Бывают в жизни события, каждым своим обстоятельством, каждой сопутствующей подробностью неизгладимо врезающиеся в память. Сцена, которую я собираюсь сейчас описать, может быть неплохой иллюстрацией к этой мысли. Она стоит у меня перед глазами с такой необычной ясностью, как будто произошла лишь накануне.

Двадцать лет назад, в этом же самом месяце, я, Людвиг Хорейс Холли, сидя у себя дома в Кембридже, корпел над математической задачей — не помню какой. Через неделю я должен был держать экзамен, с тем чтобы занять место в учебном совете, и мой руководитель, как и весь колледж, ждал от меня блистательных результатов. Наконец, в полном изнеможении, я отшвырнул книгу, взял трубку с каминной доски и принялся набивать ее табаком. Тут же на камине стояло длинное узкое зеркало, и при свете свечи я увидел в нем свое отражение — и задумался. Спичка, догорая, обожгла мне пальцы, я выронил ее, но продолжал смотреть в зеркало, все еще в глубокой задумчивости.

— Ну что ж, — произнес я наконец вслух, — я никогда ничего не добьюсь с помощью своей внешности, остается только надеяться на голову.

Может быть, кому-то это замечание покажется не совсем понятным, но я имел в виду вполне определенные недостатки своей наружности. Большинство двадцатидвухлетних мужчин привлекательны хотя бы молодостью, но судьба не послала мне и этого утешения. Представьте себе низкорослого, коренастого мужчину с непомерно широкой грудью, длинными жилистыми руками, глубоко посаженными серыми глазами, низким лбом в густых черных волосах — этот лоб напоминает полузаглохшую лесную делянку, — такова была моя внешность около четверти века назад, такова она, с небольшими изменениями, и поныне. Природа отметила меня каиновой печатью невероятного уродства и в то же время наградила меня невероятной физической силой и незаурядным умом. Я так чудовищно некрасив, что франтоватые молодые люди из колледжа, хотя и гордятся моей силой и выносливостью, избегают появляться в моем обществе. Удивительно ли, что я рос мрачным мизантропом? Удивительно ли, что я предавался размышлениям и работал в одиночестве, что у меня был один-единственный друг? Сама Природа осудила меня на одиночество, я обретаю утешение лишь на ее — ни на чьей больше — груди. Женщины сторонятся меня. Всего неделю назад одна из них, думая, что я ее не слышу, назвала меня «чудовищем» и добавила, что я убедил ее в верности теории о происхождении человека от обезьяны. Однажды я встретил женщину, которая притворилась, будто любит меня, я излил на нее свой неизрасходованный запас чувств. И что же? Когда я не получил значительной суммы денег, на которую рассчитывал, она дала мне отставку. Я умолял ее не покидать меня, как никогда не умолял ни одно живое существо, ибо очень дорожил ею, но она подвела меня к зеркалу.

— Меня можно назвать красавицей, — сказала она. — А вот как назвать тебя?

Мне было тогда двадцать лет.

Итак, я стоял и смотрел в зеркало, испытывая мрачное удовлетворение от своего одиночества — ведь у меня не было ни отца, ни матери, ни брата, — когда кто-то постучал в дверь.

Я не спешил открывать дверь, ибо было уже около двенадцати часов ночи, и я не чувствовал никакого желания разговаривать с каким-либо незнакомцем. В колледже, да и во всем мире, у меня был лишь один друг — возможно, это он?

За дверью кашлянули, я сразу же узнал этот кашель и отпер замок.

В комнату торопливо вошел человек лет тридцати, с очень красивым, хотя и довольно изможденным лицом. В правой руке он с трудом тащил массивный железный сундучок. Взгромоздив сундучок на стол, он сильно закашлялся. Кашлял долго-долго, пока весь не побагровел. Не в силах стоять, он повалился в кресло и начал харкать кровью. Я плеснул в бокал немного виски и протянул ему. Он выпил, и ему как будто бы полегчало, но не намного.

— Почему ты так долго меня не впускал? — проворчал он. — Эти сквозняки для меня просто смерть!

— Я не знал, что это ты, — объяснил я. — Время-то уже позднее.

— Я думаю, это мое последнее посещение, — ответил он с жуткой гримасой, долженствующей изображать улыбку. — Плохи мои дела, Холли. Очень плохи. Вряд ли я дотяну до завтрашнего утра.

— Глупости! — сказал я. — Сейчас я сбегаю за доктором.

Повелительным взмахом руки он отклонил мое предложение:

— Я рассуждаю вполне здраво, не надо никаких докторов. Я ведь изучал медицину и знаю о своей болезни все, что следует знать. Ни один доктор не может уже помочь мне. Настал мой последний час! Целый год я живу только чудом... А теперь послушай меня, и как можно внимательнее, потому что у меня не будет возможности повторить то, что я тебе скажу. Мы дружим уже два года — и что ты обо мне знаешь?

— Я знаю, что ты богат и по какой-то своей причуде поступил в наш колледж в том возрасте, когда почти все другие его заканчивают. Я знаю, что ты был женат, но твоя жена умерла при родах и что ты мой лучший, можно сказать, единственный друг.

— А знаешь ли ты, что у меня есть сын?

— Нет.

— У меня есть пятилетний мальчик. Он достался мне слишком дорогой ценой, ценой жизни его матери, поэтому я даже не хотел его видеть. Холли! С твоего, разумеется, согласия, я хочу назначить тебя опекуном моего сына.

Я едва не выпрыгнул из кресла:

— Меня?

— Да. Я хорошо изучил тебя за эти два года. С тех пор как я понял, что обречен, я неустанно ищу человека, которому мог бы доверить и мальчика, и вот это... — Он постучал по сундучку. — Никого более подходящего, чем ты, Холли, мне не найти; ты похож на дерево с грубой, шершавой корой, но прочной и здоровой сердцевиной... Послушай, мой мальчик — единственный потомок одного из самых древних, насколько позволяет проследить генеалогия, родов мира. Рискуя вызвать у тебя на губах недоверчивую улыбку, я все же скажу, что моим шестьдесят пятым или шестьдесят шестым предком был египетский жрец Исиды — Калликрат[3]. Его отец — один из наемных греческих воинов Хак-Хора, мендесийского фараона двадцать девятой династии, а его дед, по-видимому, тот самый Калликрат, которого упоминает Геродот[4]. Примерно в триста тридцать девятом году до Рождества Христова, когда пал последний фараон, этот Калликрат (жрец), нарушив обет безбрачия, бежал из Египта с влюбившейся в него принцессой Аменартой; их корабль потерпел крушение у берегов Африки, недалеко от залива Делагоа, точнее, севернее его. Весь экипаж погиб, спаслись только он сам и его жена. Им пришлось претерпеть тяжкие испытания, но в конце концов они нашли приют у могущественной царицы дикого народа, белой женщины необыкновенной красоты; при обстоятельствах, в которые я не хотел бы вдаваться, ибо ты узнаешь их, вскрыв сундучок, эта царица убила нашего предка Калликрата. Его жене, однако, каким-то образом удалось бежать. В конце концов она добралась до Афин и там родила сына, названного ею Тисисфеном, то бишь Мстителем. Через пять с лишним веков ее потомки переехали в Рим. Об этом переезде не сохранилось никаких сведений. Возможно, они все еще не отказались от мысли о мести, воплощенной в самом имени Тисисфен. К тому времени они, правда, изменили фамилию на Виндекс, с тем же значением — Мститель. В Риме они также прожили около пяти веков. Когда в семьсот семьдесят четвертом году Шарлемань вторгся в Ломбардию, где они тогда обосновались, глава рода примкнул к великому императору, перешел с ним через Альпы и поселился после ряда переездов в Бретани. Через восемь поколений очередной глава рода переехал в Англию, где тогда царствовал Эдуард Исповедник, и во времена Вильгельма Завоевателя сумел достичь высокого положения и власти. С тех пор и вплоть до нынешнего дня наша генеалогия прослеживается без каких бы то ни было перерывов. Нельзя сказать, чтобы фамилия Винси — так она была переделана в Англии — особенно славилась: наши английские предки никогда не достигали самых вершин. Кое-кто служил в войсках, кое-кто занимался торговлей, но они всегда сохраняли достаточный уровень респектабельности, хотя и оставались в строгих рамках посредственности. Со времен Карла Второго и по начало нынешнего столетия они подвизались на поприще торговли и промышленности. Мой дед-пивовар сколотил довольно приличное состояние и в тысяча семьсот девяностом году отошел от дел. В тысяча восемьсот двадцать первом он умер, оставив все свое состояние моему отцу, который промотал значительную его часть. Через десять лет скончался и он, завещав мне пожизненную ренту в две тысячи фунтов ежегодно. Тогда-то, изучив содержимое вот этого — он показал на железный сундучок, — я предпринял экспедицию, которая окончилась довольно плачевно. На обратном пути, путешествуя по югу Европы, я остановился в Афинах. Там я встретился со своей будущей женой, которая, как и наш древний предок Калликрат, вполне заслуживала эпитета «Прекрасная». Мы поженились, а через год во время родов она умерла.

Несколько мгновений он сидел молча, подпирая подбородок ладонью, потом продолжал:

— Женитьба помешала мне осуществить до конца свой замысел, а теперь уже слишком поздно. У меня не остается ни дня, Холли, ни дня. Если ты согласишься принять опекунство, ты узнаешь все, до подробностей. После смерти жены я начал готовиться к новой экспедиции. Начать, на мой взгляд, следовало с изучения восточных языков, прежде всего арабского. С этой целью я и поступил в колледж. В скором времени, однако, у меня развилась тяжелая болезнь, и вот я при смерти. — И, как бы в подтверждение своих слов, он разразился новым приступом кашля.

Я подлил ему виски, и, передохнув, он продолжил:

— Я никогда не видел своего сына Лео со времени его рождения. Это было свыше моих сил. Но говорят, что мальчик он смышленый и красивый. В этом конверте, — он достал адресованное мне письмо, — хранится план его образования. План этот довольно необычный, и я не могу доверить его осуществление человеку незнакомому. Итак, снова: принимаешь ли ты мое предложение?

— Сперва я должен знать, в чем это предложение состоит, — ответил я.

— Ты должен будешь жить вместе с Лео, пока ему не минет двадцать пять. Запомни: я не хочу, чтобы он ходил в школу, как все прочие дети. В двадцать пятый год его рождения твое опекунство заканчивается; этими вот ключами, — он положил их на стол, — ты откроешь железный сундучок, пусть Лео хорошенько ознакомится со всем, что в нем хранится, и скажет, готов ли он отправиться на поиски. Ничто его, во всяком случае, к этому не обязывает. Теперь об условиях. Мой нынешний доход — две тысячи двести фунтов ежегодно. Половина этого дохода будет выплачиваться тебе пожизненно — если, конечно, ты примешь опекунство, — соответственно твое вознаграждение составит тысячу фунтов, ибо тебе придется посвятить своим обязанностям все силы и время. Сто фунтов пойдет на содержание мальчика. Всю остальную сумму ты будешь откладывать до достижения им двадцати пяти лет, так что, если он решит отправиться на поиски, у него будет вполне достаточно для этого.

— А если я умру? — спросил я.

— Тогда обязанности опекуна примет на себя Высокий суд, а там уж все зависит от самого мальчика. Не забудь только в своем завещании отписать ему сундучок. Не отказывайся, Холли. Поверь мне, ты не будешь внакладе. Ты ведь не рожден, чтобы вращаться в обществе, — это только ожесточит твое сердце. Через несколько недель ты станешь членом ученого совета, и твоего жалованья вместе с денежной рентой, которую я тебе оставляю, вполне достаточно, чтобы по мере желания заниматься научной работой, посвящая свой досуг спорту, который ты так любишь.

Он смотрел на меня с глубоким беспокойством, но я все еще колебался, не решаясь взвалить на себя такое необычное бремя.

— Умоляю тебя, Холли. Мы были с тобой добрыми друзьями, и у меня уже не остается времени перепоручить мальчика кому-нибудь другому.

— Хорошо, я согласен, — сказал я. — При условии, конечно, что в этом письме не окажется ничего, что могло бы принудить меня переменить свое решение. — И я притронулся к конверту, который он положил на стол рядом с ключами.

— Спасибо тебе, Холли, спасибо. Там нет ничего подобного. Поклянись именем Бога, что заменишь мальчику отца и точно выполнишь все мои наставления.

— Клянусь! — торжественно провозгласил я.

— Замечательно. Помни только, что в один прекрасный день я спрошу с тебя за все отчет. Даже умерев, всеми забытый, я буду продолжать жить. Смерти нет, есть только переход, Холли, — в свое время ты в этом убедишься. И я верю, что даже этот переход можно отсрочить — при определенных, конечно, условиях.

Тут его схватил ужасающий приступ кашля.

— Все, — сказал он, — пора уходить. Сундучок у тебя. Завещание, в котором я назначаю тебя опекуном сына, — среди моих бумаг. Ты будешь щедро вознагражден, Холли. Я знаю, ты человек честный, но, если ты не оправдаешь моего доверия, клянусь Небом, я не прощу тебе этого! Берегись!

Я был слишком ошеломлен, чтобы хоть что-нибудь ответить. Он поднял свечу и посмотрел в зеркало. Болезнь неузнаваемо изменила его некогда прекрасное лицо.

— Добыча для червей, — произнес он. — Странно подумать, что через несколько часов я обращусь в холодное неподвижное тело, — путешествие подошло к концу, игра сыграна. Послушай, Холли, если и стоит жить, то только ради любви. В этом я убедился по опыту собственной жизни. Но мой сын Лео, если у него достанет смелости и веры, должен быть счастлив. Прощай, мой друг! — И с неожиданным приливом нежности он обнял меня одной рукой и поцеловал в лоб.

— Погоди, Винси, — сказал я, — если ты и в самом деле так плохо себя чувствуешь, я схожу за врачом.

— Нет-нет, — запротестовал он. — Обещай, что не сделаешь этого. Смерть уже пришла за мной, и я хотел бы умереть в одиночестве, как отравленная крыса.

— Ничего с тобой не случится, ты будешь жить, — сказал я.

Он улыбнулся, прошептал одними губами: «Помни же!» — и вышел.

Я сел и принялся протирать глаза, чтобы убедиться, что все это происходило наяву. Никаких сомнений не могло быть. Тогда я предположил, что Винси был пьян. Я знал, что он давно уже тяжко болен, но какой человек может предугадать день и час своей смерти с абсолютной точностью? Будь он при смерти, откуда взялись бы у него силы тащить тяжелый железный сундучок. Чем больше я размышлял, тем неправдоподобнее казалась мне вся эта история, ибо я был тогда еще недостаточно умудрен, чтобы знать, какие удивительные, даже непостижимые для здравого рассудка чудеса случаются на белом свете. Но я уже получил убедительный урок. Правдоподобно ли, чтобы отец не видел своего пятилетнего сына с самого его младенчества? Нет. Правдоподобно ли, чтобы он мог точно определить день своей смерти? Нет. Правдоподобно ли, чтобы он мог проследить свою родословную более чем на три столетия до Рождества Христова? Правдоподобно ли, чтобы разумный вроде бы человек доверил опекунство над сыном приятелю по колледжу, да еще и завещал ему половину состояния? Нет, конечно! Ясно, Винси был пьян или не в своем уме. Что же это все означает тогда? И что хранится в запечатанном железном сундучке?

В полном смятении и замешательстве я решил лечь спать: утро вечера мудренее. Я убрал оставленные Винси ключи и письмо в портфель, а железный сундучок спрятал в большую дорожную сумку, после чего улегся и забылся крепким сном.

Мне показалось, будто я проспал всего несколько минут, когда меня разбудил чей-то голос. Я сел на кровати и огляделся. Было уже совсем светло — пробило восемь.

— В чем дело, Джон? — спросил я у слуги, который был у нас с Винси один на двоих. — У тебя такой вид, как будто бы ты только что видел призрака.

— Я и видел, сэр, — ответил он, — только не призрака, а мертвеца, а это еще похуже. Я заходил, как обычно, к мистеру Винси, чтобы разбудить его, а он лежит весь закоченелый — помер, стало быть.

Разумеется, скоропостижная кончина мистера Винси сильно взбудоражила колледж, но все знали, как тяжело он болел, и по предоставлении доктором соответствующей справки решили не проводить расследование. В те годы расследование не являлось обязательным, и его старались избегать, так как нередко оно приводило к скандальным разоблачениям. При таких обстоятельствах меня не допрашивали, а сам я никому не рассказывал о нашей последней встрече, упомянул только, что он заходил ко мне, как это часто бывало. В день похорон из Лондона прибыл адвокат, он проводил моего бедного друга в последний путь и тут же уехал со всеми бумагами и документами. Разумеется, я ничего не сказал ему о железном сундучке, оставленном мне на хранение. В течение последующей недели не произошло ничего заслуживающего внимания. Я с головой ушел в подготовку к экзамену, поэтому даже не присутствовал на похоронах и не говорил с адвокатом. Наконец я сдал экзамен, вернулся домой и плюхнулся в кресло, довольный своим успехом, а это действительно был успех, и блистательный.

Вот тогда-то, освободясь наконец от заботы, которая много дней поглощала все мои мысли, я вспомнил о событиях ночи накануне смерти бедного Винси. Что же все это означает? — вновь спросил я себя. Услышу ли я еще об этом деле, а если нет, то как следует поступить с загадочным сундучком? Я сидел и размышлял, и чем больше я размышлял, тем тревожнее становилось на душе: таинственное ночное посещение, предчувствие неминуемой смерти, моя торжественная клятва, в случае нарушения которой Винси грозился призвать меня к ответу даже с того света, — все это требовало объяснения. Уж не совершил ли мой друг самоубийства? Похоже было, что так. И что это за поиски, о которых он говорил так невнятно? Во всем этом было что-то сверхъестественно странное, и, хотя я человек отнюдь не нервный и не склонен тревожиться по поводу событий или явлений, которые выходят за рамки реальности, в мое сердце закрадывался страх, я уже начинал жалеть, что впутался во всю эту историю. Это раскаяние преследует меня вот уже двадцать лет.

Неожиданно послышался стук в дверь, мне принесли большой голубой конверт. С первого же взгляда я понял, что это официальное послание от нотариуса, скорее всего относительно моего опекунства. Это письмо — я все еще продолжаю его хранить — гласило:

Сэр, наш клиент, покойный М. Л. Винси, эсквайр, скончавшийся 9-го числа сего месяца в Кембриджском колледже, оставил завещание (копия прилагается), в котором назначает нас исполнителями своей последней воли. Из завещания следует, что в случае Вашего согласия принять опекунство над Лео Винси, единственным сыном покойного мистера Винси, ребенком пяти лет от роду, Вам будет выплачиваться пожизненная рента с капитала, вложенного в консоли. Если бы мы сами лично, во исполнение точных и недвусмысленных распоряжений мистера Винси, как устных, так и письменных, не составили означенный документ и если бы он не заверил нас, что руководствуется чрезвычайно вескими соображениями, мы вынуждены были бы — столь необычны предусматриваемые в нем условия — ходатайствовать, чтобы Высокий суд, в целях защиты интересов ребенка, признал завещателя недееспособным. Будучи, однако, хорошо осведомлены, что завещатель являлся джентльменом глубокого ума и проницательности и что у него нет никаких родственников, которым он мог бы доверить опекунство, мы воздерживаемся от опротестования последней воли покойного.

Мы ждем Ваших распоряжений о ребенке и о выплате причитающейся Вам части ренты.

Искренне преданные Вам, сэр,

Джеффри и Джордан

Отложив письмо, я пробежал глазами завещание, которое, судя по его непонятности, было составлено с соблюдением строжайших юридических принципов. Насколько я мог уяснить, в нем повторялось все сказанное мне другом накануне смерти. Стало быть, все это верно. Отныне я опекун мальчика. Тут я вспомнил о письме, оставленном вместе с сундучком, принес и вскрыл его. В письме, как и следовало ожидать, говорилось, что я должен распечатать сундучок в тот день, когда Лео исполнится двадцать пять, и что его образование должно включать в себя изучение греческого и арабского языка и высшей математики. В постскриптуме указывалось, что в случае, если Лео умрет, не достигнув двадцати пяти лет, хотя такая возможность и маловероятна, я могу открыть сундучок сам и, ознакомясь с его содержанием, действовать по своему усмотрению. Если же я не захочу что-либо предпринять, я должен уничтожить сундучок со всем его содержимым. Ни при каких обстоятельствах я не должен передавать сундучок кому-нибудь другому.

Письмо не добавляло ничего существенно нового к тому, что я уже знал, и, конечно, никоим образом не препятствовало мне выполнить свое обещание покойному другу, поэтому оставалось лишь сообщить господам Джеффри и Джордану, что по истечении десяти дней я буду готов возложить на себя обязанности опекуна. Затем я обратился к начальству колледжа и рассказал им все, что счел целесообразным, а это было не так уж много; хотя и со значительным трудом, мне все же удалось убедить их, чтобы в случае, если я буду утвержден членом ученого совета, а в этом не было никаких сомнений, мне позволили жить вместе с ребенком. Их согласие, однако, было оговорено условием, что я освобожу квартиру, занимаемую мною в колледже. После недолгих поисков мне удалось снять прекрасную квартиру рядом с воротами колледжа. Далее мне предстояло найти няню. По зрелому размышлению я пришел к выводу, что не могу допустить, чтобы воспитанием ребенка руководила какая-нибудь женщина, которая к тому же могла похитить у меня его привязанность. Мальчик уже в том возрасте, когда вполне может обойтись без женской помощи, поэтому я принялся искать подходящего слугу-мужчину. Мне удалось подыскать очень на вид благопристойного, круглолицего молодого парня; он работал в конюшне, предназначенной для охотничьих лошадей, но сказал, что вырос в семье из семнадцати душ, с детства привык к заботе о своих многочисленных братишках и сестричках и охотно возьмет на себя попечение о мастере Лео, когда тот прибудет. Я отвез сундучок в город и оставил на хранение своему банкиру. Затем купил несколько пособий по уходу за детьми и их воспитанию, проштудировал их сам и прочитал вслух Джобу — так звали молодого слугу. Оставалось только ждать.

Мальчика доставила пожилая особа, она горько плакала, расставаясь с ним. Малыш оказался прехорошеньким — никогда не видел более прелестного. У него были серые глаза, широкий лобик, четко, точно на камее, вырезанное лицо, отнюдь не худое или истощенное. Особенно хороши были короткие золотистые кудряшки. Когда няня наконец нашла в себе силы проститься и уйти, он немного похныкал, но скоро успокоился. Никогда не забуду этой сценки. Вот он стоит, очаровательный малыш, трет кулачком один глаз, а другим посматривает на нас с Джобом. В золотых завитках его волос играет солнечный свет, льющийся из окна. Я сижу в кресле и маню его рукой, а Джоб, стоя в углу, издает какое-то странное кудахтанье, которое, по его мнению, подкрепленному предыдущим опытом, должно успокаивать детей, внушать им доверие, одновременно он катает взад и вперед преуродливую деревянную лошадку; делает он это с таким остервенением, что возникает невольное сомнение, в своем ли он уме. Так продолжается несколько минут. Затем малыш вытягивает ручонки и бросается ко мне.

