сообщить тебе…

«Аулэ даже в злости чист, как первый лист большого фолианта, пуст, как бездонный хрустальный кувшин. Но я наполню его страхом, отчаянием и любовью, что польётся отныне в царственной крови потоком серым, чёрным и алым. Нужен всего один грех до торжества темных сил над горделивым светом».

— Вот и иди накуй. Венец. — сердито бросил мастер и уже взялся снова за клещи, чтобы снять с огня плавильный ковш. Но Мелькор сильной хваткой сжал его руку.

— Аулэ, ты, помниться, распинался, что все для меня сделаешь, если пособлю. Так я придумал оплату — я хочу, чтобы ты мне отдался. — просто и буднично сказал Мелькор.

Огненный вала обозлённо хотел вырваться, но темный был сильнее. Аулэ плотно сжал губы, на щеках заиграли раздраженно мышцы. Мелькор подошёл совсем близко и злокозненно изогнул красивые бледные губы:

— Ох, какие очи! Горячие! Золотые!

Дух хаоса поднял было руку, чтобы нахально коснуться лица впавшего в ступор великого мастера на глазах у всей кузни, но тут к Аулэ пришло спасение с внезапной стороны.

— А у меня тоже золотые! — с придыханием сказал кто-то.

Неведомо откуда возле них возник майа с золотистой косой. Мелькор даже забыл, что хотел сделать, так и замер с поднятой рукой. Потом разгневанно отпихнул его, мешавшегося под ногами. Но Аулэ даже не заметил такого бестактного обращения с любимым помощником.

— Ты с ума сошёл? Я женат! — ответил свирепо опомнившийся вдруг пламенный мастер.

— Ой, как будто я не знаю, как вам папаня жён раздавал! Построил всех в рядок и крикнул: «ФАС!» Кто кого, не глядя, сцапал, на том и женился. Я от этой развлекухи сразу отказался!

Аулэ вырвался из рук темного. Но Мелькор как ни в чем не бывало продолжил:

— Тем более… говорят, что бриллианты в кольцах любовников должны быть в два раза больше, чем у жён. Аулэ, склеишь мне колечко?

— Нет!

— Я могу! — снова бессовестно вклинился в разговор высоких владык майа.

Владыка Тьмы теперь рассвирепел по-настоящему. Тени со всех сторон вытянулись в острые лезвия и потянулись к майа. От неминуемого развоплощения его спасло только то, что Аулэ был рядом. Мелькор тряхнул чёрной копной, спрятал ножи обратно во мрак и раздраженно сказал:

— Да отвяжись уже, малышня! Иди вон лучше феанорова внучка развлекай! Вы с ним на одном уровне развития! — тут он глянул на Келебримбора, который так и не продолжил свою прерванную появлением эффектного гостя работу, а теперь и вовсе огромными глазищами и с застывшим в руках молотком пялился на всю эту странную сцену со своего дальнего рабочего угла.

— Мелькор! Я занят! Поговорим в другой раз! — Аулэ повернулся к потерянно мерцающему янтарями глаз майа. — Майрон, покажи ему, где выход.

— Ну раз ты сегодня такой злобный злюка, то я не расскажу, что придумал как оживить… твоих…

Лицо огненного валы снова переменилось, оно вдруг озарилось интересом и энтузиазмом. Он сам схватил Мелькора за руку, потом за плечо, словно они были лучшими друзьями, и отвёл подальше от расстроенного Майрона.

— Как?

— Пошли в твою пещерку, расскажу.

Аулэ наспех накинул свой бархат прямо на рабочую форму, даже не застегнув и не расплетая хвоста, подпрыгнул, на лету превращаясь в комету. Теперь уже Мелькор за ним едва поспевал.

В комнате с дварфами они вместе скинули полотна со всех фигур. Аулэ пытливо в немом вопросе посмотрел на Мелькора, который по-свойски сходил в мастерскую и принёс самый большой молот.

— И что теперь?

В лице мастера мелькнул испуг: «А вдруг он врет?» Мелькор очень злорадно ухмыльнулся, протянул молот огненному айну и распорядился:

— Убей их.

— Что?

— Поверь, я знаю, что говорю. Бери молот. И бей.

Аулэ принял из рук Тьмы орудие убийства. Мелькор состроил вид беспечный и расслабленный, будто на скучной прогулке. Но на самом деле он выжидал, затаив дыхание. Цель близка, как никогда. Сам он довольно долго решался на этот судьбоносный шаг. И теперь выбор Аулэ — не шутка даже для темного валы. От него зависит все. Судьба мира сейчас качалась на весах. И замерла молотом в руках огненного духа. И в этот миг никто, даже сам Эру, был над кузнецом не властен.

Минуты текли, Аулэ оставался недвижим. И вот глаза валы загорелись ярым багряным пламенем. Вся его фигура вспыхнула факелом, огонь объял молот. Аулэ размахнулся, зажмурился и с воплем, полным горя и злобы, в мощном ударе опустил инструмент. Но на расстоянии всего одного тонкого пера от головы существа образовался мерцающий купол. Огненный молот встретил эту преграду и упруго от неё отскочил.

Не веря своим золотым глазам Аулэ выпустил из рук длинную рукоять. Молот с громким стуком рухнул на каменную плиту, пробив в ней раскрошившуюся трещину. И пещеру объяла тишина. Но не надолго. Существо распахнуло глаза и осмысленно посмотрело на валу. Губы дварфа задрожали и раскрылись:

— Ма́хал… Ма́хал!{?}[С гномского «Создатель»]— закричал гном в трепетном ликовании и бросился к ногам Аулэ.

Следом за первым смешным, по мнению Мелькора, но уже совсем смышленым коротышкой и остальные гномы ожили и ринулись к своему создателю. Аулэ счастливо обнял свой народ. Мелькор тоже мягко улыбался, но вовсе не от радости за радость огненного духа. Дух Тьмы и хаоса торжествовал — по его слову Аулэ все же решился ни много, ни мало на убийство…

— Мелькор, но как же? Как? — восторженно приговаривал счастливый мастер.

— Все просто. Считай, что мы с тобой пошли напролом. Я сдал тебя папаше, как и обещал. Он, конечно, был в гневе. Но я сообщил, что ты очень раскаиваешься и клянёшься лично уничтожить ошибку молодости, как скажут потом младшие эрухини в подобном случае. И я обещал, что проконтролирую процесс. Видишь, я даже никому не наврал. А папаня, все знают, какой сентименталист. Поорал, потопал ногами, погрозил проклятиями и развоплощениями, пустил слезу в честь твоей покорности его воле и вот… Он все равно животинку бы в обиду не дал, даже незаконную. Ну и кто тут гениален?

— А если бы я отказался убивать их? — укоризненно спросил мастер.

— То отправился бы со своими дорогими гномами в путешествие по Эа без права возвращения.

— Это подло. Это жестоко!

— Не спорю. Зато весело. И мы добились результата.

Но все же Аулэ сейчас был слишком впечатлён волшебным даром разума для дварфов, чтобы препираться и выяснять отношения. Он, почти позабыв о Мелькоре, принялся хлопотливо суетиться. Вместе с гномами придумывал где они теперь будут жить, чем заниматься, во что одеваться, чем греться и питаться. И ещё множество подобных устроительных бытовых вопросов. Невольно увлечённый этой милой картиной, Мелькор подумал:

«Кажется, я нашёл то, что искал. Вот он, покорный чёрной воле мастер — ключ к моему могуществу, мое искусное орудие, мое тёмное Пламя, что искал я по всему мирозданию, а оно всегда было рядом, под рукой. Как же Эру при свете своего ослепительного дня пропустил тебя? Почему ты, смелый и талантливый, не царствуешь на троне Таникветиль? Рука об руку со мною. Ну что же… исправим это недоразумение. Аулэ, ты станешь самым драгоценным сокровищем Тьмы».

— Я вообще-то все ещё здесь, так что отвлекись от своих игрушек.

— Да-да! Прости, Мелькор! — радостно, и вовсе не извиняясь, ответил Аулэ и повернулся к темному. Его фигурка горела огнём, на таком сейчас красивом и задорном лице играла ласковая и добрая улыбка. — Я помню своё обещание — что ты хочешь за помощь?

Мелькор холодно ухмыльнулся. Его лицо сияло, а в глазах бушевали снежные шторма. Он приподнял смоляную бровь в красивом изломе.

— Я уже назвал цену, ещё в кузне. — медленно и серьезно сказал Мелькор.

Аулэ вздрогнул, растеряв всю весёлую пылкость, и впился цепкими невероятными глазами в точеные черты темного духа, что были бы почти мягкими и чарующими, если бы не такое замкнутое и суровое выражение его лица.

— Моя цена все та же. Ты.

Очи Аулэ полыхнули так, как любил Мелькор. Огонь выплеснулся лучистыми струйками и разлился по щекам, осветив все его прекрасное лицо, заплясав золотыми бликами на прядках у висков. Он, наконец-то, оставив своих гномов, подскочил, грубовато схватил темного за рукав и потащил в соседнюю мастерскую. Прямо возле двери сгоряча произнес, будто боясь, что запал радостного восторга пройдёт, и он уже не сможет вымолвить и слова.

— Ну что же… я сам так сказал и от своих слов не отказываюсь. Быть посему.

Аулэ в подтверждение снял мантию с одного плеча, и вдруг тревожно замер, когда Мелькор его коснулся. Темный вала провёл пальцами по его сияющей бархатной коже скул, волосам, опустился на плечо, сбросив окончательно ткань одежд на пол.

— Какой прекрасный ты сейчас. Горячий, пламенный, земной. Не то что эти далёкие звёздные и облачные таниквитильские засранцы. — словам Мелькора совсем чуть-чуть не хватило нежности, чтобы они превратились в признание. — Не так быстро, милый. Сегодня я тебя пощажу.

Лицо Аулэ из юного и испуганного превратилось вновь в лик царственного и гордого владыки пламени. Он недобро и совсем неблагодарно сощурил яркие очи.

— Мое тело на разок тебя не устраивает… Ты хочешь мою душу. Этого никогда не будет. Так что забирай свой приз, и сейчас же, а иначе я буду считать, что ты простил мне должок.

Мелькор поднял с пола коричневую мантию и накинул небрежным жестом на плечи валы.

— Тебе не кажется, что слово «никогда» совсем не для наших уст, а, мастер? Я дождусь, когда ты сам в пылу и чаду прибежишь ко мне и будешь умолять меня овладеть тобой. И можешь сколько угодно строить эту глупую улыбочку — она само очарование. Но я предвижу, что ждать мне тебя совсем недолго.

Мелькор круто развернулся на пятках и покинул мастерскую, даже не отворив дверь — просочился сквозь неё облаком чёрного пепла.

Аулэ остался один в помещении. И в этот момент вместо пламенной радости и восторга за свой маленький народ его душу сковало другое чувство, будто откровение.

Caure. Страх.

Страх неминуемой грядущей расплаты за неповиновение, за нарушение запрета Эру. Страх за глупого любимого майа, что в двух вздохах от падения во тьму, а он все пытается поговорить с ним, но не находит подходящего случая и нужных слов, страх одиночества, который Аулэ прячет в раздражении и угрозах жене. Страх, что он сам виноват в том, что разрушил их любовь. И категоричное неприятие своей вины, не принятие того факта, что он сам привёл себя к краю бездны. Ведь изменить что-то кардинально уже не получится. Остался лишь один шаг в пропасть, и затем доказательство этого шага. Сомнение с мерзким скрежетом трещинами расползается по огненному зеркалу фэа.

Страх серого цвета, словно остывший холодный пепел, словно тяжелый полог неприветливых мраморных небес, словно давящая крыша каменной темницы.

Келебримбор вообще ничего не понимал. Странности на той сцене в кузне вовсе не закончились. Произрастали, как сорная ядовитая трава, отравляющая его до того такое счастливое существование. В тот день и несколько следующих возлюбленный будто сторонился его.

Тьелпэ уговаривал себя, что ему просто кажется, а на самом деле все как всегда. Благостно, надёжно и уверенно. Но когда майа не пришел на заранее условленную встречу, эльда совсем затревожился. Он честно прождал его три часа возле входа сад Лориен. Свечерело, но светлой и лёгкой фигурки так и не появилось из-за поворота аллеи падубов. Впервые за сотню лет.

Эльда походил ещё немного взад-назад возле кованой калитки волшебного сада. Остановился и решительно бросился к чертогам Аулэ.

Однако чем ближе он подбегал к дворцу айнур-мастеров, тем стремительнее угасал его пыл желания все срочно выяснить. Молодому эльфу становилось все страшнее. Все знали, как опасен в ярости Аулэ, все были в курсе его нестабильного, непредсказуемого, как само пламя, характера, его пугающей страсти к порядку. Он даже не будет разбираться, кто шарится ночами под его балконами — тут же испепелит на месте. А если он узнает, зачем и к кому эльф приходил… то не только ему, но и Майрону будут грозить мучительные кары. Сердце эльфа ушло в пятки, кровь застыла в жилах.

Но любовь так сладка и она сильнее жутких липких предчувствий. И он, поборов ужас, бесшумной тенью крадучись по кустам выбрал место из которого его вроде бы не видно, зато на окна хороший обзор. Келебримбор отчаянно и пытливо начал вглядываться в озарённые янтарным блеском окошки покоев возлюбленного, пытаясь определить один ли он. Наконец, возле окна возникла фигурка Майрона.

Майа долго стоял, вглядываясь в сине-чёрный мрак ночи. Облик его был светел и печален, губы сжаты, а их уголки опущены. За все это время любимый не произнес ни слова — значит один. Келебримбор уже хотел выползти из своего укрытия и залезть на балкон по скульптурным украшениям огненного дворца, но тут майа быстро развернулся и погасил весть огонь в своих покоях.

Тьелпэ остался на месте и принялся раздумывать. Отправится ли ему сейчас домой и не тревожить любимого, оставив разговоры на завтра, или всё-таки разрешить все вопросы и тревоги крайне дерзким штурмом его балкона. И пока он думал на вымощенной дорожке среди огромных кадок и кустиков лаванды показалась фигурка в плаще. Фонари, установленные вдоль дорожки осветили путника, и Келебримбор ошеломлённо увидел, что это ни кто иной, как его майа. И вышел он не на вечернюю прогулку по саду.

Майрон лёгкой и мягкой поступью спешил в направлении парадных ворот. При том он все время воровато оглядывался, иногда затаившись на месте и надвигая глубже широкий капюшон из-под которого то и дело выпадали золотые прядки.

Когда майа приблизился, Келебримбор отважно вышел на дорожку и встал прямо перед ним.

— Майрон, что происходит? Объяснись! — Келебримбор развернул его к себе и вдруг всем существом почувствовал, что они теперь чужие друг другу.

— Тихо! Тут окна Аулэ! — Из-под темно-коричневого капюшона блеснули безысходные горящие очи.

— Мы же любим друг друга! — последним аргументом упала фраза эльфа и будто разбилась о камни мощеной каменной кладки. Тёплые очи заслезились и похолодели до глубокого почти чёрного оттенка.

— Замолчи! Умоляю! Мастер услышит! — пугливо оборачиваясь и плотнее кутаясь в плащ Майрон прижал палец к губам. — Я все равно уйду и я очень спешу!

— Ты уходишь… Куда? В такую темень… Ты собрался сбежать! Но не ко мне! Ты сбегаешь к нему! — Келебримбор боялся опустить руки, зная, что когда он распахнёт объятия его любовь в них уже не вернётся. Теперь уже на фоне его собственной катастрофы угроза того, что их кто-то увидит казалась такой малостью.

— Прости, прости, Тьелпэ! Все в руках Эру! — Майрон последний раз сжал руки эльфа, потом обхватил его лицо руками в безнадёжном порыве и отчаянно поцеловал. А затем, ни разу не обернувшись неистово бросился к воротам. За кованной решеткой сверкнуло пламя, и прекрасная золотая огнептица понеслась в беспросветную тьму.

Тьелпэ сокрушенно проводил его взглядом. И тут его взор зажегся ярким огнём, все звёзды Варды закружились в бешеном хороводе. Эльф шумно выдохнул и храбро рванулся к огненному дворцу.

***Влюблённое сердце не обманешь. Майрон, разрезая небеса огненным крылом, летел прямиком в чертоги темного валы.

Мелькор поселился в валинорской резиденции на самом севере рядом с пределом скорби Ниенны. Злословили, что они любовники. Но на самом деле тут просто было холоднее: сказывались ледяные течения возле дворца слез и близкое морозное дыхание Хэлкараксэ.

Огромное помещение встретило пламенного майа гулкой тишиной. Майрона объял восторг и трепет. Высокие и прямые без украшений железные колонны терялись в недостижимой глубине сводчатого купола, в чёрном гладком ониксовом полу, казалось, застыли морозные узоры. Редко и хаотично попадались целые сугробы снега и

голубоватые мерцающие, как в их огненных чертогах, стрелы острых минералов. Он коснулся кристалла и ощутил влагу на ладони. Нет не такие. Сверкающий синий лёд. Златоокий почувствовал, что в его сердце совсем угас огонь. Он плотнее закутался в плащ и осторожно двинулся к чёрному заиндевелому трону.

Пространство было громадно, но оно не зияло пустотной. Чертоги Тьмы были наоборот слишком густо изобильны. Из каждой щели, из всех углов, с теряющегося в сумраке потолка, из мрака следили за майа сотни не мигающих глаз.

Вот Майрон подошёл к трону, и ему показалось, что он там кто-то восседает, прячась в тенях. Майа напряг зрение, чтобы разглядеть хозяина, его глаза разгорелись чуть ярче. Он уже мог выхватить из бездонной тьмы сильные плечи с гордым разворотом, царственную стать. И вроде бы глаза серебрянные, острые, звёздные.

— Господин… — начал майа, но остановился и замер.

«Это мираж!»

В подтверждение догадки каменный истукан на троне стал прозрачным, словно чистейший лёд, по его телу пошли трещины, и следом фигура рассыпалась на осколки. Майрон, обомлев, смотрел, как блестящие ледышки прозвенели по подножию трона и ударились о носки его сапог. Все заняло меньше мгновения. Как его кто-то бесцеремонно и нещадно ухватил за локоть.

— Здесь чужие не ходят. Ты пришел шпионить? У нас кто шпион — будет тотчас развоплощен. Я всех предупреждал.

Темный вала нагнулся к самому лицу перепуганного майа. Его зеркально-блестящие волосы коснулись разгоряченной майарской щеки, от них отлетел ворох крупных хрупких блистающих снежинок. Мелькор скинул капюшон с головы гостя.

— Аа-а, маленький майа Аулэ! — тон владыки хаоса, кажется переменился на почти радостный. Он отпустил захват. — И какой барлог тебя принёс совать свою симпатичную мордашку во тьму?

