Гражданин Брутус Деманьи, мэр Онфлёра[1], сидел понося Бога и весь сонм святых, в которых он из политических соображений не верил.

Его должностной трёхцветный пояс-шарф, его демонстративно выставленная трёхцветная кокарда, его ультрареспубликанская неопрятность и принятое имя Брутус[2] — всё свидетельствовало о патриотизме и революционных принципах. И действительно, у Конвента[3] не было более усердного слуги, чем этот мэр Онфлёра. Тело и душу посвятил он Французской Республике, Единой и Неделимой, и апостольству возвышенной религии Свободы, Равенства, Братства — или Смерти.

Однако, несмотря на всё это, он позволил своему сердцу настолько сильно разойтись с евангелием свободы, по которому жил, что покорился чарам пары голубых глаз — отличительная примета крошки девчонки, им пренебрегавшей.

Некоторое время он переносил её презрение безропотно, поддерживаемый возвышенным тщеславием, которое нашёптывало, что вскоре она одумается и поймёт, какой он славный парень и как велика будет честь стать женой того, кто уже стоял столь высоко во мнении великих мужей Конвента.

С этой самонадеянностью он продолжал своё ухаживание, спокойный и уверенный в результате, притом убедив себя, что её холодность была не более чем одной из тех уловок, с помощью которых женщина способна скрывать истинные побуждения своего сердца.

Но внезапно пелену пред ним разорвало, и он увидел, насколько велика была его ошибка. Жантон стала наречённой невестой некоего Андре Деше, капитана из армии Дюмурье[4]. Эту новость с чёрной яростью в душе выслушал Брутус в то утро от гражданина Гильбо — её отца — и из-за этого сидел богохульствуя в своей выбеленной извёсткой комнате.

Ему вспомнился ехидный взгляд, который сопровождал сообщение Гильбо, и Деманьи заставил заработать свой злобный, коварный ум, чтобы изыскать способ, каким бы он смог отплатить гражданину Гильбо за ехидный взгляд и Жантон за её равнодушие.

Cлухи, которые носились не так давно, что Атанас Гильбо имел связь с крамольными ci-devants (бывшими[5] — франц.) в Англии, и каковые слухи в то время, — видя, что они были опасны для человека, избранного им тестем, — Деманьи разом пресекал и игнорировал, теперь вспомнились ему снова. Что, если в них таится крупица истины? Pardieu! (Ей-богу! — франц.) Святая Гильотина[6] благородно свершит за него его дело возмездия!

Как только у него зародилась эта мысль, Деманьи очнулся и позвал Виллета, громилу санкюлота[7], который был одновременно и его порученцем (эвфемизм[8], каковым законы равенства заменили слово “слуга”), и его шпионом.

Виллет украдкой наблюдал за Деманьи из-под лохматых бровей, пока, повинуясь ему, закрывал дверь. То был молодой человек плотного телосложения, одетый неказисто, как подобает порученцу такого патриота, и обладавший необычайно неприятным и нечистым лицом.

Гражданин Брутус занял место посреди комнаты и устремил глаза-бусинки на своего приспешника.

— Помнишь слух, ходивший с месяц назад, — спросил он, — касательно гражданина Атанаса Гильбо?

— Что он вёл переписку с аристократами в Англии?

— Именно. Мне снова поступило донесение, на сей раз из источника, который заставляет думать, что это, возможно, не лишено основания.

— Основания! — эхом отозвался Виллет. — Да разве я не заверял вас тогда, что каждое слово тех слухов было правдой? Если нужны доказательства…

— Доказательства! — возбуждённо перебил его Деманьи. — Есть ли доказательства, человече?

— Полным-полно. Я узнал от порученца гражданина Гильбо, моего кузена Роднара, что в алькове[9], который всегда заперт, у Гильбо куча изменнических бумаг, которых хватило бы, чтобы гильотинировать половину Онфлёра.

— Можешь пообещать, что твой кузен не ошибся?

— Ошибся? Вы не знаете Роднара, гражданин мэр.

— Хм. Если он такой же ловкач по замочным скважинам, как и ты, Виллет, его сведения должны быть достоверны.