— Ты хороший дядя, — говорит он. — Страшный, но хороший.

Через десять минут он поедает уже большой бутерброд с маслом, со всеми признаками довольства на лице. Джоб хотел было намазать джем поверх масла, но я решительно воспротивился, напомнив о тех авторитетных наставлениях, которые я ему читал.

В скором времени (я только-только успел стать членом ученого совета) мальчик сделался любимцем всего колледжа, куда, несмотря на все запреты, прибегал по сто раз на дню, — есть такие баловни судьбы, ради которых смягчаются и самые строгие правила. На алтарь этого маленького божества возлагались бессчетные приношения, и у меня возникла даже серьезная размолвка с одним старым членом ученого совета, давно уже покойным, который считался черствейшим человеком во всем университете и терпеть не мог детишек. Какое-то время нашего малыша поташнивало. Джоб стал внимательно за ним приглядывать — и что же обнаружилось? Бессовестный старикан заманивал Лео к себе и скармливал ему несчетное множество конфет с ликером. «Как ему не стыдно! — возмущался Джоб. — А ведь он был бы уже дедом, если бы поступил как все люди». Эти слова означали, что ему следовало давно жениться, тогда бы он не приставал к чужим детям.

К сожалению, я не могу отвлекаться на описание тех чудесных лет, которые я все еще вспоминаю с глубокой нежностью. Время шло, и с каждым годом наша с Лео взаимная привязанность росла и росла. Мало кто так любит своих сыновей, как я — Лео, и мало кто из сыновей питает такую глубокую и прочную любовь, как Лео ко мне.

Мальчик превратился в подростка, подросток — в молодого человека, и все это время он становился красивее и красивее как телом, так и духом. В пятнадцать лет за ним укрепилось прозвище Прекрасный Принц, а за мной — Чудище. Каждый день, выходя на прогулку, мы слышали за спиной: «Прекрасный Принц» и «Чудище». Однажды, обиженный за меня, Лео набросился на здоровенного, вдвое больше его, мясника и задал ему хорошую взбучку. Я прошел мимо, сделав вид, будто ничего не заметил, но, видя, что драка затянулась, вернулся и стал подбадривать Лео громкими криками. Шуткам по этому поводу не было конца, и тут уж я ничего не мог поделать. Когда Лео стал постарше, студенты последнего курса придумали для нас новые прозвища. Меня они окрестили Хароном, а Лео стали называть Греческим Богом. Не буду распространяться о своем собственном прозвище, скромно замечу лишь, что я никогда не был красив и с годами моя внешность не изменилась к лучшему. Что до Лео, то он вполне заслуживал такого прозвища. В двадцать один год он мог служить натурой для статуи молодого Аполлона. Никогда не встречал никого более красивого и в то же время совершенно равнодушного к своей красоте. К тому же он очень умен, схватывает все на лету, хотя и лишен задатков истинного ученого. Не хватает целеустремленности, качества, может быть, и скучного, но необходимого. В его образовании мы строго следовали отцовской воле, и общие результаты — особенно что касается греческого и арабского — можно считать удовлетворительными. Я и сам выучил арабский, чтобы оказывать ему помощь, но через пять лет он знал язык не хуже меня, почти так же основательно, как наш общий учитель-профессор. Я всегда увлекался спортом, это единственная моя страсть, и каждую осень мы отправлялись охотиться либо ловить рыбу в Шотландию, Норвегию, а как-то раз даже в Россию. Стрелок я меткий, но даже и в этом он превзошел меня.

Когда Лео минуло восемнадцать, я вернулся в прежнюю квартиру и определил Лео в свой колледж. В двадцать один он уже получил степень, не очень, может быть, высокую, но удовлетворительную. Тогда-то я и рассказал ему кое-что о его происхождении и о той тайне, которая маячила впереди. Само собой, он был очень заинтригован, и, само собой, я объяснил, что его любопытство не может быть пока удовлетворено. Я предложил, чтобы Лео подготовился к получению права на адвокатскую практику, надо же ему чем-то заняться в ожидании двадцатипятилетия, и он согласился. Учился он по-прежнему в Кембридже и только по вечерам уезжал иногда в Лондон, чтобы поужинать.

У меня была с ним лишь одна трудность: каждая или почти каждая молодая девушка, с ним знакомившаяся, непременно в него влюблялась. Отсюда плодились всякие осложнения; описывать их здесь нет нужды, но неприятностей они доставляли немало. В общем, однако, он вел себя как человек порядочный, большего я не могу сказать.

И вот наконец наступил двадцать пятый день его рождения, день, когда начинается эта странная и в некоторых отношениях ужасная история.

Накануне дня рождения мы с Лео съездили в Лондон и получили там в банке таинственный сундучок, оставленный на хранение еще двадцать лет назад. Его принес тот же самый клерк, что и принял. Он хорошо помнил, куда убрал сундучок; в противном случае, по его собственному признанию, найти сундучок было бы очень трудно, потому что его сплошь затянуло паутиной.

Вечером мы возвращались с нашей драгоценной ношей в Кембридж; в ту ночь мы спали так мало, если вообще спали, что могли бы пожертвовать сном, не став от этого ничуть беднее. Рано утром, еще в сумерках, Лео явился ко мне, в халате, с предложением немедленно приступить к делу. Я ответил, что нам не пристало пороть горячку: ждали двадцать лет, подождем и до завтрака. Ровно в девять — с необычайной точностью — мы уселись завтракать; я был так поглощен своими мыслями, что вместо сахара положил в чай Лео кусок бекона. Мое возбуждение, естественно, передалось и Джобу: он умудрился отломать ручку у дорогой севрской чашки, точно такой же, по моим предположениям, как та, из которой Марат пил чай в ванне, когда его убили.

Наконец Джоб убрал посуду и по моей просьбе принес сундучок, водрузив его на стол с такой опаской, как будто он был начинен взрывчаткой. Он уже собирался уйти, но я остановил его:

— Погоди, Джоб. Если мистер Лео не возражает, я предпочел бы, чтобы при вскрытии сундучка присутствовал беспристрастный свидетель, способный держать язык за зубами.

— Хорошо, дядя Хорейс, — сказал Лео (я приучил его называть меня «дядей», хотя иногда он и прибегал к довольно непочтительному обращению «старина» или «дядюшка»).

Джоб притронулся к голове таким жестом, как если бы притрагивался к шляпе.

— Запри дверь, Джоб, — распорядился я, — и принеси мне портфель.

Джоб принес портфель, и я достал из него ключи, которые бедный Винси, отец Лео, вручил мне накануне смерти. Ключей было три: самый большой — почти современного вида; второй — поменьше, явно старинный; что же касается третьего, то никто из нас не видел ничего подобного: это была полоска из чистого серебра с несколькими прорезями и поперечиной вместо ручки. Походил он разве что на какой-то допотопный железнодорожный ключ.

— Вы оба готовы? — спросил я, как сапер перед взрывом мины. Не дожидаясь ответа, я взял большой ключ, смазал его салатным маслом и после нескольких неудачных — из-за дрожи в руках — попыток изловчился вставить в замок и повернуть.

Лео нагнулся, схватил обеими руками массивную крышку и поднял ее, преодолевая сопротивление ржавых петель. Внутри оказался большой ларец, весь запорошенный пылью. Мы легко извлекли его и счистили скопившуюся грязь одежной щеткой.

Ларец был то ли из черного дерева, то ли из какой-то другой прочной древесины и окован железными лентами. Судя по тому, что тяжелое плотное дерево местами стало уже превращаться в труху, изготовили его еще в глубокой древности.

— Ну что ж, попробуем его открыть, — сказал я, вставляя в скважину второй ключ.

Джоб и Лео нагнулись, затаив дыхание. Когда я повернул ключ и откинул крышку, мы вскрикнули разом все трое, и неудивительно: в эбеновом ларце хранилась великолепная серебряная корзинка, дюймов двенадцати в ширину и длину и восьми в высоту, по всей вероятности, древнеегипетской работы, ибо черные ее ножки были сделаны в форме сфинкса и на выпуклой крышке тоже возлежал сфинкс. Корзинка прекрасно сохранилась, хотя, естественно, и потускнела от времени.

Я выложил ее на стол, затем при всеобщем глубоком молчании вставил серебряный ключ и стал поворачивать то в одну, то в другую сторону, пока замок наконец не поддался. Корзинка оказалась заполненной по самые края полуистлевшей коричневой массой, похожей скорее на волокно, чем на бумагу, я так никогда и не смог выяснить ее состав. Выбрав коричневую массу дюйма на три, я увидел письмо в обычном современном конверте с надписью, сделанной рукой моего покойного друга Винси: «Моему сыну Лео, если он жив к этому времени». Я отдал письмо Лео, он скользнул по нему беглым взглядом и, положив на стол, сделал знак, чтобы я продолжал исследовать содержимое корзинки.

Чуть ниже я обнаружил аккуратно скатанный пергамент. Развернув его, я увидел текст, тоже написанный рукой Винси и озаглавленный: «Перевод унциальной греческой надписи на черепке вазы». Я положил свиток рядом с письмом. Ниже оказался еще один пергаментный свиток, пожелтевший и сморщившийся от древности. И это был перевод с греческого, выведенный, однако, готическим английским шрифтом, по стилю и написанию я датировал текст началом шестнадцатого столетия. Сразу же под свитком на очередном слое волокнистой массы покоилось что-то твердое и тяжелое, завернутое в желтоватое льняное полотно. Медленно и осторожно размотав обертку, мы увидели очень большой и, несомненно, древний черепок грязно-желтого цвета. Насколько я могу судить, это был обломок обычной, средних размеров амфоры. Черепок был в десять с половиной дюймов длины, семь дюймов в ширину и в четверть дюйма толщиной; выпуклую его сторону, обращенную ко дну корзинки, густо испещряли позднегреческие письмена, кое-где уже поблекшие, но по большей своей части вполне отчетливые, выведенные с величайшей аккуратностью тростниковым пером, которым часто пользовались в древности. Следует добавить, что некогда этот удивительный обломок был расколот надвое и соединен каким-то цементирующим составом и восемью длинными скрепками. На вогнутой стороне также имелись многочисленные надписи, разбросанные в хаотическом беспорядке и, очевидно, сделанные разными почерками в разные века; обо всех этих надписях, в том числе и о тех, что на пергаментах, мне придется еще поговорить.

— Нет ли там еще чего-нибудь? — взволнованно прошептал Лео.

Я порылся на дне и нашел маленький полотняный мешочек с чем-то твердым. Мы извлекли оттуда чудесную миниатюрку, выполненную по слоновой кости, и небольшого шоколадного цвета скарабея с загадочными знаками.

Эти символы, как мы впоследствии узнали, означают «Сутен се Ра», что переводится как «Царственный сын Ра, или Солнца». Миниатюрка изображала прелестную темноглазую женщину — гречанку, мать Лео. На обратной стороне рукой бедного Винси было выведено: «Моя любимая жена».

— Это все, — сказал я.

— Ну что ж, хорошо, — ответил Лео и, посмотрев долгим нежным взглядом на портрет своей матери, положил его на стол. — А теперь прочитаем письмо. — И, недолго думая, он сломал печать и принялся читать вслух:

Мой сын Лео!

Когда ты вскроешь письмо — я уверен, что ты непременно доживешь до этого времени, — ты будешь уже совсем взрослым. Почти все, кто меня знал, забудут даже мое имя. Но ты должен помнить обо мне, помнить, что я был и, возможно, еще есть; это письмо — связующее звено между нами; я протягиваю тебе руку через разделяющую нас пропасть смерти, взываю к тебе из несказанного безмолвия могилы. Да, я мертв, в твоей памяти не сохранилось обо мне никаких воспоминаний, но в эту минуту, когда ты читаешь письмо, я с тобой. Я не видел тебя с самого твоего рождения. Прости меня. Твое появление на свет стоило жизни той, кого я любил сильнее, чем обычно любят женщин, — и я все еще ощущаю горечь этой утраты. Если бы я остался жить, я бы, конечно, сумел справиться с собой, но я должен умереть. Мои физические и духовные страдания нестерпимы, и, как только я сделаю то немногое, что необходимо для обеспечения твоего будущего, я намерен положить им конец. Да простит мне Господь этот смертный грех! Все равно мне не протянуть и года.

— Значит, он покончил с собой! — воскликнул я. — Так я и подозревал.

— Но хватит о себе, — продолжал читать Лео. — То, что следует сказать, принадлежит вам, живущим, а не мне, давно мертвому и всеми забытому, как будто меня никогда и не существовало. Мой друг Холли (если на то будет его согласие, он станет твоим опекуном), вероятно, уже рассказал тебе о необыкновенной древности нашего рода. В корзинке ты найдешь веские тому доказательства. Осколок вазы со странной легендой, изложенной твоей дальней прародительницей, был передан мне отцом, эта легенда всецело завладела моим воображением. Девятнадцати лет от роду, на свою беду, я, как один из наших предков елизаветинских времен, решил проверить ее достоверность. Не хочу здесь описывать все происшедшее со мной. Но вот что я видел своими глазами. На берегу Африки, в еще не исследованных местах, севернее устья Замбези, есть мыс, на самой оконечности которого высится скала с вершиной, похожей по форме на голову негра, о ней-то, видимо, и говорится в надписи на черепке. Высадясь на берег, я узнал от бродячего туземца, за какое-то преступление изгнанного из своего племени, что в глубине материка находятся окруженные бесчисленными болотами громадные чашеобразные горы и пещеры. Тамошний народ говорит на диалекте арабского языка, и правит им прекрасная белая женщина, которая редко снисходит до появления перед своими подданными и, по слухам, обладает властью не только над живыми, но и над мертвыми. Через два дня туземец умер от лихорадки, схваченной им в болотах; недостаток провианта и первые симптомы болезни, которая так сильно прогрессировала впоследствии, вынудили меня вернуться на нашу дау[5].

Думаю, незачем вспоминать о пережитых мною приключениях. Судно потерпело крушение у берегов Мадагаскара, лишь через несколько месяцев меня подобрал английский корабль и отвез в Аден; оттуда я отправился в Англию, намереваясь возобновить поиски, как только сумею достаточно подготовиться. По пути я остановился в Греции, и там — Omnia vincit amor[6] — я встретил твою будущую мать, полюбил ее и женился, но, к великому моему горю, она умерла при родах. Моя болезнь резко обострилась, и я вернулся в Англию, чтобы умереть здесь. Но надежда все еще не покидала меня, и я взялся за изучение арабского языка с твердым намерением возвратиться (если мне вдруг станет лучше) к берегам Африки и разрешить наконец тайну, которая вот уже много веков висит над нашим родом. Но мне не суждено было поправиться, жизнь моя завершена.

Но для тебя, мой сын, жизнь только еще начинается, поэтому я передаю тебе все раздобытые мною сведения вместе с доказательствами древности нашего рода. Все это по моему замыслу должно попасть тебе в руки в том возрасте, когда ты сможешь самостоятельно решать, хочешь ты или нет попробовать проникнуть в величайшую тайну, какая есть на свете, или ты сочтешь все это вымыслом безумной женщины.

Я лично убежден, что это не вымысел. Есть на земле место, где открыто проявляются жизненные силы природы, его только надо отыскать. Жизнь существует, почему бы не существовать способам продлить ее надолго, если не навечно? Но я не хочу влиять на твое окончательное решение. Прими его сам. На случай, если ты продолжишь начатые мною поиски, я позаботился, чтобы у тебя были все необходимые средства. Если же ты придешь к убеждению, что все это — химера, уничтожь черепок и свитки, навсегда освободив наш род от причины вечного беспокойства. Может быть, это самое разумное решение. Неведомое обычно внушает нам страх — не потому, что, как принято считать, мы суеверны, а потому, что оно и в самом деле нередко содержит в себе грозную опасность. Человек, вмешивающийся в действие могучих тайных сил, питающих жизнь на земле, может легко оказаться их жертвой. А если ты все же достигнешь цели, обретешь вечную молодость и красоту, восторжествовав над временем и злом, вознесясь над естественным тленом, распадом души и тела, кто может поручиться, что эта поразительная перемена принесет счастье? Выбирай, мой сын, и пусть Великая Сила, которая правит всем сущим, предопределяя, насколько далеко мы пойдем, как многое сможем постичь, способствует и твоему счастью, и счастью всего мира, владыкой которого, в случае успеха, ты неминуемо окажешься, ибо могущество накопленного опыта безгранично. Прощай...

Так резко обрывалось это неподписанное, без даты письмо.

— Что ты обо всем этом думаешь, дядя Холли? — переведя дух, спросил Лео и, положив письмо на стол, добавил: — Мы предполагали, что столкнемся с тайной, — и вот она, тайна!

— Что я думаю? Что твой бедный отец лишился рассудка перед смертью, — пробурчал я. — Я понял это еще в ту ночь, когда он пришел ко мне в последний раз, двадцать лет назад. Несчастный покончил с собой... Конечно же все это вздор!

— Вы правы, сэр, — торжественно произнес Джоб, типичный образчик человека сухого, без всякой фантазии.

— Ну а теперь почитаем, что написано на черепке, — сказал Лео, взяв в руки отцовский перевод.

Я, Аменарта, принцесса из царского дома Египта, жена Калликрата (Прекрасного в силе), жреца Исиды, возлюбленной богами и повелевающей демонами, пишу это перед смертью для своего маленького сына Тисисфена (Мстителя).

Мой дорогой сын! Я бежала с твоим отцом из Египта во времена правления Нектанеба[7], силой своей любви принудив его нарушить священный обет. Мы долго плыли по морю и дважды по двенадцать лет блуждали по берегам Ливии (Африка), обращенным к восходящему солнцу; недалеко от устья реки там есть скала с вершиной, имеющей форму головы эфиопа. Четыре дня мы плыли вверх по реке, затем потерпели крушение; многие утонули, многие погибли от огневицы. Десять дней дикари вели нас, уцелевших, по болотам, где водится столько птиц, что, взмывая разом, они застилают все небо. Наконец мы добрались да похожей на опрокинутую чашу горы; там, в долине, некогда был великий город, но ныне от него сохранились лишь развалины; в склонах же горы — бессчетное множество пещер. Мы предстали перед царицей народа, в чьих обычаях — казнить чужеземцев, надевая на них раскаленные горшки; царица эта — волшебница, постигшая все тайны природы, наделенная вечной молодостью и неувядаемой красотой. И она воспылала любовью к отцу твоему Калликрату и задумала убить меня, с тем чтобы взять его в мужья, но он любил меня и боялся ее и поэтому не хотел на ней жениться. Тогда эта волшебница, владеющая черной магией, отвела нас в пещеру, перед которой лежал мертвый старый мудрец, и показала кружащийся огненный столп вечной жизни, чей голос — как раскаты грома, и царица вошла в пламя и появилась оттуда необожженная и даже еще более прекрасная. И тогда она обещала даровать бессмертие твоему отцу, если он убьет меня, ибо сама она была бессильна против волшебства моего народа, волшебства, которым я обладала; и еще она пообещала, что станет его женой. Но он закрыл рукой глаза, чтобы не видеть ее красоты, и не захотел отречься от меня. И тогда в дикой ярости она сокрушила его силой своего колдовства, и он умер, а она горько над ним рыдала и причитала, а потом велела унести его оттуда; меня же, опасаясь возмездия, она приказала отправить в устье большой реки, где причаливают морские суда. Во время долгого обратного путешествия я и родила тебя, но мне пришлось немало поскитаться, прежде чем я добралась наконец до Афин. А теперь послушай меня, мой сын Тисисфен: отыщи эту женщину, выведай у нее тайну вечной жизни и, если сможешь ее убить, отомсти за отца своего Калликрата, но, если тебе это не удастся, я взываю ко всем будущим потомкам: надеюсь, среди них сыщется отважный человек, который совершит омовение в пламени и воссядет на трон фараонов. Может быть, все это покажется тебе невероятным, но я говорю сущую правду — ни слова лжи!

— Да простит ее Господь! — простонал Джоб, который с открытым ртом слушал это удивительное послание.

Я молчал, сначала я предположил было, что мой бедный друг в припадке безумия сочинил все сам, но, поразмыслив, я отмел это предположение: выдумать такое просто невозможно! Слишком уж необычна надпись! Чтобы разрешить свои сомнения, я взял в руки черепок и начал читать греческий оригинал, написанный убористым унциальным шрифтом. Хотя и писала египтянка, ее послание — великолепный образец греческого языка того периода.

Переписываю его, как оно есть.

Для удобства чтения я переписал весь текст более привычным рукописным шрифтом.

Внимательное изучение показывает, что перевод сочетает точность с изяществом, в чем легко можно убедиться, сопоставив его с оригиналом.

Помимо унциальной надписи на выпуклой стороне черепка, в самом его верху, где находилось горлышко амфоры, тусклой красной краской был изображен тот же картуш, что и на скарабее, найденном в серебряной корзинке. Иероглифы, или символы, были, однако, перевернуты, словно оттиснуты на воске. Принадлежал ли картуш Калликрату[8], какому-нибудь принцу либо фараону, чья кровь текла в жилах принцессы Аменарты, — не знаю и не могу я с уверенностью сказать, был ли он нанесен на черепок в одно время с унциальной надписью или же скопирован позднее со скарабея кем-нибудь из ее многочисленных потомков. И это еще не все. Под надписью той же краской был сделан набросок головы и плеч сфинкса, увенчанного двумя перьями, символами величия; перья довольно часто встречаются на изваяниях священных быков, но я никогда не видел их на сфинксах.

На правой стороне черепка, рядом с унциальной надписью, красной краской наискось было выведено следующее любопытное двустишие, подписанное голубой краской:

Глубоко озадаченный, я перевернул реликвию. Она была вся, сверху донизу, испещрена пометками и подписями на греческом, латинском и английском языке. Первая пометка, сделанная унциальным греческим шрифтом, принадлежала Тисисфену. «Я не смог поехать. Тисисфен своему сыну Калликрату», — гласила она. Вот ее факсимиле с рукописным эквивалентом:

Этот Калликрат (названный так, видимо по греческому обычаю, в честь деда), очевидно, пытался начать поиски, ибо написал еле заметным, неразборчивым унциальным шрифтом: «Я хотел уже отправиться в путь, но боги ополчились против меня, и я вынужден отказаться от своего намерения. Калликрат своему сыну». Вот эта надпись:

Между двумя этими древними надписями — вторая, кстати сказать, написана прыгающими буквами и так сильно стерлась от прикосновения рук, что, не приложи Винси свою транскрипцию, я вряд ли смог бы ее разобрать, — выделялась четкая, сделанная, по всей видимости, сравнительно недавно подпись некоего Лайонела Винси. Чуть ниже чья-то рука, очевидно рука деда Винси, начертала: «Aetate sua 17»[10]. Справа были инициалы «Дж. Б. Ви.», внизу — множество греческих подписей на унциальном и рукописном шрифтах: часто повторялись написанные, как правило небрежно, слова «τφ παιδί» (моему сыну): это свидетельствовало, что реликвия благоговейно передавалась из поколения в поколение.