Майрон испуганно качнулся — его хроа само хотело защититься от холодной и зловещей ауры — но, пересилив себя, майа остался неколебим. А затем припал на одно колено, вскинул горящий страстью взгляд и смело продолжил.

— Владыка! Я пришел к вам, как велит мне мое сердце! Я прошу вас примите мою присягу, позвольте служить вам! Быть вашим щитом, мечом и оком! Я клянусь вам в верности! Я…

Вокруг запястий и ног Майрона закружились кольца темных потоков дыма в сосредоточении огромной силы, словно кандалы.

— Кажется, я знаю, что с тобой сделаю. — высокомерно и льдисто прищурился Мелькор.

***Быстро, словно подхваченный пламенем, Келебримбор взвился по мраморной лестнице, не чуя ног под собой пробежал по галерее, только струи темных волос вились за спиной, и без стука и остановки ввалился в покои огненного валы.

Мастер мастеров в этот момент стоял возле стола и рассматривал в ювелирную лупу какой-то фиолетовый минерал.

— Владыка! Аулэ! — положив руку на синюю ткань плотной туники тяжело дышал в дверях нолдо.

— Келебримбор? — Аулэ отложил лупу и уставился на эльфа, но в голосе его не было и ноты раздражения, только тревога. Мастер понял, что случилось что-то чрезвычайное. Иначе ни одна живая или даже не живая душа не рискнула бы завалиться к высшему духу огня без приглашения да ещё и в ночи. — Что случилось?

— Майрон! Я думаю, что он в беде!

Аулэ кинул и образец, и инструмент в сторону. Камень упал со стола, но мастер не обратил на это внимания.

— Я видел, как он улетел! Он улетел к Мелькору! Темный вала хитёр и жесток! Что он сделает с ним! Умоляю, вала, спасите его!

Келебримбор поведал о встрече в саду. Он выжидающе и с надеждой смотрел на владыку, весь на взводе, готовый бежать за любимым сейчас же очертя голову. Вала выдохнул и болезненно зажмурился. Первое его желание тоже было без слов кинуться на помощь, но это было глупо. Аулэ привык даже в критических ситуациях сначала думать, потом делать.

«Мелькор до безумия любит власть, он умеет овладевать и феа, и хроа. Это доставляет ему самое большое удовольствие. И он не гнушается никакими методами на пути к цели», — с испугом признал Аулэ.

Он подумал пару секунд. Сделал несколько быстрых и легких шагов туда-сюда по центру комнаты, оставляя за собой струйки пламени и тлеющие дырки на ковре. Потом резко развернулся, взметнув полы алой мантии, и высоко подняв строгий и красивый лик, сказал понурому возле дверей эльфу:

— Ты молодец, что не испугался и пришел ко мне. Нолдо, я знаю, что ты хочешь его. В любой другой ситуации, если бы ты рискнул обратиться ко мне за таким дозволением, я бы просто прибил тебя за острые бесстыжие уши к стенке в нашей мастерской. Но сейчас знаешь, что я скажу? — дух пламени подошёл к эльфу и проникновенно на него взглянул. — Женитесь! Я разрешаю, я отдаю его тебе! Лишь бы оттащить от Мелькора! Оставайся здесь, я полечу и заберу Майрона. Надеюсь, ещё не поздно.

— Я с вами!

Вала очень не любил бессмысленные препирания и неповиновение. Но готовый родиться спор совершенно внезапно и удивительно разрешился.

В покоях Аулэ снова открылась дверь, в зал вошёл сам Мелькор и чуть ли не за шкирку запихнул в помещение майа.

— Аулэ, твой котёночек? — Мелькор улыбнулся смешливо во весь рот и толкнул Майрона к огненному мастеру, скользнул острым взглядом по эльфийской фигурке и добавил, что прежде не собирался. — Сделай так, чтобы твои золотые котятки не таскались ночами под мои окна и не предлагали мне себя… — а потом, наслаждаясь немой сценой, посмотрел на Келебримбора уже в упор, — О, привет, нолдо! Как дедуля? Жив-здоров, к несчастью?

Аулэ фыркнул, одарил майа строгим и беспокойным взглядом «позже поговорим» и, гордо вздёрнув нос, пошёл в другой конец зала. Мелькор потащился за ним. Эльф и майа остались одни.

В глазах Келебримбора заметались тени сомнения и разочарования. Майрон смиренно, словно в ожидании казни, уронил голову на грудь, тяжелая растрепанная коса скрыла убитый печалью лик. Блеск его огненной феа тревожно замерцал, а затем и вовсе погас.

«Нет! Он не виноват! Он не может быть виноват! Это Мелькор пытался его соблазнить, сильнейший айну! Кто же перед ним устоит! Бедный мой, несчастный!»

Келебримбор с плохо скрываемой нежностью и любовью взял руку майа и прижал к своим губам. Не отрывая туманного от накатившей смеси чувств взгляда, он сказал шёпотом:

— Майрон, я верю тебе! Ты не виноват, это Мелькор завладел твоим разумом, он околдовал тебя, это был не ты, правда же? Мы справимся, мы выдержим, любовь моя! — говорил эльда робко заключив фигурку возлюбленного в объятия и сцеловывая горькие и горячие слёзы майа. — Аулэ разрешил. Уже почти рассвет. Мы обвенчаемся сегодня же!

А Майрон так и не поднял золото глаз, лишь прошептал беззвучно, так, что нолдо скорее угадал, чем расслышал:

— Но… я не могу. Все так неожиданно!

— Неожиданно? Но я ждал, я надеялся! — вспылил Тьелпэ, отпуская его из своих рук.

— Прости… я… люблю…

— Ты любишь. Но не меня. — перебил Майрона эльф и резко развернулся к выходу.

— Тьелпэ! — вопль боли не остановил уже мчавшего по лестнице озверевшего в своем горе и мертвенно-бледного нолдо.

Тем временем Аулэ отошёл к окну, и смотрел в ночную синь небес, сложив руки на груди, всем своим видом показывая гостю, что ему пора восвояси. А Мелькор, даже не обратив на эти намеки никакого внимания, поднял с ковра фиолетовый минерал, облокотился на угол стола и стал придирчиво рассматривать камень, как несколько минут назад это делал сам Аулэ.

— Какой интересный чароит, ничего себе. — сказал владыка хаоса. Однако дух огня и недр не поддержал беседу про минералы. Аулэ расстегнул верхнюю мантию и достал из-за пояса туники небольшой, но опасный ювелирный молоток.

— Ещё раз я увижу, что ты к моему мальчишке клеишься, — Он бесшумно и медленно ступая по ковру, приблизился со спины к Мелькору и с мрачной улыбкой мягко провёл по горлу темного духа острым концом адамантового инструмента. Затем ещё чуть понизил голос. — Я тебе гвоздей пооолную задницу натромбую!

Но Мелькор не смутился, лишь медленно повернул голову и бросил в ответ ту же очаровательно-кровожадную улыбку.

— Мне твой таракашка вовсе не нужен. Я хочу тебя. Но как же забавно смотреть на его романтическую влюблённость, у него в глазах голубки целуются и звёздочки пляшут. А он и не знает, что ночами в планах я таскаю его мастера за каштановую гриву.

— Это. не. весело.

Мелькор повернулся лицом к собеседнику и с не скрываемым вожделением рассматривал локон непослушных темно-рыжих волос, который выбился из-под венца.

— Давай условимся, Пламя: отдайся мне по своей воле. И я клянусь, совсе-насовсем отстану от всех твои майар.

Аулэ едва сдержался, чтобы не отвесить ему свободной от молотка рукой оплевуху и с ехидством протянул:

— Благодарю, но я, наверно, от этой сделки откажусь.

Тёмную душу Мелькора затопила волна колючей ледяной ярости и неодолимой жажды обладания. Но его облик остался холодным.

— Не выйдет. Откажешься сегодня, придётся просто предложить тебе завтра. — пожал плечами Мелькор. — Ты любишь, чтобы тебя уговаривали? Или может уже пора применить силу?

Аулэ, смелому и решительному, стало не по себе от этих слов. Он, словно под чарами, смотрел, как истинная глубокая Тьма взвилась, закружилась бешено, и затанцевала свой ледяной мёртвый танец в серебряных глазах напротив.

Комментарий к II. Чёрное. Глава 5.

Ну ё-маё! Заявил жесть, а сплошная лирика и стеклофлафф какой-то выходит… ничего, скоро будет треш)))😏

— Тьелпэ!

Вопль боли разрушил чары, чёрными дымными щупальцами подползавшими к сердцу Пламенного.

Аулэ посмотрел через плечо Мелькора и увидел — нолдо и след простыл, а Майрон замер тихим и холодным изваянием, положив руки на дверь и прислонившись к ней лбом. Огненный вала, тотчас позабыв о Темнейшем, его грязных намеках, подлых угрозах, темных вихрях в жутких очах, и всему прочему не столь сейчас и важному, и поспешил к майа. Майрон сейчас показался мастеру действительно маленьким и хрупким, готовым рассыпаться на осколки, стоит только коснуться. С необычайной осторожностью он тронул его за плечо.

— Ты хочешь говорить? — спросил вала тихо, с огромным участием и печалью, уже не допуская и мысли, чтобы его отчитывать и наказывать, как собирался ранее, как вообще-то должно бы.

— Мастер, прости меня… — глухо отозвался Майрон, не сразу, со второй попытки, но все же посмотрел на своего валу обреченными золотыми глазами без блеска.

Аулэ обвил руками его дрожащую фигурку, аккуратно привлекая к себе, крепче сжал объятия и понял, что разговаривать майа сейчас может и хочет, но вряд ли в состоянии. Майрон сильнее прижался к нему, роняя голову на грудь валы и пряча лицо в алом бархате. Аулэ коснулся подбородком золотой макушки и сказал упавшим голосом:

— Майрон, родной. Отдохни, усмири эти чувства. И когда будешь готов — приходи. Я все время буду здесь и ждать тебя.

На прекрасном лице майа отразилась тень благодарной слабой улыбки. Он бесшумно скрылся за дверьми и, едва дыша, поплёлся в свои палаты. А за спиной Аулэ сгустилось облако мрака, вряд ли более чёрного, чем его думы сейчас.

— Мелькор, спасибо, что привёл его и что не сделал ему зла. — почувствовав морозный холод рядом с собой, проговорил мастер. В словах его смешалась и горечь, и облегчение.

— Спасибо? И все? — разочарованно бросил темный вала.

— Нет, не все. — хитро улыбнулся развернувшийся Аулэ. — Я, кажется, знаю, как тебя отблагодарю.

— Ну наконец-то! Заметь, ты сам предложил. Пойдём скорее в спальню, или, если хочешь, можешь отсосать мне прямо здесь! — хлопнул по плечу огненного Мелькор с довольной и хищной улыбочкой.

Аулэ закатил чуть засветившиеся глаза.

— Тебе повезло, что я уже почти привык к твоим грубым выражениям, и у меня сегодня нет никакого желания рассыпать искры и ругаться. — Мастер взглядом пригласил Мелькора сесть на диван.

Мелькор, конечно кристально-чисто понимал, что сейчас ему не время на что-то рассчитывать. И все же, чтобы побесить упёртого Аулэ, демонстративно изящно и медленно снял бархатный плащ, оставшись в красивом коротком чёрном камзоле, прекрасно, как он сам не сомневался, смотрящимся на его высокой и стройной фигуре. Темный развалился на диване, расстегнул верхние пуговицы воротника с золотой вышивкой, подмял по себя ногу, а обе руки закинул на спинку. Дождавшись, наконец, окончания всех этих действий, Аулэ тоже расположился на диване, но не слишком близко.

— Твои почти разумные драконы меня очень впечатлили! Я долго думал на досуге. И вот что им не хватает — полёта! — азартно заполыхали огоньки в глазах огненного валы. В отличие от духа хаоса Аулэ всегда думал конструктивно, чем очень гордился.

— Зачем им летать? Они и пешком всех сожрут, — старательно изображал несогласие Мелькор, все ещё строя вид, что рассчитывает хотя бы на поцелуй. На самом деле внутренне он загорелся затеей не слабее мастера.

Ауле спел в воздухе из огненных нитей какие-то формулы, рисунки и расчёты. Он увлечённо рассказывал о давлении, температурах, энергии, обосновывая все свои умозаключения законами пламядвижения.{?}[термодинамики😆]

— Таким образом, если включить в рацион драконов кремневые или похожие по составу камни, сила трения о клыки и мощные стенки желудка будет провоцировать реакцию с высвобождением тепла. Накопление которого в брюхе дракона позволит ему взлететь.

— Интересно, Аулэ! А опускаться как? А! Знаю! Излишки они могут сбрасывать через пасть и опускаться! — уже и забыл о всяких непотребствах заворожённый полетом драконов в своих мечтах Мелькор.

— Отличная идея, да! И огненное дыхание — это будет красиво и эффектно! — Аулэ тоже так вошёл во вкус, что позабыл о том, что его собеседник — Мелькор. Почти забыл. Потому как вдруг его глаза распахнулись, а губы дрогнули.

Мелькор увидел в лице мастера запоздалое признание ошибки: «Он будет использовать это для убийства и зла!»

Не желая останавливать красоту этого смертельно-лакомого момента, дух Тьмы наскоро распрощался:

— Спасибо, дорогой мастер! Уже не терпится скорее попробовать реализовать твою гениальную идею. Прощай! — весело сказал Мелькор, запрыгнул на подоконник и шагнул в окно, на лету обращаясь чёрной крылатой тенью.

***Свои серые будни в несчастливом браке владычица природы скрашивала походами в Лориен к своей подруге Эстэ. Они сблизились, когда врачевательнице пришлось залечивать душевные раны Кементари после очередного скандала с унижениями от бешеного супруга. И только Эстэ до недавнего времени была в курсе тяжелого положения валие природы.

Обычно с Йаванной всегда посещал Лориен и Аулэ. Но вовсе не для того, чтобы сопровождать супругу, и даже не для того, чтобы охранять красавицу Кементари от чужих взглядов — просто был очень дружен с Ирмо. Встретившись, они тотчас забывали о существовании жён и шли по каким-то своим делам. Эстэ очень сочувствовала и со всей теплотой старалась помочь Йаванне оттого, что сама в некотором смысле находилась в похожей ситуации. Но, конечно, несравнимо не столь плачевной.

И вот, наконец-то, даже на улице Кементари настал долгожданный праздник. Последние недели супруг не поддерживал совместные визиты, ссылаясь на занятость.

Йаванна была рада. Она, наконец-то, почувствовала дыхание свежего ветра, сладостного будто морской бриз, в противовес удушливому и чадному дыму кузниц.

Аулэ перестал навещать друга. Зато чаще и чаще Йаванна стала видеть в Лориене Ульмо. Сначала ее тревожило это, и ещё более, чем тревожило, смущало. Она опасалась встречаться с печальным взглядом синих глаз. Но в один из дней Ульмо не появился. Кементари сидела с Эстэ как на иголках, не вслушивалась в слова подруги, а все глядела на ажурную серебряную дверь, не появятся ли за ней лазорево-белоснежные одежды.

Но двери открывались, и в них входил кто угодно, только не он. Тогда валие природы и поняла, что ждёт только его и только из-за него теперь и ходит в Лориен.

Йаванна стала очень тщательно готовиться к походам к Ирмо и Эстэ, колдовала над прической, подбирала украшения и цветы в волосы. Особая сложность была в том, чтобы не нарядиться слишком навязчиво, чтобы ее приготовления не были заметны Аулэ. Больше всего валие, появляющейся везде, от греха подальше, в скромных платьях, хотелось одеть более открытый наряд. Тот, в зелено-синей гамме, который был ей особенно к лицу.

Хотела, но переживала, что Аулэ это заметит и как всегда скажет: «Ты выглядишь, как человеческая блудница!». И повезёт ещё, если не отвесит оплевуху за негожий вид для его официальной супруги. И вот однажды она всё-таки трясясь всеми поджилками решилась.

Только лишь потому, что всю ночь в покоях ее мужа горел огонь, мимо ее дверей пробежал, как ошпаренный, эльда из мастеров, потом проковылял бледный, словно из Мандоса, майа. За окнами разгорался рассвет, но огонь в палатах Аулэ все не гас.

«У него какие-то важные дела с мастерами. Всю ночь опять работали, он не выйдет из покоев раньше обеда».

Но Аулэ и ранним утром был на ногах. Йаванна столкнулась с ним в коридоре и оробело замерла на месте. Супруг между тем оглядел ее, как пустое место.

— В Лориен? — не заинтересовано спросил вала.

— Да, ты пойдёшь со мной? — шелестела Йаванна моля Эру, чтобы он не согласился. И Творец словно услышал.

— Нет. У меня дела. Передавай валар поклон. — сказал Аулэ и вернулся в свои покои.

Йаванна радостно полетела к Лориену. Но едва она подошла ко дворцу снов, как прямо перед ней возник прекрасный Владыка вод.

Йаванна не успела не то, чтобы обрадоваться, — даже удивиться неожиданной встрече, как Ульмо, торопясь, сказал:

— Милая Йаванна, ты, вестимо, заметила, что я появляюсь здесь теперь чаще. И каждый раз я вижу, что твои нежные и добрые глаза печальны. Это разрывает мне сердце. — секунду помедлив и вдруг смущённо опустив глубокий взгляд, белокурый вала продолжил, — Я приглашаю тебя развеять тоску. Ничего компроментирующего — небольшая прогулка по морю. Умоляю, согласись! Другого шанса, зная твою ситуацию, может нам и не представится.

Йаванна напряжённо взирала прямо в глаза вале. В ее душе одновременно спорили два чувства: непреодолимое желание вырваться хотя бы ненадолго из кованых тяжелых оков предначертанной Судьбы, и леденящий ужас перед мужем.

— Дорогой, милый, славный Ульмо! Ты представить не можешь, как бы мне этого хотелось, — Йаванна прижала ручки к пышной груди, красиво виднеющейся в откровенном вырезе, и тяжело да бедственно глядела в бездонную ласковую синь глаз владыки вод, отметив про себя, что они похожи на васильки. — Ирмо дружен с ним… — Кементари не смогла произнести имя мужа.

— Ирмо сейчас на Таникветиль. Я встретил его перед тем, как он улетел. Сама знаешь, это надолго. И если что, Эстэ обещала нас прикрыть.

Йаванна посмотрела на балкон, куда только что вышла прекрасная темноволосая валие-целительница. Она не слышала разговора, но издалека кивнула в ответ на вопросительный взгляд подруги. И это стало последней каплей в принятии решения.

— Да будет так! — валие смело вложила свою руку в ладонь повелителя вод.

Гавань Альквалондэ встретила Ульмо и Йаванну бурлящими пенящимися волнами. Они поднимались, словно прозрачные горы, и далеко раскатисто заливали берег, перешептывались с мелкими камешками, у самых ног превращались в молочную и нежную пену.