Жёсткие губы порученца при этой толике лести сложились в улыбку.

— Мне надо самому поговорить с этим Роднаром, — сказал Деманьи.

— Я приведу его к вам сегодня вечером.

— Так и сделай. Можешь идти.

— Внизу двое военных, — объявил Виллетт, перемещаясь к двери. — Они проездом в Онфлёре и рассчитывают пробыть здесь до завтра. Документы у них исправные. В мэрию явились за billets de logement (квитанциями на постой — франц.).

— Очень хорошо. Пусть Барре выдаст, — ответил мэр, слишком поглощённый мыслями о другом предмете, чтобы сейчас уделять военным много внимания. Мгновение спустя его осенила идея: — Виллет, — сказал он, — укажи Барре поместить обоих у гражданина Гильбо. Это может послужить интересам Республики.

Деманьи даже не догадывался, как эта мелочная злоба должна была обернуться его собственной погибелью.

Кабы Виллет был слугой, он бы поклонился и удалился в молчании; будучи порученцем, он подмигнул, закрывая дверь, и пошёл вниз, насвистывая “Марсельезу” [10].

В комнате на первом этаже, где в мэрии велось делопроизводство, Виллет обнаружил двух военных, ожидавших, что им выделят квартиры.

Оба были одеты в синие республиканские мундиры, белые нанковые[11] панталоны и чёрные гетры; но тогда как один из них — здоровенный парень, чьи фигура и рост свидетельствовали о громадной силе, — был обременён ранцем и бесстрастно опирался на мушкет, то другой, более молодой, с красивым располагающим лицом, носил шпагу и суконные офицерские эполеты. Золотой эполет считался у Конвента противоречащим закону равенства.

В дальнем конце унылой комнаты стоял стол, заваленный бумагами, за ним сидел секретарь Барре. Это был бледноликий молодой человек изящного вида, одетый с опрятностью и благопристойностью, от которых, по разумению Виллета, попахивало аристократом.

— Гражданин мэр желает, чтоб вы расквартировали этих синемундирников у гражданина Гильбо, — сказал порученец в своей развязной манере.

Бледноликий секретарь кивнул и обмакнул перо в чернильницу.

— Будет сделано… Эти письма только что пришли. Одно письмо — от Комитета общественного спасения[12] с извещением о прибытии сюда сегодня вечером гражданина депутата Дантона[13]. Гражданин мэр должен быть осведомлён незамедлительно. Не изволите ли отнести ему письмо?

Виллет взял документ в молчании — молчании, которое было каким-то раздражённым, — и покинул комнату.

Когда он ушёл, секретарь ненадолго склонился над своими бумагами, затем, поднявшись, вручил квитанции — по одной каждому из ожидавших военных.

— Вы расквартированы у гражданина Атанаса Гильбо, Rue Nationale (улица Национальная — франц.). Это третья улица налево, после того как пройдёте…

— Я знаю дорогу, — прервал офицер.

Секретарь, казалось, удивился, но ничего не сказал. Наблюдения научили его, что в нынешние времена дольше всех жили те, кто говорил меньше всего. Благодарность офицера он воспринял с меланхоличной улыбкой и, когда военные ушли, сел переписывать реестр подозреваемых, за которыми ищейка Брутус хотел установить надзор.

Когда военные покинули мэрию и направились вдоль набережной, молодой офицер весело рассмеялся.

— Parbleu (чёрт-те что — франц.), Симон! Подумай только! Меня у Гильбо расквартировывает мой соперник. Хорошо было бы ему для начала спросить моё имя! А Гильбо утверждает, что этого человека следует опасаться. Ба!

— Тсс! — воскликнул его сотоварищ-геркулес, встревоженно оглядываясь по сторонам. — Когда же ты оставишь привычку разговаривать крича во всё горло? В один прекрасный день это будет стоить тебе головы, будь уверен. Что до остального, юмора ситуации я не улавливаю. У этой скотины не займёт много времени обнаружить суть своего промаха, а у мэров имеется неприятный способ исправлять промахи.