За греческими подписями следовала короткая пометка: «Romae A. U. С.»[11], из чего можно было заключить, что семья переселилась в Рим. Затем, где только можно, вписаны были двенадцать латинских подписей. За тремя исключениями, они оканчивались фамилией Виндекс, или Мститель, латинским эквивалентом фамилии Тисисфен. Впоследствии, как и следовало ожидать, латинская фамилия трансформировалась сначала в де Винси, а затем в простую современную Винси. Любопытно отметить, как идея мести, к которой египтянка взывала еще до Рождества Христова, сохранилась в типично, казалось бы, английской фамилии.

Лишь немногие из римских имен, написанных на черепке, упоминаются в исторических летописях или хрониках. Если не ошибаюсь, это нижеследующие:

MVSSIVS. VINDEX

SEX. VARIVS. MARVLLVS

G. FVFIDIVS. G. F. VINDEX

и

LABERIA. POMPEIANA. CONIVX. MACRINI. VINDICIS[12]

Последнее, разумеется, имя римлянки.

Воспроизвожу список, охватывающий все римские фамилии на черепке:

G. CAECILIVS. VINDEX

М. AIMILIVS. VINDEX

SEX. VARIVS. MARVLLVS

Q. SOSIVS. PRISCVS. SENECIO. VINDEX[13]

L. VALERIVS. COMINIVS. VINDEX

SEX. OTACILIVS. M. F.

L. ATTIVS. VINDEX

MVSSIVS. VINDEX

G. FVFIDIVS. G. F. VINDEX

LICINIVS. FAVSTVS

LABERIA. POMPEIANA. CONIVX. MACRINI. VINDICIS

MANILIA. LVCILLA. CONIVX. MARVLLI. VINDICIS[14]

В течение нескольких веков судьба рода неизвестна. Никто никогда не узнает, что происходило в это время с реликвией и каким образом она сохранилась в роду. Мой бедный друг Винси, помнится, упоминал, что его римские предки в конце концов поселились в Ломбардии, а после завоевания ее Шарлеманем перешли с ним через Альпы и осели в Бретани, а оттуда уже — в царствование Эдуарда Исповедника — переехали в Англию. Не знаю, где почерпнул он эти сведения, на черепке не упоминаются ни Ломбардия, ни Шарлемань, хотя и имеется упоминание о Бретани. Продолжаю. Под фамилиями — продолговатое пятно то ли крови, то ли красного пигмента, два красных креста, возможно схематичное изображение мечей крестоносцев, — довольно аккуратная монограмма («Д. В.»); начертана она алой и голубой краской, по-видимому, той самой Доротеей Винси, что написала, вернее, нарисовала уже цитировавшееся двустишие. Слева — бледно-голубые инициалы «А. В.» и дата: 1880 год.

Далее следует одна из самых любопытных надписей на этой необыкновенной реликвии. Сделана она готическим шрифтом прямо поверх крестов (или мечей крестоносцев) и датирована 1445 годом. Полагаю, что эта надпись не нуждается в толковании, поэтому публикую ее в латинском оригинале без каких бы то ни было сокращений; то, что автор — превосходный средневековый латинист, не вызывает никаких сомнений. Что, может быть, еще более удивительно — тут же и английский перевод. Этот перевод, также написанный готикой, мы нашли на втором пергаменте, который хранился в сундучке. Он, очевидно, более старинного происхождения, чем средневековый латинский перевод унциальной греческой надписи.

Привожу его целиком.

Факсимиле готической надписи на черепке вазы принцессы Аменарты:

Факсимиле староанглийского перевода предыдущей латинской надписи на черепке. Надпись сделана готическим шрифтом на пергаменте:

Была там и более современная версия перевода, сделанного готическим шрифтом:

«ISTA reliquia est valde misticum et myrificum opus, quod majo-res mei ex Armorica, scilicet Brittania Minore, secum convehebant; et quidam sanctus clericus semper patri meo in manu ferebat quod pe-nitus illud destrueret, affirmans quod esset ab ipso Sathana conflatum prestigiosa et dyabolica arte, quare pater meus confregit illud in duas partes, quas quidem ego Johannes de Vinceto salvas servavi et adaptavi sicut apparet die lune proximo post festum beate Marie Virginis anni gratie MCCCCXLV».

«Сия реликвия — вещь преудивительная, таинственного происхождения. Мои предки привезли ее из Арморики[15], что ныне прозывается Бретанью. Слуги Божьи увещевали отца, дабы уничтожил он сию реликвию, творение сатанинское, черной магией созданное, и отец разломал ее на две части, но я, Джон де Винси, снова соединил эти части. Пишу сие в понедельник после празднества Святой Марии, Девы Благословенной, в год от Рождества Христова одна тысяча четыреста сорок пятый».

Следующая, предпоследняя надпись принадлежит к Елизаветинской эпохе и датирована 1564 годом: «Случилась чрезвычайно странная история, которая стоила моему отцу жизни: в то время, когда он искал подходящее место для высадки на восточном побережье Африки, его полубаркас был потоплен португальским галеоном под командованием Лоренцо Маркеша, а сам он погиб. Джон Винси».

Последняя, судя по некоторым особенностям, надпись сделана в середине восемнадцатого столетия. Это неточная цитата из «Гамлета»:

Оставался лишь один непрочитанный пергамент — старый, сделанный готическим шрифтом перевод унциальной латинской надписи на черепке. Перевод датирован 1495 годом и принадлежит перу некоего «мужа ученого» — Эдмунда де Прато (Эдмунда Пратта), лиценциата, знатока канонического права (Эксетерский колледж, Оксфорд), ученика Гросина[17], первого преподавателя греческого языка в Англии. Нет сомнений, что, заслышав о человеке столь высокой учености, тогдашний Винси, вероятно тот самый Джон Винси, что спас реликвию от гибели и сделал в 1445 году надпись готическим шрифтом, обратился в Оксфорд за помощью в расшифровке таинственного послания. Ученый Эдмундус не посрамил своего имени. Его перевод — великолепный образец средневековой учености и знания латинского языка. Я не могу останавливаться здесь на некоторых особенностях перевода, но все же хотел бы привлечь внимание к отрывку: «...duxerunt autem nos ad reginam advenaslasaniscoronantium»[18]. На мой взгляд, здесь восхитительно передан греческий оригинал:

Далее следует расширенный вариант средневекового латинского перевода:

«AMENARTAS, е genere regio Egypti, uxor Callicratis, sacerdotis Isidis, quam dei fovent demonia attendunt, filiolo suo Tisistheni jam moribunda ita mandat: Effugi quondam ex Egypto, regnante Nec-tanebo, cum patre tuo, propter mei amorem pejerato. Fugientes autem versus Notum trans mare, et viginiti quatour menses per litora Libye versus Orientem errantes, ubi est petra quedam magna sculpta instar Ethiopis capitis, deinde dies quatuor ab ostio fluminis magni ejecti partim submersi sumus partim morbo mortui sumus: in fine autem a feris hominibus portabamur per paludes et vada, ubi avium multitudo celum obumbrat, dies decem, donec advenimus ad cavum quendam montem, ubi olim magna urbs erat, caverne quoque immense; dux-erunt autem nos ad reginam advenaslasaniscoronantium, que magica utebatur et peritia omnium rerum, et saltem pulcritudine et vigore in-senescibilis erat. Hec magno patris tui amore perculsa, primum qui-dem ei connubium michi mortem parabat; postea vero, recusante Cal-licrate, amore mei et timore regine affecto, nos per magicam abduxit per vias horribiles ubi est puteus ille profundus, cujus juxta aditum jacebat senioris philosophi cadaver, et advenientibus monstravit flam-mam Vite erectam, instar columne volutantis, voces emittentem quasi tonitrus: tunc per ignem impetu nocivo expers transiit et jam ipsa sese formosior visa est.

Quibus factis juravit se patrem tuum quoque immortalem osten-suram esse, si me prius occisa regine contubernium mallet; neque enim ipsa me occidere valuit, propter nostratum magicam cujus egom-et partem habeo. Ille vero nichil hujus generis malebat, manibus ante oculos passis, ne muliers formositatem adspiceret: postea illum magica percussit arte, at mortuum efferebat inde cum fletibus et vagitibus, et me per timorem expulit ad ostium magni fluminis, velivoli, porro in nave, in qua te peperi, vix post dies huc Athenas vecta sum. At tu, О Tisisthenes, ne quid quorum mando nauci fac: necesse enim est mulierem exquirere si qua Vite mysterium impetres et vindicare, quan-tam in te est, patrem tuum Callicratem in regine morte. Sin timore seu aliqua causa rem relinquis infectam, hoc ipsum omnibus posteris mando, dum bonus quis inveniatur qui ignis lavacrum non perhorres-cet, et potentia dignus dominabitur hominum.

Talia dico incredibilia quidem at minime ficta de rebus michi cognitis.

Hec Grece scripta Latine reddidit vir doctus Edmundus de Prato, in Decretis Licenciatus, e Collegio Exoniensi Oxoniensi doc-tissimi Grocyni quondam e pupillis, Idibus Aprilis Anno Domini MCCCCLXXXXV».

— Ну что же, — сказал я, когда наконец прочитал и тщательно изучил все надписи и пометки — по крайней мере, те из них, что еще можно было разобрать. — Теперь ты знаешь все, Лео, и можешь составить свое собственное мнение; мое уже сложилось.

— И каково же оно? — быстро спросил он.

— Вот оно. Я верю, что черепок подлинный и что он действительно хранится в вашем роду с четвертого столетия до Рождества Христова. Достоверность этого — поистине удивительного — факта подтверждается всеми надписями. Остальное, однако, вызывает большие сомнения. Допустим, одна из надписей в самом деле написана твоей отдаленной прародительницей — египетской принцессой или каким-нибудь писцом под ее диктовку; совершенно очевидно, что перенесенные муки и смерть мужа лишили ее разума, ее пером водило чистейшее безумие.

— А как вы объясните то, что видел и слышал мой отец?

— Простое совпадение. Конечно же, на берегах Африки есть немало скал, напоминающих по форме человеческую голову, и многие там говорят на исковерканном арабском языке. Достаточно в тех местах и болот. И еще одно соображение, Лео; ты уж извини меня, но я полагаю, что твой бедный отец был не в своем рассудке, когда писал все это. Он столкнулся с большими трудностями, а человек он был очень впечатлительный, и вся эта история сильно подействовала на его воображение. Как бы то ни было, я считаю, что это полнейший вздор. В природе, хотя и нечасто, встречаются любопытные явления и феномены, которые ставят нас в тупик. Но пока я сам не буду убежден в обратном, а это маловероятно, никогда не поверю, что можно отсрочить собственную смерть, пусть даже на некоторое время; не внушают мне доверия и россказни о белой колдунье, которая жила или живет среди африканских топей. Это просто бред, мой мальчик, сущий бред! А что скажешь ты, Джоб?

— По-моему, сэр, это все напридумано, а если и не напридумано, надеюсь, мистер Лео не станет встревать в такие дела, ничего хорошего из этого не получится.

— Может быть, вы оба и правы, — очень спокойно произнес Лео. — Я оставлю при себе свое мнение. Скажу лишь одно: я намерен до конца раскрыть эту тайну; и, если вы не захотите меня сопровождать, я поеду один.

Посмотрев на молодого человека, я понял, что он не отступит от своего слова. Когда Лео что-нибудь твердо решит, он чуть заметно поджимает губы. Так было с самого детства. Признаюсь откровенно, я никуда не отпущу Лео одного, если не ради него самого, то хотя бы ради собственного спокойствия. Слишком сильна моя привязанность к нему. Нет у меня, кроме него, ни одного близкого человека. Обстоятельства против меня, моего общества чураются не только женщины, но и мужчины, так мне, по крайней мере, кажется, а уж как это на самом деле — не имеет значения. Все они, видимо, судят о моих душевных качествах по достаточно непривлекательной наружности. Чтобы не сталкиваться с проявлениями неприязни, я отгородился от внешнего мира, исключив все возможности установления сколько-нибудь близких отношений с другими людьми. Лео для меня все: и брат, и сын, и друг, и, пока он не скажет, что тяготится моим присутствием, я готов сопровождать его хоть на край света. Но само собой, он не должен знать, как велика его власть надо мной; необходимо найти какой-нибудь благовидный предлог для капитуляции.

— Да, я поеду, дядя. Если я и не найду этот «кружащийся огненный столп жизни», то хотя бы вволю поохочусь: охота там первоклассная.

Случай был благоприятный, и я не преминул им воспользоваться:

— Охота? Об этом я и не подумал. В тех диких краях, должно быть, водится много крупной дичи. Мне всегда хотелось поохотиться на буйволов. Знаешь, мой мальчик, я не верю, что наши поиски увенчаются успехом, но я верю в свою охотничью удачу, поэтому, если ты и в самом деле поедешь, я возьму отпуск и составлю тебе компанию.

— Я был уверен, что вы не упустите такой возможности. А как насчет денег? Их понадобится целая куча.

— Об этом можешь не беспокоиться. Все эти годы я откладывал ренту, которая выплачивалась тебе по отцовскому завещанию, и сэкономил две трети того, что твой отец завещал мне как твоему опекуну. Так что тут нет никаких препятствий.

— Ну что ж, тогда уберем сундучок со всем, что в нем есть, поедем в город и купим себе ружья... А ты, Джоб, поедешь с нами? Пора тебе повидать мир.

— Может, и так, сэр, — флегматично ответил Джоб. — Я, конечное дело, не любитель таскаться по всяким там заграницам, но, уж если вы, джентльмены, оба едете, вам нужен слуга, а я ведь двадцать лет прослужил у вас, неужто же отпущу вас одних? Не таковский я человек.

— Хорошо, Джоб, — сказал я. — Никаких чудес ты там не увидишь, но поохотимся мы на славу... А теперь послушайте меня — и ты, и Лео. Я не хочу, чтобы хоть одна живая душа знала об этой чепуховине. — Я показал на черепок. — Только просочись слушок, весь Кембридж будет хохотать, а уж если со мной что случится, мой ближайший родственник сможет оспорить мое завещание на том основании, что я, мол, был не в своем уме.

Через три месяца мы уже плыли на корабле в Занзибар.

Как разительно отличается сцена, к описанию которой я сейчас приступаю, от ранее описанной! Далеко позади — уютная квартирка в колледже, знакомые тома на полках; далеко позади — раскачивающиеся на ветру вязы и крикливые грачи. Кругом, куда ни глянь, под лучами полной африканской луны мерцает и переливается притененными серебряными огоньками спокойная ширь океана. Ветер вздувает огромный парус нашей дау, мелодично журчит вдоль бортов вода. Время полуночное, и почти все матросы спят на баке; только смуглый кряжистый араб Мухаммед стоит у руля, определяя наш курс по звездам; у него неторопливые, с ленцой движения. В трех милях по правому борту смутно темнеет узкая полоска — восточный берег Центральной Африки. Наша дау под северо-западным муссоном направляется на юг. Материк на добрые сотни миль окаймлен опасными рифами. Ночь так тиха, так необыкновенно тиха, что даже произнесенные шепотом слова можно расслышать по всему нашему суденышку, от носа до кормы; с отдаленной земли доносится слабый рокочущий звук.

Араб за рулем поднимает руку и говорит одно-единственное слово:

— Симба (лев).

Мы все садимся на палубе и вслушиваемся. Вот он, этот звук, раскатистый, величественный, наполняющий наши сердца трепетом.

— Завтра в десять часов, — сказал я, — если капитан не ошибся в своих расчетах, что более чем вероятно, мы увидим таинственную скалу, похожую на голову негра, высадимся и начнем свою охоту.

— И начнем поиски развалин великого города и огненного столпа жизни, — с легкой усмешкой поправил меня Лео, вынув изо рта трубку.

— Пустое! — ответил я. — Днем ты разговаривал с нашим рулевым, практиковался в арабском. И что же он тебе сказал? Добрую половину своей не очень праведной жизни он занимался торговлей (или работорговлей) в этих широтах, однажды даже высаживался у подножия Скалы-Человека. Слышал ли он о развалинах города или пещерах?

— Нет, — признался Лео. — Он говорит, что от самого берега начинаются сплошные болота, кишащие змеями, особенно питонами; водится там и всевозможная дичь, но людей нет. Пояс болот тянется вдоль всего восточно-африканского побережья, но это не имеет никакого значения.

— Нет, имеет, — возразил я. — Где болота — там и лихорадка. Сам видишь, какого мнения все эти господа о здешних местах. Никто не хочет сопровождать нас. Они считают нас полоумными, и, честное слово, я готов с ними согласиться. Буду очень удивлен, если мы снова увидим добрую старую Англию. Мне, в мои годы, терять уже нечего, а вот за тебя, мой мальчик, и за Джоба я беспокоюсь. Все это дурацкая затея.

— Ничего-ничего, дядя Хорейс. Почему бы мне не попытать счастья? Но поглядите, что это за туча? — Он показал на темное пятно, которое появилось в звездном небе в нескольких милях от нас, за кормой.

— Спроси рулевого, — посоветовал я.

Лео встал, потянулся и пошел на корму. Через несколько минут он вернулся:

— Он говорит, надвигается шквал, но надеется, что шквал пройдет стороной, далеко от нас.

Тут подошел Джоб, он выглядел типичным англичанином в своем коричневом фланелевом охотничьем костюме, который сильно его толстит. С тех пор как мы очутились в этих незнакомых водах, с его честного круглого лица почти не сходило озадаченное выражение.

— Пожалуйста, сэр, — сказал он, притрагиваясь к широкополой шляпе, смешно нахлобученной на затылок, — послушайте меня. Все наши ружья и вещи в вельботе, за кормой. Там же и провизия. На ночь я переберусь туда. Уж больно у всех этих черных джентльменов, — тут он понизил голос до зловещего шепота, — воровской вид. А что, если кто-нибудь из них заберется ночью в наш бот? Хватил ножом по канату — и поминай как звали. Что нам тогда делать? Беда.

Здесь я должен пояснить, что этот вельбот построили по особому заказу в Данди, в Шотландии. Мы взяли его с собой, так как знали, что берег изрезан сетью небольших речушек и нам может понадобиться шлюпка, чтобы подняться по одной из них. Бот был превосходный, в тридцать футов длиной, с килем, обшитым медным листом — чтобы не источили жучки — днищем и с множеством водонепроницаемых ящиков-отсеков. Капитан дау предупредил нас, что из-за подводных рифов и отмелей мы вряд ли сможем подойти вплотную к хорошо ему знакомой, похожей на голову негра скале, по всем признакам той самой, о которой упоминается в надписи на черепке и о которой говорил отец Лео. В то утро ветер прекратился с восходом солнца, и, пользуясь затишьем, мы за три часа перенесли все наше имущество в вельбот, уложив ружья, амуницию и провизию в специально для них приготовленные ящики-отсеки, с тем чтобы, когда мы подойдем к таинственной скале поближе, осталось только перебраться в бот и доплыть на нем до берега. К тому же капитаны-арабы по ошибке или беспечности нередко проскакивают назначенное место. А как хорошо знают все матросы, осадка дау не позволяет ей идти против ветра. Поэтому мы спустили бот на воду, чтобы в случае необходимости подойти к берегу на веслах.

— Хорошо, Джоб, — сказал я, — пожалуй, это дельная мысль. Одеял там полно, только не ложись лицом к луне — можешь ослепнуть или одуреть.

— Господи, сэр! Я и так уже одурел от одного вида этих грязных арабов, которые тащат все, что ни попадет под руку. Сущее дерьмо, а не люди. И воняют так же противно.

Джоб, как явствует из его слов, отнюдь не был поклонником нравов и обычаев наших темнокожих собратьев.

Мы подтянули бот канатом к самой корме дау, и Джоб плюхнулся в него, как мешок с картофелем. Затем мы с Лео вернулись и сели на прежнее место; покуривая, мы перебрасывались отрывочными репликами. Ночь была несказанно прекрасна, мы испытывали вполне понятное сильное возбуждение и не хотели расходиться по каютам. Через час, или около того, мы оба задремали. Помню только, как Лео сонно рассуждал о том, куда следует стрелять, охотясь на буйвола: неплохо всадить пулю ему в голову, между рогами, или в горло, что-то в этом роде. Затем в моей памяти — провал.

Проснулся я от ужасающего рева ветра. Испуганно кричат матросы; вода, как хлыстом, стегает по лицам. Кое-кто из команды пробует убрать парус, но фал защемило в бейфуте, рей никак не опускается. Я вскочил и схватился за какую-то снасть. Небо за кормой было черным-черно, но впереди, разгоняя тьму, все еще ярко сверкала луна. При ее свете я увидел, как на нас стремительно надвигается огромный, футов в двадцать или даже выше, вал, увенчанный пенистым гребнем, который насквозь пронизывали серебристые лучи. Гонимый грозным шквалом, этот — уже на изломе — вал мчался вперед под чернильно-темным небом. В следующий миг черный силуэт нашего вельбота взметнулся ввысь, и на дау обрушилась гигантская масса пенящейся воды; я изо всех сил держался за канат, раскачиваясь, как флаг на ветру.

Огромный вал схлынул. Мне казалось, будто я пробыл под водой долгие минуты, на самом же деле прошло всего несколько секунд. Я посмотрел вперед. Большой парус, сорванный шквалом, трепетал в вышине, словно громадная раненая птица. На мгновение шум притих, и я услышал отчаянный вопль Джоба:

— Ко мне, в бот!

Я успел нахлебаться воды, с трудом соображал, но все же, собравшись с духом, бросился на корму. Дау быстро погружалась в воду. Вельбот яростно крутился под кормовым подзором; я увидел, как в него спрыгнул араб Мухаммед, наш рулевой. Схватив буксирный канат, я отчаянным рывком потянул бот и прыгнул вслед за Мухаммедом. Джоб поймал меня за руку, и я повалился на днище. Чтобы дау не утянула нас за собой, Мухаммед выхватил свой кривой нож и перерезал канат — в следующее мгновение мы уже плыли по тому самому месту, где только что находилась дау.

— Боже! — закричал я. — Где же Лео?.. Лео! Лео!