Рука об руку валар пошли на пристань. Ласковый тёплый ветер развевал их волосы и одежды, превращая легкую мантию владыки в паруса, вздувая подолы платья Йаванны лепестками волшебного цветка.

Владыка вод, достигнув края причала, запел заклинание. В переливчатых и раскатистых напевах из волн появилась ладья, прохожая на белоснежного лебедя.

Ульмо скинул широкую мантию на камни пристани, остался в светло-голубой тунике без пояса. Он легко спрыгнул в лодку, взял длинное весло и подал руку Йаванне. Над ее головой развернулся светлый воздушный парус. Лодочка, подхваченная быстрыми ветрами и потоками волн побежала по шёлковой ткани неспокойного моря.

***Мелькор тем самым утром, оставив Аулэ, уже успел смастерить одного маленького, но уже летающего дракончика. А после отправился по другим своим чёрным делам. Он неспешной невидимой тенью парил по небу и глядел на благословенную землю, решая, где бы еще посеять семена роковых страстей, раздоров и зла.

Вдруг дух Тьмы увидел кое-что интересное. Светлый кораблик быстро и тихо скользил на фоне яркой бирюзы. А на кораблике Ульмо с… женой Аулэ.

«Забавно, забавно…» — плотоядно впился серебром глаз темный дух в светлые фигурки. Он спикировал незаметно с небес, слился с тенью от корабля и стал наблюдать.

Вода билась о белые гладкие бока, кораблик то взмывал на гребнях, то будто падал в пучину. Солёные тёплые брызги летели в лицо смеющейся Йаванны. Она сидела на остром носу лодки, точно зная, что это восхитительное скольжение не сравнится даже с полётом. Ульмо оставил управление на магию и присел рядом. Ладья подлетела на высокой волне. Йаванна прижалась к вале. Но и когда лодка выровняла движение, рук она не отвела. И Ульмо не отвёл. А наклонился к ее пухлым влажным губам и с глубокой нежностью поцеловал.

Захваченная свободой и счастьем Йаванна горячо ответила на поцелуй. Она зарылась в его растрепанные ветром длинные светлые волосы. Ульмо, чувствуя под руками ее плечи, ее хрупкие лопатки вдруг понял, что в мире нет и никогда не было никого роднее этой валие. Он в блаженстве вдохнул аромат ее локонов. Они пахли травами и цветами. А в глазах ее была вся палитра первой юной зелени.

— Прости! Я не должен был! — шептал он сквозь поцелуи, не в силах остановиться. Йаванна немного отстранилась схватила руками его лицо и отчаянно ответила:

— Ульмо, здесь с тобой, на берегах моря и небес, на краешке свободы я быть может последний и единственный раз могу быть счастливой!

— Красавица моя! — только и смог с любовью вымолвить владыка вод, прежде чем снова завлечь Кементари во влажный и глубокий поцелуй.

«Вот так удача! Ну держись, милейший Аулэ!» — коварно подумал Мелькор.

Тень соскользнула с кормы и вихрем взметнулась к огненным чертогам.

***Уже перевалило за полдень, когда Майрон решился поговорить с мастером. Он пришел в его покои в том же скорбном и растрепанном виде, в котором и покинул их несколько часов назад. Майа замер в центре зала с пустым и туманным взглядом, словно ничего не видел перед собой. Аулэ жестом предложил сесть с ним на диван, но майа остался недвижим, а через секунду его застывшую от горя душу прорвал поток горячих горьких слов:

— Прости меня, мастер! Я все думал, какие слова мне сказать, чтобы вымолить твоё прощения! Нет таких слов, как и нет такой расплаты, чтобы загладить мою вину, и ничто теперь не вернёт твоего доброго расположения, не сотрёт мою ошибку, мое преступление и предательство! — самое страшное слово Майрон чуть ли не выкрикнул, чтобы самому принять его на грудь, словно меч. И как бы он хотел, чтобы за них двоих. — Но я приму любое наказание. Прошу, не смягчай свой приговор, не щади меня! Я хочу твоего взыскания по всей строгости, ибо сам себя ненавижу!

Майа готов был пасть на колени, но Аулэ быстро оказался рядом и удержал его:

— Я не буду тебя наказывать. Вижу, что ты итак получил кнут, и мне кажется, что кнут не по грехам.

Они сели на диван, помолчали несколько минут, оба опустив головы, потерявшись и не зная, что ещё сказать.

— Я потерял Тьелпэ… — снова сказал Майрон, но теперь не виновато и даже не бедственно, а стыдливо. — Мастер, ты знал про нас?

— Ну я же не слепой. Вас обоих видно было насквозь. Хотя я думал, честно, что само перегорит со временем снова в дружбу, а вон как получилось…

— Клянусь, я не хотел этого! Но это чувство к Мелькору возникло из неоткуда, словно ярчайшая вспышка огня. И мне страшно… в этом пожаре все, что было так дорого мне на глазах стало горсткой пепла.

Глаза пламенного майа наконец-то вспыхнули огнём, и в них вперемешку с виной метался вопрос, который он никогда не задаст вслух: «Почему он со мной поступил так жестоко?» И вопрос относился вовсе не к побегу эльфа, а именно к отказу Мелькора.

— Это какое-то тяжелое наваждение, что жалит и мучает меня! Я не знаю, что мне делать! Я потерял Келебримбора, но тебя я терять не хочу! Я боюсь очень потерять тебя, любимый мастер!

Аулэ словно сам ощутил себя на его месте, прочувствовал всю глубину этой страшной муки, вины и неправильной, болезненной любви. Той, которой не должно было никогда возникнуть. «Как бы я хотел забрать всю твою боль себе, милый мой мальчик, хотя бы разделить с тобой это страдание!» Аулэ знал, что некий выход существует.

— Есть одно заклинание. Оно забирает роковую страсть. — медленно сказал Аулэ, наконец, решившись. Глаза его опасно заблестели язычками пламени.

— Пожалуйста! Пожалуйста! Я тебя прошу! — Майрон пламенно потянулся к вале сложив молитвенно руки на груди. Однако Аулэ вдруг в сомнениях отстранился.

— Не спеши! Заклятие серьёзное, оно навсегда охлаждает сердце. Боюсь, что и эльфа ты после него не вспомнишь. Да и вообще больше никого не полюбишь.

Майа нервно мял бахрому на конце своего пояса. Аулэ, дабы прекратить это навязчивое судорожное движение, взял его руки в свои ладони и тёплым янтарным взглядом посмотрел прямо в его глаза:

— Я хочу чтобы ты хорошо подумал! Милый, быть может все устроится как-нибудь и все ещё будет хорошо. И все же выбор за тобой. Но помни, что я тебя никогда не оставлю, всегда буду за тебя и на твоей стороне. Я всегда буду тебя защищать. От всех!

Вдруг одна из теней, стелившаяся от угла к огненным айнур, стала будто глубже и чернее.

— Прелесть какая! — вдруг восхищённо сказал Мелькор, выйдя из тени, как по дорожке, — И я даже не про вашу сопливую драму.

Аулэ некстати вызывали сегодня утром на Таникветиль по рабочим вопросам, и он не успел сменить парадные одежды и облик. Его волосы были собраны над головой в два высоких слегка изогнутых рога, закованных на концах в золотые конусы.

С наигранным умилением темный протянул руку к этим сверкающим навершиям. Но огненный вала резко развернулся и заблестел гневно глазами. Мелькор ядовито улыбнулся:

— Причудливые штуки. Наверно они будут так очаровательно позвякивать, когда я буду трахать тебя.

Майа не веря своим ушам переводил метущийся пламенем, но уже совсем ясный взгляд с мастера на духа Тьмы. Он наконец-то понял, кого предпочёл Мелькор ему. Аулэ взвился со своего места и, весь объятый багровым пламенем, угрожающе встал перед тёмным вала:

— Мелькор! Все в курсе твоего нахальства, но всему есть предел! Я не позволю безнаказанно сыпать оскорбления, тем более на глазах моего майа! Я…

Но Мелькор только отмахнулся и примирительно подмигнул Аулэ.

— Ладно, извини, немного и правда занесло от восхищения. Тебе просто так идут эти великолепные рожки! Особенно сегодня. — Мелькор выдержал торжественную паузу. — Хочешь знать почему? Не отвечай. Помнишь, на побережье возле дворца Ульмо вы строили ту красивую скалу, как арку для входа кораблей? Летим туда, и я тебе обещаю, ты увидишь кое-что незабываемое!

Но Аулэ дурацкую затею не горел желанием поддерживать:

— Спасибо, обойдусь. Ты не видишь, у нас важный разговор! Освободи, наконец, от своего гнетущего общества!

— Да не сбежит уже никуда твой котейка. Я ему отказал, феанорову кровинушку он сам отправил далеко по лесам. А мое предложение горящее! Я тебе гарантирую, что ты спасибо скажешь и не раз!

Аулэ так шумно и гневно выдохнул, только что не струями огня, чем напомнил Мелькору его маленького, уже летающего, дракончика. Пламенный вала обернулся метеором и устремился в распахнутое большое окно, набирая скорость, но встретив в полёте чёрную стену из мглы и дыма, разбился на искры и упал на пол.

— Нет, так ты очень заметен. Руку давай и быстрее, а то пропустим все развлечение! — сказал торопливо Мелькор, поднимая его с пола, обхватил за плечо и увлёк с собой в чёрную тучу.

Они достигли указанного Мелькором места, опустились на выступ утеса и затаились в тени отвеса скалы. И вовремя! Как раз сюда же причалила лодка, с которой спрыгнул в воду на отмели по колено Ульмо. Владыка вод счастливо подхватил на руки Йаванну и понёс прильнувшую к его груди валие к берегу, взметая сапогами облака хрустальных брызгов.

— Я ждал тебя целую вечность! Останься со мной, Йаванна! — жадно целуя все ее лицо и обнаженные плечи говорил Ульмо.

Он взял Кементари за руку и повёл к скале. Той самой, с которой ее муж и Мелькор наблюдали это интересное представление. Аулэ припал на одно колено и подкрался поближе, чтобы было лучше видно проникновенную в прямом смысле сцену. И не мог сделать ни вдоха от шока и злости.

Йаванна ловким жестом расстегнула тунику и покрыла поцелуями красивые мышцы торса и груди водного валы. В жажде новых поцелуев и прикосновений они упали на песок. Захваченные истомой чувств любовники не заметили Аулэ, даже если бы он встал прямо перед ними.

Ульмо быстро обнажил желанный стан, огладил полные упругие груди, припал к каждой губами, ласково посасывая то один, то другой шарик соска, оглаживая сильными руками талию, поясницу, низ живота. Йаванна вертелась и стонала, она в нетерпении задрала свою юбку и раздвинула красивые стройные ноги, между которыми тут же оказался Ульмо, успевший стянуть сапоги и штаны. Но Кементари провела по его члену от головки до основания и обратно, и тут же направила в своё явно уже увлажнённое лоно. Будто став единым целым, они слились в умопомрачительно красивом движении, в одном протяжном ритме глубоких толчков, разделяя на двоих и негу страсти, и дыхание.

Мир Аулэ, до того лишь слегка шатающийся, поймал сильный крен. Впервые в сердце закипела не горячая лава злости, а тягучая смрадная смола. Зрачки его сузились в вертикальные линии, глаза разгорелись огнём таким горячим, что стали почти белыми. Его с ног до головы объяли всполохи чёрного пламени, источающие ярую ненависть. Он рванулся, но Мелькор схватил мастера со спины в охапку и остановил.

— Стой, безумный, месть подаётся холодной. Пошли отсюда, ты все уже видел и теперь знаешь.

Комментарий к Глава 8.

Да. Начнётся. ТРЕШ

Дождавшись, когда любовница затихла в его руках, а его собственное тело перестало сладко пульсировать в сладостном жаре, Ульмо освободил ее лоно, откинулся на песок и утащил снова в свои нежнейшие объятия, тесно прижимая к своему объятому восторгом телу.

— Йаванна, родная, теперь ты моя жена. Как же я этого ждал, день и ночь мечтая о тебе с самой первой ноты песни творения! Я клянусь, что сделаю тебя самой счастливой, я отдам тебе целый океан моей бескрайней любви!

Кементари оправила платье, подняв его снова на плечи и отряхнула с волос золотые песчинки.

— Милый, прекрасный! Я не могу уйти просто так. У меня в чертогах важные записи. Если я не приду — он мне их никогда не отдаст.

Во взгляде Ульмо заплескалась буря тревоги. Он провёл рукой по ее щекам, убирая с лица все ещё влажные прядки.

— Ты… но если он что-то заподозрит! Я боюсь за тебя. Я пойду с тобой!

— Ульмо, умоляю, нет! Так будет только хуже. — Йаванна обняла водного духа, не сдержавшись, поцеловала. А после поцелуя взглянула на небо, — Уже вечереет и гроза собирается. Нужно торопиться. Я обещаю, что я все соберу, и утром же мы снова будем вместе!

— Навсегда?

— И много дольше! — Йаванна помедлила и смело сказала то слово, которое она уже давно не произносила в адрес мужа, — любимый!

То, что Йаванна приняла за грозовую тучу, оказалось магией Мелькора. Ему пришлось развернуть крыла мглы на половину неба, чтобы удержать в клубах разгневанного Аулэ, который не послушал умного совета темного, и не собирался уходить.

Огненный вала бешено рвался тут же устроить правосудие. То, что со стороны могло показаться зарницами в темных облаках, внутри клубистой тучи было не что иное, как вспышки пламени огненного гнева, которыми пламенный пытался прорвать этот дымный кокон.

Только, когда Мелькор точно уверился, что Йаванна и Ульмо уже далеко, а Аулэ совсем выдохся, он отпустил огненного из своего плена. Они пришли на то самое место, где недавно случилась горячая сцена.

— А вот теперь давай и отомстим этим развратным паразитам, пока от них песочек не совсем остыл, м? — обратился Мелькор с традиционными шуточками к месту и чаще не к месту.

Аулэ, кажется, даже не расслышал. Огненный вала без сил привалился на большой прибрежный валун, опустив свои прекрасные каштановые рога к холодной поверхности и тяжело переводил дыхание. И стоял так добрых полчаса. А после с неимоверным усилием смог выпрямиться и чуть успокоиться, чтобы вымолвить хоть пару слов.

— Я пойду в чертоги. Я нужен Майрону. — только лишь и сказал дух огня.

— Опять этот Майрон, заноза в заднице! Я скоро буду ревновать тебя к твоему таракашке. Ты с ним, случайно, не трахаешься?

— Не смей даже думать такое про него! — Аулэ из последних сил попытался полыхнуть гневом на такое предположение, порочащее его милого, светлого и чистого майа. Но огня у него уже не было. Поэтому вала просто сердито кинул Мелькору уничтожительный взгляд золотистых глаз. Темный с неискренней жалостью на него поглядел и сказал:

— Конечно, не буду. Мне больше нравится представлять тебя, скачущего на моем члене. Ладно. Иди, так и быть. Быстрее сходишь, быстрее ко мне прибежишь. И не задерживайся, я полечу открывать вино.

Аулэ полетел в свои чертоги. Но он не пошёл в свои покои, где его все также же очень ждал майа. Огненный отправился прямиком в палаты жены. Кементари еще не вернулась с романтической прогулки. Аулэ не стал зажигать огонь. А притаился и стал выжидать.

И вскоре в комнату быстро зашла Йаванна. Она тут же закрыла за собой двери на ключ, зажгла одну единственную свечу. В ее тусклом свете валие стала тревожно и торопливо вытаскивать из стола свои книги и тетради с записями. Она несколько раз осмотрела все своё богатство, расстроено заломила руки, видно, так и не найдя необходимое.

Вдруг она увидела, что из темноты за ней наблюдают немигающие горящие очи. И взгляд этот прожигал до самых костей. Аулэ открыто, словно по натянутой струне, вышел из темноты, тяжело посмотрел исподлобья на жену. В руках его была толстая тетрадь в зелёном переплете. Он кинул ее под ноги жене и сказал:

— Я все про тебя знаю. Про тебя. Про Ульмо. Все знаю.

В душе владычицы природы все перевернулось верх дном от привычного страха перед супругом.

«Бывшим супругом», — напомнила себе валие. Напоенная счастьем и любовью Кементари почувствовала, что к ней вернулась вся мощь ее айнурского духа, она была сейчас отважна и прекрасна, словно буйство заросшего сада, очаровательного в своей распущенной смелости.

— И пусть! С ним я познала счастье взаимности, ласки и нежности! Ты никогда не был таким, и уже никогда не станешь. И ты меня не удержишь! Наши нити судьбы и любви разорваны.

Покои Йаванны оглушил мощный звук выброса огня. Стало невыносимо жарко и ослепительно ярко. Аулэ пошёл в направлении жены, рассекая ногами волны пламени. От его страшного испепеляющего жара оплавились все свечи, затлели гардины и покрывала, картины на стенах покрылись копотью.

Да, Йаванна увеличила свою силу, но Аулэ был в сотни раз сильнее ее, а в гневе — в тысячи. И владычица природы поняла: «Меня спасёт только позорное бегство!»

Она кинулась к двери, бросив свои ценности на пол. У самого порога что-то резко потянуло ее назад, ногу прорезала обжигающая боль.

— Я не удержу. А кандалы и цепи удержат.

— Аулэ! Прошу не надо! Мне больно! — цепь резко натянулась, и Йаванна упала, ударившись скулой об пол. Болезненно застонала.

— Тебе больно, любовь моя? Подожди… сейчас ещё больнее будет!

Он схватил ее за волосы и приложил лицом о каменные плиты ещё раз. А затем развернул к себе и оседлал ее бедра, натянув цепь, по которой побежал огонь. Йаванна в ужасе отчаянно пыталась освободиться. Железный обруч на огненной цепи раскалялся, кожа на щиколотке покраснела, на ней появились волдыри.

Пламенный в гневе стремительно скинул свою мантию и разодрал плотный шёлк ее платья. Ярые очи вспыхнули страшным азартом.

— Остановись! Давай решим все мирно! Ты светлый вала!

В глазах светлого валы плескались струи темного пламени мести, жажды наказания, на губах застыла улыбка, жаждущая ее крови. Его руки сильно сжимали тонкое прекрасное тело, оставляя за собой кровоподтеки. Дух огня впился поцелуем без единого намёка на нежность в ее губы, и поцелуй тот оставил ожоги. Руки, такие прежде искусные в мастерстве, когда-то знакомые в ласках, зло сжали ее грудь. Аулэ отстранился от лица и стал целовать соски, но вскоре эти поцелуи превратились в покусывания, а затем и настоящие укусы. Пленница вскрикивала от боли, пыталась отстраниться, дернулась и он прокусил ей сосок, грудь ее залила кровь, а слух мучителя ласкал ее вопль. Прекрасный лик Кементари залило потоками слез боли и страха.

— Помогите! Кто-нибудь! Я здесь! Помогите! — орала мученница.