— Тьфу! Мы уезжаем завтра вечером.

— А что, если он сегодня же узнает, что разместил капитана Андре Деше у гражданина Гильбо?

— Ну и что с того? Разве ты не слышал, как тот парень сказал, что сегодня вечером в Онфлёре будет Дантон? Если понадобится, я обращусь к нему. Он не провинциальный мэр, и солдат может искать у него справедливости.

— Справедливости! — возразил Симон с подчёркнутым пренебрежением. — И что такое справедливость, если гражданин мэр укажет на тебя обвиняющим пальцем Республики? Справедливость, друг мой, это синоним гильотины.

— Чёрт тебя побери, Симон, за то, что ты самый угрюмый сотоварищ, которым когда-либо был проклят добрый патриот. Посмотри, как ярко светит солнце! У нас месяц фрюктидор[14], и завтра день моей свадьбы. Кто говорит о гильотинах?

Крякнув, Симон впал в молчание и так и шагал рядом со своим другом Андре, пока они не достигли Национальной улицы.

Крошка Жантон радостно приветствовала своего возлюбленного, а старику Гильбо показалось превосходной шуткой, что Деманьи нечаянно расквартировал Андре у него.

Он возмущался, однако, из-за того, что именно в этот день ему пришлось прогнать своего порученца Роднара, которого он поймал на шпионстве. Каким бы обыденным ни было это происшествие, оно сразу пробудило в Симоне инстинктивные подозрительность и пессимизм. Ему казалось возможным, что этим самым поступком Гильбо вложил оружие в нечистоплотные руки Деманьи. Что помешало бы этому Роднару поклясться в любой лжи против Гильбо? То были дни, когда привлечение к суду за измену народу шло по пятам вслед за подозрением или обвинением. Требовалось малейшее доказательство, а иногда обходилось и вовсе без оного. В победном продвижении свободы не было досуга слишком долго останавливаться на таких пустяках.

Однако Симон придержал свои дурные предчувствия при себе, не желая, высказав их, бросить тень на беззаботное счастье своего друга Андре и крошки Жантон.

То, что его страхи не были беспочвенны, подтвердило происшествие, которое случилось в доме несколько часов спустя. Его обитатели были разбужены глубокой ночью громким стуком в парадную дверь. Старик Гильбо поднялся в трепете и с сотней страхов в сердце, — поскольку он действительно был заговорщиком, его совесть была неспокойна, — и пошёл вниз в ночном колпаке и халате узнать причину этого полуночного посещения.

Едва он отпер дверь, как её широко распахнула могучая рука, и здоровенный громила во фригийском колпаке[15] — этом ужасающем символе кровожадного патриотизма — шагнул в дом, сопровождаемый двумя другими мужчинами. Один из них нёс фонарь, который поднял так, чтобы свет упал на лицо Гильбо. Это был Роднар — уволенный порученец Гильбо.

— Вы тот самый бесчестный изменник Атанас Гильбо?! — закричал мужчина в красном колпаке.

Сердце у старика словно бы сжалось. Его предали! Тем не менее, действуя скорее инстинктивно, чем осознанно, он кротко ответил:

— Я Атанас Гильбо, но я не изменник. Кто вы и что у вас за дело в такой час?

— Дело народа не знает часов; оно на все времена, — последовал напыщенный ответ. И в грубых выражениях, уснащённых множеством гнусных слов, этот патриот далее сообщил Гильбо, что Комитету общественного спасения стало известно, будто тот состоит в изменнической переписке с крамольными аристократами, и что они пришли наложить печать Республики на дверь некоего алькова, где, как известно, содержатся документы, которые подтвердят данное обвинение.

Холодный озноб пробрал старого конспиратора. Всё же он сохранил самообладание и запротестовал, что произошла какая-то ошибка.

— Знаете ли вы этого человека? — резко спросил патриот, указывая на Роднара.

Гильбо поднял свечу так, чтобы свет упал на злорадное лицо шпиона.

— Да. Он был моим порученцем. Я прогнал его за бесчестные поступки. Если ваши сведения исходят от него…

— Вот именно, гражданин Гильбо! — перебил Роднар с грубым смехом. Затем он закричал остальным: — Следуйте за мной, и я покажу вам, где этот аристократ держит свои бумаги!