— Его снесло, сэр, да спасет его Господь! — проревел Джоб в мое ухо, но в неистовом вое ветра его голос прозвучал тихим шепотом.

В полном отчаянии я ломал руки. Лео погиб, а я остался в живых, чтобы оплакивать его.

— Осторожно, сэр! — возопил Джоб. — Еще одна волна!

Я обернулся и увидел, что нас нагоняет второй гигантский вал. «Хоть бы он утопил меня!» — горестно подумал я. Странно зачарованный, наблюдал я за его продвижением. К этому времени луна была уже полускрыта клочьями туч, но я все же различил на гребне всесокрушающей водяной горы что-то темное — должно быть, обломок кораблекрушения. Волна затопила вельбот чуть ли не по самые края. Но он недаром был построен с водонепроницаемыми отсеками — да благословит Небо их изобретателя! — и продолжал плыть, как лебедь. В пенной кипени я снова увидел какой-то темный предмет — он мчался прямо на меня. Я протянул правую руку, чтобы защититься от него, — и, как тисками, сжал запястье чьей-то руки. Человек я очень сильный и крепко держался за борт, но под тяжестью плавающего тела мою руку едва не вырвало из плечевого сустава. Еще пара секунд — и я либо разжал бы пальцы, либо меня утянуло бы за борт, но и этот второй вал схлынул, оставив нас по колено в воде.

— Вычерпывайте воду! Вычерпывайте воду! — прокричал Джоб, подкрепляя этот призыв собственным примером.

Но я не мог в тот миг присоединиться к нему: случайный луч света озарил лицо человека, которого я спас из морской пучины. Он то ли лежал на днище, то ли плавал в воде.

Это был Лео. Лео, живой или мертвый, возвращенный волной из самой пасти смерти.

— Вычерпывайте воду! Вычерпывайте воду! — вопил Джоб. — Или мы сейчас пойдем ко дну!

Я вытащил из-под банки прикрепленный там большой жестяной черпак, и мы все втроем энергично принялись за работу: речь шла о спасении нашей жизни. Яростный ураган швырял бот, как щепку; клочья пены и брызги воды ослепляли нас, но мы работали как одержимые, подбадриваемые отчаянием, ибо и отчаяние может подбадривать. Минута! Три минуты! Шесть минут! Бот понемногу облегчался, и, на наше счастье, больше таких огромных валов не было. И вдруг сквозь ужасающие взвизгивания урагана стал пробиваться однообразный глухой рев. О силы небесные! Буруны!

В этот миг снова заблистала луна — на этот раз позади оставленной шквалом тропы. Над израненной грудью океана неслись ее зазубренные дротики, и в полумиле по направлению к берегу мы увидели белую полосу пены, за ней — неширокое пространство зияющей черноты, а дальше — еще одна полоса пены. Это были буруны; все явственнее и явственнее слышался рев; вот они уже перед нами — белокипенные, грозные, как оскаленные челюсти самого Сатаны.

— Правь рулем, Мухаммед! — заревел я по-арабски. — Мы должны попробовать пройти.

Я вырвал весло из уключины и жестом показал Джобу, чтобы он сделал то же самое. Мухаммед переполз на корму и схватился за румпель. Джоб иногда развлекался греблей на реке Кема; хотя и не без труда, но весло он все же вытащил. Бот повернулся носом к приближающейся пенной полосе; то зарываясь в воду, то выныривая, он несся вперед стремительно, с быстротой скакуна. Прямо перед нами первый ряд бурунов казался чуточку поуже, чем справа или слева, — здесь, видимо, глубина была больше. Я повернулся и показал на этот просвет.

— Правь туда, Мухаммед! — выкрикнул я.

Рулевой он был очень искусный, хорошо знакомый с многочисленными опасностями этого коварного побережья. Он навалился на румпель всем своим тяжелым телом и уставился на пенящийся ужас: глаза его, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит. Тем временем лодку разворачивало направо. Достаточно было отклониться в ту сторону ярдов на пятьдесят, как вздыбленные бурлящие волны неминуемо поглотили бы бот. Мухаммед уперся ногой в банку с такой силой, что пальцы его ноги расплющились. Бот изменил направление, но недостаточно. Я крикнул Джобу, чтобы он табанил, и сам начал изо всех сил грести веслом. Бот наконец отозвался на наши усилия, и как раз вовремя!

Господи помилуй, мы уже среди бурунов! Несколько минут невыразимого страха и волнения. Со всех сторон могучие пенные волны, — кажется, это злые духи восстали со дна своей океанской могилы, чтобы покарать незваных пришельцев. Помню, один раз бот даже закрутило, уж не знаю, что нас спасло: чистая случайность или искусство Мухаммеда, но только бот успел выправиться, прежде чем нас накрыл бурун. И еще один — сущее чудовище! Мы буквально пронырнули сквозь него. Дикий радостный вопль араба — и мы уже в относительно спокойных водах, между двумя рядами оскаленных зубов моря!

Бот, однако, вновь полузатоплен, а не более чем в полумиле от нас — вторая бурунная полоса. Мы принялись ожесточенно работать черпаками. К счастью, буря уже совсем утихла, и при ярком свете луны мы увидели скалистый мыс, который вдавался в море на полмили или больше, так что эта вторая полоса бурунов казалась его продолжением. Во всяком случае, они кипели у самого его подножия. По-видимому, мыс, постепенно спускаясь в океан, образовывал целую цепь подводных рифов. Над оконечностью мыса, не далее мили от нас, высилась какая-то странная скала. Мы уже успели вычерпать всю воду, когда, к моей величайшей радости, Лео открыл глаза и сказал, что его одежда свалилась с кровати, а ведь пора вставать и идти в часовню. Я велел ему закрыть глаза и лежать спокойно, что он и сделал, не имея ни малейшего понятия о происходящем. Это неожиданное упоминание о часовне растравило в моем сердце сильную тоску по уютной кембриджской квартирке. Какого же дурака я свалял, покинув ее! Эта тоска возвращалась потом еще несколько раз, со все возрастающей силой.

И вот мы снова направляемся к бурунам, хотя и не так быстро, так как ветер совсем прекратился и нас несет то ли течение, то ли прилив (позднее стало ясно, что прилив).

Араб жалобно воззвал к Аллаху, я вознес несколько слов молитвы, а Джоб издал восклицание отнюдь не столь благочестивого свойства. Мы среди бурунов. И все, вплоть до нашего окончательного спасения, повторяется, только не с таким ужасающим неистовством. Мастерство рулевого и водонепроницаемые отсеки вторично спасают нам жизнь.

Через пять минут буруны остались позади, и нас понесло к мысу. Мы были слишком измучены, чтобы делать хоть что-нибудь, кроме как рулить прямо вперед.

Вместе с течением мы огибали мыс, пока не оказались под его прикрытием. Бот плыл все медленнее и медленнее и наконец остановился в неподвижной воде. Бури как будто и не бывало; небо блистало первозданной чистотой; мыс надежно защищал нас от еще неспокойного моря; прилив, который продолжал подниматься вверх по реке (мы находились уже в ее устье), вскоре должен был смениться отливом; бот стоял спокойно; еще до захода луны мы вычерпали всю воду, так что он обрел прежнюю плавучесть. Лео все еще крепко спал, и я решил, что лучше его не будить. Плохо, конечно, что он спит в мокрой одежде, но ночь очень теплая, и я подумал (Джоб меня поддержал), что опасность простыть не столь уж и велика для человека такого могучего сложения, как Лео. К тому же под рукой у нас не было сухой одежды.

Луна скрылась за окоемом; вода лишь слегка покачивала нашу лодку, вздымаясь, точно грудь взволнованной женщины; и мы могли спокойно размышлять обо всем только что пережитом и о нашем спасении. Джоб примостился на носу, Мухаммед занимал свое привычное место за рулем, а я сидел на банке в самой середине бота, рядом с лежащим Лео.

После ухода луны, а она удалилась, как прекрасная невеста, скрывающаяся в спальне, небо занавесили длинные тени, сквозь которые робко проглядывали последние звезды. Скоро, однако, и они померкли перед великолепным сиянием востока; по новорожденной голубизне, стряхивая еще не потухшие планеты, торопливо зашагала трепещущая заря. Море становилось все тише и тише; клубы мягкого тумана окутывали его чуть вздымающуюся грудь — не так ли, неся желанное забвение, покрывала сна обволакивают смятенную душу? Щедро разбрасывая пригоршни света, ангелы утренней зари стремительно летели с востока на запад, над морями, над горными вершинами. Вынырнув из темноты, они мчались все вперед и вперед в ореоле совершенства и славы, духи высшей справедливости, восставшие из могил; вперед и вперед стремились они — над спокойным морем, над низкой береговой линией, над болотами и горами; над мирно почивающими и над пробуждающимися в печали; над добром и злом; над живыми и мертвыми; над беспредельным миром, над всем, что в нем дышит или навсегда отдышало.

Зрелище изумительно прекрасное, хотя и печальное. Может быть, именно преизбыток красоты и наводит печаль? Солнце встающее, солнце заходящее. Не символ ли это, не образ ли судьбы человечества и всего, с чем оно сталкивается? Да, символ и образ начала земного существования — его конца. В то утро я осознал это с особенной ясностью. Солнце, взошедшее сегодня для нас, вчера закатилось для восемнадцати наших спутников, для восемнадцати людей, которых мы знали!

Дау ушла на дно вместе со всем своим экипажем, и сейчас тела утопленников плавают между подводными рифами и водорослями, человеческие останки в море смерти. А мы четверо спасены! Но однажды взойдет солнце, и нас уже не станет на свете; другие будут любоваться его ослепительными лучами, тосковать среди преизбытка красоты и мечтать о смерти в ярком сиянии нарождающейся жизни.

Таков жребий человеческий.

Наконец явились глашатаи и провозвестники царственного солнца, и, теснимые ими, тени обратились в бегство. А вот и само светило восстало со своего океанского ложа и затопило мир теплом и светом. Я сидел в вельботе, прислушиваясь к тихому плеску и глядя на небо; тем временем бот потихоньку плыл и плыл, пока наконец величественную картину восходящего солнца не заслонила странного вида скала, возвышающаяся над оконечностью мыса, которого мы достигли с такой опасностью для жизни. Я продолжал рассеянно взирать на скалу в ореоле все более и более яркого света — и вдруг остолбенел, заметив, что вершина скалы — она была около восьмидесяти футов в высоту и ста пятидесяти футов в ширину в основании — напоминает голову негра; более того, можно было разглядеть и лицо с запечатленным на нем дьявольским выражением. Сомнений не могло быть: толстые губы, округлые щеки и приплюснутый нос с необыкновенной отчетливостью выделялись на фоне пылающего неба. Возможно, голова обрела свою форму под воздействием ветра и перемен погоды. Как бы то ни было, сходство довершали поросли трав или лишайника: подсвечиваемые сзади, они выглядели наподобие шерстистых волос. Странное это было зрелище, настолько странное, что, как я теперь думаю, это отнюдь не причуда стихийных сил природы, а гигантский монумент, высеченный, как всем известный египетский сфинкс, давно уже забытым народом из скалы, — возможно, предостережение и вызов врагам, которые дерзнули бы приблизиться к гавани. К сожалению, нам не удалось окончательно удостовериться, так ли это на самом деле, ибо и со стороны моря, и со стороны суши взобраться на эту скалу — дело неимоверной трудности, а у нас хватало и других забот. В свете всего, что мы видели впоследствии, я убежден, что это творение рук человеческих; так это или нет, но из века в век гигантская голова угрюмо всматривается в вечно переменчивое небо: так было две тысячи лет назад, когда на это дьявольское лицо глядела Аменарта, египетская принцесса и жена отдаленного предка Лео — Калликрата, так будет по меньшей мере столько же столетий с того времени, которое принесет нам всем вечное упокоение.

— Что ты об этом думаешь, Джоб? — спросил я нашего слугу; греясь на солнце, он с глубоко несчастным видом сидел на борту. И я показал на демоническую голову в полыхании солнечного огня.

— О господи, сэр! — отозвался Джоб; он только теперь разглядел голову. — Это, видно, портрет того самого Старого Джентльмена, который поджаривает грешников в аду.

Я засмеялся, и мой смех разбудил Лео.

— Привет, — сказал он. — Что это со мной? Я весь закоченел. А где наша дау? Дайте мне, пожалуйста, глоток бренди.

— Скажи спасибо, мой мальчик, что ты не окоченел навсегда, — ответил я. — Дау пошла ко дну вместе со всей командой, спаслись лишь мы четверо; это просто чудо, что и ты не утонул.

К этому времени уже совсем рассвело; и, пока Джоб искал бренди, я рассказал Лео обо всем происшедшем накануне.

— Какой ужас! — воскликнул он. — Подумать только, судьба пощадила именно нас, и никого больше!

Джоб принес бренди, и мы все по очереди с удовольствием приложились к бутылке. Мы провели в мокрой одежде более пяти часов, продрогли до мозга костей и теперь отогревались на солнце, которое становилось все жарче и жарче.

— Ну что ж, — произнес Лео, со вздохом отставляя бутылку, — вот та самая голова, о которой говорится в надписи на черепке: «...скала с вершиной, высеченной в виде головы эфиопа».

— Да, — подтвердил я, — такая скала есть.

— Значит, — продолжал он, — достоверно и все остальное.

— Отнюдь не уверен, что одно неизбежно следует из другого, — возразил я. — Мы же знали об этой скале, ее видел твой отец. Но еще большой вопрос, та ли это самая голова, о которой упоминается в надписи, а если и та самая, это еще ничего не доказывает.

Лео снисходительно улыбнулся:

— Вы, дядя Хорейс, неисправимый скептик. Поживем — увидим.

— Верно, поживем — увидим... Но обрати внимание, что течение несет нас через песчаную отмель в устье реки. Не пора ли нам взяться за весла, Джоб? Надо присмотреть какое-нибудь местечко, где мы могли бы причалить.

Устье казалось не очень широким, но какова именно его ширина, определить было трудно; вдоль берегов висели густые клубы тумана. Вход в него — обычная история со всеми африканскими реками — перегораживала песчаная отмель, вероятно совершенно непроходимая даже для лодчонок с осадкой в несколько дюймов, если начинался отлив и ветер дул в сторону моря. Но обстоятельства сложились для нас благоприятно, и мы спокойно переплыли через отмель. На это ушло минут двадцать, не более, так как нас подгонял сильный, хоть и неровный ветер; нам почти не пришлось грести, чтобы войти в гавань. К тому времени жаркое солнце уже рассеяло туман, и мы увидели, что устье — шириной в полмили, берега его заболочены и на них, как бревна, валяются многочисленные крокодилы. Выше по течению, на расстоянии мили, можно было рассмотреть полоску твердой суши, туда мы и направились. Через четверть часа, привязав бот к красивому дереву с широкими сверкающими листьями и цветами, схожими с цветами магнолии, только не белыми, а розовыми[19], которые висели над самой водой, мы высадились на берег. Разделись догола, искупались и разложили нашу одежду и вещи на солнце, таком жарком, что они мгновенно высохли. Затем, сидя в тени деревьев, плотно позавтракали консервированными языками уругвайской фирмы «Пайсанду»; этих консервов мы накупили в Лондонском универсальном магазине для военных. За едой мы громко радовались, что так предусмотрительно успели спустить бот на воду и загрузить его провизией и вещами накануне бури, которая потопила дау. К концу завтрака наша одежда была уже совершенно сухой, и мы поспешили надеть ее, чувствуя себя много бодрее. Ужасное приключение, оказавшееся роковым для всех наших спутников, не причинило нам почти никакого вреда; мы отделались лишь несколькими царапинами да еще очень устали, вот и все. Лео, правда, нахлебался воды, но для энергичного молодого атлета двадцати пяти лет это, в сущности, не такое уж тяжелое испытание.

После завтрака мы стали осматриваться. Мы находились на полоске твердой земли футов двести в ширину и около пятисот футов в длину, окаймленной с одной стороны рекой, а с трех остальных — бескрайними, удручающе унылыми болотами, которые простирались на сколько хватало глаз. Эта полоска земли возвышалась над окружающими болотами и рекой футов на двадцать пять; все говорило о том, что это насыпь, возведенная человеческими руками.

— Здесь был причал, — не допускающим возражений тоном произнес Лео.

— Вздор! — ответил я. — Какому глупцу взбрело бы в голову построить причал среди этих ужасных болот, в стране, которая если и населена, то какими-нибудь дикими племенами.

— Возможно, здесь не всегда были болота и не всегда жили дикари, — сухо обронил Лео, глядя вниз с отвесного берега, ибо мы стояли возле самой реки. — Посмотрите, — продолжал он, указывая на место, где накануне ураган вырвал с корнями магнолиевое дерево. — Что это, как не каменная кладка?

— Вздор! — повторил я; мы спустились к вывороченным корням дерева и внимательно осмотрели образовавшуюся яму.

— Ну? — сказал он.

Я ничего не ответил, только присвистнул. Перед нами лежал, очевидно, кусок причальной стенки из крупных каменных блоков, скрепленных цементом, настолько прочным, что напильник моего складного ножа не оставлял на нем никаких царапин. И это еще не все: разрыв землю руками, я обнаружил в самом низу большое каменное кольцо около одного фута в поперечнике и в три дюйма толщиной. Это сильно поколебало мою прежнюю уверенность.

— Похоже на причал для довольно крупных судов, дядя Хорейс? — проговорил Лео с взволнованной усмешкой.

Я хотел было снова отрезать: «Вздор!» — но осекся: каменное кольцо неопровержимо свидетельствовало о правоте Лео. Во времена, давно минувшие, здесь, несомненно, швартовались корабли, и вполне возможно, что этот причал принадлежал городу, затерянному где-то за болотами.

— Складывается впечатление, что вся эта история — отнюдь не легенда, дядя Хорейс! — ликующим тоном воскликнул Лео, и, размышляя о загадочной голове негра и не менее загадочной каменной кладке, я уклонился от прямого ответа.

— На таком материке, как Африка, — сказал я, — конечно же, сохранилось немало памятников давно исчезнувших и забытых цивилизаций. Никто не знает, как стара египетская цивилизация, вполне вероятно, у нее были свои ответвления. Были еще вавилонцы, финикийцы, персы и всевозможные другие, более или менее цивилизованные народы, не говоря уже об иудеях, на которых сейчас все притязают. Можно предположить, что у кое-каких из этих народов были свои колонии или торговые фактории. Помнишь погребенные персидские города, которые консул показывал нам на Килве?[20]

— Да, конечно, — сказал Лео, — но раньше вы говорили совсем другое.

— Что же нам делать? — спросил я, чтобы переменить разговор.

Лео ничего не ответил.

Мы подошли к болоту с противоположной стороны, казалось, ему нет ни конца ни края, и, куда ни глянь, над ним реяли большие стаи разных птиц, которые иногда сплошь застилали небо. А солнце пекло все жарче, и под его лучами над трясиной и мутно-пенными стоячими лужами поднимались тонкие облачка ядовитых испарений.

— Мы в трудном положении, — обратился я к своим спутникам. — Перебраться через болото мы не можем, а если мы останемся здесь, то погибнем от лихорадки.

— Гиблое место, — сказал Джоб.

— Выбор у нас только такой: либо попробовать добраться до ближнего порта на вельботе, а дело это очень рискованное, либо пойти под парусом или на веслах вверх по реке, куда-нибудь да приплывем.

— Не знаю, что собираетесь делать вы, — поджав губы, сказал Лео, — а я твердо намерен подняться вверх по реке.

Джоб возвел к небу глаза и застонал, араб прошептал: «Аллах» — и тоже застонал. Я же спокойно заметил, что выбирать приходится между дьяволом и морской пучиной, неизвестно, что лучше. На самом же деле я, как и Лео, горел желанием продолжать путь. Стыдно признаться, но колоссальная голова негра и каменная причальная стенка возбудили во мне такое сильное любопытство, что я готов был на все ради его удовлетворения. Мы установили мачту, достали наши ружья и погрузили обратно провизию и подсохшие вещи. На наше счастье, ветер дул со стороны океана, и мы смогли сразу же поднять парус. Последующий опыт показал, что каждый день, после рассвета, в течение нескольких часов ветер обычно дует в сторону суши, а на закате — в сторону моря; видимо, за ночь земля охлаждается росой, воздух остывает, и ветер дует с теплого моря, пока он снова не прогреется. В этих краях, во всяком случае, дело обстоит именно так.

Пользуясь попутным ветром, мы три-четыре часа довольно быстро поднимались вверх по реке. В одном месте мы наткнулись на целое семейство гиппопотамов: они всплыли на поверхность в десяти-двенадцати морских саженях от бота и, к ужасу Джоба, да и к моему собственному, угрожающе заревели. Это были первые гиппопотамы, которых мы видели, и, если судить по их ненасытному любопытству, им тоже никогда не доводилось видеть белых людей. Честно сказать, я даже побаивался, как бы они не полезли в бот, чтобы удовлетворить это любопытство. Лео хотел выстрелить, но я отговорил его, опасаясь губительных для нас последствий. На топких берегах грелись на солнце сотни крокодилов и тысячи тысяч водоплавающих птиц. Нескольких мы подстрелили, среди них оказался дикий гусь с острыми отростками на крыльях, такой же отросток, в три четверти дюйма, был у него между глазами. Второго такого нам не попалось, и я до сих пор не знаю, особая ли это разновидность или просто мутант. В первом случае это может представлять интерес для ученых-натуралистов. Джоб окрестил этого гуся Единорогом.

К полудню солнце раскалилось: над болотами поднялось жуткое зловоние; и мы тотчас же приняли профилактические дозы хинина. Вскоре ветер совершенно прекратился, а бот был слишком тяжел, чтобы идти на веслах — да еще в такое пекло — против течения; мы были довольны уже и тем, что можем укрыться под похожими на ивы деревьями, что росли у самой реки. Весь день мы задыхались от жары, и только закат положил конец нашим мучениям. Увидев впереди большую заводь, мы решили дойти до нее, а уж тогда решить, где заночевать. Мы уже собирались отчалить, когда к водопою спустился красивый водяной козел с витыми рогами и белой полосой поперек крестца; мы находились всего в пятидесяти ярдах от него, но нас скрывала листва, и он нас не заметил. Первым увидел его Лео; заядлый охотник, он уже долгие месяцы мечтал о какой-нибудь крупной добыче, поэтому при виде козла он весь напрягся и сделал стойку, точно сеттер. Поняв, в чем дело, я сунул ему его ружье, а сам схватил свое собственное.

— Ну, — шепнул я, — смотри не промахнись!

— При всем желании, — ответил он высокомерным шепотом, — я бы не мог промахнуться.