Аулэ злобно рассмеялся. Он перевернул ее, неудобно и больно заломил руки, схватив обе за запястья одной своей ладонью, второй крепко вцепился в сбившиеся в растрепанное гнездо волосы, резко рванул на себя без подготовки сразу мощно и полно входя в ее зад. Йаванна громко закричала и дернулась, но огненный снова остро натянул ее на себя.

— С рыбкой было по-другому… нежненько и сладенько… нет, милая, шлюх дерут именно так! — говорил ей Аулэ на ухо, опьяненный ее страданием.

Он брал ее мощными тяжёлыми толчками, вбивая член в ее нежное тело, словно раскалённое копье. Вырвал случайно клок волос. Йаванна завыла от боли. Аулэ посмотрел на коричневую прядку в своих руках и с омерзением откинул в сторону. Он все увеличивал темп, по бёдрам валие потекли кровавые струи.

Йаванна сколько могла вопила, и кричала, и умоляла. Потом просто плакала. А огненный дух грубо и жестко овладевал ей снова и снова, растрахивая нежную дырочку в кровавые трещины, упиваясь своей властью и местью.

Йаванна уже не сопротивлялась. Наступило утро, за дверью послышались весёлые голоса ее служителей. Они проходили мимо и даже не подозревали, что сейчас происходит за изящными резными дверьми покоев Кементари.

Но звать на помощь было бессмысленно. Йаванна давно сорвала голос. А ещё раньше она поняла, что Аулэ поставил заклятие на дверь, которое пропускает такие недосягаемо счастливые звуки жизни извне, но не выпускает ни одного ее крика о помощи изнутри. Железное кольцо кандалов прожгло нежную кожу до сочащийся кровью раны. Она медленно расползалась во все стороны от горячего металла, источая боль и муки.

— Сними оковы, умоляю, разве ты не достаточно меня наказал? — осипшим голосом шептала в полубреду Йаванна.

— Нееет! — пропел мучитель, — это колечко — мой последний тебе дар, дорогая. Твоё шлюшачье клеймо, которое всегда будет с тобой и вечно будет жалить тебя, напоминая о твоей похоти и предательстве.

Он последний раз излился в истерзанное тело и, наконец-то, отпустил ее, не удержавшись, ещё раз приложив лицом о каменный пол. Затем одел мантию, наглухо застегнув на все застежки до самого воротника, снова приблизился к распластанной на полу бывшей супруге, нежно приподнял ее лицо за подбородок:

— А теперь я пойду и отжарю твою драгоценную рыбоньку. — Аулэ весело и безумно подмигнул горящим глазом, пристёгивая конец цепи вокруг мраморной колонны.

***Вернувшись в свои покои Аулэ неожиданно застал там Майрона, который спал, свернувшись на все том же диване, на котором Пламенный его оставил, улетев с Мелькором. Вала ощутил укол совести — пока он занимался какой-то чушью, любимый майа прождал его полдня и всю ночь в ожидании помощи. Он, стараясь не шуршать по полу длинными подолами, подошёл, присел рядом и очень осторожно провёл по светлым волосам. Майа приоткрыл печальные щелки золотых глаз.

— Как ты, золотой? — ласково спросил вала.

— Я думал на твоим заклятием. Я готов, мастер! — выпалил майа, совсем проснувшись.

— Майрон, точно уверен? Может не будем спешить? — сомневался дух огня.

— Он отверг меня! Как болит душа, сердце рвётся на части. Молю, в твоей воле избавить меня от этого страдания! Разорви эту нить! — в горячей мольбе Майрон подался вперёд и кинулся на шею вале, прижавшись лицом к его щеке.

— А как же твой нолдо? Как же Келебримбор?

— Служение тебе вот страсть и призвание, что превыше всего в мире!

Аулэ, держа в своих объятиях Майрона, ещё раз перебрал все аргументы. Горячая страсть к Мелькору может погубить его, может помешать планам, на главную роль в которых Аулэ давно уже пророчит своего верного майа. Любовь к нолдо и вовсе может обратить эти планы в прах. Но если он применит обещанное заклинание, то даже если они с эльфом встретятся в Средиземье, — пройдут мимо друг друга. Нолдо, излеченный от потери в садах Ирмо, и вовсе не вспомнит майа. Майрон вспомнит, но ни одной струны в холодном сердце не заденет это воспоминание.

Огненный вала положил ладони на лицо Майрона, заглянул в очи, наполненные страданием, и сердце его сжалось. Он запел красивым бархатным голосом остужающее заклятие. В покоях стало очень холодно, погас камин и свечи, заиндевели окна. Весь огонь, свет и тепло, Аулэ собрал вокруг них, чтобы вскоре развеять без следа.

Он прикрыл глаза, перевёл руки с лица Майрона на его голову. Пламенный вала проник в сознание ученика и воочию увидел все нити любви, словно цепочки: самая блистающая, золотая и длинная в тонком плетении с серебряной, но овитая черненой железной лентой, которая своими прикосновениями разъедала красивую цепь, словно ржавчина. Но пока ещё она была целая!

«Я не могу с ним так поступить!»

Огненный дух снова вернулся назад и представил, что будет, если оставить все как есть.

Не нужно быть предсказателем, как Намо. Итак видно к какому итогу все идёт. Перегорит эта влюблённость, порождённая только лишь восхищением власти и дерзости. Истлеет в сырых темницах, промозглых крепостях, изойдёт на лохмотья и лоскуты под лезвиями ледяных ветров. Но все это будет под удушливым и тяжёлым покрывалом боли и отчаяния. Он не сумеет совладать со своей страстью. А огненный Аулэ выдержит. Выдержит и страсть, и боль и потерю.

И Аулэ остановился. А затем принялся петь другое заклинание. Своим волшебным огненным словом он как истинный самый искусный мастер с ювелирной точностью освобождал цепь истинной любви, расплетал нить болезненной страсти, восстанавливал утерянные звенья, полировал царапины, начищал до ослепительного блеска.

Когда последняя целительная нота растворилась в тишине, вала сказал Майрону:

— Милый мой, все закончилось. Теперь ненужные узы разорваны. Оковы пали, боль уйдёт.

Если первое заклинание забирало все чувства и развеивало их по всему пространству, то новая песнь была к тому не приспособлена. Но все должно куда-то деваться.{?}[Закон сохранения энергии🧐😆] Аулэ умолчал, что это было уже другое заклинание, размыкавшее темный круг страстей. Умолчал, что он освободил сердце своего дорогого майа от губительной привязанности, забрав страсть себе, оставив ему лишь любовь.

А ему самому что теперь делать?

Комментарий к Глава 8.

А эту часть просвещаем прекраснейшей Toiukotodes . За выдвижение идеи, что любимое литературное произведение Аулэ «Домострой». Хотя, вряд ли имелся ввиду такой контекст😆

Комментарий к Глава 9.

Аулэ и Мелькор красавчики и бдсмщики. Я не хотел, честно. Они сами.

Про милых котяток в этот раз доверил Zlatookaya, она отнеслась к заданию серьезно. И пока я клепал аццкий рейт, она ответственно слушала два дня грустные песенки😆

Последние ноты страшного заклятия ещё витали в воздухе, перемешавшись с мелодией новой целительной песни. Но все эти напевы были уже слабы, и вскоре истончились вовсе, растворились в эфире сумрака неверного утра.

Покои Аулэ заполнились потерянным теплом. Сами собой занялись весёлым треском дрова в камине, освещая пространство янтарными отсветами. Узоры мороза отступили с витражей и звонкой капелью истекли с подоконника.

Вале вдруг показалось, что пришла весна. Но не та вечная валинорская весна, что неизменно и прекрасно царствует уже тысячи лет в златозвонном Валиноре. А настоящая, неверно-тёплая с прозрачной негой дней и под ночным пологом тайны, что открыть и страшно, и тянуще-желанно.

Аулэ, прикрыв глаза, держал в руках припавшего к его груди майа, вслушиваясь в удары его сердца, предчувствующие счастье. Вала явственно знал, что все сработало как было должно. Майрон теперь снова прежний, горячий и золотой.

Долго ли коротко они сидели так, заворожённые этим пламенеющим восторгом, может вечность, может минуту. Наконец, майа встал и прижал руки к груди, в которой снова раскаленно билось объятое любовью сердце. Он взглядом, полным света и огня, что был красноречивее сотен слов, поблагодарил мастера. Затем тихо вышел в двери, унося за собой и всю весну, все пламя да тепло.

А великой мастер, оставшись в одиночестве, замёрз до самого края души. Он внутренним взором посмотрел на зеркало своей огненной феа. И ужаснулся. Новые трещины все появлялись, с каждой секундой больше и больше, расползались неровной паучьей сетью. То, на чем ещё едва держались эти куски, с отвратительным перезвоном лопнуло и рухнуло в ледяную бездну.

Varta. Предательство.

Он неимоверными усилиями уберёг майа от падения и гибели. Теперь у Майрона есть шанс все исправить. А у Аулэ такой попытки уже нет. Измена Йаванны и ее чудовищное наказание — проклятие, не подлежащее прощению и исцелению. Несмываемое, как смрадная смола, горькое, как запоздалое раскаяние, холодное и острое, словно чёрный лёд.

Предательство, что змеей обвилось вокруг сердца жаля и жаля, не насытилось страданиями и болью виновницы. Оно требует, неутолимо жаждет, полного отмщения.

«Чёрный лёд».

За окном, в которое с разбега бросился Аулэ, начался ливень. Огненный понёсся среди туч и струй к чертогам Мелькора.

***Оставив покои мастера, Майрон почувствовал себя возрождённый из пепла и праха. Снова полным сил и огня. Хоть Аулэ и настоятельно советовал не возобновлять работу в мастерских до полного восстановления, майа всё-таки сразу же пошёл в цех, надеясь, что труд поможет быстрее вернуться к нормальной жизни.

Враньё! Какая может быть нормальная, да и вообще жизнь, если в ней не будет Тьелпэ?! И шёл он кузню только, чтобы увидеть его.

Достигнув цели, майа огляделся, но за рабочим местом возлюбленного, самом дальнем от входа, расположился по-хозяйски какой-то незнакомый эльда.

— Где Келебримбор? — остановил Майрон проходившего мимо майа из своей бригады.

— Ты не знал? Он же ушёл к Курумо. Я думал, что он сообщил тебе.

Коллега, наблюдая за смятением Майрона, тут же придумал, как облегчить себе работу:

— Ты к ним в цех? Возьми планы.

По дороге в соседний цех вся душа майа сжалась в игольчатый комок. Он боялся непонимания, боялся неузнавания. Но, зайдя к соседям, среди всех многочисленных работников тут же увидел стройную легкую фигурку и родные ласковые очи, полные печали.

«Он красивый, даже когда грустит».

Тут только Майрон и понял. Вот она, любовь! Никуда не исчезла. Майа обрадовался, не глядя отдал кому-то чертежи, ускорил шаг, почти побежал.

«Никто в целом Эа не заменит мне свет этих глаз. Наше пламя сильнее всех заклятий!»

Шёпотом коснулся разума обрывок фразы голосом мастера Аулэ «да, родной, думай, прошу, именно так».

— Здравствуй, Тьелпэ. — задыхаясь и счастливо улыбаясь собственным умозаключениям, сказал майа. Но в ответ услышал слова резкие и отчуждённые.

— Тебе что-то нужно?

— Конечно! Твоё прощение. И ты.

— Будем считать, что я тебя простил. Забудем.

Золотые очи вспыхнули надеждой. Но она тут же угасла в холоде следующей фразы.

— И попрощаемся на этой ровной ноте.

Пламенный майа будто с разбега влетел в стекло из снега.

«Я не смогу без него!»

Сдаваться и покоряться судьбе никогда не было в привычках огненных айнур. И Майрон решительно возразил:

— Я пришел за твоим прощением и без него не уйду. Мастер Аулэ сумел погасить дурман противоречащую здравому рассудку страсти. Он разорвал колдовскую цепь. Но я должен был потерять абсолютно все чувства! А теперь я точно знаю, что люблю тебя, как и всегда любил. Прости меня, Тьелпэ!

— Но темный вала все равно своего добьётся. Даже если придётся ждать вечность. Он всегда добивается своих целей. Однажды и Владыка Аулэ не успеет вытащить тебя из его постели, чего уж про меня говорить, — с тем же отчуждением проговорил нолдо.

Майрон пропустил это восклицание в молчании, как пропустил и несколько ударов сердца, ранение на котором закровоточило.

— Этого не будет. Я не нужен ему. Точнее ему нужен не я.

— Почему тогда все это случилось?

— Я получил эту страсть через одно его прикосновение… может для забавы ради, а может он и правда вначале хотел, чтобы я принадлежал ему… Но его планы, видно, изменились. — Майрон добавил ещё тише. — Ему нужен сам Аулэ.

Келебримбора эта тайна, неслыханно поразила, но и чуть успокоила. Огненный вала, и говорить нечего, сможет легко разрушить все тёмные соблазны. И снова волна острой боли: «А мой любимый не смог».

Эльф надеялся, что это разочарование погасит в нем все чувства, что он забудет их первый поцелуй, забудет и последний. А со временем Майрон покинет и его незабвенные светлые сны, где они все ещё рядом.

Но вместе с тем нолдо снова, как и всегда, не может отвести взгляда от этого айну. Что за сила держит его на месте? Почему его душа до сих пор всецело принадлежит предателю, который и сам не знает, верно, чего хочет. Он уходил во тьму и пустоту, где оказалось, что его никто и не ждёт. Он уже получил наказание. Простить? Нет! Он его все же предал, его и даже Аулэ. Кто вообще придумал эту любовь?

Мгновения между ними превращались в слёзы раскаяния, упавшие из глаз майа, в прозрачный лёд на сердце эльфа. Разве можно вернуть время обратно? Да и нужно ли? Ведь все будет уже не так. С привкусом горечи и страхом столкнуться с предательством снова. Нужно пересилить себя, отвернуться. Ещё лучше — вообще гордо уйти, срочно, пока ещё он может, прекратить разговор.

Но сердце отбивает неровный быстрый ритм, а глаза щиплет тёплой влагой, что вдруг растапливает кромку льда: «Уходил. Но вернулся!» И все остальное кажется уже неважным пережитком.

Келебримбор вдруг ощутил, что готов снова его коснуться. Он убрал золотистую, всегда выбивающуюся прядку, таким привычно-добрым жестом и незаметно сам для себя стал поглаживать пальцами щеку майа. Они все смотрели друг на друга, словно пытаясь по глазам прочитать мысли, ловили в обоюдном дыхании ответ на единственный вопрос:

«Ты все еще любишь меня?»

Ещё полшага друг к другу, и их губы встретились внезапно мягко и плавно. Майрон провёл ласковой рукой по груди эльфа, осторожно обнял его за шею, а ладони Тьелпэ заскользили по спине, бокам и ниже. Майрон распознал эти прикосновениями: «Доверчиво и тепло… как раньше».

Они долго стояли в этом единении. Старший мастер этого цеха Курумо ошарашено распахнул золотые глаза, и остальные мастера удивленно на них смотрели. Но, не найдя ответа, как лучше поступить и что сказать этим сумасшедшим, решившим внезапно целоваться прямо посреди рабочего дня у всех на глазах, вернулись к своим делам.

— Ты все ещё хочешь свадьбы? Аулэ разрешил… — спросил Майрон тихим, полным обожания, голосом.

Эльф отстранился. И болезненно свёл к переносице гордые брови. Майа снова увидел в глазах любимого тень снега.

— Я не знаю, Майрон. Не знаю. Наверное, нам необходимо время, чтобы решить. Чтобы не было так спонтанно, как там, в покоях Аулэ. Наверно, нам стоит начать сначала.

— Конечно! — майя положил руки на грудь нолдо, но тот быстро, хотя и неохотно, снял их со своего тела.

Тьелпэ опустил голову и выражение его лица теперь нельзя было прочитать за ворохом длинных темных прядок. Но златоокий все равно ощущал ауру щемящей горькой нежности, той, которую чувствовал и он сам.

— Нет. Я не про это. Нам надо снова начать с дружбы.

Майрон отошёл на пару шагов и расстроенно прошептал:

— Ну что же. Мне нет здесь ответного хода. Это итак самое мягкое наказание за мои проступки.

И тут грусть оставила его прекрасный лик. Глаза майа заблестели хитринкой, он улыбнулся так же нежно и невинно, как в первый день их знакомства, и сказал:

— Хочешь быть в моей бригаде, друг мой?

Келебримбор тоже радостно улыбнулся, и они вместе стали собирать его чертежи и инструменты, чтобы вернуть на своё законное место в уютном уголке, что дальше всех от двери в цеху старшего мастера Майрона.

***Аулэ нашёл духа хаоса в покоях, где он блаженно разлёгся на неубранном ложе и попивал вино прямо из тонкого горлышка высокого стеклянно-зеленого кувшина.

Пламенный дух остановился на пороге, от промокших темно-коричневых одежд поднимался белый пар и струились набирающие силу новые язычки огня.

«Словно уголёк только что вырвался из костра», — подумал темный вала, а вслух лениво произнес:

— Тебя пока дождёшься, я уже второй кувшин допил. Но у меня всегда полон погреб новых. Так что давай снимай свои мокрые тряпки и садись. — Мелькор призывно похлопал рукой рядом с собой по смятой простыне. — Помянем и проводим в небытие твою счастливую семейную жизнь. Ты ж пришел плакаться мне на тяжелую позорную судьбу отвергнутого муженька?

— Потом как-нибудь всплакну. Мелькор, помоги мне! — Ауле поднял на темного духа красновато-золотистые очи. — Ульмо сильнее меня, я не справлюсь с ним один!{?}[Считается, что Аулэ по силе и могуществу третий вала после Манвэ и Ульмо. Ну а Мелькор, конечн, вне конкуренции))]

— Ооо! Даже так! — такого не ожидал и сам Мелькор. Он даже заинтриговано приподнялся на локте с постели. — Ну что же. Я всегда готов повеселиться, миленький. А уж если мой драгоценный сам просит… Только у всего есть цена.

— Говори!

— Все та же.

— Хорошо, обещаю! Но сначала отомщу! — сказал дух пламени тоном существа, полностью владеющего ситуацией. Как ему казалось.

Мелькор вдруг резко сбросил маску беззаботной расслабленности и подскочил. В этот момент Аулэ понял, что вся эта леность напоказ и усмешки, словно располагающие к дружеской лёгкой беседе, это все — обманный манёвр. Темный изначально, как только увидел гостя, уже был сосредоточен, словно затаившейся зверь, готовый к прыжку. Подтверждение не заставило себя ждать. Дух Тьмы, скрипнув блеснувшими в темноте клыками, схватил его за руку и рванул на себя.