Пульс Гильбо лихорадочно бился; во рту у него всё пересохло и запеклось. Тем не менее он попытался проявить мужество.

— Стойте! — вскричал он, вставая перед ними. — Это какой-то заговор, чтобы меня ограбить! Где ваш ордер?

Патриот в красном колпаке сунул ему под нос засаленную бумагу с официальной печатью мэра. Гильбо отступил.

— Вы вольны вести обыск, граждане, — сказал он сдавленным голосом и последовал за ними вверх по лестнице.

Поднявшись на второй этаж, Роднар направился в столовую и через неё к двери алькова, в котором, как он знал, содержались свидетельства измены Гильбо. Ключ находился в замке, но по странной случайности не был повёрнут. В этом, как вы поймёте, была рука Божья.

Патриот подметил это обстоятельство, но, вместо того чтобы открыть дверь, как ожидал Гильбо, он просто запер её и засунул ключ в карман. Затем, достав кусок воска, который он принялся размягчать, наложил три здоровенных комка на щель, таким образом соединив дверь и косяк вместе, и сделал на них оттиск здоровенной медной печати.

— Вот так вот, — сказал он, отходя назад, как это делает художник, чтобы обозреть свою работу. — Содержимое данной комнаты теперь под печатью Республики. Только троньте его на свой страх и риск! Завтра утром гражданин депутат Дантон и гражданин мэр придут его изъять.

— Отец, что происходит? — раздался робкий голос позади них.

Мужчины обернулись. В дверях стояла девичья фигурка, вся в белом, светло-русые волосы девушки рассыпались по плечам, а лицо выглядело бледным и испуганным в свете тонкой свечки, которую она держала.

В этом видении было что-то настолько чистое и непорочное, что эти громилы, казалось, затрепетали в её присутствии, и на их языках не нашлось для неё никакой непристойной насмешки.

Ради своего дитяти Гильбо совладал с истерзанными нервами.

— В постель, Жантон! — воскликнул он. — Ты простудишься. Ничего не происходит. Эти граждане здесь по делам Республики, которыми истинные патриоты должны заниматься в любой час. Вот так вот. Иди в постель, дитя.

И она, которой мало понравились взгляды этих насупленных патриотов, повиновалась ему.

Жантон была не единственной, чей сон оказался нарушен. Выше на лестничной площадке двое мужчин перегнулись через перила и прислушивались к звукам, которые до них долетали. Андре в юношеском порыве хотел было сойти вниз, но осторожный Симон почти силой удержал его и велел подождать. Не ранее, чем санкюлоты спустились и за ними закрылась парадная дверь, он позволил Андре настоять на своём. И было хорошо для них всех, что благоразумие Симона продиктовало такую линию поведения.

Как только патриоты ушли и Гильбо больше не надо было исполнять никакой роли, контроль, который он до сих пор удерживал над собой, исчез. Свеча выпала из его обессиленных пальцев, и с невнятным стоном старик осел, обмирая, у стены. В таком состоянии был он найден Андре, который с помощью Симона перенёс его наверх, в ту самую комнату, куда приводили и санкюлотов.

Жантон вошла с побелевшим, испуганным лицом и, опустившись на колени рядом с бесчувственным отцом, в молчании принялась растирать ему руки. Симон оглядел комнату в поисках разгадки смысла полуночного переполоха. Его взгляд упал на опечатанную дверь, и Симон настороженно хмыкнул; он собрался было обратить на это внимание Андре, но тут старик пришёл в себя.

С глубоким вздохом он открыл глаза и ошеломлённо огляделся вокруг, затем внезапно осознание произошедшего во всей своей полноте обрушилось на его разум.

— Боже мой, Боже мой! — запричитал он. — Меня гильотинируют!

— Отец, дорогой отец, — взмолилась Жантон, жалобно глядя в его помертвевшее лицо, — что случилось?