Он прицелился, и как раз в этот миг чалый козел поднял голову и посмотрел через реку. Отчетливо выделяясь на фоне закатного неба, он стоял на узкой полоске твердой земли, которая подходила к реке со стороны болота, — очевидно, это была излюбленная тропа всех животных: по ней они ходили на водопой. Мы невольно залюбовались козлом. Даже если доживу до ста лет, вряд ли я забуду это завораживающее зрелище: так прочно впечаталось оно в мою память. Направо и налево широко раскинулись губительные болота, пустынные и однообразные, лишь кое-где в лучах заходящего светила полыхают черные от торфа озерки. Позади и впереди — медлительный речной поток; к нему примыкает окаймленная тростником лагуна; на ее поверхности вперемежку с тенями, которые шевелятся при слабом дуновении ветерка, играют длинные отблески вечерней зари. На западе — огромный пламенеющий шар: он уже исчезает за мглистым окоемом, заполняя своим огнем необъятный купол небес и превращая станицы журавлей и других птиц в золотые вспышки. И еще мы — трое современных англичан в современном английском вельботе, в вопиющей дисгармонии с окружающей нас безрадостной природой, а перед нами — благородное животное, как бы нарисованное кистью живописца на багряном полотне.

Бах! Козел убегает могучими прыжками. Лео промахнулся. Бах! Пуля прошла ниже, над самой землей. Теперь мой черед. Козел мчится как стрела, он уже в ста ярдах от нас, и все же я должен попытаться. Клянусь Юпитером, я попал в цель: козел катится кубарем!

— Так-то вот, мастер Лео, моя взяла! — воскликнул я, тщетно борясь с неблагородным чувством торжества, которое охватывает в таких случаях даже самых воспитанных людей.

— Да, черт подери! — пробурчал Лео и тут же с одной из быстрых обаятельных улыбок, озаряющих его лицо, как луч света, поспешил добавить: — Извините, старина. Поздравляю вас с прекрасным выстрелом, а я, к стыду своему, дважды промазал!

Мы выбрались на берег и побежали к козлу, который был уже мертв: пуля перебила ему хребет. Понадобилось около четверти часа, чтобы освежевать его, отрезать самые лучшие куски и погрузить их в бот; к тому времени уже смеркалось, и мы еле успели доплыть до лагуны. Еще до наступления полной темноты мы бросили якорь в тридцати морских саженях от ее края. Сойти на берег, однако, мы так и не решились, не зная, найдется ли там клочок твердой земли, достаточный, чтобы разбить лагерь, и опасаясь болотных испарений, которые, по нашим предположениям, были там гуще, чем на воде. Мы зажгли фонарь, поужинали консервированными языками и собрались было спать, но уснуть мы так и не смогли: на нас напали несметные полчища самых кровожадных, назойливых и больших москитов, каких мне когда-либо доводилось видеть. Не знаю, что их так привлекало: свет фонаря или необычный запах белых людей, чьего появления они, казалось, ждали целую тысячу лет. Они так яростно впивались в тело, так неистово жужжали, что мы просто обезумели. Мы попробовали закурить, но табачный дым не только их не угомонил, но привел в еще большее остервенение; и в конце концов нам пришлось укрыться с головой одеялами. Изжариваясь, как в духовке, мы изо всех сил чесались и проклинали наших мучителей. И вдруг, в шестидесяти ярдах от себя, среди зарослей тростника, мы услышали могучий, похожий на раскаты грома рык одного льва, а затем и другого.

— Какое счастье, — сказал Лео, высунув голову из-под одеяла, — какое счастье, что мы не расположились на берегу. Верно, дядюшка? — (Так фамильярно он иногда обращается ко мне.) — Проклятье! Москит цапнул меня за нос! — И он снова нырнул под одеяло.

Взошла луна, и, хотя львы на берегу продолжали грозно реветь, мы снова задремали, уверенные в своей полной безопасности.

Сам не знаю, что побудило меня выглянуть из-под одеяла — может быть, то, что оно оказалось не такой уж и надежной защитой, москиты прокусывали и его своими острыми жалами.

— Боже мой, смотрите! — услышал я испуганный шепот Джоба.

Мы все вылезли из-под одеял и при лунном свете увидели на воде два концентрических круга, которые становились все шире и шире. В самом центре их были два больших темных движущихся пятна.

— Что это? — спросил я.

— Всё эти проклятущие львы, сэр, — ответил Джоб; в его голосе странное чувство обиды и обычное уважение причудливо смешивались с неприкрытым ужасом. — Плывут сюда! Чтобы сожрать нас!

Присмотревшись, я понял, что он прав. Уже можно было различить блеск яростных глаз. Не берусь сказать, что их привлекало: запах убитого козла или же мы сами, но голодные звери плыли прямо к боту.

Лео уже схватил ружье. Я крикнул, чтобы он подождал, пока животные подплывут поближе, и тоже взялся за оружие. В пятнадцати футах от нас начиналась отмель; один из львов — оказалось, что это львица, — влез на нее, отряхнулся и заревел. В этот момент Лео выстрелил; пуля попала в открытую пасть и вышла на загривке, львица с плеском повалилась в воду, уже бездыханная, другой лев — рослый самец — находился в двух шагах позади нее. Он уже оперся передними лапами об отмель, когда случилось нечто непонятное. Вода заплескала и забурлила, как бывает в пруду, когда щука хватает мелкую рыбешку, только в тысячу раз более сильно и яростно; лев с ужасающим ревом вспрыгнул на отмель, волоча за собой что-то черное.

— Аллах! — вскричал Мухаммед. — Крокодил схватил его за заднюю лапу!

Так оно и было на самом деле. Мы видели длинную пасть со сверкающими рядами зубов и туловище пресмыкающегося.

Последовала удивительная сцена. Лев все же сумел выбраться на отмель, но крокодил — он то ли стоял, то ли плавал в воде — так и не выпустил его лапы. Лев заревел — от его рева, казалось, содрогается воздух, — затем с диким пронзительным рычанием обернулся и впился когтями в голову крокодила. Крокодил перехватил его лапу (потом мы обнаружили, что у него был вырван один глаз) и немного повернулся, в тот же миг лев мертвой хваткой вцепился ему в горло; сцепившись, они покатились по отмели. Уследить за их движениями было невозможно, и, когда мы наконец разглядели, что происходит, оказалось, что удача изменила льву: крокодил, чья голова была сплошь залита кровью, зажал туловище льва, как раз над бедрами, своими железными челюстями и стискивал все плотнее и плотнее. Израненный зверь с отчаянным ревом рвал клыками и когтями прочную чешую на голове своего врага; могучими задними лапами он — с той же легкостью, с какой вспарывают перчатку, — одновременно раздирал сравнительно мягкое горло крокодила.

И вдруг наступила развязка. Голова льва упала на спину крокодила, и с ужасным стоном он умер; крокодил медленно перекатился на бок, его челюсти все еще стискивали туловище льва, которого, как оказалось, он почти перекусил надвое.

Это был удивительный, потрясающий поединок, какой мало кому доводилось видеть, — и так он закончился.

Поручив Мухаммеду сторожить нас, остаток ночи мы провели более или менее спокойно — насколько позволяли москиты.

Наутро, едва зарделась заря, мы встали, кое-как умылись и приготовились продолжать путь. Должен сказать, что, когда наконец достаточно рассвело, чтобы я мог разглядеть лица своих спутников, я разразился оглушительным хохотом. Толстая, благодушная физиономия Джоба распухла так сильно, что стала чуть не вдвое больше, да и Лео выглядел не намного лучше. Из нас троих меньше всего пострадал я; меня, вероятно, спасала толстая, словно дубленая, кожа и густые волосы: с тех пор как мы отплыли из Англии, я предоставлял полную волю своей и без того роскошной бороде. Но Лео и Джоб были более или менее чисто выбриты; и на открытой местности москиты, конечно, могли вести свои военные операции куда более успешно; что до Мухаммеда, то москиты его не трогали: правоверные, очевидно, были им не по вкусу. Всю последующую неделю мы сожалели, что у нас нет такого же отпугивающего запаха, как у арабов!

Когда, кривя опухшие губы, мы вдоволь насмеялись, стало уже совсем светло; морской ветер просекал узкие улочки в густом болотном тумане, а кое-где скатывал туман в большие лохматые шары и катил их перед собой. Мы подняли парус, посмотрели в последний раз на мертвых львов и крокодила — само собой, у нас не было возможности снять с них шкуры, — пересекли лагуну и снова поплыли вверх по течению! К полудню, когда бриз утих, нам удалось найти подходящий клочок суши, мы разожгли костер и пожарили двух диких уток и немного мяса водяного козла — получилось, может быть, и не очень аппетитно, но вполне съедобно. Остаток мяса мы нарезали на полоски и повесили вялиться на солнце, чтобы приготовить билтонг — так, кажется, называют его буры. На этом благословенном островке мы пробыли до рассвета; ночь, как и предыдущая, прошла в ожесточенной битве с москитами, но без каких-либо других неприятностей. Так же благополучно, без особых приключений, прошли и два последующих дня; упомяну лишь, что мы подстрелили очень грациозную безрогую антилопу и видели много разновидностей водяных лилий, среди них встречались и голубые, необыкновенно прекрасные, хотя почти все цветы были источены белыми с зеленой головкой водяными личинками, которым служили пищей.

Первое важное событие случилось на пятый день путешествия, когда, по нашим расчетам, мы успели пройти от ста тридцати пяти до ста сорока миль к западу. В то утро ветер прекратился около одиннадцати, мы прошли небольшое расстояние на веслах и, выбившись из сил, остановились в месте слияния реки с другой рекой, примерно в пятьдесят футов шириной. Недалеко стояло несколько деревьев — все деревья в этих краях растут по берегам рек, — под ними мы и остановились. Почва здесь оказалась достаточно твердая; и мы пошли вдоль реки, чтобы убедиться, насколько она пригодна для дальнейшего плавания, и подстрелить несколько птиц. Не успели мы пройти и пятидесяти ярдов, как поняли, что не сможем продолжать путь в вельботе, ибо в двухстах ярдах выше того места, где мы причалили, начинались отмели; вода здесь была глубиной не более шести дюймов. Это был водяной тупик.

Вернувшись, мы попробовали пройти вверх по другой реке, но вскоре по различным признакам поняли, что это даже и не река, а древний канал, наподобие того, что находится выше Момбасы, на берегу Занзибара, и соединяет реку Тана с Ози; этот канал позволяет судам перейти из Таны в Ози, а оттуда — в море, избежав таким образом очень опасной отмели, которая перекрывает устье Таны. Канал, который мы осматривали, очевидно, был сооружен людскими руками в какой-то далекий период мировой истории; его приподнятые берега явно служили бечевниками. Лишь кое-где эти насыпи, сделанные из прочной вязкой глины, осыпались или обвалились, но они шли строго параллельно, и глубина воды везде была одинаковой. Течение здесь если и было, то очень слабое, поэтому канал сплошь зарос водяными травами, редкие полоски чистой воды, очевидно, служили тропками для водоплавающих птиц, игуан и других животных. Стало совершенно ясно, что мы не сможем подняться вверх по реке и должны либо плыть по каналу, либо вернуться к морю. Если бы мы остались там, где находились, нас допекла бы жара, закусали москиты и в конце концов мы все погибли бы от болотной лихорадки.

— Я думаю, нам следует направиться вверх по каналу, — подытожил я вслух свои размышления.

Остальные не возражали. Лео воспринял мое предложение как очень остроумную шутку, Джоб выслушал меня уважительно, но с явным недовольством, Мухаммед же воззвал к пророку и обрушил проклятия на головы всех неверных, резко осуждая и образ их мыслей, и способы путешествовать.

На закате, не надеясь уже на попутный ветер, мы уселись на весла. Мы проплыли, хоть и с большим трудом, не более часа, но затем водоросли на поверхности канала стали такими густыми, что нам пришлось прибегнуть к древнему, крайне утомительному способу: тащить бот с помощью бечевы. Два часа Мухаммед, Джоб и я — предполагалось, что моей силы хватит на двоих, — шли по бечевнику, в то время как Лео, сидя на носу бота, тесаком Мухаммеда счищал облепляющие водорез травы. Уже в темноте мы остановились на несколько часов, чтобы передохнуть и насладиться близким общением с москитами, но в полночь, пользуясь прохладой, продолжили путь. Утром мы отдохнули часа три, затем трудились до десяти, когда разразилась гроза, хлынул потопный ливень, и следующие шесть часов мы провели буквально под водой.

Вряд ли есть необходимость подробно описывать следующие четыре дня, могу лишь сказать, что это едва ли не самые трудные дни в моей жизни: ничего, кроме изнурительной работы, жары, нестерпимых мук и москитов, — нудная однообразная повесть. Наш путь лежал через бескрайние болота, и если мы все не умерли от лихорадки, то лишь благодаря хинину, слабительным и непрерывному труду. На третий день плавания по каналу за пеленой густых испарений, поднимавшихся над болотами, мы завидели круглый холм. Вечером четвертого дня, когда мы разбили лагерь, этот холм отстоял от нас миль на двадцать пять — тридцать. К этому времени мы совершенно выбились из сил, ладони у всех покрылись волдырями, казалось, нам не продвинуться ни на ярд, самое разумное — лечь и умереть в этой бескрайней трясине. Положение представлялось безвыходным; думаю, ни один белый человек никогда не очутится в подобном; и, когда я в полном изнеможении повалился на днище, чтобы поспать, я горько клял свою глупость: ну зачем я ввязался в эту безумную затею, которая может кончиться только нашей гибелью в этих ужасных краях! Медленно погружаясь в дремоту, я представлял себе, как будет выглядеть вельбот и его злосчастный экипаж через два-три месяца. Тут где-нибудь он и останется, наш бот, весь в щелях, затопленный зловонной водой, которая при каждом дуновении влажного ветра будет колыхаться над нашими костями: такой конец ожидает и сам вельбот, и тех, кто, поверив мифам, вознамерился раскрыть сокровенные тайны природы.

Я словно бы слышал, как плещется вода, перекатывая наши кости; мой череп стукается о череп Мухаммеда, а его — о мой. И мне вдруг показалось, будто череп Мухаммеда поднялся на своих позвонках, уставился на меня пустыми глазницами и стал проклинать, разевая оскаленные челюсти: как смею я, собака-христианин, тревожить последний сон правоверного! Я открыл глаза, все еще дрожа от приснившегося мне кошмара, и в тот же миг понял, что это не сон, а явь: сквозь туманные сумерки на меня смотрели два больших сверкающих глаза. Я вскочил и закричал в смятении и ужасе; разбуженные криком, поднялись и мои спутники, они стояли, сонно пошатываясь, в таком же, как и я, сильном страхе. Сверкнула холодная сталь, и в мое горло уперся наконечник большого копья; чуть позади поблескивало еще множество копий.

— Молчи! — произнес некто на арабском — или другом родственном — языке. — Кто вы такие и зачем приплыли сюда? Отвечай, или ты умрешь! — Острая сталь вдавилась мне в горло, и по спине у меня пробежали мурашки.

— Мы путешественники и оказались здесь случайно, — ответил я, призвав на помощь все мое знание арабского языка; меня, очевидно, поняли, человек с копьем повернулся назад и спросил у высокой фигуры, которая виднелась на заднем плане:

— Убить их, отец?

— Какого цвета у них кожа? — спросил низкий голос.

— Белого цвета.

— Тогда не убивай. Четыре солнца тому назад я получил повеление от Той, чье слово закон. «Придут белые люди, — приказала она передать. — Не убивай их. Приведи ко мне». Мы должны отвести их к Той, чье слово закон. Захватите с собой и все, что у них есть.

— Иди! — сказал человек с копьем; он схватил меня за руку и потащил за собой; другие оказали подобную же добрую услугу моим спутникам.

На берегу собралось около пятидесяти человек. В сумерках я мог различить только, что они вооружены огромными копьями, все высокого роста, крепкого телосложения, сравнительно светлого цвета кожи и на них нет иной одежды, кроме леопардовых шкур на бедрах.

Ко мне подвели Лео и Джоба.

— Что происходит? — спросил Лео, протирая глаза.

— Ничего хорошего, сэр. Мы попали в заварушку! — воскликнул Джоб.

В тумане началась какая-то суматоха, и к нам подскочил Мухаммед, преследуемый высокой тенью с поднятым копьем.

— Аллах! Аллах! — вопил араб, чувствуя, что ему трудно надеяться на пощаду. — Спасите меня! Спасите!

— Отец, это черный, — сказал его преследователь. — Упоминала ли Та, чье слово закон, о черном?

— Нет, но не убивай его. Подойди ко мне, мой сын.

Человек, который гнался за Мухаммедом, подошел к высокой призрачной фигуре, которая стояла чуть поодаль. Нагнувшись, она что-то шепнула ему.

— Да, да, — произнес он с таким зловещим смешком, что у меня кровь застыла в жилах.

— А трое белых? — спросила высокая фигура.

— Они здесь.

— Тогда принесите то, что мы для них приготовили, и заберите все из этой штуки, которая плавает на воде.

Подбежало множество людей с носилками или, вернее сказать, паланкинами, каждый из которых несли по четыре носильщика, не считая двоих запасных. Нам показали жестами, чтобы мы уселись в паланкины.

— Вот и хорошо, — сказал Лео. — Какое счастье, что нашлись люди, готовые тащить нас на себе, после того как мы столько дней тащились сами.

Лео всегда придерживается оптимистической точки зрения.

Всякое неповиновение, естественно, исключалось, и вслед за другими я тоже уселся в паланкин, который оказался очень удобным. В качестве сиденья использовалась упругая волокнистая ткань, прикрепленная к шестам, для головы и шеи была хорошая опора.

Едва я расположился в паланкине, как носильщики завели какую-то тягучую песню и покачивающейся, пружинящей походкой отправились в путь. С полчаса я лежал неподвижно, размышляя об удивительных перипетиях нашего путешествия; любопытно, поверили бы мне мои в высшей степени респектабельные друзья, эти ископаемые окаменелости, если бы я каким-нибудь чудом очутился за общим столом с ними и рассказал о наших приключениях. Я ничуть не хочу обидеть этих добрых ученых людей, называя их не очень, может быть, лестным словом, но мой опыт говорит, что даже в университете можно превратиться в окаменелость, если следовать одним и тем же путем. Я и сам бы стал окаменелостью, если бы запас моих идей так не обогатился в последнее время. Итак, я лежал и раздумывал, чем все это кончится, пока меня не сморил сон.

Проспал я часов семь-восемь, это был первый настоящий отдых после того, как дау пошла ко дну, ибо, когда я проснулся, солнце стояло уже высоко в небе. Носильщики шагали быстро, проходя в час мили четыре. Сквозь полупрозрачные занавески, искусно прикрепленные к шестам, я, к своей бесконечной радости, увидел, что край вечных болот — позади, наш путь лежит через поросшую травой равнину к большому холму в виде чаши. Тот ли это самый холм, который мы видели с канала, я так до сих пор и не знаю, ибо получить такие сведения у здешних людей невозможно. Я посмотрел на носильщиков. Все они были великолепно сложены, высокого, не менее шести футов, роста, с желтоватой кожей. Вообще говоря, они сильно походили на восточноафриканских сомалийцев, только волосы у них спадали густыми черными прядями на плечи, а не курчавились, как у тех. У них были красивые гордые лица с ровными сверкающими зубами. Но я никогда не видел лиц, отмеченных такой холодной, угрюмой жестокостью, почти сверхъестественной в своей интенсивности, лиц, которые казались бы мне такими отталкивающими.

Поразила меня и их неулыбчивость. По временам они затягивали все ту же монотонную песню, но остальное время молчали, их мрачные, злобные физиономии ни разу не озарились светом улыбки. К какой расе принадлежат эти люди? — размышлял я. Говорят они на исковерканном арабском языке, и все же не арабы, тут нет ни малейшего сомнения. Слишком уж темна их кожа, к тому же с желтоватым оттенком. Не знаю почему, но, глядя на них, я испытывал постыдный, тошнотворный страх. Пока я предавался своим размышлениям, со мной поравнялся другой паланкин. В нем сидел старик в свободно ниспадающем беловатом одеянии из грубого льняного полотна — видимо, тот самый, кого называли «отцом». Это был удивительного вида старик с белоснежной бородой, такой длинной, что она чуть не доставала до земли, с крючковатым носом и острым и немигающим, как у змеи, взглядом. Я даже не берусь описать сардонически-насмешливое, мудрое выражение его лица.

— Ты не спишь, чужеземец? — спросил он тихим низким голосом.

— Нет, отец, не сплю, — ответил я учтиво, стараясь не раздражать это древнее исчадие зла.

Он слегка улыбнулся, поглаживая свою прекрасную белую бороду.

— Из какой бы страны ты ни прибыл, мой чужеземный сын, — сказал он, — в этой стране, я вижу, не только знают наш язык, но и с детства обучаются вежливости. А теперь поведай мне, каким образом очутился ты в этом краю, куда с незапамятных времен не ступала нога чужака. Неужто вам всем опостылела жизнь?

— Мы ищем новое, — смело ответил я. — Старое нам наскучило, и мы вышли из глубин моря, чтобы познать непознанное. Мы принадлежим к отважной расе, которая — о мой досточтимый отец — готова жертвовать жизнью, если этой ценой может раздобыть хоть несколько свежих сведений.

Старый джентльмен хмыкнул:

— Возможно, это и правда, у меня нет оснований сомневаться в твоей искренности, иначе я сказал бы, что ты лжешь, сын мой. Во всяком случае, Та, чье слово закон, сможет удовлетворить твое любопытство.

— Кто она — Та, чье слово закон? — поспешил я спросить.

Старик посмотрел на носильщиков и с легким смешком, от которого мою грудь обдало холодком, ответил:

— Скоро узнаешь, мой чужеземный сын, если, конечно, она пожелает видеть тебя во плоти.

— Во плоти? — переспросил я. — Что ты хочешь сказать, отец?

Старик промолчал, только зловеще усмехнулся:

— Как называется твой народ?

— Амахаггеры (обитатели скал).

— Можно ли спросить, как зовут отца?

— Билали.

— А куда мы направляемся, отец?

— Увидишь.

По знаку старика носильщики перешли на бег и нагнали паланкин, где сидел Джоб (одна его нога свисала сбоку). Разговор с Джобом, очевидно, не состоялся, потому что носильщики побежали дальше, к паланкину Лео.

Убаюканный приятным покачиванием, я опять заснул: чувство смертельной усталости все еще оставалось. Когда я проснулся, мы проходили через скалистое базальтовое ущелье; здесь росло много прекрасных деревьев и цветущих кустов.