— Я сыт по горло твоими обещаниями, Аулэ! Теперь я возьму аванс! — от строгого голоса повеяло вечными снегами, а там где лёд коснулся пламенной руки, затрещали маленькие взрывы. Мелькор добавил несколько смягчившись: — Не переживай, хоть наша давняя сделка все ещё в силе, авансы я беру исключительно поцелуями.

Серебро глаз темного стало ещё светлее. Пожирая свою добычу взглядом, он вцепился в губы мастера пронзительно целуя, закусывая сразу обе губы. Аулэ от внезапности и скорости грубых ласк призадохнулся, и Мелькор тут же углубил поцелуй, коснулся языком его неба, провёл по всему рту. Его руки спустились по спине огненного и сжали ягодицы, прижимая к себе плотнее.

Поцелуи перешли на шею и тут же превратились в лёгкие покусывания, с каждым разом, усиливая напор, стали настоящими, до боли и синяков, сильными укусами. Духа пламени вдруг изнутри обдало ледяным кипятком.

— Мелькор… хочу… — только и смог тихо прошептать Ауле, — и кинулся на его шею.

Темный вала небрежно чуть оттолкнул его от себя, освобождая пространство для движения, и рванул коричневую мантию. Золотые застежки разлетелись во все стороны.

Аулэ присел на ложе и потянул темного за собой, скользнул руками под его рубашку, исследуя сталь мышц под холодным бархатом кожи. Пожар неправильной, ядовитой неги захватил обоих. Темный, не прерывая горяче-льдистых поцелуев, безудержно сорвал с себя ставшую тесной одежду, в два рывка раздел и духа огня. Он прервался и любовно оглядел стройного, полностью обнаженного и взъерошенного мастера.

Но тут тональность ласк изменилась. Мелькор коленом чуть сильнее раздвинул ноги пламенного, а затем яростно схватил его за волосы на затылке и приблизил к себе. Заглядывая серебристо-стальным взглядом без тени усмешки и нежности, он медленно произнес:

— Тебе будет очень… очень больно… дорогой Аулэ, и совсем чуть-чуть, быть может, приятно. Но в последнем я сильно сомневаюсь. Я не шучу.

Не дожидаясь реакции на свои слова, он тут же разложил не сопротивляющегося мастера, на своём ложе, раздвинул широко его ноги, раскинул и прижал к простыням руки. А после ещё раз окинул взглядом и так кровожадно, как будто сейчас будет его не брать, а разделывать.

Боль была столь резкой и яркой, что Аулэ почудилось, что в него вонзился раскалённый двуручный меч. Он дрожал всем телом и отчаянно хватался за плечи темного. Но радовать Мелькора своими криками не желал, лишь впивался зубами в его шею, чтобы хоть немного облегчить свои муки. Темный это прекрасно понимал и ещё больше заводился. Его толчки становились все быстрее и яростнее.

Аулэ подумал, что наверняка лишился рассудка, потому что в какой-то момент снизошло странное впечатление. Боль показалась мастеру прекрасным цветком, алым и кроваво-огненным. Цветок медленно раскрывал свои лепестки, и сам Аулэ раскрывался и стремился ему навстречу. Мастер, сгорая в огне, исступленно застонал. Мелькор, опьяненный этим, свирепо усилил скорость и напор.

Тело Аулэ в ознобе скручивало в кольца и спирали. Едва дыша от сводящего с ума желания, он слышал, как дух Тьмы рычал, прокусывая в очередном месте его кожу. И вдруг на смену горячим губам и клыкам пришли руки. Они чутко огладили синие по краям и наливающиеся кровью ранки и сомкнулись на шее, разом перекрыв весь воздух. Огненный распахнул золотые глаза, что налились пламенем, и захрипел.

На грани потери сознания Аулэ подумал:

«Это моя плата за унижение и боль Йаванны. Я сейчас развоплощусь, и я это заслужил».

И тут случилось то, чего Мелькор и добивался. Тело Аулэ на пороге забвения полностью объяло золотое пламя. Мелькор ослабил удушающий захват и тряханул его, приводя в чувства. Темный заворожено смотрел, как огненный мастер в полуобмороке мотнул головой вперед, а затем, запрокинув ее назад, упал на край ложа. Длинные каштановые пряди в полёте колыхнулись, повторяя эту яркую дугу, опалив темному щеки, а, коснувшись пола, вспыхнули настоящим костром. Аулэ чувствовал, что он на грани оргазма. Но Мелькор, никого вперёд не пропускает, ни в дверях, ни в сексе.

— Да ты огонь, милый! Гори, мое пламя! Целуй меня жарче! Сожги тут все вокруг, пусть не останется ничего! — последние мощные удары вскипятили всю кровь Пламени. И к вершине близости они пришли вместе.

Мелькор, кончив, но все ещё дотрахивая любовника опадающим членом, и все целовал и целовал его, попеременно вливая вино в рот, и себе, и огненному. И снова целовал. Ярко, страстно, до потери сознания. Аулэ в прострации отвечал на эти поцелуи, но ему уже было все равно, что с ним делают. И все же он крепко держал Мелькора в своих объятиях, запустив руки в шёлк его чёрных волос и не желая отпускать.

Они замерли в руках друг друга на время, которое не считали и вряд ли могли бы определить, даже если бы захотели. После Мелькор приподнялся на локте и стал сцеловывать с лица огненного винные струйки. Духа хаоса снова накрыла головокружительная волна темного желания.

— Аулэ! Ты любишь меня? Люби меня сейчас же! — требовал Мелькор, лаская красивое тело огненного валы. Но затуманенный взгляд золотых глаз вдруг прояснился.

— Нет. Считай, что свою благодарность ты уже получил. Теперь выполни свои обязательства.

Мелькор злобно улыбнулся и наотмашь залепил мастеру хлёсткую пощечину. А потом взял его за подбородок и прошипел:

— Второй раз я тебя нежно приласкаю, клянусь.

— А кто тебе сообщил, что будет второй…

Аулэ не успел продолжить. Мелькор со всей нежностью на которую вообще был способен, поцеловал краешек разбитой губы и слизал струйку крови, а затем завлёк в терпкий, с привкусом вина, поцелуй.

Мелькор не наврал. Он осторожно, только кончиками пальцев гладил внутреннюю сторону его бёдер, оставляя по следам прикосновений морозные дорожки. Аулэ сам спровоцировал его на проникновение, пройдя требовательными руками по красивым мышцам груди, прильнув всем телом к Мелькору, обвив его бедра ногами и сильно прижав к себе. От трепетных прикосновений по гладкой загорелой коже и плавных скользящих движений внутри проходили волны сладостных судорог и жара.

— Только ради этого стоило было облечься в плоть, не так ли, Аулэ? — шептал на ухо Мелькор, протяжно вбиваясь в него и телом, и поцелуем. А рукой одновременно нежно и умело лаская его естество.

Впервые за все воплощение, Мелькор позволил себя опередить. Огненный застонал в надрыв, громко, почти жалобно, вскрикнул и в блаженстве всё-таки лишился и разума, и чувств. Следом и сам властитель хаоса излился и упал на грудь любовника тоже без сил.

***— Я не помню, зачем я пришел к тебе. Что-то было важное… — Аулэ сидел на ложе и обнимал привалившегося к нему спиной темного, блуждая легко и чувственно по его груди руками. — Я раньше помнил… А теперь забыл.

«У меня какое-то дело? Может меня вызывали на Таникветиль? Или я не подписал чертежи? И как там Майрон? Помирился ли с эльфом?»

Пытаясь собрать разлетевшуюся на куски память, он даже не подумал про прикованную цепью в чертогах пленницу.

Мелькор томно зажмурился, расплылся в довольной улыбке и накрыл горячую руку своей льдистой ладонью.

— Какие у тебя руки… ласковые, искусные. Как ты ими кувалду-то держишь? — задумчиво говорил он, покручивая несколько колечек на пальцах мастера.

— Я ими ещё и в морду хорошо могу дать. — Аулэ тут вспомнил, зачем на самом деле ярой кометой примчался в чертоги Мелькора.

— Ты вообще умеешь, оказывается, хорошо дать, — Мелькор обернулся за поцелуем.

Аулэ кривит ухмылку одним уголком, и в ответ целует темного медленно, долго, прикрыв снова вспыхнувшие желанием очи…

— А теперь накажем скользкого подлеца. — нежно прошептал прямо в губы Мелькору дух огня.

Темнейший со стоном отстранился от блаженного жара, накидывая на плечи чёрный камзол.

Душа Ульмо предчувствовала беду — утром Йаванна не пришла, как обещалась. Он несколько раз сам порывался отправиться в чертоги огня и выяснить, где возлюбленная. Даже, если прекрасная Кементари под давлением ли мужа, Божественного общества или просто совести решила остаться в законном и благословленном Творцом браке, Ульмо примет это решение смиренно и будет его уважать. Но он должен хотя бы удостовериться, что с ней в порядке.

Однако в гости к Пламени заявиться не так-то просто. Территорию своих огненных владений кузнецы охраняли от чужаков и стражниками из нолдор{?}[Аулэ считается покровителем этого эльфийского народа.], и дозором посменных майар и многочисленными заклятиями. А чужаками считались абсолютно все. Даже Ирмо, с которым Аулэ был очень дружен, не мог заявиться без приглашения и разрешения.

А уж с самим Ульмо их отношения всегда были натянутыми. Супруг Йаванны бесился и тихо завидовал, что Эру наделил его силой, меньшей, чем была дана владыке вод. Огненный вала хотел бы стоять по влиянию и могуществу сразу после Манвэ… даже не так. Тщеславный Аулэ сам бы желал восседать на таниквитильском троне и властвовать единолично.

Тем более, если Пламя что-то подозревает, то появление на его пороге самого виновника измены может спровоцировать огненного духа на какие-либо нелицеприятные мысли и действия, и ещё больше усложнит жизнь возлюбленной. А быть может и вообще поставит ее под угрозу развоплощения.

Ульмо хмуро опустил голову.

Не совсем так.

Каким бы ни бы Аулэ деспотичным тираном, но владыка вод все равно чувствует перед ним вину и не знает, как смотреть ему в глаза.

Поэтому водный вала медлил, надеясь, на свою стихию.

Наступило следующее утро, но послушная вода, что пронизывает землю насквозь подземными истоками, омывает мир бесчисленными реками и ручьями, наблюдает за небом и землей чистыми глазами голубых озёр, дождями и туманами проникает всюду — не смогла принести никаких новых вестей о любимой. Последнее, что донёс недавний ливень — владычица природы зашла в свои чертоги, и больше ни одна капля из всего мира ее не видала.

«Но как же так? Ведь она должна была выйти в сад или в свои поля. Хотя бы мелькнуть на миг в оранжерее…»

Ужасная правда рухнула на Ульмо тяжёлой каменной плитой.

«Он запер ее в огненных чертогах. В палатах пламени нет ни капли влаги, потому и не видят ее мои помощники!»

Ульмо отбросил все сомнения и хотел было рвануть на выручку, но тут по перламутровым плитам его дворца к подножию кораллового трона затёк маленький ручеёк. Он ласково обнял ноги своего повелителя тёплой волной и сообщил звонким голоском, что видел, как владыка огня на пару с повелителем тьмы следуют через лес, а на плече пламенный вала несёт большой мешок.

К слову, ранее тот же самый ливень, который видел Йаванну последним, сказал и то, что пополудню прошлого дня Аулэ прилетел в чертоги Тьмы. Ульмо сначала не обратил внимания: Кементари рассказывала, что у ее супруга какие-то дела с Мелькором. Но теперь эта новость его встревожила.

Владыка вод, доверяя предчувствию, решил сначала проверить, чем занимаются огонь и тьма.

***Владыка вод вился через лес нежным молочным туманом над звонкоголосым ключиком, указывающим дорогу. Но тут проводнику пришлось покинуть своего повелителя — дальнейший путь лежал на старую одинокую скалу. Ульмо струйками белёсой взвеси плавно поднялся на горку. Там почти на самой вершине к каменной стене цепями был прикован кто-то в ворохе старой грязной мешковины. Кто-то живой!

Ульмо вышел из тумана и поспешил на слабый стон. В одно мгновение разорвав тряпьё, он с ужасом узнал вьющиеся волосы цвета корицы и зелёные тусклые глаза. Любимые черты с трудом узнавались за синяками, опухлостями и кровавыми царапинами.

Поражённый Ульмо потерял дар речи. Он только открывал и закрывал рот, словно рыбка, выброшенная на солнцепёк.

— Эру… Эру… любимая… — наконец, сказал он одними губами без голоса.

Пленница подняла на него глаза, вдруг встрепенулась, но в ее широко распахнувшихся и осветившихся ярко-зелёными огнями очах была вовсе не радость, а ужас. Дрожащими руками Ульмо пытался осторожно снять с ее рта повязку, припекшуюся к коже кровью. Когда получилось, Кементари едва разомкнула скованные кровавой корочкой губы и еле слышно прошептала:

— Беги! Они здесь!

Тут с двух сторон из-за скал появились Аулэ и Мелькор. Оба в чёрных доспехах с острыми лезвиями и с оружием в руках.

— У тебя нет ни одного шанса, морской гад! Не пытайся! — сказал темный, стукнув мощной рукояткой Гронда о каменистую землю, пробив в ней яму.

Водный вала понял, что это ловушка на приманку, но не спешил сдаваться в руки хищных валар. Светлый облик его быстро темнел, в глазах, ставших из васильковых свинцовыми, забились молнии. Ульмо запел заклинание призыва ста штормов. Небо над ним заволокло низкими чёрными тучами, из которых пошёл дождь. Тяжёлые крупные капли с шипением падали на боевые топоры огненного Аулэ. Дух пламени плотнее ухватился за длинные рукоятки. На полулунных лезвиях вспыхнула огненная вязь заклинаний.

Ульмо закрылся от огненного валы облаком тумана и двинулся на более опасного противника. На лету водный вала призвал свою стихию. Все каменные выемки скал тут же заполнились водой, а следом, предваряя шаг своего владыки, прямо из камней с грозным ворчанием выросла гигантская волна.

Но она не успела поглотить темного. Мелькор взлетел на крыльях мрака, проскользив по внутренней арке, готовой схватить его в мокрый кулак, и оказался на самом трепещущем обрывками пены гребне. Ульмо все нагнетал объём воды, но именно это и нужно было темному. Водная гряда достигла самых небес, а дух Тьмы легко провёл Грондом по поверхности, и вода внезапно побелела, превращаясь в снег. Мелькор взглядом указал направление, и лавина, обернувшись вспять, двинулась на самого водного, сметая массивом плотного снега и ледяными глыбами все на своём пути: переворачивая валуны, сдирая слой горных пород, вырывая из скал редкие корявые деревца.

Ульмо вновь ушёл в туман, спасаясь от снежного потока, где едва успел увернуться от острого топора. В белой мгле блеснули глаза-свечи, Аулэ полыхнул пламенем, туман рассеялся и испарился.

Воздух наполнился запахом гари и раскалился. Раздался взрыв, следом за ним столп огня стремительно бросился к Ульмо. Но он успел окружить себя водной полосой. Огненный перепрыгнул преграду и чуть не влетел в возрастающую высокую волну.

Аулэ круто взмахнул топорами, и перед ним появился огненный щит. Но волна была сильнее, она обрушивалась мощными ударами, пробивая защиту. Краем зрения огненный увидел, что со спины набирается точно такая же стена воды — Ульмо коварно заманил его в водяное кольцо.

Воды сомкнулись, слились, заключив владыку огня в переливающийся ледяными течениями плен. Ульмо крутанул рукой в воздухе спираль, и внутри водяного кокона завихрился водоворот, закружив огненного. Воронка все набирала скорость, усиливала давление, угрожая раздавить и разорвать его воплощение.

— Эй, трескоед! Развоплотишь его — я всю вечность буду трахать тебя. Только не членом, а рукоятью Гронда! Но сначала — она!

Водный обернулся и увидел, что Мелькор занёс громадный молот над беззащитной фигуркой прикованной Йаванны. Ульмо на миг потерял концентрацию, воронка сбавила обороты, и Аулэ, размахнувшись топором, смог пробить упругие стены воды. Он упал на камни, но тут же вскочил и топнул ногой. Камни под ногами запрыгали, заплясали, скалы заходили ходуном, началось землетрясение.

От фигуры огненного валы стремительно расширяюсь и углубляясь пошли трещины, заполненные лавой. Ульмо снова развернулся к нему и запел новое заклятие, но тут его глаза заполонил едким кумар — Мелькор набросил на него сеть, сплетенную из ледяного дыма. В перекрестиях зажглись небольшие жалящие огоньки — уже по взмаху руки огненного валы. Ульмо отчаянно бился, точно рыба об лёд, но прорвать сети мрака не получалось. Ледяные нити вытягивали силы, запирали магию воды и сковывали движения. Через некоторое время водный дух перестал трепыхаться и затих.

— Отличный улов, да, Мелькор? — скривив свою излюбленную симпатичную ухмылку, спросил Аулэ.

Темнейший лихо перебросил на плечо молот, с которого все срывались прозрачно-чёрные струи, тая в воздухе, подошёл, оценивающе взглянул холодом серебра и ухватил водного духа сквозь сеть за щеку:

— Крупная, жирненькая селёдочка. Поздравляю, Аулэ!

Огненный вала тоже подошёл, припал на колено и, скрестив лезвия топоров возле шеи водного, зверски улыбнулся.

— Лишить тебя воплощения сейчас? Неееет. Это слишком малая цена для наказания за воровство и похоть!

Аулэ встал, быстро обернул оба топора вокруг рук и одним движением уложил в ножны за спиной. Огненный громко произнес заклинание, его сильный и мелодичный зов повторили голоса гор. Под ногами валар разверзлась пропасть, и все четверо вдруг рухнули в тёмную бездну.

Комментарий к III. Красное. Глава 10.

Не поревом единым, да и слава Эру😄

Комментарий к Глава 11.

ВНИМАНИЕ! Сцены особо жестокого насилия. Уберите от бежевых экранов детей и беременных животных. Я ни разу не писал про пытки. Но эта парочка обязана быть злой.

Почему Аулэ такой Саурон? А, ну да… яблоки… яблони…

Пролетев сквозь жерло горы, первой на холодный каменный пол рухнула сеть с пленником. А следом на Ульмо упала закованная владычица природы. В глухой тьме, слабо озаряемой огоньками на ловушке, Ульмо почувствовал сквозь запах крови едва уловимые знакомые нотки росистых трав и прядку, возле своего лица, мягкость которой он узнал бы из тысячи.

Но тут к таким родным и приятным ароматам примешался и другой запах — жжёных кожи и волос. Йаванна, видно, опалила волосы и руку об дымно-огненную сеть. Она поначалу дернулась, стремившись избежать новых ран, но затем, пересилив боль и не пугаясь огоньков, коснулась нежно лица Ульмо. И он, как бы не было горестно до слез, не просил убрать ее руку. Оба знали, что скорее всего это прикосновение последнее.