С выражением глубокого горя — горя из-за неё и той боли, которую ему предстояло ей причинить, настолько сильного, что на мгновение оно захватило место его собственных страдания и испуга, он склонил к ней взгляд, положив свою худую белую руку на юную светло-русую голову.

— Будь стойкой, Жантон, — пробормотал он. — Будь стойкой, ma mie (моя крошка — франц.). Утешь тебя Господь! — Затем, внезапно повернувшись к Деше, стоявшему рядом с ним, он сказал: — Андре, поклянись мне своими надеждами на спасение и Спасителем, который умер за нас, что ты будешь любить и лелеять её после… после завтрашнего дня.

Ставшим от волнения странно не похожим на его собственный голосом молодой человек поклялся.

— Было бы хорошо, — резко вмешался бесстрастный Симон, который стоял на заднем плане и обозревал их таким мрачным взглядом, что тот был сродни сердитому, — было бы хорошо, если бы, прежде чем хоронить вас, гражданин Гильбо, мы убедились, что вы мертвы.

Мученическая улыбка скользнула по лицу старика.

— Я на самом деле мёртв, — ответил он. — Эти печати — мой смертный приговор. Думать о побеге было бы безумием, ибо за домом наверняка наблюдают.

— Хм! Что находится в этой комнате? — спросил Симон.

— Связка писем от ci-devants (бывших — франц.) и другие документы, достаточные для того, чтобы отправить на гильотину целый полк народу.

— Значит, раз они так опасны, ясно, что мы должны уничтожить их, — хладнокровно сказал солдат.

— Уничтожить их! — выдохнул Гильбо, вскакивая на ноги. — Ты с ума сошёл? В комнату нет другого входа, кроме этой двери. Если печати будут сломаны, меня гильотинируют!

— И если печати не будут сломаны, вас гильотинируют, так что…

Он вдруг остановился. Жантон упала в обморок.

— Посмотри на свою работу, Симон! — вскричал Андре разгневанным голосом, бросившись вперёд, чтобы поднять бесчувственную девушку. — Зачем говорить об этом с такой жестокостью?

Симон пожал своими здоровенными плечами и, не удостоив ответом обвинения своего друга, обратился к Гильбо и потребовал все подробности посещения патриотов. Получив их, он ненадолго задумался.

— Каков размер алькова? — спросил он наконец.

— Почти половина этой комнаты.

— Такой большой! Хорошо. Вы говорите, что дверь была незаперта?

— Да… по небрежности с моей стороны из-за увольнения Роднара.

— Они повернули ключ, даже не заглянув в комнату?

— Да.

— Болваны! — крякнул Симон. — Но чего ж тогда ожидать Конвенту, когда он набирает таких слуг? Pardieu! (Ей-богу! — франц.) В этом есть рука Провидения, гражданин Гильбо.

— Ты видишь выход? — вскричал старик, дрожа от надежды, смешанной со страхом.

— Мне пришла на ум одна идея. Отчаянные болезни требуют отчаянных средств, гражданин. Мой план может удаться; если да — вы спасены. Если нет — положение, по крайней мере, не станет хуже.

— Симон, Симон! Зачем истязать меня надеждой?

— Гражданин Дантон, — спокойно продолжил Симон, — встаёт рано, и его визита можно ожидать в ранний час. Если так и произойдёт, всё в порядке; если нет, — он с ласкательной многозначительностью провёл пальцами поперёк горла, — мы с вами вместе прокатимся на повозке[16]. Теперь к документам.

Прежде чем Гильбо понял, что солдат собирается делать, тот взялся одной своей могучей рукой за дверную ручку с замком, а другой — за засов примерно в двух пье[17] над ней, затем, упёршись коленом в косяк и напрягшись во всю свою чудовищную силу, он рывком открыл дверь.

Оставшись глух к взволнованным вопросам, которыми его забросали Андре и Гильбо, Симон велел старику достать и уничтожить изобличающие того документы. Гильбо повиновался ему, как во сне, терзаясь то надеждой, то ужасом, совершенно лишённый всякой собственной воли и ведомый одним только решительным голосом солдата.

Жантон шевельнулась в кресле, куда её усадил Андре.