Внезапно, за поворотом, перед нами открылось дивное зрелище. Мы увидели зеленую долину от четырех до шести миль в поперечнике, в форме римского амфитеатра. Скалистые стены этой огромной чаши были покрыты кустарником; в центре лежала плодородная, орошаемая ручьями земля, где росли могучие одиночные деревья. По этому прекрасному пастбищу бродили стада коз и крупного рогатого скота, но овец я не увидел. Сперва я не понял, что. представляет собой это странное место, но потом догадался, что это кратер давно погасшего вулкана: когда-то здесь было озеро, но каким-то непонятным мне способом воду спустили. Замечу попутно, что и эта, и еще большая долина, которую я опишу в свое время, подтверждают верность моей догадки. Озадачивало другое: хотя вокруг коз и рогатого скота сновали люди, нигде не было видно признаков человеческого жилья. «Где же они все живут?» — ломал я голову. Мое любопытство было скоро удовлетворено. Носильщики повернули налево, прошли около полумили вверх по скалистому склону и остановились. Видя, что старый джентльмен, мой приемный «отец» Билали, слезает с паланкина, я, а также Лео и Джоб последовали его примеру. И тут я увидел нашего несчастного спутника — араба Мухаммеда: он лежал на земле в полном изнеможении. Оказалось, что паланкина для него не нашлось и его принудили бежать всю дорогу, а так как он был сильно утомлен еще до этого, можно представить себе его состояние.

Оглядевшись, мы увидели, что находимся на каменном возвышении перед входом в большую пещеру: здесь же было свалено в груду все, что оставалось в вельботе, включая весла и парус. Вокруг пещеры группами стояли наши носильщики и другие их соплеменники: все рослые и красивые, хотя и различного цвета кожи, одни — темно-коричневые, как Мухаммед, другие — желтые, как китайцы. Одеты они были в леопардовые шкуры, вооружены большими копьями.

Среди них оказалось несколько женщин — вместо леопардовых шкур они носили дубленые шкуры маленьких красных антилоп, вроде ориби, только потемнее. Почти все женщины были очень хороши собой: большие черные глаза, точеные черты лица, густые вьющиеся, но не курчавые, как у негритянок, волосы всех промежуточных оттенков от каштанового до черного цвета. Некоторые, очень немногие, ходили, как Билали, в желтовато-белых одеяниях — позднее я узнал, что это атрибут высокого положения. Вид у них был не такой устрашающий, как у мужчин, они даже изредка улыбались. При нашем появлении они окружили нас со всех сторон и осмотрели с любопытством, хотя и без особого волнения. Конечно же, их внимание привлек прежде всего Лео с его высокой атлетической фигурой и словно изваянным греческим лицом, и, когда он вежливо приподнял шляпу, открыв свои золотистые кудри, по толпе пробежал шепоток восхищения. Дело этим не ограничилось: внимательно осмотрев его с головы до ног, самая красивая из девушек, в полотняной одежде и с волосами темно-каштанового цвета, смело подошла к нему, спокойно обвила одной рукой его шею и поцеловала в губы. Ею можно было бы только любоваться, если бы не подчеркнутая решительность, с которой она проделала все это.

Я затаил дыхание, ожидая, что Лео тут же заколют копьями, а Джоб громко воскликнул: «Ну и бесстыжая девка! Вот уж никогда не думал...» Лео был слегка удивлен, но сказал, что в этой стране, видимо, соблюдают обычаи первохристиан, и, недолго думая, обнял и чмокнул юную красавицу.

Я вновь затаил дыхание, опасаясь, что произойдет что-нибудь страшное, но, к моему изумлению, опасения не оправдались; хотя кое-кто из девушек и выказывал признаки досады, женщины постарше и мужчины лишь слегка улыбнулись. Тайна разъяснилась впоследствии, когда мы ближе познакомились с обычаями этого удивительного народа. Оказалось, что женщины у амахаггеров, вопреки обычаям, бытующим почти среди всех диких народов, не только пользуются равными правами с мужчинами, но и не сочетаются с ними сколько-нибудь прочными брачными узами. Происхождение определяется лишь по материнской линии, и кое-кто гордится длинным рядом своих славных прародительниц, как наши аристократы своим генеалогическим древом; отцовство здесь не признается даже в тех случаях, когда не вызывает сомнения. У каждого племени, или, как они говорят, «семейства», есть выборный вождь — «отец». Билали, к слову сказать, был отцом «семейства», которое насчитывало семь тысяч человек, но так величали только его одного. Если женщине приглянулся какой-нибудь мужчина, она, чтобы выразить свое предпочтение, при всех обнимает и целует его, точно так же, как сделала эта красивая и чрезвычайно порывистая молодая особа, которую звали Устане. Ответный поцелуй означает согласие на союз, и этот союз длится до тех пор, пока не надоест одной из сторон. Должен, впрочем, заметить, что здешние женщины отнюдь не так часто меняют своих избранников, как можно было бы ожидать. Не бывает и ссор на этой почве, по крайней мере среди мужчин; к тому, что их покидают ради других, они относятся примерно так же, как мы к подоходному налогу или нашим брачным законам: эти установления служат благу всего общества, и, хотя могут быть крайне неприятны для отдельных его членов, оспаривать их бесполезно.

Любопытно, как сильно различается институт брака в разных странах: мораль изменяется в зависимости от географической широты; что считается нравственным и пристойным в одном месте, в другом — вызывает прямо противоположное отношение. Следует, однако, учитывать, что все цивилизованные народы принимают за аксиому, что обряд является пробным камнем нравственности, но даже и по нашим канонам нет ничего аморального в этом обычае амахаггеров: объятия и обмен поцелуями перекликаются с нашей церемонией бракосочетания, а это оправдывает многое.

После того как Устане и Лео поцеловались, — ни одна из девушек, кстати, не вызвалась осчастливить меня своим выбором, хотя одна женщина и увивалась вокруг Джоба, к явной тревоге этого почтенного человека, — подошел Билали и радушно пригласил нас войти в пещеру, что мы и сделали, сопровождаемые Устане, которая пропускала мимо ушей все мои намеки на нашу любовь к уединению.

Мы не успели пройти и пяти шагов, как я понял, что пещера создана отнюдь не игрой стихийных сил, а человеческими руками. Насколько мы могли судить, ее длина составляла около ста футов, ширина — пятьдесят, вышиной же она вполне могла соперничать с приделом большого храма. Через каждые двенадцать-пятнадцать футов от пещеры отходили коридоры или туннели, которые, по моим предположениям, вели в меньшие помещения. Футах в пятидесяти от входа — здесь было уже не так светло — горел костер; его пламя отбрасывало огромные тени на мрачные стены. Билали остановился и предложил нам сесть, добавив, что сейчас принесут еду; мы сели на разостланные для нас шкуры и стали ждать. Вскоре молодые девушки подали нам отварную козлятину, свежее молоко в глиняных кувшинах и вареные маисовые початки. Мы буквально умирали от голода, и признаюсь, никогда в жизни не ел я с подобным аппетитом. Мы съели все подчистую.

Когда мы покончили с едой, наш угрюмый хозяин Билали — все это время он наблюдал за нами в полном безмолвии — встал и произнес нечто вроде застольного спича. Прежде всего он выразил свое удивление по поводу случившегося. Еще никогда в страну Обитателей Скал не прибывали белые чужеземцы, это невиданное и неслыханное дело. Изредка, правда, забредают черные: от них-то и стало известно о существовании белых людей, которые плавают на кораблях по морю, но они никогда еще здесь не появлялись. Нас и наш бот заметили в канале; Билали честно признался, что велел нас убить, потому что существует строжайший запрет на пребывание в их стране иноземцев, но Та, чье слово закон, повелела, чтобы нас пощадили и привели сюда.

— Прости, отец, — перебил я, — но ведь Та, чье слово закон, живет далеко отсюда, как она могла узнать о нашем появлении?

Билали огляделся и, видя, что мы остались одни — Устане отошла, как только он начал говорить, — с каким-то странным смешком заметил:

— Неужто у вас в стране нет никого, кто мог бы видеть без глаз и слышать без ушей? Не спрашивай как, но Она знала.

Я недоуменно пожал плечами, а он добавил, что никаких дальнейших распоряжений о нас он не получал, поэтому он отправится сам к Той, чье слово закон, которую для краткости называют просто Хийя[21], или Она, и которая является владычицей амахаггеров, чтобы узнать ее волю.

Я полюбопытствовал, сколько времени он будет отсутствовать, и он ответил, что, если очень поторопиться, он сможет прибыть обратно на пятый день, но это будет нелегко, потому что на пути множество болот. Он сказал, что о нас хорошо позаботятся, что он чувствует к нам личное расположение и надеется, что Хийя сохранит нам жизнь, однако у него есть кое-какие сомнения по этому поводу, ибо всех иноземцев, которые попадали в страну при жизни его бабушки, его матери и его собственной жизни, беспощадно казнили; каким именно образом, он, щадя наши чувства, не хочет уточнять, но делалось это всякий раз по велению Хийи — так он полагает. Во всяком случае, она никогда ни за кого не вступалась.

— Как это может быть? — удивился я. — Ты старый человек, и с того времени, о котором ты говоришь, сменилось уже три поколения. Как могла Она отдать повеление о чьей-либо казни в начале жизни твоей бабушки, ведь ее, вашей царицы, еще не было на свете?!

Он вновь улыбнулся — все той же характерной полуулыбкой — и, так ничего не ответив, покинул нас с низким поклоном, и в течение пяти дней мы его не видели.

Сразу же после его ухода мы стали обсуждать наше положение, которое внушало мне сильную тревогу. То, что я узнал о таинственной правительнице, именуемой Та, чье слово закон, или просто Она, отнюдь не обнадеживало, пощады от нее ждать не приходилось. Лео был тоже обеспокоен, но подбадривал себя, утверждая, что Она — та самая женщина, о которой говорится и в надписи на черепке, и в отцовском письме; в подтверждение он ссылался на слова Билали о ее возрасте и могуществе. К тому времени я был так озадачен всем ходом событии, что не стал оспаривать это абсурдное предположение, только сказал, что нам надо выкупаться, иначе мы совсем зарастем грязью.

Это свое желание мы изложили пожилому человеку (даже среди амахаггеров он выделялся исключительно мрачным видом), чьей обязанностью было присматривать за нами в отсутствие «отца»; получив его согласие, мы раскурили трубки и направились к выходу. Там нас уже ждала большая толпа, но, увидев, что изо рта у нас валит дым, все сразу разбежались, крича, что мы великие волшебники. Ничто, даже наши ружья, не производило такого сильного впечатления, как табачный дым[22]. После этого мы спокойно дошли до реки, которая брала начало из бурного родника, и погрузились в ее воды. Несколько женщин, среди них и Устане, хотели было последовать за нами и туда, но мы решительно воспротивились.

К тому времени, когда, освеженные купанием, мы вылезли на берег, солнце уже клонилось к закату, и мы добрались до большой пещеры уже в сумерках. Вокруг костров — а их развели еще несколько — сидело множество людей, озаренных пламенем этих костров и мерцанием многочисленных светильников, расставленных кругом на полу и повешенных на стенах: все они ужинали. Здесь я должен рассказать об этих светильниках, изготовленных из обожженной глины и самой разнообразной формы, часто довольно изысканной. Те, что побольше, представляли собой красные глиняные горшки с очищенным растопленным жиром, с тростниковыми фитилями, пропущенными сквозь круглые деревянные крышки; такие светильники требовали неослабного внимания, так как у них не было никакого приспособления для поднятия фитиля, когда он догорал вплоть до самой крышки. Однако светильники помельче, также изготовленные из обожженной глины, были снабжены фитилями из пальмовых волокон, а иногда из стеблей очень красивой разновидности папоротника. Эти фитили вставлялись в небольшие отверстия в верхней части светильника; тут же прикреплялась заостренная щепочка из твердого дерева: ею можно было проткнуть фитиль и поднять его.

Мы сели и несколько минут наблюдали, как эти угрюмые люди поедают свой ужин в таком же угрюмом, как они сами, молчании, но затем нам надоело рассматривать их и огромные ползучие тени на стенах, и я попросил нашего нового стража, чтобы нас отвели куда-нибудь, где мы сможем поспать.

Не произнося ни слова, он встал, взял небольшой светильник и подвел нас к одному из коридоров-туннелей, которые отходили от большой пещеры. Через пять шагов коридор закончился небольшой каморкой, выдолбленной в каменной породе. С одной ее стороны во всю длину, словно койка в каюте, тянулась каменная плита высотой около трех футов, и наш страж показал знаком, чтобы на ней я и расположился. В каморке не было ни окна, ни вентиляционного отверстия, ни какой бы то ни было мебели; и после тщательного осмотра я пришел к неутешительному выводу (совершенно, как я потом убедился, правильному), что эта каморка служила склепом, а не жилой комнатой и что каменная плита предназначалась для тел усопших. Меня пробрала невольная дрожь, но, так как никакого другого места для спанья мне не предлагали, я кое-как преодолел отвращение и вернулся в пещеру за одеялом, которое лежало в общей груде наших вещей, принесенных туземцами. Тут я встретился с Джобом. И его тоже отвели в каморку, очень схожую с моей, но он наотрез отказался там остаться: лучше уж умереть и покоиться рядом с дедом, в его кирпичной могиле, заявил он, чем ночевать в этом страшном месте; он попросил разрешения поселиться вместе со мной, и я охотно согласился.

Ночь прошла относительно спокойно, я говорю «относительно», потому что мне привиделось, будто меня погребли заживо: этот жуткий кошмар, несомненно, был вызван мрачностью пещеры-усыпальницы. На рассвете мы проснулись от пронзительных звуков трубы, сделанной, как мы увидели позднее, из полого, со множеством отверстий слоновьего бивня; трубачом был молодой амахаггер.

Мы тут же встали, спустились к ручью и умылись, затем, как только вернулись, сели завтракать. За завтраком одна из женщин — не самая молодая — на глазах у всех поцеловала Джоба. Этот местный обычай показался мне (если не задумываться над его моральной стороной) совершенно восхитительным. Но никогда не забуду, какой жалкий страх и отвращение отразились на лице нашего почтенного слуги. Джоб, как и я, женоненавистник; это, скорее всего, объясняется тем, что он вырос в семье, где было семнадцать душ детей. Невозможно даже описать, какие мучительно-противоречивые чувства исказили его физиономию, когда его так бесцеремонно, без всякого с его стороны повода, да еще в присутствии хозяев, поцеловала незнакомка. Он вскочил и решительно оттолкнул пышногрудую особу лет тридцати, которая пожелала осчастливить его своим выбором.

— Ну и ну! Сроду не видывал ничего подобного! — выдохнул он.

Женщина, вероятно, подумала, что его смятение — проявление природной застенчивости, и обняла его вновь.

— Прочь! Проваливай, тварь бесстыжая! — закричал он, размахивая деревянной ложкой перед лицом женщины. — Извините, джентльмены, я же не давал ей никакого повода... О боже! Она опять хочет кинуться на меня! Умоляю вас, мистер Холли, держите ее, держите! Я не могу этого вынести, право слово, не могу! Такого со мной отродясь не случалось, джентльмены. У меня всегда была незапятнанная репутация. — И он пустился бежать вглубь пещеры; тогда-то я и увидел впервые, как смеются амахаггеры.

Но сама женщина отнюдь не смеялась. Напротив, она как будто вся ощетинилась от ярости, которую еще разжигали насмешки ее товарок. Она рычала, как львица, и, глядя на ее неистовство, я, сознаюсь, пожалел, что Джоб так упорно оберегает свое целомудрие: как бы столь добродетельное поведение не поставило под угрозу наши жизни. Последующие события подтвердили верность этой догадки.

Джоб вернулся лишь после того, как пышногрудая особа удалилась; он был очень взбудоражен и с величайшей опаской поглядывал на каждую приближающуюся женщину. При первой же возможности я объяснил нашим хозяевам, что Джоб — человек женатый, но очень несчастлив в семейной жизни и поэтому боится всех женщин; мои объяснения были встречены мрачным молчанием: поведение нашего слуги явно расценивалось как оскорбление всего «семейства», хотя женщины, как их более цивилизованные сестры, весело посмеялись над всей этой сценой.

После завтрака мы прогуливались, осматривали стада домашних животных и возделанные земли. У амахаггеров две породы скота: одна — большая, костлявая, без рогов — дает превосходное молоко, другая — рыжая, очень маленькая и жирная — идет на мясо, мясо тоже превосходное, но для дойки она не годится. Эта вторая порода очень походит на норфолкский красный комолый скот, только рога загибаются вперед, иногда так сильно, что их приходится спиливать, чтобы не вросли в череп. Козы здесь длинношерстные, используется лишь их мясо, я, во всяком случае, ни разу не видел, чтобы их доили. Обработка земли чрезвычайно примитивна и производится железной лопатой: амахаггеры умеют плавить и отковывать железо. Сама лопата, без черенка, напоминает по форме наконечник большого копья, у нее нет выступов, куда можно было бы поставить ногу. Поэтому вскапывание земли — работа очень тяжелая. Производится она мужчинами, женщины же, вопреки обычаям самых диких рас, полностью освобождены от ручного труда. Как я уже, кажется, упоминал, слабый пол пользуется большими правами среди амахаггеров.

Сначала мы ничего не знали о происхождении и составе этого удивительного народа: амахаггеры, и вообще-то несловоохотливые, упорно игнорировали наш интерес. Дня через четыре, однако, — за это время не случилось ничего примечательного — нам удалось кое-что выведать от Устане, подруги Лео, которая следовала за молодым джентльменом как тень. О происхождении их народа она не могла сказать ничего. Зато сообщила нам, что около того места, где живет Та, чье слово закон, — называется оно Кор — есть большие груды развалин и многочисленные колонны; мудрые утверждают, что некогда там стояли дома, где жили люди; предполагается, что от них-то и ведут свое происхождение амахаггеры. Никто не смеет приближаться к этим великим развалинам, где обитают злые духи: на них можно только смотреть издали. Подобные же развалины, как она слышала, есть и в других частях страны, более возвышенных и сухих. Пещеры, где живут амахаггеры, по всей вероятности, выдолблены теми же самыми людьми, что построили города. Письменных законов у амахаггеров нет, есть лишь обычаи, не менее, впрочем, обязательные для исполнения, чем законы. Нарушителей казнят по приказанию «отца семейства». Когда я полюбопытствовал, какой род казни у них применяется, Устане усмехнулась и сказала, что я скоро, может быть, увижу это сам.

Есть у них и своя владычица — Она, которая показывается на людях очень редко, раз в два-три года, когда судит преступников, но и тогда она закутана в большую мантию так, чтобы никто не видел ее лица. Все ее прислужники глухонемые, узнать от них что-нибудь невозможно, и все же говорят, она прекрасна, как ни одна смертная женщина. Если верить молве, Она бессмертна и обладает властью над всем сущим, но тут она, Устане, ничего не может сказать. Только полагает, что их повелительницы сменяются: каждая берет себе мужа и, как только рождается дочь, убивает его. После смерти мать погребают в большой пещере, а на престол восходит дочь. Но точно не знает никто. Все живущие в этой стране безропотно повинуются ее воле, малейшее ослушание карается смертью. У нее есть своя охрана, но постоянной армии она не держит.

Я спросил, как велика страна и ее население. Устане ответила, что все население состоит из десяти «семейств», включая и большое «семейство», куда входит сама царица, живут они в пещерах в горах, окруженных болотами, через которые можно пройти только по тайным тропам. Случается, что «семейства» воюют друг с другом, но, как только Она повелевает прекратить войну, все тотчас же складывают оружие. Эти войны, а также лихорадка, которую амахаггеры часто подхватывают в болотах, не позволяют расти их численности. Никаких связей с другими народами у них нет; никто не живет поблизости, а если бы и жил, не смог бы перейти через обширные болота. Однажды со стороны большой реки (очевидно, Замбези) на них хотело было напасть вражеское войско, но воины заблудились в болотах; как-то ночью они приняли огромные движущиеся огненные шары за факелы в руках врагов, бросились за ними вслед, и многие потонули. Остальные же умерли от лихорадки и голода, так ни разу и не сразившись с амахаггерами. Только те, кто знает тайные тропы, могут перейти через болота, сказала она, добавив, что мы никогда не смогли бы добраться сюда, если бы нас не принесли в паланкинах, — тут она, конечно, права.

Все это и еще многое другое мы узнали от Устане за те четыре дня, что предшествовали началу важных событий, таким образом пищи для размышлений было вполне достаточно. Происходящее казалось удивительным, даже невероятным, и все же самое странное заключалось в том, что надпись на черепке подтверждалась во многих своих подробностях. Здесь обитает таинственная царица, наделенная поразительными, даже сверхъестественными способностями, зовут ее просто Она, и в этой безымянности есть нечто внушающее трепет. Все это не укладывалось у меня в голове; озадачен был и Лео, но он, разумеется, торжествовал, вспоминая мои насмешки над всей этой историей. Что касается Джоба, то он давно уже перестал понимать, что происходит, и только повиновался обстоятельствам, плыл, можно сказать, по течению. К арабу Мухаммеду амахаггеры относились достаточно вежливо, но с убийственным презрением; он был в постоянном страхе, хотя я и не мог понять, чего он, собственно, опасается. Целыми днями он сидел, съежившись, в углу пещеры, непрестанно моля Аллаха и пророка о заступничестве. Когда я стал расспрашивать его о причинах такой подавленности, он сказал, что все эти люди не смертные мужчины и женщины, а злые духи, да и страна эта заколдованная, и, честно сказать, однажды или дважды я готов был с ним согласиться. На исходе был уже четвертый, после отправления Билали, день, когда случилось нечто непредвиденное.

Мы трое и Устане сидели вокруг костра в большой пещере, собираясь уже разойтись по своим каморкам; девушка была в глубокой задумчивости, и вдруг она встала и положила руку на золотистые кудри Лео. Даже и сейчас, закрывая глаза, я как будто вижу воочию ее гордую статную фигуру то в густой тени, то в багровых отсветах огня: сцена непостижимо загадочная, и в самом ее центре — Устане; все свои размышления и предчувствия она изливает в своеобразной песне, звучащей почти речитативом:

Тут эта необыкновенная девушка прервала свою песню; честно сказать, песня показалась нам маловразумительной, хотя мы и уловили общий ее смысл. Она устремила глаза на какую-то темную тень, и вдруг ее лицо приняло отсутствующее и в то же время испуганное выражение, как будто она силилась проникнуть в неведомую страшную тайну. Она сняла руку с головы Лео и указала куда-то в темноту. Мы все посмотрели в ту сторону, но ничего необычного не заметили. Устане, однако, видела, или ей показалось, что она видела, нечто такое, чего не выдержали даже ее железные нервы: она без единого звука рухнула в беспамятстве. Лео, который успел уже привязаться к Устане, был в сильной тревоге и смятении; я же должен, положа руку на сердце, признаться, что испытал что-то вроде суеверного ужаса. Такой сверхъестественно жуткой была вся эта сцена.

Девушка скоро очнулась и села на полу, все еще дрожа после испытанного потрясения.