Тут яркий свет ослепил до боли глаза. Огонь разом вспыхнул во всех очагах, факелах и горнах, осветив нутро горы. Оказалось, что валар провалились прямиком в тайную пещеру, в ту самую подземную кузню, в которой Аулэ рассказывал Мелькору про гномов.

Отстукивая ровный четкий шаг коваными сапогами, к ним приблизился огненный дух. Этот холодный звон растоптал последнюю безумную надежду на чудо, неосознанно рождённую в близости от возлюбленного существа. Аулэ взял конец цепи, что тянулась от щиколотки пленницы, намотал ее на руку. Йаванна закричала, запричитала, умоляя отпустить любимого:

— Я виновна перед тобой! Только я одна! Смилуйся! Я отвечу за нас обоих!

Огненный оттащил пленницу за ногу от свеженькой жертвы и поволок, на ходу приговаривая:

— Не расстраивайся, дорогая. У тебя на это представление будет самый лучший обзор.

Дух пламени дотащил ее до ближайшей стены и вбил колья на концах цепей в камень. Прикованная Йаванна глухо заплакала. А Аулэ подошёл к Ульмо, с которого дух Тьмы в этот момент сдёрнул свою сеть. Рукой в металлической перчатке огненный грубо сжал его щеки и челюсть, на местах давления острых граней проступили кровавые порезы.

— Что ж ты, скотина, латы нацепил? Так боишься меня, связанного и раненого? — с издевательской усмешкой скривил Ульмо разбитые тонкие губы.

— Не хочу марать одежды в твоей жиденькой кровушке. А скоро здесь будет мнооого крови. — лицо Аулэ в отсветах пламени показалось водному духу прекрасным и злым.

Он отстранился и пошёл к стене, где были в креплениях развешаны кузнечные инструменты. А к Ульмо подошёл весело улыбающийся Темнейший с мощной цепью, собранной в зигзаги на плече.

— А ведь я тебе безмерно признателен, Ульмо. Ваши с Йаванной нежные пляжные потрахушки поставили последнюю грань на моем бесценном чёрном бриллианте, — Мелькор кинул блестящий похотью взгляд на придирчиво разбирающего инструменты у дальней стены огненного валу. — Я бы даже отпустил тебя в благодарность… но Каштанка обещал мне в подарок какой-то особенный умопомрачительный минет в окончании дела. Так что, извини, милый Ульмо, но тут без вариантов.

Повелитель морей глубоким взглядом без надежды посмотрел в глаза тьме и выдохнул:

— Мне не нужны благодарения ни от тебя, ни от твоего любовника. Я хотел бы пожалеть Аулэ, если бы не видел, что он всегда был таким. На нем всегда был налёт тьмы. И вы, падшие, не достойны ни сочувствия, ни шанса на исправление.

Мелькор закатил серебристые глаза, с видом существа, которому приходится выслушивать одну и ту же скучную нотацию на протяжении нескольких веков. Но тут к ним снова подошёл Аулэ и темный улыбнулся ему уже мягко-снежно.

— Ммм… молотки, клещи… а я и не знал, что мастерская и пыточная почти одно и тоже.

Огненный вала разложил перед водным духом на полу орудия пыток: двуручную пилу, молотки, топор, кувалду, щипцы, кусачки, напильники, лом, ножницы по металлу, ножи… Глаза Аулэ вспыхнули багровым пламенем и осветили инструменты. Он выбирал какой вонзится в Ульмо первым.

— А мозги-то небось мягкие, как тесто… да, Мелько? — задумчиво спросил Аулэ, растопырил пальцы и медленно сжал их, будто пробуя что-то на ощупь.

— Не думаю, — с азартом поддержал Темный, — скорее водянистые, как болотная жижа. Давай проверим!

— Ну, приступим. Скорее начнём, скорее кончим, м? — деловито распорядился мастер и бросил Мелькору обжигающий страстью взгляд.

Мелькор взмахнул рукой — тёмная энергия подхватила водного духа и протащила его до стены, прижимая и обездвиживая. Темный скинул с плеча цепи, подергал за концы, проверяя на прочность, и с сомнением закусив чувственную губу.

— Не знаю, эти подойдут? Не вырвется?

— Нет, не удержат, — замотал головой огненный, взметая каштановое пламя. — Но у меня есть неплохая идея!

Он взял в руки молот, выбрал несколько подковочных гвоздей, покрутил в пальцах, потом положил их, и отобрал другие, более ржавые. Поднял руку Ульмо, закатав длинный белый рукав его мантии, прижал к стене. Догадавшись, что сейчас произойдёт, Ульмо инстинктивно дёрнулся, но тут за плечо его удержал Мелькор. Пару секунд и ржавый металл пробил руку, раскрошив тонкие косточки запястья. Следом гвозди вошли в сгиб локтя и плечо. Ульмо до крови кусал губы от каждого движения молота, одновременно и мучаясь от боли, и уже боясь следующего удара. Вскоре и другая рука оказалась пригвожденной к стене. Из-под рыжей ржавчины текли струи крови, впитываясь в светлые одежды

— Алое на белом… фу, как не красиво! Алое прекрасно только с чёрным!

С этими словами Аулэ коснулся его груди. По следу его жгучих пальцев на мантии появлялись обгорелые дыры, они расширялись и сливались, пока одежды полностью не осыпались пеплом. Ульмо болезненно зажмурился и сжал зубы. Но не единого стона не подарил мучителю. Огненный немного разочаровано, но всё-таки завороженно блуждал взглядом по обнаженному статному телу, кое-где покрывающемуся на глазах вспученными волдырями и мелкими ожогами.

— Ну, нет, Ульмо! Так не пойдёт! Ты так сладко стонал, потрахивая мою супружницу, а теперь молчишь, как воды в рот набрал! Ну я все равно сейчас услышу твой возбужденный голосок!

Раскалённым металлом латной перчатки Аулэ прошёлся ласковыми прикосновениями от шеи, через ключицы, по груди и к низу живота, оставляя обожженные красные дорожки.

Огненный обернулся на свои инструменты, приметив среди них большую гайку с резьбой. Деталь под взглядом мастера завибрировала, поднялась в воздух и послушно влетела в свободную руку. Аулэ с обольстительной ухмылкой накрутил гайку на член повелителя воды, а затем начал медленно проводить рукой от основания до головки, приоткрывая ее и возвращаясь обратно. Это движение приносило страшное неестественное удовольствие. Орган против воли владельца восстал.

— Конечно, не как в норке моей жены. Но тебе тоже понравится. — Сказал Аулэ и подмигнул водному золотистым глазом. — Тебе ведь нравится?

— Нет! Аааа… да… нет!

Ульмо тихо застонал, но движения Аулэ вдруг стали сильнее. Острые грани кованой перчатки расцарапали, а потом и вовсе вспороли нежнейшую кожицу.

Ульмо закричал, забился, пытаясь вырваться. Но похоти было в разы больше, чем боли. Для Ульмо весь мир перестал существовать, не было ни Йаванны, ни мучителей, только заливающая все перед собой тягучая жажда излиться. Но безжалостная окольцовка этого не дозволяла, да ее уже и не получилось бы снять. Резьба прорезала кожу увеличившегося в размерах члена и схватила орган мертвой хваткой.

Несчастный пленник почти потерял сознание от мучительного перевозбуждения и страшного страдания, готовый сейчас же если не кончить, то развоплотиться.

— Плесни-ка ему водички, а то мы слишком быстро потерям нашу игрушечку, дорогой Аулэ. — сказал Мелькор, который, наблюдая картину жестокой пытки, сам начал возбуждаться.

Аулэ взмахнул руками — в горнах взметнулось пламя. Огонь заструился восходящими потоками по стенам, рванулся к самому потолку. Кузня заполнилась едким удушающим дымом.

Мелькор насыпал снега в два ведра. Дух пламени поставил их на угли открытого горна. Вскоре снег растаял, а затем и вода закипела. Схватив каждый по ведру, мучители сразу с двух сторон начали тонкими струйками лить кипяток на голову пленнику. Злая вода жалила огненными потоками, но это все же была — вода!

Ульмо пришел в себя. И только ради того, чтобы увидеть, как ему в лицо летит молоток. Аулэ ударил им прямо в челюсть водному. Тот резко раскрыл рот в немом крике, и почти все некогда прекрасные зубы белыми разбитыми кусками выпали изо рта. Оставшиеся осколки и крошку он выплюнул с кровавой пеной.

— Ха, почти как на море! — огненный подбрасывал и ловил за рукоять молот. Он хотел ещё раз ударить, но передумал и, отшвырнув инструмент в сторону, взял щипцы и положил их нагреваться на огонь.

Йаванне повезло, сознание сжалилось над ней и в этот самый момент унесло в спасительный обморок. Она уже не видела, как Мелькор жестко вцепился в челюсть ее возлюбленного, открыл ему рот так широко, что края губ прорвались в жуткий кровавый оскал, заливающий кровью спутанные, когда-то белые, а теперь слипшиеся в бурые жгуты пряди, не видела, к ее счастью, и того, что последовало за этим. Иначе она бы сошла с ума от ужаса.

Аулэ взял большие щипцы, те, которыми удерживают металлические заготовки, из огня горна. Он быстрым движением втолкнул инструмент в рот водного. Металл с шипением ухватил язык, пламенный резко дёрнул и вырвал его.

Язык все ещё в последних конвульсиях вертелся в захвате щипцов, разбрызгивая вокруг себя кровавые струи, словно умирающая в сетях рыба. Аулэ брезгливо на него посмотрел и выбросил в угол вместе со щипцами. А потом внезапно впился поцелуем в беззубый немой рот.

Мелькор рассвирепел! В его душе поднялось что-то похожее на ревность, но скорее собственничество. Как смеет его тёмное пламя лизаться с этой полудохлой воблой!

— Аулэ! Заканчивай с ним! — рявкнул гневный приказ темный вала.

Огненный дух со злостью скрипнув зубами. Ярость придала ему бешеную неуправляемую силу. Его глаза расширились, в них забились вихри огня, словно всполохи взрыва, запертого за стеклянной преградой и не находящего выхода. Вся боль, весь ужас сконцентрировались в сердце водного духа, он уже готов и кричать, и умолять о спасении. О, как он жаждал сейчас жизни! Но из его рта вырывались лишь хрипы и мычания. И он в последней отчаянно-бессмысленной попытке позвал мысленно воду. Услышав отголоски безмолвной молитвы Эру и зова воды, Аулэ рассмеялся высоко задрав голову и вкрадчиво сказал:

— Ты слишком далеко от своей стихии, Ульмо. Здесь нет ни капли воды. Только плааамяяя!

Испепеляющее пламя во взгляде духа огня, наконец, выплеснулось и прожгло водного насквозь. Кожа Ульмо покрылась струпьями, иссохла, истончилась, обтянув скелет. В некоторых местах она порвалась, демонстрируя обугленные мышцы, обнажая кости. Водный прекрасный дух на глазах быстро превратился в тонкую, безвесную мумию.

Огненный отряхнул брезгливо руки одну о другую, показывая жестом, что дело завершено и снял перчатки. Он оглянулся на любовника. Мелькор припал на одно колено к темно-красной лужице, черпал кровь и жадно глотал. А потом набрал полные ладони солёной и ещё тёплой, но уже густеющей влаги и поднёс к лицу Аулэ.

— Прими эту чашу из моих рук, драгоценный.

Тот, сверкнув глазищами, изыскано наклонился и выпил все до последней капли облизнув ладони Тьмы. Тусклые отблески пламени догорающего огня в горнах и струи крови узором повторили точёные черты огненного.

С дикой животной страстью Мелькор подхватил мастера, все ещё закованного в тяжёлые доспехи на руки. И целовал его залитое чужой кровью такое красивое лицо, что в кровавых подтёках, запекающихся вином у губ, показалось темному ещё нежнее и прекраснее.

Чёрные доспехи Мелькора стали полупрозрачными и стекли клубами дыма со статной фигуры.

— Кстати, ты обещал полирнуть мне Гронд{?}[Кто тут ещё ни разу не пошутил тупо про молот Мелькора? Я…😊], — переводя тяжелое дыхание, сказал темный. Его светло-серебряные глаза стали цвета вороной стали, а затем и вовсе почернели от страсти и предвкушения.

— Конечно, мы договаривались. У меня новая алмазная пыль, особо тонкая. Сверкать будет ярче яйц Манвэ.

Мелькор похабно и коварно улыбаясь, положил руку на его плечо и потянул вниз, а второй приспустил свои штаны и достал большой и твёрдый член.

— Мелькор! Я вообще-то имел ввиду твой молот. — сказал дух огня негодующе, но вместе с наигранным неудовольствием в золотых глазах мелькнула какая-то распущенная плутоватость.

— Я тоже. Давай быстрее, я уже давно хочу, ещё с того момента, когда ты дрочил рыбке. — страстно требовал Темнейший.

Огненный хотел сказать ещё что-то, но Мелькор мягким и плавным жестом коснулся его губ. Припадая на колени, обводя руками мощную спину, а затем и литые мышцы задницы любовника, Пламенный закрыл глаза и иступлено медленно облизнул каждый из его пальцев, вбирая в горячий рот и посасывая. А затем сам сжал губы в плотное кольцо и чувственно натянул на головку возбужденного члена.

Непривычный пока ещё к такому действу, мастер вбирал за щеку неглубоко, но зато с хорошим напором и очень развратным хлюпаньем, при этом помогая себе рукой у основания и лаская мошонку. Вид прекрасного, сильного и величественного тела темного, его полные восторга глаза порождали волны экстазного возбуждения в каждой частичке тела и души мастера, и он принялся отсасывать ещё усерднее.

Мелькор, наслаждаясь ласками, толкнулся глубже, его член коснулся стенки обжигающе горячего горла, и останавливаться темный на этом пределе не собирался. Но Пламенный вдруг весь зажался и нервно да часто задышал. Не вынимая члена, Мелькор властной рукой схватил его за подбородок:

— Не бойся, Каштаночка, скоро привыкнешь, давай-ка расслабься, хочу тебя трахнуть в ротик поглубже.

Аулэ сморгнул выступившие в уголках золотых глаз слезинки и принял ещё дальше, на всю немалую длину. Темный дух страстно гладил его по щекам, плечам, шее. Аулэ отдался во власть этим прикосновениям и сам старался взять ещё глубже и быстрее. Бедра Мелькора задрожали в сильной пляске, он сколько мог смотрел на эту распаляющую кровь картину, поглаживая шею любовника, будто стараясь ощутить движения своего члена и с внешней стороны. А затем судорожно выгнулся, схватив обеими руками за темно-рыжий затылок, и чередой мощных рывков, рыча до стонов и крика, кончил.

Затем Мелькор сел рядом на пол к тяжело переводящему дыхание Аулэ и поцеловал сладко, неглубоко и неторопливо, размазывая капли семени, перемешанные с рыбьей кровью по лицу любовника.

— А теперь можно и Грондом заняться. Где там твои алмазные наждачки?

Комментарий к Глава 12.

Ёёёё! Как же странно писать про невинных котиков после суровых садюг 🥲

Дни сменялись днями, сплетаясь в кружево из рабочих дел, знакомых лиц, привычных разговоров, которые закрывали новым узором прошлые чувства и канувшие теперь в прошедшее катастрофы.

Келебримбор и Майрон действительно снова стали друзьями.

Но пару раз плотное блекло-белое кружево новой реальности казалось прозрачным и легким, как снежные узоры. Меж прекрасных морозных цветов и белых ветвей волшебных деревьев сквозило что-то большое, огненное и важное. Стоит только провести горячей рукой, чтобы увидеть воочию.

Тьелпэ и Майрон совместно, но независимо друг от друга бережно охраняли эту ледяную преграду. Получалось у них хорошо. Только пару раз эмоции почти взяли верх. Первый в цеху, когда майа, ухватив за цепи, медленно подтягивал огромный плавильный ковш, вдруг оступился и чуть сам не упал в металлическую форму. Келебримбор, стоявший сзади для подстраховки, инстинктивно удержал его за талию.

Все звуки шумного цеха вдруг заглохли в этой внезапной близости. Келебримбор слышал только гулкие и тяжёлые удары сердца, бьющего в виски. Вспыхнуло желание не отнимать рук, а прижать к себе сильнее это драгоценное тело, отвести светлую косу и осторожно припасть губами к шее, вдыхая аромат расплавленного золота и огня.

Но эльда отстранился, словно обжегшись, и отругал себя за порыв, вместе с тем уговаривая своё глупое сердце, что это всего лишь реакция на вековую привычку.

Вещее сердце.

Да. Они всё-таки смогли стать настоящими друзьями. И даже гордо отмечали, каждый сам для себя, что совсем даже не лучшими. Они не пили вместе вина, не ездили на охоту и не ходили в гости к общим знакомым. На всякий случай даже поделили этих самых знакомых. Если Келебримбор знал, что увидит в гостях коллеги Майрона, он под любым предлогом избегал поездки. Так же и сам майа.

Они были добрыми товарищами в цеху. Только и всего. Очень старались! И болезненно в тайне наслаждались своей холодной способностью быть повелителями над чувствами и общим прошлым.

…Второй раз Келебримбор едва не утратил власть над сердцем в гостях у Курумо. Мастера отмечали завершение крупного проекта. Над ним трудились все. Отсутствие Келебримбора, и особенно старшего мастера Майрона было бы для остальных оскорбительным. Мастера были все в полном составе, даже сам Аулэ. А как похорошел! Все присутствующие, как один, про себя отметили, что традиционно прекрасный, как все валар, огненный дух светился с недавнего времени в два раза ярче, как-то острее и лучистей, а в глубине золота глаз мерцали таинственные да лукавые огоньки.

Келебримбор в тот вечер был бледен и не выпил ни капли. А его друг майа, к удивлению, активно и как-то отчаянно налегал на вино. Что было далеко за рамками всех приличий. Обычно айнур вели себя очень сдержанно в пример эрухини.

В один миг за окном потемнело, будто бы в ясный вечер набежала на все небо чёрная туча. Вала странно закатил глаза и, будто послушный неведомому зову, быстро распрощался и ушёл под предлогом срочных дел. Только дверь за ним закрылась, как вновь ярко засветило прощальными золотыми лучами догорающее солнце в уходящей ладье майа Ариен.

А Майрон с уходом великого мастера стал вообще напиваться, как не в себя. И эльф нет-нет, но ловил на себе его глубоко запрятанные наполненные печалью взгляды.

Нолдо до реально ощутимой боли в сердце стало жаль майа. Кристально ясно, что именно он, Келебримбор, причина этой тоски и неподобающего для приличного айну поведения. Тьелпэ тогда чуть не сдался.

— Давай я провожу тебя до твоих комнат? — Келебримбор сам подошёл к ни разу и не поднявшемуся из-за стола майа, и отставил подальше неизвестно уже какой по счету кубок с вином.