— Смелее, citoyenne! (гражданка — франц.) — вскричал Симон, выступая вперёд. — Мы собираемся спасти вашего отца, и, пока мы действуем, молитесь, чтобы Небо поддержало нас… А теперь, Андре, мне потребуется твоя помощь.

— Но каков твой план?

— Ты поймёшь, покуда мы готовимся. Давай, нам нельзя терять времени... Молитесь, citoyenne. Молитесь, чтобы гражданин Дантон счёл нужным прийти рано — очень рано.

Была ли молитва Жантон услышана и отвечена или нет, я не могу сказать, но часы били семь, когда депутат Дантон, сопровождаемый Деманьи и двумя солдатами, постучал в дверь гражданина Гильбо на следующее утро.

Их впустил сам старик Гильбо, который посторонился, давая пришедшим войти.

Дантон метнул пронзительный взгляд на подозреваемого.

— Вы выглядите бледным, гражданин, — отметил он громовым голосом — голосом, который потрясал всю Францию.

— Hélas! (Увы! — франц.) — возразил Гильбо со вздохом, который отнюдь не был наигранным. — Я не спал всю ночь. Такому жестокому оскорблению подвергли меня, истинного и преданного патриота.

— Посмотрим-посмотрим, — ответил Дантон. — Но если вы таковы, как говорите, чего бояться, чего дрожать, человече?

Гильбо закрыл дверь.

— У меня есть веская причина дрожать. Допущенная ошибка чудовищна…

— Ну-ну, гражданин, — прервал его Деманьи с усмешкой. — Гражданин депутат будет в этом судьёй. Показывайте дорогу к комнате, которую опечатали мои посланцы.

Гильбо ступил на лестницу, но едва он преодолел первую ступеньку, как сверху послышался бешеный стук.

— Что это такое?! — зычно крикнул Дантон.

— Ciel! (Небо! — франц.) — был ответ Гильбо. — Они проснулись! Я боялся, что так и будет, — добавил он с выражением глубокого беспокойства. — О, скорее, граждане! Скорее, пока они меня не погубили!

И он ринулся вверх по лестнице со скоростью, которой пришедшие — хотя и не поняли отчего — поспешили соответствовать.

Прежде чем они оказались на полпути наверх, как оттуда раздался треск ломающегося дерева, сопровождаемый громкими криками “Откройте!”.

— Быстрее, граждане! — крикнул Гильбо, задыхаясь и проявляя все признаки ужаса. И они двинулись ещё быстрее, изумлённые этим неожиданным происшествием.

Они добрались до лестничной площадки, и с заключительным вскриком “Поторопитесь!” Гильбо кинулся в столовую, откуда доносились эти звуки.

Пришедшие достигли порога и в противоположной стороне комнаты увидели дверь, на которую были наложены печати. Одна из дверных филёнок была расколота, и как раз когда они всмотрелись, то показалось, что вся дверь вспучивается будто под воздействием какого-то мощного натиска. Затем внезапно засов и замок отлетели, и с мощным грохотом дверь выскочила из своей рамы и упала, вынеся вместе с собой здоровенное полуодетое мужское тело.

В одно мгновение мужчина оказался на ногах, рыча и ругаясь, и лишь только его взор упал на Гильбо, как этот человек с рёвом прыгнул на старика и схватил его за горло.

— Предатель! Собака! Аристократ! — гремел он, тряся жертву в своей железной хватке.

Несмотря на своё изумление, Дантон приказал сопровождавшим его солдатам разнять этих двоих, прежде чем старика не задушили. Они так и сделали, набросившись на Симона, который, отпустив Гильбо, стряхнул их с себя так, как собака избавилась бы от пары крыс.

— Отпустите меня! — рявкнул он. — Дайте мне поучить этого аристократа, как держать двух солдат, которые сражались и проливали кровь за Францию, под замком и за засовом!

— Потише, человече! — прогремел Дантон, который вообразил, что понял. — Это не выходка старика. Здесь кое-что нуждается в объяснении. — И он метнул косой, недобрый взгляд на Деманьи, лицо которого необыкновенно побледнело.