— Что ты хотела сказать в своей песне? — спросил ее Лео, который благодаря долгой учебе говорил по-арабски довольно бегло.

— Ничего, мой единственный, — ответила она с вымученной улыбкой. — Я просто пела по обычаю своего народа. Нет-нет, я ничего не хотела сказать. Как можно говорить о том, что еще не свершилось?

— Что же ты видела, Устане? — спросил я, пристально вглядываясь ей в лицо.

— Ничего, — повторила она, — ничего не видела. Не расспрашивай меня. Зачем тебя тревожить? — Она повернулась к Лео, взяла его голову в свои руки и ласково, по-матерински, поцеловала в лоб. Никогда еще на лице ни одной женщины, цивилизованной или дикой, не видел я такой беспредельной нежности. — Когда я покину тебя, о мой единственный, когда ночью, протянув руку, ты не найдешь меня рядом, вспоминай обо мне, — может быть, я недостойна омывать тебе ноги, но я очень люблю тебя. А теперь будем любить друг друга, будем наслаждаться отпущенным нам счастьем, ибо в могиле нет ни любви, ни тепла, ни ласкового слияния губ. Если там что-нибудь и есть, то только горькое сожаление о том, что могло бы быть. Эта ночь — наша, но откуда нам знать, кому принадлежит завтрашняя.

На другой день после этой примечательной сцены — она запечатлелась в нашей памяти не столько сама по себе, сколько тем, что она предвозвещала и предвосхищала, — нам объявили, что вечером в нашу честь будет устроено пиршество. Я пробовал уклониться под тем предлогом, что мы, мол, люди скромные, не любим пиров, но мою отговорку встретили таким недовольным молчанием, что я больше не возражал.

Перед самым закатом мне сообщили, что все уже готово, и вместе с Джобом мы вошли в большую пещеру, где встретились с Лео и его неразлучной спутницей — Устане. Они где-то бродили и ничего еще не знали о предстоящем пиршестве. Когда Устане услышала о нем, она сильно изменилась в лице. Повернувшись, она схватила за руку проходившего мимо человека и что-то спросила у него повелительным тоном. Его ответ как будто бы успокоил ее, но не полностью. Она попыталась возразить, однако этот человек — судя по его осанке, важная персона — произнес что-то сердитым тоном и оттолкнул ее, затем, смягчившись, отвел ее к костру, вокруг которого уже собралось много людей, и усадил рядом с собой; по каким-то неведомым соображениям Устане покорно подчинилась.

Костер в этот вечер был разожжен необычайно большой, вокруг него собралось три с половиной десятка мужчин и две женщины: Устане и та самая пышногрудая особа, спасаясь от которой Джоб следовал примеру своего библейского двойника[23]. Амахаггеры, как обычно, сидели в полном молчании; за спиной каждого из них торчало древко копья, воткнутое в особое отверстие в полу. Лишь двое из них были в желтоватых полотняных одеждах, остальные — в леопардовых шкурах.

— Что они затевают, сэр? — насторожился Джоб. — Опять тут эта женщина — Господи, спаси меня от ее козней! Надеюсь, она не будет ко мне приставать, ведь я же не давал ей никакого повода. До чего они все страшенные, эти дикари, у меня просто поджилки трясутся. Смотрите, оказывается, они пригласили и Мухаммеда. Эта бесстыжая разговаривает с ним очень даже вежливо и ласково. Слава богу, хоть от меня отвязалась!

Пока он говорил, женщина подошла к несчастному Мухаммеду, который сидел в углу и, весь дрожа, снедаемый недобрыми предчувствиями, по своему обыкновению, взывал к Аллаху, и повела его к костру. Араб шел с большой неохотой, упираясь: до сих пор его кормили отдельно — и такая необычная честь, по-видимому, внушала ему сильную тревогу, даже ужас. Ноги его с трудом поддерживали объемистое, плотное туловище, и я думаю, что его вынуждали идти не столько упрашивания женщины, которая вела его за руку, сколько неумолимая жестокость, воплощенная в образе огромного амахаггера с соразмерно огромным копьем.

— Все это мне очень не по нутру, — сказал я своим спутникам. — Но что мы можем поделать? Остается только быть начеку. Револьверы у вас с собой? Надеюсь, они заряжены? Если нет, зарядите.

— У меня с собой, — сказал Джоб, похлопывая по своему кольту. — Но мистер Лео вооружен только охотничьим ножом, хотя нож у него здоровенный.

Идти за недостающим револьвером было поздно, мы смело пошли вперед и уселись в общем кругу, спиной к стене.

Как только мы сели, из рук в руки стали передавать глиняный кувшин с довольно приятным на вкус хмельным напитком, который, попадая в желудок, вызывал, однако, легкое чувство тошноты; приготовлен он был из зерен грубого помола — не маисового, а маленького коричневого зерна, которое вызревает в метелках и походит на то, что в Южной Африке называют «кафрским зерном». Особого внимания заслуживал сам кувшин, один из многих сотен, которыми пользуются амахаггеры, и я хочу его описать. Эти кувшины — или вазы — все старинной выделки и разнообразной величины. Вот уже многие сотни или тысячи лет их не изготавливают в стране, а находят в горных усыпальницах, о которых я расскажу в свое время подробнее, и лично я полагаю, что они предназначались для хранения внутренностей умерших, как это делалось у египтян, с которыми прежние обитатели страны, возможно, поддерживали какие-то отношения. Лео же считал, что, как и этрусские амфоры, они являются ритуальными атрибутами. Почти все они с двумя ручками и, как я уже говорил, самой разнообразной величины — от трех футов до трех дюймов. При всем различии форм они неизменно красивы и изящны; на их изготовление использовался какой-то великолепный черный материал, неблестящий и шероховатый. В него инкрустировали стройные, очень правдиво изображенные фигурки — ничего подобного мне не приходилось видеть на древних вазах. На одних кувшинах с детской простотой и свободой были запечатлены любовные сцены, которые вряд ли одобрил бы строгий современный вкус, на других — сцены охот, на третьих — сцены увеселений, с танцующими девушками. К примеру, кувшин, из которого мы пили, был с одной стороны украшен изображениями белых охотников с копьями, преследующих слона, с другой стороны — менее искусным изображением одиночного охотника, стреляющего из лука в антилопу, то ли канну, то ли куду.

Надеюсь, что отступление, сделанное в критический момент, оказалось не слишком долгим: само пиршество тянулось куда дольше. Кувшин обходил круг за кругом, в костер вновь и вновь подбрасывали хворост, но в течение часа почти ничего больше не происходило. Никто не произносил ни слова. Все сидели молча, глядя на полыхание огня и тени, отбрасываемые мерцающими светильниками (отнюдь, кстати сказать, не древними). На полу между нами и костром лежал большой деревянный поднос с четырьмя ручками, точно такой же, каким у нас пользуются мясники, только не выдолбленный. Рядом с подносом — большие щипцы с длинными ручками, и такие же щипцы — по ту сторону костра. При виде этого подноса и щипцов я сильно встревожился. Так я и сидел, уставясь на них и на широкое кольцо суровых, дышащих злобой лиц, и размышлял о том, как все это ужасно и что мы в полной власти у этих людей, которые внушали тем больший страх, что их истинный характер оставался загадкой. Они могли оказаться лучше, чем я предполагал, а могли и хуже. Я опасался, что они окажутся хуже, и тут я не ошибся. Странное это было пиршество, похожее на Бармекидово угощение[24], ибо еды никакой не подавалось.

У меня было такое чувство, будто меня гипнотизируют. Тут-то все и началось. Без всякого предупреждения человек, который сидел напротив нас, громко провозгласил:

— Где наше мясо?

Присутствующие протянули правую руку к костру и негромко низким голосом ответили:

— Сейчас будет подано.

— Это коза?

— Это безрогая коза, и больше, чем коза, сейчас мы ее убьем, — дружно отозвались все и, полуобернувшись, прикоснулись к древкам своих копий.

— Это бык? — продолжал тот же человек.

— Это безрогий бык, и больше, чем бык, сейчас мы его убьем, — был ответ. И снова все притронулись к копьям.

Наступило молчание, и я с ужасом заметил, как соседка Мухаммеда стала его ласкать, похлопывая по щекам, называть ласковыми именами, тогда как ее яростные глаза так и пожирали его дрожащее тело. Не знаю, почему меня так сильно испугало это зрелище, но оно испугало нас всех, особенно Лео. В движениях рук женщины было что-то змеиное; она явно исполняла какой-то страшный обряд[25]. Смуглый Мухаммед весь побледнел от страха.

— Готово ли мясо для жарки? — быстро произнес все тот же голос.

— Готово, готово!

— Достаточно ли раскалился горшок? — взвизгнул голос, и этот визг пронзительным эхом заметался по пещере.

— Раскалился, раскалился!

— О Небеса! — проревел Лео. — Помните, что сказано в надписи? «Народ, в чьих обычаях — казнить чужеземцев, надевая на них раскаленные горшки».

Не успели мы пошевелиться или хотя бы понять, что происходит, как два здоровенных амахаггера вскочили и, схватив длинные щипцы, погрузили их в самое сердце пламени, одновременно женщина, что ласкала Мухаммеда, вытащила из-за пояса или мучи[26] большую веревочную петлю, набросила ее на его плечи и туго затянула, и окружающие тут же схватили его за ноги. Двое со щипцами напружились и, разметав по каменному полу головешки, подняли с двух сторон большой раскаленный добела горшок.

Через миг, едва ли не в один прыжок, они оказались возле Мухаммеда. С отчаянными воплями он боролся за свою жизнь, и, хотя руки у него были связаны, а ноги пригвождены к полу, двое со щипцами никак не могли осуществить свое намерение; может быть, это покажется диким, даже невероятным, но их намерение заключалось в том, чтобы надеть раскаленный горшок на голову своей жертвы.

Я вскочил с криком ужаса и, вытащив револьвер, не раздумывая выстрелил в дьяволицу, которая только что ласкала Мухаммеда, а теперь крепко держала его. Пуля попала в спину и убила ее наповал; я и по сей день не сожалею об этом, ибо именно она, как потом выяснилось, сыграв на каннибальских наклонностях амахаггеров, устроила этот заговор, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное ей Джобом. Женщина рухнула как подкошенная, и в тот же миг Мухаммед сверхчеловеческим усилием вырвался из рук своих мучителей и, подпрыгнув высоко в воздух, повалился на мертвое тело. Велико было мое замешательство, когда я понял, что одним выстрелом прикончил и убийцу, и жертву, которую я спас от смерти в тысячу раз более мучительной. Судьба оказалась и жестокой, и милосердной к Мухаммеду.

Амахаггеры стояли в молчаливом изумлении: они никогда еще не слышали выстрелов и не видели их последствий. Но человек рядом со мной мгновенно оправился от замешательства и схватил копье, готовясь поразить Лео.

— За мной! — крикнул я и, показывая пример своим спутникам, кинулся вглубь пещеры.

Конечно, лучше было бы направиться к выходу, но там собралось множество людей, не говоря уже о большой толпе снаружи, которая четко выделялась на фоне неба. Итак, я мчался вглубь пещеры, мои спутники не отставали от меня, а по пятам за нами гнались каннибалы, разъяренные убийством своей соплеменницы. Одним прыжком я перемахнул через распростертое тело Мухаммеда. Ноги мои обдало жаром, исходившим от раскаленного горшка, который валялся тут же, рядом; я успел заметить, что руки его слабо шевелятся, стало быть он еще жив. В дальней части пещеры находился каменный помост фута в три высотой и в ширину футов в восемь; по вечерам там ставили два светильника. Трудно сказать, предназначался ли этот помост для сидения, или его просто оставили, чтобы легче было вести последующие работы, а когда надобность в нем отпадет, стесать его, — тогда, во всяком случае, я этого не знал. Вспрыгнув на это возвышение, мы все трое приготовились продать наши жизни как можно дороже. Когда мы повернулись к нашим преследователям лицом, они остановились и попятились. Джоб стоял слева, Лео — посредине, я — справа. Между нами горели светильники. Лео нагнулся и посмотрел на затененный проход, который тянулся вплоть до костра и светильников у выхода. По этому проходу, как по улочке, сновали наши смертельные враги, в полутьме тускло поблескивали наконечники их копий. Даже в ярости эти люди были безмолвны, как бульдоги. И еще ярко светился раскаленный горшок. Глаза Лео горели странным огнем; его красивое лицо точно окаменело. В правой руке он сжимал тяжелый охотничий нож. Подняв повыше ремешок, которым нож крепился к руке, Лео крепко обнял меня.

— Прощайте, старина, — сказал он, — прощайте, мой дорогой друг, отец, — нет, больше чем отец. Нам не устоять против этих негодяев, ни малейшего шанса; через несколько минут они нас убьют и, вероятнее всего, съедят. Простите, что я втянул вас в эту авантюру. Прощай, Джоб!

— Да свершится воля Господня! — пробормотал я сквозь сжатые зубы, приготовляясь к смерти.

Джоб с громким восклицанием поднял револьвер и выстрелил; один из нападавших — конечно, не тот, в кого он целился, — упал. Всякий, кто на прицеле у Джоба, — в полной безопасности.

Амахаггеры бросились вперед, я тоже открыл огонь и остановил их натиск: вместе с Джобом мы убили или смертельно ранили пятерых, не считая женщины. Но у нас не было времени на перезарядку оружия, амахаггеры же снова начали атаку, и я не мог не оценить великолепия их безрассудной отваги: они ведь не знали, что наши револьверы разряжены.

На помост вспрыгнул высокий амахаггер, но Лео одним ударом кинжала пропорол его насквозь. Я убил своим ножом другого, но Джоб промахнулся, мускулистый амахаггер схватил его за поясницу и рванул на себя. Не прикрепленный ремешком нож выпал у Джоба из руки и по счастливой случайности упал рукояткой на пол, так что амахаггер повалился спиной на острие. Не знаю, что было дальше с Джобом, — видимо, он продолжал лежать на теле мертвого врага, «прикидываясь дохлым опоссумом», как говорят американцы. Я вступил в отчаянную схватку с двумя злодеями, — к счастью для меня, они оставили свои копья у костра; и впервые в жизни мне так пригодилась большая физическая сила, которой наделила меня природа. Я рубанул по голове одного из нападающих своим тяжелым, как тесак, ножом; мощь удара была такова, что его череп раскололся до самых глазниц; и, когда он грохнулся набок, нож вырвало у меня из рук, — так крепко зажато было лезвие в щели.

Тут на меня навалились двое других, но я успел обхватить их за поясницы, и мы покатились по полу все вместе. Люди они были сильные, но мною уже овладела та ужасная жажда убийства, которая наполняет сердца и самых цивилизованных из нас, когда сыплются удары и жизнь висит на волоске. Мои руки все туже и туже стискивали двоих смуглых демонов, я слышал, как трещат их ребра, прогибаясь в моих железных объятиях. Они корчились и извивались, как змеи, изо всех сил били меня кулаками, царапали, но я не ослаблял хватки. Лежа на спине, прикрываясь их телами от возможных ударов копьем, я медленно выжимал из них жизнь; при этом, как ни странно, я думал о том, что сказали бы и ректор моего Кембриджского колледжа, человек по натуре дружелюбный, член пацифистского общества, и мои коллеги по ученому совету, если бы с помощью какой-нибудь волшебной силы могли видеть, с каким азартом я играю в эту кровавую игру. Оба моих врага скоро ослабели, почти перестали оказывать сопротивление, по их прерывистому дыханию ясно было, что они умирают, а я все не отпускал их, так как умирали они очень медленно. Я знал: стоит мне ослабить хватку, и они тотчас оживут. Мы все трое лежали в тени каменного уступа, и другие злодеи, вероятно, полагали, что мы мертвы, — во всяком случае, они не вмешивались; маленькая трагедия продолжалась.

Повернув голову, я увидел, что Лео стащили с каменного помоста, но он все еще на ногах, в самой гуще колышущейся толпы амахаггеров: они старались повалить его, как волки — оленя. Его прекрасное бледное лицо в золотой короне волос возвышалось над головами нападающих (ибо Лео ростом в шесть футов и два дюйма); боролся он с отчаянным самозабвением и энергией, которая была бы поистине великолепна, будь она употреблена на какую-нибудь благородную цель. Вот он всадил нож в одного из амахаггеров: они облепили его так тесно, что не могли пустить в ход свои большие копья, а дубин и ножей у них не было. Амахаггер упал убитый, но в следующий миг у Лео вырвали нож, оставив его без защиты. Я уже думал, что это конец, но нет, сверхчеловеческим усилием он стряхнул с себя всех, схватил тело только что сраженного им врага и, подняв на руках, швырнул в толпу нападающих, и так поразительна была сила броска, что пятеро или шестеро из них повалились на пол. Но через минуту они снова поднялись — все, кроме одного: у него был размозжен череп, — и всем скопом напали на Лео. Хотя и не сразу, с величайшим трудом, им все же удалось осилить льва. На какой-то момент он вырвался и ударом кулака опрокинул одного из амахаггеров, но противостоять такой многочисленной толпе было свыше сил человеческих, и наконец он рухнул, как подрубленный дуб, увлекая за собой всех, кто его держал, на пол. Они схватили его за ноги и за руки, оставив туловище открытым.

— Копье! — прокричал чей-то голос. — Принесите копье, чтобы распороть ему горло, и чашу для крови!

Увидев приближающегося человека с копьем, я закрыл глаза. Я постепенно слабел, а двое врагов, которых я стискивал в объятиях, все не умирали, поэтому я никак не мог прийти Лео на помощь. Меня пронизывало какое-то тошнотворное чувство.

Заслышав непонятный шум, я невольно открыл глаза, готовый к самому худшему. И увидел Устане: она легла на Лео и крепко обвила руками его шею. Амахаггеры попытались оттащить ее прочь, но она оплела его ноги своими ногами и держалась за него, как лиана за дерево. Тогда они попытались ударить его копьем в бок, так чтобы не поранить девушку; это долго им не удавалось, но они все же достали Лео.

Наконец их терпение иссякло.

— Пронзите копьем их обоих — и мужчину и женщину, — распорядился голос — тот самый голос, что задавал вопросы на ужасном пиршестве. — Так мы их и поженим.

Человек с копьем выпрямился, намереваясь нанести окончательный удар. Блеснула холодная сталь, и я опять закрыл глаза.

И тут я услышал повелительный возглас, который громким эхом загремел по всей пещере:

— Прекратите!

В этот миг я потерял сознание. Последней моей мыслью было, что я проваливаюсь в бездну смерти.

Очнулся я на шкуре, недалеко от костра, куда нас позвали для этого ужасного пиршества. Рядом лежал Лео, все еще в беспамятстве; над ним склонялась высокая фигура Устане: она промывала холодной водой глубокую рану в его боку, прежде чем наложить полотняную повязку. Прислонясь спиной к стене пещеры, за ней стоял Джоб, не раненый, но зверски избитый и весь дрожащий. По ту сторону костра валялись тела тех, кого, защищая свою жизнь, мы вынуждены были убить в этой жестокой схватке, — казалось, простершись на полу, они спят в полном изнеможении. Убитых я насчитал двенадцать — помимо женщины и бедного Мухаммеда, который пал от моей руки; его положили рядом с остальными, тут же находился и закопченный горшок. Слева от меня отряд воинов связывал попарно уцелевших каннибалов. Они подчинялись с мрачным безразличием, которое плохо вязалось со сдерживаемой яростью, тлеющей в их угрюмых глазах. Впереди стоял не кто иной, как наш друг Билали: он-то и руководил всей операцией. Вид у него был довольно измученный, но величественный: почтенный патриарх с развевающейся бородой, холодный и невозмутимый, будто присутствует при забое скота.

Заметив, что я присел, он подошел ко мне и учтиво осведомился, как я себя чувствую, не лучше ли? На этот вопрос было затруднительно ответить, ибо у меня болело все тело, — так я ему и объяснил.

Затем Билали нагнулся осмотреть Лео.

— Рана довольно глубокая, — произнес он. — Но нутро не задето. Он выздоровеет.

— Если он и будет спасен, то лишь благодаря тебе, отец, — ответил я. — Вернись ты хоть чуть-чуть позже, твои дьяволы прикончили бы нас, как нашего слугу. — Я показал на Мухаммеда.

Старик заскрипел зубами, его глаза зажглись необычайно злым блеском.

— Не бойся, сын мой, — сказал он. — Их ожидает такое возмездие, что при одной мысли о нем они будут корчиться в нестерпимых муках. Всех их отведут к Той, чье слово закон, а ее возмездие будет достойно ее величия. Эти гиены еще позавидуют твоему слуге. — И он показал на Мухаммеда. — Их смерть будет в тысячу раз ужаснее. Расскажи мне, как все это случилось.

Я в нескольких словах описал происшедшее.

— Вот оно как, — сказал он. — Видишь ли, сын мой, по обычаю этой страны на чужеземцев, которые забредают сюда, надевают раскаленные горшки, а потом их съедают.

— У вас, оказывается, все наоборот, — несмело произнес я. — В нашей стране чужеземцев принимают очень радушно, угощают их. А вы угощаетесь ими сами.

Билали пожал плечами:

— Мы следуем обычаю. Лично я не одобряю этот обычай. — Подумав, он добавил: — Мне не нравится мясо чужеземцев, особенно если они долго бродили по болотам и ели водяных птиц. Та, чье слово закон, повелела, чтобы вас пощадили, но она не упомянула о вашем черном слуге; эти гиены мечтали его сожрать, а тут еще женщина, которую ты убил, и правильно сделал, что убил, стала их подговаривать: наденьте, мол, на него раскаленный горшок. Ну что ж, они поплатятся за все. Когда эти люди предстанут перед нашей повелительницей, объятой великим гневом, они горько пожалеют, что родились на свет. Счастливы те из них, кто погиб от ваших рук... Я слышал, вы сражались отважно, — продолжал он. — Знаешь ли ты, длиннорукий старый Бабуин, что ты сломал ребра двоим из тех, что здесь лежат? С такой легкостью, точно это яичная скорлупа. И молодой Лев отличился, сражаясь один против многих: троих он убил на месте, четвертый, — он кивнул в сторону еще шевелящегося тела, — вот-вот умрет, у него рассечена голова. Ранены многие из тех, кого сейчас связывают. Это была доблестная схватка, вы оба покорили мое сердце, ибо я люблю смельчаков. Отныне я ваш друг. Но объясни мне, мой Бабуин, — у тебя такое волосатое лицо, что ты и впрямь смахиваешь на бабуина, — как вы сумели убить этих людей? Говорят, вы убивали их шумом, они падали как подкошенные, и в телах у них были дырки.