Нолдо прекрасно осознавал всю опасность собственного предложения и предчувствовал, что его утро может наступить там же, где рискует закончиться вечер, если майа предложит остаться. Морозная пелена превратилась в легкую тень на белой стене, неверную и полупрозрачную, исчезающую в надвигающемся рассвете. И Келебримбор поражённо сам для себя вдруг понял, что он совсем того и не против. И хотя в понимании Тьелпэ «провести вместе ночь» означало «оставить невинный поцелуй на его губах и уснуть в обнимку» не более того, конечно же! Но все равно это казалось страшным преступлением. Прежде всего против своих же принципиальных и строгих позиций. Но Майрон спас их дружбу.

— Не переживай, прошу. Я останусь у Курумо.

С тех пор не происходило ничего особенного. Майрон уже на следующий день снова был приветливым, добрым товарищем, коллегой по цеху и соседом по рабочему месту. И хотя эти неловкие моменты, казалось, должны были сблизить их, но на самом деле они стали словно ещё дальше друг от друга. И это расстояние с каждым днём все возрастало, так, что мысль о том, чтобы начать что-то заново, казалась уже кощунственной.

…Неожиданно, под конец рабочего дня, майа сказал:

— Аулэ просил забрать меня червонное золото из ближнего рудника. Хочешь съездить со мной? Это недалеко.

Сказал и вдруг ощутил смущение, порождённое этими словами. Но всё-таки решился продолжить:

— Я знаю, что не должен. Это за рамками работы в кузне. Но мне так хочется проводить с тобой чуть больше времени рядом.

На последнем слове Майрон почувствовал, что его щеки зарделись. И это при том, что он вообще не был склонен краснеть со стыда. Выглядит, наверно, как дурак. Но неловкость эта была тут же смыта ответом:

— О чем ты, конечно! Мы же друзья всё-таки!

***Ранним утром Майрон и Келебримбор встретились возле конюшни, выбрали коней, не сговариваясь, двух масти серой в яблоко, и отправились на золотой рудник. Дорога вилась узкой тропинкой под громадами залитых тёплыми лучами скал, а внизу светлые пенистые волны ласковыми ладонями обнимали прибрежные острые камни.

Затем тропинка вышла в широкое поле. До самого горизонта виднелись травы, уже собраны в высокие стога и снопы. Майа и эльф пришпорили коней и понеслись меж ними, привстав в стременах, словно, подхваченные полётом. Ветер тёплыми струйками вился в волосах, на душе было и весело, и отрадно.

Рудника друзья достигли даже быстрее, чем предполагалось. Майрон коротко переговорил с ответственным за разработку нолдо, который показал открытые копи. Золота здесь и правда было много, не мелкопесчаного, а добываемого крупными самородками. И всё высшей пробы, такое чистейшее и блистающее, что смотреть на него долго невыносимо.

Нагрузив четыре мешка драгоценным металлом, Келебримбор и Майрон отправились в обратный путь. Огненная ладья Ариен вплыла в спокойные воды небесного зенита и застыла в наивысшей точке, словно корабль в штиль, осыпая землю лучистым маревом. Ветер стих, в голубом эфире ни облачка. Только два всадника неспешно следуют через бескрайнее, убранное, поле.

На краю выкоса, они спешились, чтобы спуститься к ручью, напоить коней и дать им немного отдохнуть от тяжелых, гружёных золотом мешков — день был очень жарким. Взобрались снова на горку и пошли шагом, взяв лошадей под уздцы, до припрятанного в стоге ценного груза.

Впереди была нежная и томная пронизанная солнцем даль. В пустынном поле, несмотря на палящий зной, дышалось полной грудью. Здесь казалось, что открылись двери склепа для двух заточенных и несчастных душ, напоминая им, что они живы и могут выйти на солнце, насладиться небом и свободой под крыльями жарких ветров.

Они шли меж стогов рядом, но боялись прикоснуться друг к другу. Каждый думал, что он недостоин, ведь конец уже наступил.

«Вдруг я протяну руку, а он отдёрнет? Вдруг заговорю, а он не ответит? Вдруг и последнее, что ещё не кануло в бездну, бесследно пропадёт. Что тогда будет?»

Единственное, что осталось между ними — это тишина, что была лучше любых слов, блаженная, убаюкивающая. И бесконечный солнечный свет, который незримо связывал обе души в одном слепящем потоке.

Майрон вдруг чуть ускорил шаг, его фигура почти растворилась в золотой солнечной дымке. Но тут майа остановился, раскинул руки и, закружившись, рассмеялся неведомо чему. Айну, окружённый невероятным солнечным блеском, казался эльфу нереальным, божественным и недосягаемым. Он посмотрел на Тьелпэ, и улыбка стала немного таинственнее, хотя и не угасла совсем. Золото объяло всю фигуру нолдо ярким ореолом, вспыхнуло сотнями огней в волосах, отразилось в глазах, заплясало бликами на щеках и губах.

Майа подумал и твёрдо решил, что он никогда не отдаст, не уступит никому на свете своего серебряного мастера. Он найдёт дорогу к нему, так или иначе. Потерялась старая тропа — он проложит новую, даже, если для того придётся прорубить чащу, свернуть гору, сжечь все на пути. Все не важно! Если в конце этого пути его будут ждать те самые руки, некогда израненные о его же предательство.

Златоокий подошёл вплотную. Смело взял нолдо за руки. Келебримбор хотел вскинуться, сделать шаг назад. Но не шелохнулся. На него прямо и с мольбой смотрели золотые очи, абсолютно уверенные в правильности поступка. Возле него губы, которые он бы целовал до исступления, рядом с ним дыхание, которое хочется чувствовать ещё ближе.

Майрон тревожно замер под ощущением губ нолдо, казавшихся такими далёкими ещё несколько минут назад. А в душе Тьелпэ наоборот стало так легко, что, казалось, тело лишённое всякого веса и плотности, упорхнёт в небеса, если его не будут держать руки… друга?

«Да какого в бездну друга? — признал Келебримбор поражение в битве с собственным сердцем. — Разве друга хочется целовать до изнеможения, разделять с ним дыхание и заставлять стонать в свои же распухшие от поцелуев губы?»

Желание обрушилось сразу на двоих одновременно. Выпущенные из рук кони, почуяв свободу, счастливо ринулись на широкое раздолье. А майя и эльф, не размыкая объятий, упали в ближний чуть разворошенный стог.

Меж ними вился блаженный жар, но не сжигающий, а благословляющий. Они долго катались по сену, утопая в сладких поцелуях и нежных прикосновениях, не замечая колких соломинок, пока Келебримбор не прижал майа к неровному осыпавшемуся боку стога. Он вытащил травинку из золотых волос, и, снова целуя, запустил руки под одежду любимого, наконец-то и впервые касаясь его кожи, горячей и мягкой. На кончиках пальцев словно вспыхивали покалыванием маленькие молнии.

— Майрон…

— Да…

И в этом подтверждении было все: и ответ на воззвание, и признание в любви, и готовность стать ещё ближе прямо сейчас.

Келебримбор, трепеща, снимает покровы, обнажает желанный стан, а затем и всего майа полностью. Порывистым жестом и Майрон срывает с эльфийского плеча тунику, ткань жалобно трещит под его рукой.

Предвкушение близости такое тянуще-сладкое и завораживающее до дрожи. Нолдо жарко выдыхает весь воздух разом, примечая явно, что и любимый желает его.

Майрон чувствует твердость меж своих ног. Рука эльфа касается его, но он тут же убирает ее и кладет на сено. Зря он это допустил, зря. Но разве можно отказаться, когда до боли, до слез и дрожи любимый майа смотрит таким жаждущим взглядом, шепчет его имя прерывистым голосом, сильно прижимается тёплым бархатом тела к его обнаженной груди. А в душе пламенеет чувство, вот сейчас, ещё миг, и тайна откроется.

— Могу ли я… продолжить? Если не уверен — скажи, ещё чуть-чуть и я просто не смогу остановиться, даже, если захочу. — срывающимся голосом говорит Келебримбор, и несмело отводит в сторону глаза. Он боится задохнуться от неловкости и нежности, если встретится с ним взглядом.

— И не надо. Не останавливайся…

Нолдо гладит его по животу и внутренней стороне бёдер. Внутри клокочет горячее чувство. Под этими ласками по телу, а затем и внутри, майа вспыхивает и пытается сдерживать томные вздохи. Не получается.

Келебримбор погладил его руку пытаясь успокоить и придать храбрости. Но все же Майрон не смог сдержать вскрика, когда эльф вошёл в него.

— Тебе больно? — виновато скорее утверждает, чем спрашивает Келебримбор.

— Подожди немного, — просит майа и гладит дрожащие в напряжении мышцы эльфа. Спустя вечность в сладостной муке он слышит тихое:

— Теперь я твой, Тьелпэ.

Нолдо провёл по груди до шеи, застонал и аккуратно вошёл ещё медленнее и чуть глубже. Волна боли снова прокатилась по телу, но майа и не думает отстраняются. Все это ради него. Для любимого.

— Тихо, любовью моя, все хорошо. — сдавленно шепчет нолдо прямо в губы возлюбленного.

Его слова теряются в многочисленных полувздохах полустонах. Майрон смотрит на Тьелпэ ласково и доверяющее. Нолдо никогда не видел его таким. Чувственным, горячим и прекрасным. И теперь полностью принадлежащим лишь ему. Не Мелькору, не Аулэ. Ему.

Келебримбор гладит его в такт своим движениям, и слышит тихие вскрики, которые скоро превращаются в сладкие стоны.

— Тебе хорошо, Тьелпэ? — беспокойно спрашивает майа, немного сбиваясь с ритма.

— О… очень. Очень! Я так люблю тебя, родной. — прерывисто говорит нолдо и все никак не может выровнять дыхание.

И снова они — одно целое. Эльф крепче прижимает долгим движением так сладко вздыхающего и стонущего любимого к себе в предчувствии падения в горячую бездну, вдруг испугавшись, а что если они там потеряются. С этой мыслью его тело разбивается на остро-сладостные осколки, а сознание закрутило в огненную воронку. Сквозь пелену, застилающую глаза, нолдо, словно во сне, видит, как, прекратив короткие стоны, майа выгибается, зажмурившись в мучительном упоении. Тьелпэ закрывает глаза. Теперь мельдо тоже здесь и рядом с ним этом ярком и горячем мире, он чувствует его в своих руках. Стало легко, будто феа сбросила покровы. И он тоже был рядом, эльда уже не чувствовал, но знал это всем существом.

А после осторожно целовал, едва касаясь мерцающей неземным светом кожи, и гладил, стремясь успокоить и утешить.

Майрон перевернулся и, целуя руку Тьелпэ, прижал ее к своей груди, глубоко вздохнул, сберегая и восстанавливая дыхание.

— Чувствуешь, как бьется? Вот самая верная тебе клятва, мельдо, я люблю тебя.

Келебримбор чувствовал себя безгранично счастливым, словно пришел самый лучший в его жизни день. И ничто больше не может омрачить его счастья.

Комментарий к Глава 12.

— Злат, но почему в сене? Ты в курсе, что это ужасно?! Там ползают пауки и муравьи. И солома колет жопу!

— Пофиг. Я скучаю о лете.

Комментарий к Глава 13.

Огромная признательность авторам Daetron и Соня и ее голова (я уж запутался в наших повестях про этих товарищей, и не знаю, чья именно идейка, поэтому сразу двум, ага) за крутую идею, что Готмог — сынок Аулэ и Мелькора😆 ну правда ж, на обоих похож, как вылитый))

Аулэ в блаженстве после долгого поцелуя развалился поперёк на чёрном престоле, закинув ноги на широкий подлокотник и положив голову на бедро Мелькора, примостившегося с другой стороны. Темный безмятежно перебирал каштановые пряди.

— Интересно, что скажет Манве. — зловеще сказал дух Хаоса и Тьмы, разрушая блаженную идиллию. Все эти гармонии и спокойствия он долго терпеть не мог.

— Я все спихну на тебя, — откинув широкий шёлковый рукав роскошной мантии, Аулэ сделал большой глоток вина из кубка, выточенного из цельного куска дымчатого кварца.

— Подлец, и даже не скрывает этого! — одобрительно усмехнулся дух Тьмы.

— Да ладно, я пошутил. Они не расскажут, потому что побояться раскрытия своей связи. И совет будет за меня. Правда на моей стороне, как ни крути.

Мелькор вскользь созерцал как красиво струятся багряные складки длинных одежд огненного духа по чёрному трону и ледяным ступеням. Вдоль краев шелка иней медленно и благовейно отступал, по темному ониксовому полу разбегались тёплые струйки, словно чёрные змеи.

— Думаешь, мы правильно сделали, что свалили воблу в речку?

— Думаю, да. У совета, возможно, возникли бы небольшие вопросы, если бы мы его окончательно развоплотили. И… не совсем же мы изверги, — Аулэ чуть обернулся и очень тёплым взглядом посмотрел на любовника.

— А Йаванна? Вернулась в твои чертоги? — с ноткой подозрения спросил Темнейший.

— Упаси Эру, мне принимать эту шлюху в своём доме!

По руке мастера прошлась дорожка искр, нагрев кубок и почти вскипятив вино. А Мелькор недовольно отметил, что возлюбленный ещё не до конца позабыл супругу. Аулэ продолжил:

— Она поселилась отшельницей в своей избушке на опушке леса. Я за неё не переживаю — скоро царь рыбей восстановит своё хроа и приплывет ее утешать своим бульканьем.

Аулэ выдохнул воздух в кубок, заклокотав пузырьками вино, видимо, передразнивая водного духа, и рассмеялся:

— Фу! Какая гадость!

— Если ты про вино, подожди, горячее хорошо с травами и специями.

Мелькор взмахнул рукой, словно из воздуха материализовал россыпь пряностей, которая покружилась в воздухе и ленточкой спустилась в кубок огненному.

— Не дурно. Даже очень приятно! — оценил новый вариант напитка Аулэ. — А что до Йаванны… мне абсолютно без разницы. Отомщение я получил.

— Ну ты доволен, радость моя мстивая?

— Недостаточно. Надо было ему ещё Улумури{?}[Улумури — рог (или рога) Улмо Созданы из белый морской раковины огромного размера. Поднимаясь вверх по рекам Средиземья, Улмо трубил в рога, и те, кто слышал музыку вод, вечно помнили её и проникались тоской по морю.] в жопу запихать, подудеть и трижды провернуть.

— Он итак на всю жизнь запомнит! Ты видел в каком ужасе метались эти вылупленные рыбьи глазёнки!

— О, да! Это было великолепно! — Аулэ рассмеялся. А Мелькор огладил руками его плечи.

— Тебе понравился мой поцелуй? Быть может повторим? — и тут же не спрашивая разрешения, навис над ним и коснулся манящих губ, но Аулэ гордо отвернулся.

— Не сейчас. Лучше принеси мне ещё вина. С травой.

— А не рановато ли ты устроился на моем троне, дорогой? Да ещё и с приказаниями! — вскинулся Мелькор ледяным взрывом, и иглы чёрного льда кольнули огненного.

— Ты сам сказал, что я смотрюсь на нем дивно. — Аулэ небрежным взмахом руки растопил ледяные иголки и картинно перекинул ногу на ногу. — Почему бы мне не стать владыкой Огня и Тьмы. Звучит грозно и торжественно.

— Да, дивно-предивно, но немного не так…

Мелькор на одном дыхании вскочил с подлокотника, стянул Аулэ с теплого местечка и перегнул его через высокий край трона, так что голова огненного оказалась сильно ниже задницы, которую темный тут же любовно огладил руками.

— Вот так на моем престоле ты смотришься просто роскошно, особенно провоцируя своим нахальством, чтобы я тебя трахнул по-жёстче! Моя любимая поза! Знаешь как называется? «Гордец Аулэ в полной покорности», ммм!

Аулэ исчез в огненном смерче, только искры рассыпались по ступеням. И тут же материализовался за тёмным, мягко обняв его со спины.

— Милый Мелькор, я, кажется, уже расплатился за все свои долги и просьбы. Теперь наша страсть равнозначна.

Мелькор хотел было показать дерзкому огненному кто в темных чертогах хозяин. Но, повернул голову и встретил его взгляд, полный любви и огня.

Страсть… огненная и необузданная страсть, как раскалённая стрела пронзила все существо Мелькора. И он вдруг сказал:

— Ну что ж, интересный вариант. Пусть будет так!

Мелькор обернулся и, обнимая мастера в ответ, превратился в тучу, которая тут же испарилась легким дымком.

Валар вновь обрели форму, оказавшись сразу на ложе, и без лишних слов скинули мантии. Аулэ жадно оглядел фигуру Мелькора и плотоядно улыбнулся, а затем распластал темного на застеленном покрывале и переплел его пальцы со своими.

Несмотря на свои вызывающие слова и звериные улыбки, огненный вала был нежен и аккуратен. Его пламя было не пожаром, а тёплым согревающим огоньком в камине. Он долго целовал темного в основании шеи, упиваясь приятной прохладой его шелковистой белой кожи, россыпью тонких, едва ощущаемых прикосновений гладил его крепкое тело с твёрдыми, налитыми мышцами. Осторожно вошёл долгим сводящим с ума движением, и одновременно лаская рукой его естество. Мир перед взором темного запылал красочным огнём, языки пламени ласково лизали тело, проникая будто под кожу и касаясь самой феа.

— Давай сильнее! Не стесняйся! — рыкнул Мелькор, насаживаясь на огненный член. По его телу пошли судороги.

Аулэ успел довольно хохотнуть, прежде чем, усилив и замедлив движения, сам запрокинул голову и потерял дыхание. Несколько протяжных, тяжелых, наполненных огромным наслаждением для обоих, ударов, и кипящий ледяной гранит Темнейшего раскалился до красна, взорвался, принимая в себя мощный лавовый поток.

— Тебе понравилось? — спросил огненный, любуясь чёрными шелковистыми прядками, скользящими прохладой сквозь его пальцы.

— Ты прекрасен в любой роли, Пламя, но это всё-таки не мое…

— Не ври! Ты кончал дальше, чем видел!

Последнее слово Мелькор все же оставил за собой. Едва отдышавшись, он высвободился из горячих объятий, поставил любовника на четвереньки и медленно да страстно овладел и им тоже. А после принял в объятия прильнувшего к нему и дрожащего от страсти, словно свеча на ветру, мастера.

— Может извернешься и родишь мне кого-нибудь? А вдруг у нашего сына будут такие же симпатичные рожки как у тебя. — целуя пламенного, с ехидством спрашивает Мелькор.

— Нет уж, давай будем делать барлогов как-нибудь по-другому.

Мелькор провёл губами по его шее и дальше по щеке, оставляя влажную дорожку, которую Аулэ тут же стёр об его плечо.