Симон, казалось, внезапно осознал их присутствие. Осмотрел с головы до пят их, а затем с ними вместе и солдат, после с выдохом, который был чудом актёрства, дал своим рукам опуститься вдоль тела.

— Кто-нибудь окажет мне любезность и объяснит? — сказал он очень тихо.

Андре, который стоял у разломанной двери, изучая запоры, в это время привлёк к себе внимание удивлённым вскриком.

— Симон! — воскликнул он. — Эта дверь была опечатана!

— Опечатана! — выдохнул Саймон.

Дантон повернулся к Деманьи с жестоким смехом, который вселил ужас в сердце мэра.

— Вам лучше объясниться, гражданин мэр, — заметил он холодно.

Мэр попытался объясниться, но был настолько растерян из-за своих страхов, что его объяснение приняло тон и форму оправдания.

Пока он говорил, Дантон переместился к двери алькова и заглянул внутрь. Увидел просторную комнату, вмещавшую большую кровать, на которой была свалена одежда, на столе в углу — таз и кувшин; открытый ранец стоял на стуле, тогда как пол был усеян предметами военного снаряжения и обмундирования.

Он повернулся, когда Деманьи закончил своё объяснение.

— И вот именно по этому дурацкому поводу вы привели меня сюда? — вопросил он тоном, который заставил мэра содрогнуться перед ним. — Так для того, чтобы опечатать спальню этих военных, вы вчера ночью послали сюда своих мирмидонов[18]?

— Боюсь, произошла какая-то ошибка, — начал мэр.

— Ошибка! — эхом отозвался Дантон, вскинув свою огромную голову. — Действительно кажется, что так. Откуда вы получили ваши сведения касательно гражданина Гильбо?

— От Роднара.

— Роднара? Кто такой Роднар?

— Он был моим порученцем, — робко вставил Гильбо. — Вчера я прогнал его, и мне кажется, что он мог выдвинуть своё обвинение со злости. Вы видите, гражданин депутат, насколько это было лживо и безосновательно.

Дантон с минуту строго разглядывал его, и в течение этой минуты судьба старика висела на волоске.

— У вас лицо честного человека, — проговорил наконец депутат, — и, видя, насколько недостоверны сведения против вас, я склонен вам поверить.

— Вы не правы, гражданин Дантон! — вскричал Деманьи в неистовстве. Нахмуренный вид депутата должен был его предостеречь, но дурень оплошал: — Здесь какой-то заговор во всём этом. Могу поклясться перед Богом…

Далее он не продвинулся.

— Богом! — взревел Дантон. — Неужели вы не знаете, что мы отменили Бога? Конвент сделал вас мэром Онфлёра и обвязал вашу талию вот этим шарфом, а вы так мало знаете о доктринах Конвента? Не сомневаюсь, что в скором времени я услышу, как вы закричите “Да здравствует король!”.

— Я не поддамся на это запугивание! — взорвался Деманьи, настолько вне себя от гнева, что пустил благоразумие по ветру. — Дни тирании миновали! Все люди равны, и вам не стоит разыгрывать аристократа передо мной в эпоху свободы!

— Верно, — отвечал Дантон опасно спокойным голосом. — Дни тирании миновали навсегда, и мы живём в век славной свободы: и ради этой свободы и для того, чтобы такие болваны, как вы, гражданин Брутус, не подвергали опасности её существование, мы изобрели особую машинку, с которой вы вскоре сможете близко познакомиться… Граждане солдаты, — добавил он, повысив голос, — арестуйте этого человека. Я обличаю его как врага общественной безопасности.

Напрасны были протесты Деманьи; напрасны были его мольбы; ещё напраснее были его непрестанные кощунства. Солдаты вытаскивали его, остервенело вырывающегося, прочь, пока Дантон извинялся перед Гильбо от имени Французской Республики за неудобства, которые причинила тому несостоятельность одного из её слуг.

Наконец они ушли, а Гильбо, Андре и Симон остались одни в комнате среди обломков двери, которую выбило мощное плечо солдата.

— Благодаренье Богу, — сказал Андре.

— Моё сердце переполнено, друзья мои, — пробормотал Гильбо, и в его взгляде блеснула слеза.

— А мой желудок совершенно пуст, — проговорил Симон торжественно. — Зовите Жантон и, во имя Свободы, давайте завтракать!

Автор иллюстраций — американский художник Фредерик Родриго Грюгер (Frederic Rodrigo Gruger).

Онфлёр — город в Нормандии, в прошлом крупный порт (в XVII–XVIII вв. жители Онфлёра богатели на торговле с американскими колониями), ныне предместье Гавра.

Брутус. Как идейный республиканец, Деманьи поменял имя в честь Марка Юния Брута (лат. Marcus Junius Brutus), древнеримского политического деятеля и военачальника, который, несмотря на близость к Гаю Юлию Цезарю, стал одним из организаторов и непосредственных участников убийства диктатора. Целью заговорщиков было восстановление республики.

Конвент — высший законодательный орган Первой французской республики, действовавший с 21 сентября 1792 года по 26 октября 1795-го в разгар Великой французской революции. Это первый французский парламент, сформированный на основе почти всеобщего избирательного права. Исполнительными и административными органами Конвента являлись комитеты.

Дюмурье — французский генерал и политик. Сотрудничал с революционными властями, но всё же остался сторонником восстановления королевской власти. Эмигрировал в 1793 году, участвовал в борьбе с Наполеоном.

Бывшие — аристократы, лишённые титулов, прав, состояния.

Гильотина — механизм для приведения в исполнение смертной казни путём отсечения головы. Использовать гильотину предложил в 1791 году врач и член Национальной ассамблеи Жозеф Гильотен (её изобретателем он не был). Устройство гильотины обеспечивало мгновенную (что считалось гуманным) смерть даже при минимальной квалификации палача. Кроме того, гильотина применялась ко всем без исключения слоям населения, что подчёркивало равенство граждан перед законом.

Санкюлот (франц. sans-culotte) — буквально: “без кюлотов”. Презрительное прозвище, данное аристократами во время Французской революции 1789 года республиканцам, в большинстве простым людям, носившим длинные брюки вместо аристократических коротких штанов до колен — кюлотов.

Эвфемизм — нейтральное по смыслу и стилю слово, бессмысленное созвучие или описательное выражение, используемое в речи для замены слов и выражений, признанных грубыми или непристойными.

Альков — ниша в стене или боковая комната без окон, где обычно ставили кровати и устраивали спальные места.

“Марсельеза” — патриотическая песня времён Французской революции, принятая в качестве государственного гимна (1795–1804), с 1879 года до настоящего времени снова государственный гимн Франции.

Нанка (от названия китайского города Нанкин) — прочная хлопчатобумажная ткань.

Комитет общественного спасения к осени 1793 года сосредоточил в своих руках всю верховную власть — назначал и смещал чиновников, послов, генералов в действующей армии. Принимал решения об арестах, распоряжался специальным финансовым фондом. Решения этого комитета беспрекословно утверждались Конвентом и становились законами. Постепенно он стал сосредоточием всей власти в революционной Франции.

Дантон, Жорж Жак — французский революционер, видный политический деятель и оратор, один из отцов-основателей Первой французской республики, министр юстиции времён Французской революции, первый председатель Комитета общественного спасения. Казнён в период революционного террора.

Фрюктидор — двенадцатый месяц французского республиканского календаря (1793–1805), соответствовавший периоду с 18/19 августа по 16/17 сентября по новому стилю.

Фригийский колпак — головной убор древних фригийцев: мягкий закруглённый колпак со свисающим вперёд верхом. Похожий головной убор в Древнем Риме получал право носить бывший раб, обретя свободу. Во время Великой французской революции фригийский колпак красного цвета стал символом свободы.

“Прокатимся вместе на повозке…” — то есть позорной повозке смертников.

Пье — французский фут: 32,48 см.

Мирмидоны или мирмидоняне — в греческой мифологии народ, созданный Зевсом из муравьев. В литературной традиции Франции и Англии это слово используется для презрительного обозначения послушной свиты какого-нибудь лица.