— Пусть весь мир разорвётся в клочья. Мы теперь заодно и это — главное! Это начало новой жизни. Нас ждёт успех, Аулэ. Я угадал, я предвидел.

— Скажи мне это ещё раз… — пламенный айну прижался к Мелькору, жадно выцеловывая его соски. Огненно-каштановый водопад рассыпался по груди духа тьмы. — Слово в слово, скажи!

Темный что-то ещё говорил, но Ауле не слышал. Он в тот момент почувствовал, как осколки его собственной души, разбитой предательством, с легким отвратительным скрежетом и свистом сползаются и срастаются заново. Только отражение теперь искажено.

Maile. Страсть.

Страх, ложь, измена и порождённая ими ненависть изъели, растворили все внутри. Оставив только звенящую полупрозрачную наскоро кое-как склеенную оболочку. И сейчас она заполнилась алой, точно кровь, горячей, как лава, дикой, как глаза зверя, огненной страстью.

Помрачение, наваждение или действительно она… любовь… сцепившая огненное сердце ожоговой каймой.

В сознание Темнейшего прокрадывается пудрово-бархатный голос. Таким только склонять на преступления. Или шептать о сильных чувствах.

— Я люблю тебя. Мелькор. Я ведаю, чего ты желаешь. Я все подготовлю. Те камни должны быть в твоей короне.

— Аулэ, твоё мастерство и мои идеи… Да мы с тобой этот Таникветиль весь выдерем! Скажи только, ты пойдёшь со мной? Умоляю, ответь мне «да»!

— Умоляю, ответь мне «да»!

В полутемных чертогах огня скользит один единственный луч небесного светила из-за наспех неплотно задернутых гардин. Луч широкой полосой освещает фигурку эльфа. Келебримбор сидит на ложе весь в золотом сиянии. Солнце венчает короной его растрепанные волосы, согревает полуобнажённый стан. Но больше греет и тело, и душу нежное блаженство от недавней близости, и ярче солнца горят глаза майа, прислонившегося спиной к стене в тени алого шёлкового полога. Они разделены этим полусветом или полутьмой. Но все равно неразделимы, словно две частицы чего-то единого.

Келебримбор нежно гладил майа по обнаженной ноге, целовал его колени.

— Ты станешь моим? Мы поженимся?

Преодолев взвихрённые волны бордового покрывала, Майрон заключил возлюбленного в лёгкий плен своих рук.

— Больше всего в жизни я хотел бы ответить сейчас: «да!» — майа издал дрожащий вздох.

Следующие слова дались огненному духу особо тяжело. Они были так неправильны, так не к месту в мире, до краев заполненном любовью и счастьем. Майрон всей душой противился фразам, что должен был сказать. Ему приходилось долго и мучительно подбирать и облекать слова в звуки, словно он говорил на незнакомом языке.

— Но я не могу связывать тебя этими узами. Я не хочу, чтобы ты пожалел, когда уже поздно будет жалеть. Меня скоро не будет здесь. И только поэтому я оставляю тебе свободу.

— Эру с тобой, Майрон! Это неправда! Неправда! — Келебримбор обнял его крепко, не желая никуда отпускать. — Куда ты опять собрался? Зачем?

— Далеко. И надолго. В Средиземье.

— Ты больше не любишь меня? — едва слышно прошептал эльф, однако, не выпуская любимого из объятий. — Даже пусть так! Я больше не отступлюсь! Я сделаю все, чтобы быть достойным тебя и твоей любви!

Он сомкнул руки ещё крепче, сильнее прижал к жаркому сердцу своё бесценное пламя, желая спрятать и уберечь от всего мира, слиться с ним воедино окончательно. И Майрон, растворяясь в этой бесконечной нежности, прильнул к его плечу.

— Я люблю тебя, как саму жизнь. Ты и есть моя жизнь, мельдо. Но я в неволе перед замыслом. И мне суждено уйти, подчиниться предназначению. — он с силой зажмурился, утонув в своём бесконечно глубоком чувстве и в такой же бескрайней горечи. — Но я найду тебя, клянусь! Так или иначе, в этом ли воплощении или нет, но мы встретимся, даже если весь мир рухнет. Ты на века и безвозвратно — мой! Мельдо…

Келебримбор посмотрел в золотые глаза и вдруг смирился, поверил, что это правильно. Все так и будет, раз он сказал, значит несомненно они будут вместе. Пусть все предназначения и призвания падут в бездну! Они больше не потеряют друг друга. Его Пламя будет гореть ярко-огненной звездой, освещая весь путь к нему. Пусть оно обожжет его сердце, пусть суждено ему сгореть в этом огне. Пусть светит ярче!

Они молча сидели в объятиях друг друга, понимая, что этим последним тёплым и светлым днём им лучше быть вместе как можно дольше. Только так удавалось сдержать бурю страха и слез в душе каждого. Только так удавалось задержать стрелки часов, что приближали час неизбежной разлуки. Ведь, как только они разомкнут руки, тут же время побежит, приводя в действие мельницу событий, о которых лучше не думать.

***На исходе дня благословенный край валар последним ласковым приветом освещали длинные рыжие лучи, а из углов бесшумно ползли синие тени. В этот час, когда мгла захватывала власть над миром, в открытой колоннаде провожали светило в черные воды ночи две фигуры под темно-карими капюшонами.

— Не страшно? От этой красоты в холодные края.

— Не страшно. Ведь это — воля твоя. А остальное неважно.

— Что нолдо?

— Мы… были близки. Я заручился его доверием. Он окажет нам содействие в назначенный срок.

— Прекрасно.

— А дух Тьмы? О чем он говорил с тобой?

— Он хочет отомстить Таникветиль. Хочет убить древа и завладеть камнями Феанора.

— Мастер? Но ведь будет война! Мир утонет в слезах, огне и крови.

— Это не столь уж и высокая цена для власти. И Мелькор нам в этом поможет. Пройдя в его тенях, по его следам, мы получим полный контроль над миром.

— Неужели благая цель и нам выстелит путь во мрак?

— Есть важней дела, чем беспокоиться об этом.

— Ты пойдёшь с нами? В Средиземье?

— Нет. Я останусь здесь и буду твоим оком. У нас надвоих достаточно огня, чтобы не сойти с пути и не сбиться с дороги. И я подготовлю для нас с тобой таникветильские троны.

— А если нет, мастер? Если эльф изменит или Мелькор обманет нас? — сомневается собеседник. Но старший дух заботливым жестом поправляет его капюшон.

— Ковать цепи и ошейники — не труднее, чем кольца и короны, дорогой мой. Не так ли?

Глаза златооких айнур одновременно вспыхнули пламенем. Вала и майа лукаво улыбнулись друг другу безмолвным согласием:

«Пора навести в мире порядок».

Комментарий к Глава 13.

Вроде бы и вот оно — логическое завершение страшной сказоньки, 13 глав, 66 страниц😈. Но я — не я, если не допишу ещё кой-чего…🌚

Комментарий к Белое (альтернативный финал)

Итак, драгоценный читатель, что осилил всю жОсть до конца. Знай, что все это — плод больного воображения авторов. А теперь вернёмся-ка к главе 3 и продолжим по-нормальному. Ведь на самом-то деле все было просто, банально и предсказуемо…😄

— Давай поженимся! — звучит горячий завороженный шёпот нолдо. — Тогда мы будем вправе познать любовь по-настоящему. Более близкую и горячую.

— Аулэ сожжёт тебя на месте, — майа приник к груди любимого и преданно заглянул в блестящие карие очи. Келебримбор сжал его ладонь… но тут Майрон высвободил руку и порывисто обхватил его лицо. В глазах дрожало и переливалось расплавленное золото в волнах огня. Он на одном дыхании жарко сказал:

— Ты можешь взять меня сейчас, если хочешь, любимый! Без обетов и обручений!

Келебримбор подумал, что ему послышалось, но Майрон робко расстегнул ворот одежды нолдо и горячими губами провёл, едва касаясь, по его шее, согревая испуганным дыханием. Но и дальше не остановился — быстро и ловко справился с остальными застёжками, и его нежные поцелуи перешли на грудь.

Эльф трепетно приподнял край туники майа, бережно провёл по пояснице, и сообразив, что Майрон не отстранился, а наоборот, прижался плотнее, снял с любимого верх облачения. Тьелпэ, наконец-то, впервые, едва дыша, коснулся обнажённого тела возлюбленного. Кожа нежнее, чем шёлк. Не прерывая ласк и поцелуев, нолдо скинул и свою одежду, привлек огненного майа к своему разгоряченному телу. Долго они растворялись в этих новых ощущениях и прикосновениях. Не решаясь… и снова почти решаясь. Наконец, Майрон дотронулся до живота эльфа, ещё ниже. И Келебримбор, по этому легчайшему жесту решился — пора.

Они освободились от остатков одежды. Отвлекая внимание майа поцелуями и ласками, нолдо направил в него своё тело. Получалось, конечно, не так легко, как Тьелпэ себе представлял:

«А вдруг майар вообще к такому не приспособлены!?» — испуганно подумал Келебримбор.

Майрон, конечно, тоже испугался. И в разы сильнее эльфа. Первым неосознанным желанием майа было сбежать. Но Келебримбор сильно да горячо прижал его к груди и очень тихо прошептал на ухо:

— Подожди, маленький, так и должно быть, не двигайся.

Майа замер, дрожа, и уперевшись своим лбом в эльфийский, неотрывно смотрел глаза в глаза, повинуясь его словам. И вдруг отвлеченно сообщил, пытаясь развеять странные и смешанные впечатления:

— Я тебя на тридцать тысяч лет старше.

— Ну и что. Все равно маленький, нежный и светлый, — с огромной любовью сказал Тьелпэ и случайно чуть быстрее, чем хотел, рванулся вперёд.

Майа вздохнул неровно, прикусил губу, но не проронил ни звука. Только одна прозрачная и светлая слезинка задрожала в уголке золотых глаз, но Келебримбор не дал ей пролиться — тут же забрал с поцелуем. Он заполучил, наконец-то, своего драгоценного майа. Вскоре, совсем осмелев, нолдо начал аккуратно едва заметно двигаться. В темп и ритм они сначала не попадали.

«Так я и думал, вся эта физическая составляющая любви — чушь полная, только больно и все, — думал майа. — Ну, попробовали раз и ладно, больше не будем, и почему все говорят, что это…»

— Так чудесно! Ах! — вдруг, словно молниями пробило все тело огненного духа до самых краешков, он порывисто вцепился ногтями в спину нолдо. Все существо Келебримбора зажглось, по онемевшим мышцам прошла дрожь. «Майрон… Майрон…» — только и мог шептать он.

Майа, послушный неведомому прежде чувству, которое нельзя игнорировать, обнимал и целовал возлюбленного ещё чувственней, а нолдо, увеличил темп, словно угадав желание любимого. Наконец-то, попали в один ритм. Чувств стало больше, а затем так много, что даже слишком, и сдерживать их теперь не получалось.

— Что это? Я развоплощусь? — спрашивал майа, но на этой острой грани наслаждения, захватившего все тело и душу, он решил, что и не против даже развоплотиться, лишь бы эльф не останавливался.

— Не сдерживай себя, сейчас нам с тобой будет хорошо, как никогда раньше, — через слово и через стоны говорил быстро и невпопад Келебримбор.

Перед их взором все закружилось, Майрон, зажмурился, как под пытками и, тяжело дыша, уронил голову на плечо эльфа. «Любимый, любимый», — только и мог повторять майа сквозь ватную пелену, что обволокла сознание, позволяя нолдо довершить короткие, быстрые и страстные движения, но уже почти не отзываясь на них. И тут мир перевернулся и для Келебримбора. Небеса будто поменялись с земной твердью местами, и все разом звезды упали с оглушительным перезвоном.

— Мы скоро научимся делать это вместе, — смущённо говорил после нолдо и ласковыми успокаивающими прикосновениями гладил бесконечно любимого майа. — А когда поженимся, будем каждый день…

— Хоть целый день… — эхом повторял утопающий в объятиях майа.

Первая близость не была долгой для неопытных существ. Но Майрон успел понять о чем говорил любимый: это соединение в наслаждении окончательно слило их души в нерушимый сплав, неразделимый единый слиток.

— Майрон, любовь моя, останься со мной сегодня. И навсегда.

Майа очень сомневался: а если он срочно понадобится, и мастер Аулэ будет его искать? Но вдруг понял, что назад-то пути уже нет. Да он и не хочет назад. Майрон в приятной неге и усталости прильнул на грудь любимого. Так они и уснули в покоях Тьелпэ в обнимку.

Не успела солнечная ладья выплыть в небеса с ночной стоянки, как Майрон и Тьелпэ отправились в огненные чертоги, на разговор к Аулэ. Великий мастер, конечно же, обнаружил бы ещё вчера, что кого-то не хватает. А именно его любимейшего, драгоценнейшего и ревностно охраняемого от всех невзгод и всяких наглых эльфийских морд «золотца». Но огненный вала сам был… занят.

Вопреки своему обыкновению, Аулэ не пригласил пришедших на важный разговор в свои покои, а вышел к ним сам, взъерошенный, в наспех захлопнутой через застежку мантии. Да ещё и тревожно привалился к двери спиной, чтобы она случайно не открылась. Но нолдо и майа, оба красные до самых острых ушей, того и не заметили. Они, дрожа, как осинки, во всем сознались и попросили разрешения на брак.

Аулэ, конечно, топал ногами, полыхал огнями, бодался рогами (откуда рога? Так у Йаванны с Ульмо на самом-то деле давно уж все было хорошо, да и ещё у него парадная причёска такая). Но тут из его покоев в коридор вышел голый по пояс, очень растрёпанный и почему-то сильно расцарапанный, словно на него напала стая голодных орлов, Мелькор. Темнейший залихватским жестом перекинул плетку-трость с узким хлыстиком на конце через плечо, подошёл, лучезарно лыбясь во все клыки, и тут же внаглеж со спины обнял Аулэ:

— Ой, а сам-то что, лучше что ли? Пусть женятся, тебе жалко? Хоть под ногами у нас болтаться не будут. Да, любимый? — и чмокнул огненного валу в висок.

У Аулэ аж волосы покраснели. Но он промолчал, лишь махая рукой Майрону и Келебримбору и согласно кивая головой.

После этого нелегкого, но внезапно удачно разрешившегося испытания, пошли радовать родителей эльфа, которые как раз вернулись от родственников-телерей, у которых пару месяцев гостили.

Мать Келебримбора сразу дала согласие, сказав, что «милейший, скромный и трудолюбивый Майрон — чистый бриллиант и идеальный вариант для брачной жизни».

Куруфин, конечно, был очень удивлён, встретив рано утром на своём пороге майа и сына рука об руку да ещё и с просьбой о венчании. Но возражать не стал — какой эльда не возжелает возвысить свой род, причислив айну в родственники. То, что внуков у него не будет, мастер не переживал. С курорта в Альквалондэ они с супругой везли не только красивую гальку и ракушки — недавно узнали, что жена беременна вторым. Так что будут у него и внуки, и правнуки.

Торжественное мероприятие, к радости мамы Тьелпэ, решили провести на берегу моря в резиденции Ульмо, который, кстати, восстановивши хроа, краше прежнего и подлечив психику в садике Ирмо и Эстэ, сам предложил огненному мастеру свою территорию.

— Я на тебя, Аулэ, зла не держу. Сам виноват. Это ты меня прости и дай загладить мою вину!

В тот красивый кораллово-перламутровый дворец уже давно переехала Йаванна. Она, вплетая в венок бывшего померанцевые цветы, шепнула, что тоже обиды на Аулэ не держит. А их последний раз был, кстати, куда лучше первого. Она даже в кои то веке получила оргазм. Так что все нормально.

В общем свадьба была очень красивой, звучали поздравления и салюты, вина лились рекой, все были в белом и жемчугах и умилённо плакали.

Аулэ растроганно вытирал слезинки, слушая трогательные клятвы, а Мелькор, кстати, тоже в белой мантии, незаметно приобнял его за талию и тихо возмущался всему этому блеску, всем этим розовым слюнкам, бантикам с цветочками, и говорил, что их с Аулэ свадьба будет точно в чёрном и похоронном стиле.

А вскоре выяснилось, что Куруфину ждать внуков не так и долго, как ждать, когда повзрослеет недавно родившаяся дочка.

— Любовь моя, можно бредовый вопрос? А ты, случайно, не в положении?

Сказал Тьелпэ удивленно наблюдая, как Майрон поставил на стол стул, залез на него и отколупливал с потолка побелку, чтобы… сожрать…

— Нет, конечно! Я же не дева. Кстати… Тьелпэ, когда пойдёшь мимо какой-либо стройки захвати пару кирпичей, пожалуйста.

— Зачем? — охренел эльф.

— Они таааак замечательно пахнут! — закатил золотые глазки благоверный.

Тьелпэ снял его со стула и в волнении сообщил:

— Так, мы сейчас с тобой пойдём. Но не на стройку, а к Эстэ.

Сходили, выяснили, оказалось, что правда. А как так получилось, хрен его знает, ну да с этих айнур станется, они ещё и не такое вытворяют. Но все были неимоверно счастливы, несмотря на всякие токсикозы и посылания эльфа, бледного и с квадратными глазами, ночью отловить на улице собачку, чтоб ее нюхать…

Сына назвали Нарья. А потом и ещё двоих родили — Ненью и Вилью{?}[Если кто не в курсах — это имена трёх волшебных эльфийских колечек.]И… нет. Решили вовремя остановиться. А то мало ли какой всевластный получится.

Так что были у Феанора и правнуки, и праправнуки, и прапраправнуки, и… Он бы даже выучил всех их по именам. Но был слишком занят — третью эпоху, не отрываясь, пялился на свои сильмариллки. Сильмариллки? А как же взлом, кража, убийства эльфо́в и дерево́в…

Аулэ торжественно и гордо возложил роскошный венец на голову Мелькора. Темный тут же снял корону и принялся рассматривать.

— Ого! Прямо как феаноровы камешки! Один в один и даже ещё ярче и краше! Милый мастер, да ты гениален!

Аулэ улыбнулся той самой улыбкой, нежной и с едва заметными ямочками.

— Осторожно, жгутся! Я заключил в них своё огненное сердце.

Оставив корону на троне, Мелькор сладко и глубоко целовал возлюбленного. А после уже в остывающем пылу страсти огненный вала внезапно спросил:

— Так мы разве не уйдём в Средиземье, как изначально планировали?

— А зачем нам туда? Сейчас скинем Манве с трона и будем править нашим царством порядка и хаоса прямо отсюда. Удобно.

Таким образом никто вообще не пошёл ни в какие исходы и побеги. И все жили дружно, долго и счастливо в благословенном Валиноре, который очень скоро и совсем незаметно стал темный, хаотичный и огненно-производственный. А следом за Валинором и весь остальной мир.

Конец:)