Я очень коротко — на более подробное объяснение у меня не хватало сил — рассказал ему, как действует огнестрельное оружие. Зная, что мы всецело в его власти, отказать ему я не мог. Он тотчас предложил для наглядности убить одного из пленников. Одним больше, одним меньше, какая, в конце концов, разница? Ему будет интересно посмотреть, а я смогу отомстить своему врагу. Он был ошеломлен, когда я объяснил ему, что не в наших обычаях хладнокровно приканчивать людей: осуществление мести возлагается на закон и на высшую силу, о которой он ничего, видимо, не знает. Чтобы подсластить пилюлю, я добавил, что, когда хорошенько отдохну и поправлюсь, возьму его с собой на охоту и он сам сможет подстрелить какое-нибудь животное. Билали был доволен, словно ребенок, которому обещали новую игрушку.

Джоб влил в рот Лео немного еще оставшегося у нас бренди, и тот открыл глаза. На том наша беседа с «отцом» и закончилась.

Лео чувствовал себя очень плохо, был в полубеспамятстве, и нам с большим трудом удалось оттащить его в каморку с каменным ложем. Говоря «нам», я имею в виду себя, Джоба и отважную Устане, которую я непременно расцеловал бы за то, что, рискуя своей жизнью, она спасла моего дорогого мальчика. Но Устане была не из тех молодых девушек, с какими можно позволить себе малейшую вольность, если, конечно, не будешь уверен, что она правильно тебя поймет, поэтому я подавил свой порыв. Затем, весь в синяках и ушибах, но впервые за несколько дней ощущая себя в безопасности, я побрел в свой маленький склеп и лег, не забыв перед сном от всей души возблагодарить Провидение за то, что этот склеп не стал моим последним приютом, ибо столь счастливое стечение обстоятельств я могу приписать лишь Его вмешательству. Мало кому из людей доводилось быть так близко от смерти, как нам в тот злополучный день.

Я и в лучшие-то времена редко спал безмятежным сном, а в ту ночь, когда я наконец задремал, меня одолевали кошмарные видения. Снова и снова я видел, как бедный Мухаммед вырывается из рук амахаггеров, пытающихся надеть на него раскаленный горшок, и все время на заднем плане маячила женская фигура, закутанная с лицом в покрывала: иногда она их сбрасывала и представала передо мной то в образе прекрасной, цветущей женщины, то в образе ухмыляющегося скелета, и всякий раз я слышал загадочную, по всей видимости, бессмысленную фразу: «Все, что живет, уже знало смерть, и все, что мертво, не может умереть, ибо в извечном Круговороте Духа и жизнь — ничто, и сама смерть — ничто. Все сущее живет вечно, хотя и погружается временами в сон и забвение...»

Наступило утро, но все мое тело пронизывала боль, ломота, и я так и не смог встать. Часов около семи пришел Джоб, он сильно хромал, а его лицо было цвета гнилого яблока. От него я узнал, что Лео спал крепким сном, но очень слаб. Еще через два часа, со светильником в руке, пожаловал Билали (Джоб называл длиннобородого старика Козлом — он и правда смахивал на это животное — или Билли); при своем высоком росте он едва не упирался головой в потолок каморки. Я притворился спящим, но тайком, размыкая веки, поглядывал на его сардонически-насмешливое, красивое старое лицо. Впиваясь в меня ястребиными глазами, он гладил свою великолепную седую бороду; эта борода, кстати сказать, приносила бы ежегодно добрую сотню фунтов любому лондонскому парикмахеру, который использовал бы ее для рекламы.

— Да, — пробормотал Билали (у него есть привычка разговаривать с собой), — он очень безобразен, так же безобразен, как тот, другой, хорош собой! Бабуин — самое подходящее для него прозвище. Но он мне нравится. Странно, что в мои годы мне может еще нравиться какой-нибудь человек. А ведь пословица говорит: «Не верь ни одному из мужчин и убивай тех, к кому испытываешь наибольшее недоверие; всех женщин избегай, ибо они порочны по самой своей природе и в конце концов непременно погубят тебя». Мудрая пословица, особенно в последней своей части, — вероятно, ее сочинили еще наши далекие предки. И все же мне нравится Бабуин. Любопытно было бы знать, где он научился всем этим штукам. Надеюсь, Она не околдует его. Бедный Бабуин! Эта схватка измотала его. Не буду его будить, пойду.

Он повернулся и медленно на цыпочках направился к выходу, только тогда наконец я окликнул его:

— Это ты, отец?

— Да, сын мой, это я, но я не хочу тебя беспокоить. Пришел только взглянуть, как ты себя чувствуешь, и сказать, что те, кто посягал на твою жизнь, мой Бабуин, уже на пути к нашей владычице. Она велела, чтобы привели и вас, но боюсь, вы еще слишком слабы для путешествия.

— Да, — ответил я, — придется подождать, пока мы немного окрепнем; прошу тебя, отец, прикажи, чтобы меня вынесли на свежий воздух. Здесь такая духота.

— Да, дышать здесь трудно, — согласился он. — Да и место это очень печальное. Я помню, как в детстве нашел тело прелестной женщины на том самом ложе, где ты сейчас возлежишь. Она была очень красива, и я часто тайком приходил сюда со светильником в руке — полюбоваться ею. Не будь ее руки холодны, можно было бы подумать, что она спит и вот-вот проснется: так мирно она почивала, так прекрасна была в своем белом одеянии. У нее была белая кожа и длинные, до самых пят, желтые волосы. Там, где обитает Она, есть много подобных усыпальниц; те, кто возложил усопших женщин на каменные скамьи, знали некий, неведомый мне способ, как спасти своих возлюбленных от всесокрушающей десницы Тлена, даже и в смерти. День за днем я приходил сюда и не отрываясь смотрел на нее, пока... — не смейся надо мной, о чужеземец, ведь я был еще несмышленышем, — пока не полюбил этот мертвый лик, эту скорлупку, где некогда заключалась жизнь. Ползая на коленях, я целовал ее холодное лицо и каждый раз думал, сколько мужчин любили и обнимали ее в те давно минувшие времена: все они ушли навсегда. О мой Бабуин, благодаря этой женщине я обрел мудрость, осознал быстротечность нашей жизни и бессмертие самой смерти, постиг, что все сущее в мире уходит одним путем и навсегда забывается. Так я размышлял, убежденный, что приобщаюсь к истинной мудрости, но в один прекрасный день моя мать — женщина очень наблюдательная и горячая — заметила, что я сильно переменился, и стала следить за мной; увидев, что я часто хожу к этой прекрасной белой женщине, она решила, что я околдован, впрочем так оно и было. В страхе и гневе она схватила светильник, поставила женщину к стене и подпалила ее волосы. Женщина сгорела до самых ступней, ибо эти мертвые тела пропитаны каким-то горючим веществом и мгновенно сгорают. Посмотри, сын мой, на потолок, там еще сохранились следы копоти.

Я недоверчиво поднял глаза; по потолку и в самом деле расползалось маслянистое черное пятно, фута в три величиной. За долгие прошедшие годы копоть со всех стен стерли, но вверху она еще оставалась, и в ее происхождении не могло быть никаких сомнений.

— Она сгорела, — раздумчиво продолжал он, — вплоть до ступней; впоследствии я вернулся и отрезал от них обгоревшие кости, затем обернул в полотно и спрятал под каменной скамьей. Я помню все так отчетливо, точно это случилось лишь вчера. Может быть, они все еще там? Признаюсь, с того дня я ни разу не заходил в эту пещеру.

Он встал на колени и пошарил длинной рукой под моим ложем. Его лицо просияло, с обрадованным восклицанием он вытащил оттуда какой-то запыленный сверток. Когда он развернул рваный лоскут, моим изумленным глазам предстала очень красивая ступня почти белой женщины; вид у ступни был такой, как будто ее только что туда положили.

— Видишь, мой Бабуин, — печально произнес он. — Я сказал тебе чистую правду. А вот и еще одна ступня; возьми ее и посмотри.

Я взял этот холодный остаток бренного тела и осмотрел его при бледном мерцании светильника. Не берусь даже описывать чувства, которые я при этом испытывал: тут смешивались удивление, страх и восторг. Ступня была легкая, куда легче, вероятно, чем при жизни ее обладательницы; ее плоть — почти неотличимая от живой плоти, разве что от нее исходил слабый ароматический запах. Ничего похожего на сморщенные, почерневшие и очень непривлекательные на вид египетские мумии; пухлая, прелестная, хоть и слегка обгоревшая, ступня, точно такая же, как в день смерти, — подлинный шедевр искусства бальзамирования!

Бедная маленькая ступня! Я положил ее на каменную скамью, где она пролежала долгие тысячелетия. Кто же была эта женщина, в чьей красоте сохранился отблеск некогда славной и гордой, а ныне забытой цивилизации? Веселая девочка, застенчивая девушка и наконец зрелая женщина — само совершенство! В каких Залах Жизни шелестели ее мягкие шаги и с какой отвагой прошла она по пыльной тропе смерти? К какому счастливцу прокрадывалась она в ночной тишине, мимо спящего на полу черного раба, и кто с жгучим нетерпением дожидался ее прихода? Прелестная маленькая ступня! Уж не попирала ли она гордую выю какого-нибудь завоевателя, который склонялся перед подобной красотой, не прижимались ли к ее жемчужной белизне губы знатных вельмож и царей?

Я завернул реликвию в старый лоскут, остаток обгорелого савана, и убрал в свой кожаный саквояж, купленный в Лондонском универсальном магазине для военных. «Какое странное сочетание!» — подумал я. Затем, поддерживаемый Билали, я побрел в каморку Лео. Он был избит сильнее меня, или, может быть, синяки и кровоподтеки резче выделялись на ослепительной белизне его кожи; к тому же он очень ослабел от потери крови; при всем при том он был весел и бодр и попросил принести ему завтрак. Джоб и Устане погрузили его на сиденье из волокнистой ткани, отвязанное от шестов паланкина, отнесли его к выходу из пещеры и уложили в тени. Все следы вчерашнего побоища были уже стерты. Мы позавтракали и провели там весь день, а также и два последующих.

На третье утро Джоб и я были практически здоровы. И Лео чувствовал себя много лучше, поэтому, уступая неоднократным настояниям Билали, я выразил согласие тотчас же отправиться в Кор — так называлось место, где обитала таинственная Она; однако я боялся, как бы едва затянувшаяся рана Лео не открылась в пути вновь. И если бы Билали не выказал такого явного нетерпения, которое невольно наводило на мысль, что дальнейшая оттяжка угрожает нам большими неприятностями, может быть, даже чревата опасностью, я бы, конечно, не дал своего согласия.

Через час после моего разговора с Билали нам подали пять паланкинов, при каждом из которых было четыре носильщика и двое запасных. Нас сопровождали пятьдесят вооруженных амахаггеров; они же должны были нести наши вещи. Три паланкина, очевидно, предназначались для нас и один — для Билали, я был очень рад узнать, что он отправляется вместе с нами; пятый паланкин, как я предположил, приготовили для Устане.

— Ты берешь с собой и девушку, отец? — спросил я Билали, который отдавал необходимые распоряжения.

Он пожал плечами:

— Спроси у нее. В этой стране женщины вольны поступать, как им заблагорассудится. Мы чтим их, потому что мир не может без них существовать: они — источник жизни.

— Да? — пробормотал я, ибо никогда еще не смотрел на женщин в таком свете.

— Мы чтим их, — продолжал он, — до тех пор, пока они не садятся нам на голову, а это, — добавил он, — случается через поколение.

— И что же вы тогда делаете? — полюбопытствовал я.

— Тогда, — ответил он с легкой усмешкой, — мы беремся за оружие и убиваем старух, чтобы припугнуть молодых, для острастки, и чтобы показать им, кто сильнее. Три года назад убили и мою бедную жену. Печально, конечно, но, сказать тебе правду, сын мой, моя жизнь стала куда покойнее, ибо возраст защищает меня от молодых девушек.

— Короче говоря, — тут я процитировал речение великого человека, который не успел еще озарить светом своей мудрости невежественных амахаггеров, — ты обрел большую свободу, а бремя ответственности стало легче.

Эта фраза слегка озадачила его своей недоговоренностью, хотя я и надеюсь, что мой перевод точно передал самую суть, но в конце концов он понял и оценил ее.

— Ну что ж, верно, — согласился он. — Почти все, кого ты имеешь в виду, говоря о «бремени ответственности», убиты, вот почему в стране осталось так мало старух. Что поделаешь, они сами же и виноваты. Что до этой девушки, — продолжал он более серьезным тоном, — даже не знаю, что и сказать. Она отважная девушка и любит Льва, ты сам видел, как она спасла ему жизнь. По нашим обычаям она считается его женой и имеет право сопровождать его повсюду, если только, — многозначительно добавил он, — если только не воспротивится та, чье слово превыше всех прав.

— Что будет, если Она повелит Устане оставить его, а девушка откажется?

— Что будет, — сказал он, пожав плечами, — если ураган захочет согнуть дерево, а оно не подчинится?

Не ожидая ответа, он повернулся и пошел к своему паланкину; через пять минут мы были уже в пути.

На то, чтобы пересечь дно вулканического кратера, понадобилось немногим более часа, и еще полчаса — на то, чтобы подняться на склон по другую сторону. Оттуда открывался поистине чудесный вид. Под нами лежал крутой спуск, который постепенно переходил в травянистую равнину с разбросанными по ней кое-где купами деревьев, большей частью из породы терновых. Милях в девяти-десяти от подножия смутно темнело море болот, окутанных гнилостными испарениями, как город — дымом. Носильщики быстро спустились, и к полудню мы уже достигли края мрачных болот. Здесь мы сделали привал, пообедали и узкой извилистой тропой двинулись через топь. В скором времени тропа — по крайней мере для наших неопытных глаз — стала почти неотличимой от тех дорожек, которыми ходят водоплавающие птицы и животные; для меня до сих пор тайна, каким образом наши носильщики умудрялись ее находить. Наше шествие возглавляли два человека с длинными баграми, они то и дело погружали багры в полужидкое месиво, ибо по необъяснимым причинам почва здесь претерпевала частые изменения, так что можно было утонуть в том месте, где еще месяц назад путники проходили совершенно спокойно. Никогда не видел более тоскливого, угнетающего зрелища. Трясина тянулась миля за милей, и лишь кое-где ее разнообразили ярко-зеленые полоски сравнительно твердой земли и глубокие мрачные заводи, окаймленные тростником, где кричали выпи и неумолчно квакали лягушки; и так миля за милей — ничего, что останавливало бы на себе взор, кроме, может быть, испарений, таящих в себе яд лихорадки. Из живых существ — только водоплавающие птицы и животные, которые ими питаются, и те и другие, правда, в большом количестве. Среди птиц — гуси, журавли, утки, чирки, лысухи, бекасы, ржанки и другие, неизвестные мне породы; и все непуганая дичь — хоть сбивай палкой. Особое мое внимание привлекла очень красивая разновидность пестрого бекаса, размером почти с вальдшнепа: в полете он напоминал скорее эту птицу, чем английского бекаса. Водились тут маленькие крокодилы или гигантские игуаны, я так и не знаю, что это за пресмыкающиеся. Билали сказал, что они питаются птицами. Множество страшных черных змей, очень опасных, хотя, как я понял, менее ядовитых, чем кобра или здешняя гадюка. Большие, громкоголосые быки-лягушки. И конечно, полчища москитов («мушкетеров», как называл их Джоб); эти были еще злее, чем их речные собратья: не передать, что мы от них терпели. Но хуже всего — омерзительный запах гниения, временами совершенно непереносимый, да еще тлетворные испарения, которыми нам приходилось дышать. Мы продолжали путь, пока солнце наконец не закатилось в своем мрачном великолепии; к этому времени мы успели достичь клочка земли размером в два акра — небольшой оазис суши среди пустыни болот; в этом месте Билали приказал разбить лагерь. «Разбивка» оказалась делом очень нехитрым: мы расселись вокруг небольшого костра, сложенного из сухого тростника и прихваченного с собой хвороста. Однако это было лучше, чем ничего, мы покурили и поели, хотя сырость и удушливая жара, естественно, не способствуют аппетиту, а здесь бывает очень жарко — иногда, правда, и холодно. Увидев, что дым отпугивает москитов, мы пододвинулись ближе к огню. Затем завернулись в одеяла и попробовали уснуть, но все так же громко кричали лягушки, все так же, вселяя смутную тревогу, оглушительно хлопали крыльями сотни бекасов, хватало и других помех, поэтому сон так и не шел ко мне. Я повернулся и взглянул на Лео, который лежал рядом, его раскрасневшееся лицо внушало мне сильное беспокойство. Тут же, возле него, примостилась и Устане, она то и дело приподнималась на локте и при неярком свете костра встревоженно поглядывала на его лицо.

Но я не мог оказать никакой помощи Лео, ибо мы все уже наглотались больших доз хинина, а никакими иными лекарствами мы не запаслись; оставалось только лежать на спине и смотреть, как на необъятном своде небес проступают тысячи и тысячи звезд, до тех пор пока все небо не испещрили бесчисленные сверкающие точки, каждая — целый мир. Глядя на это величественное зрелище, остро ощущаешь собственную ничтожность. Но думал я об этом недолго: человеческий ум легко устает, когда пытается объять Беспредельное, проследить шаг за шагом путь Всемогущего, обходящего небесные сферы, или постичь сокровенную цель Его творения. Всего этого нам не дано знать. Познание — только для сильных, а мы слабы. Чрезмерная мудрость могла бы помрачить наше несовершенное зрение, опьянила бы нас, легла бы слишком тяжким бременем на наш рассудок, и мы захлебнулись бы в собственном тщеславии. Что принесло с собой знание, почерпнутое людьми из Книги Природы с помощью простого наблюдения? Прежде всего сомнение в существовании Творца и какой-нибудь разумной цели, кроме их собственной. Истина сокрыта от нас, мы не можем смотреть на ее ослепительное величие, как не можем смотреть на солнце. Более того, она губительна для нас. Абсолютное знание не для людей — таких, какие они есть, ибо их способности, которыми они склонны гордиться, в сущности, невелики. Их разум — быстро переполняющийся сосуд; если влить в него хотя бы одну тысячную той несказанной безмолвной мудрости, которая направляет вращение этих сверкающих сфер, и той силы, что приводит их в движение, этот сосуд не выдержал бы, рассыпался на куски. Может быть, в другом мире, в другом временном измерении это и не так. Но здесь, на земле, участь смертных — переносить тяготы труда и муки, ловить вздуваемые судьбой пузыри, которые они называют наслаждениями, радуясь, если им удастся подержать эти пузыри хоть короткий миг, прежде чем они лопнут, а когда трагедия сыграна, настал последний час, безропотно уходить в неведомое — да, такова их участь.

Надо мной в вышине сверкали вечные звезды, у моих ног играли проказливые болотные огоньки, они носились в тумане, чтобы в конце концов пасть на землю, — и я подумал, что и эти звезды, и эти огоньки — образ и подобие людей, какие они есть и какими, может быть, станут, покорные воле Живой Силы, которая определяет их общую судьбу. О, если бы мы могли годами держаться на той высоте, которой лишь редкими взлетами достигает наше сердце! О, если бы мы могли высвободить пленные крылья и воспарить на вершину, откуда, подобно путнику, озирающему мир с высочайшей горы, исполненные благородных мыслей, мы проникли бы духовными взорами в Беспредельность!

О, если бы скинуть с себя этот земной покров, навсегда покончить с суетными мыслишками и жалкими желаниями, свергнуть власть сил, стоящих над нами, сил, которые носят нас, как пылающие факелы; наши потребности принуждают нас повиноваться, хотя теоретически мы могли бы подчинить их себе.

Да, свершить все это, взлететь над зловонными топями и терновниками этого мира, парить на недосягаемой вышине в озарении нашего лучшего «я», светящегося в нас, как бледное сияние болотных огоньков, наконец, растворить нашу ничтожность в ярком великолепии мечты, незримого, но всеобъемлющего добра, источника всей красоты и правды!

Таковы были мои мысли в ту ночь. Они приходят терзать нас в любое время. Я говорю «терзать», потому что, мысля, мы лишь сильнее сознаем бессилие нашей мысли. Кто услышит наши слабые крики в ужасающем безмолвии мирового простора? Может ли наш тусклый разум раскрыть тайны усыпанного звездами неба? Получим ли мы ответ на свои вопросы? Нет, никогда; ничего, кроме глухих отголосков и фантастических видений. И все же мы надеемся на ответ, надеемся, что новая Заря рассеет тьму вековечной ночи. Мы верим в это, ибо из могильного мрака нам брезжит ее отраженное сияние, которое мы называем Надеждой. Лишенные Надежды, мы были бы обречены на неминуемую нравственную гибель, с ее помощью, однако, мы еще можем взобраться на небо; если же, в самом худшем случае, и она окажется всего лишь доброй усмешкой, оберегающей нас от полного отчаяния, нам остается возможность погрузиться в бездну вечного сна.

Тут я задумался о предпринятом нами путешествии, какой безрассудной затеей кажется оно, и все же не странно ли, что все нами виденное и слышанное подтверждает надпись, сделанную столько веков назад на черепке? Кто эта необычайная женщина, властвующая народом столь же необычайным, как она сама, здесь, среди остатков утерянной цивилизации? И что это за легенда об огненном столпе, источнике бессмертия? Неужели на свете и впрямь существует некая жидкая или твердая субстанция, могущая укрепить эти плотские стены так, чтобы они веками противостояли натиску Тлена? Возможно, хотя и маловероятно. Бесконечное продление жизни, сказал бедный Винси, отнюдь не более поразительно, чем ее зарождение и — пусть кратковременное — существование. Если это так, то что отсюда следует? Тот, кто разгадает эту тайну, несомненно, сможет подчинить себе весь мир. Он сосредоточит в своих руках все богатство мира, всю власть и всю мудрость, которая тоже есть власть. Всю свою жизнь, как бы длительна она ни была, он посвятит изучению искусств и наук. Если Она практически бессмертна, чему, честно сказать, я не верил, то почему же, располагая такими возможностями, она предпочитает веками жить в пещере, среди каннибалов? В самом этом вопросе заключается и ответ. Все это чудовищный вымысел, объяснимый разве что суеверием, свойственным тем далеким дням. У меня, во всяком случае, не было ни малейшего желания продлить свою жизнь. Слишком много неприятностей, разочарований и горьких обид пережил я за сорок с лишним лет своей жизни, чтобы стремиться к бесконечному ее продолжению. А ведь, в сущности, моя жизнь не такая уж и несчастливая.

Вспомнив, что у нас куда больше шансов преждевременно закончить свое бренное существование, чем продлить его хоть на какое-то время, я наконец усилием воли заставил себя уснуть, за что, надеюсь, мои читатели, если таковые имеются, будут мне благодарны.

Когда я проснулся, уже светало; собираясь в путь, наши стражи и носильщики призрачными тенями сновали в густом утреннем тумане. От костра осталось лишь кострище; я встал и потянулся, весь дрожа от сырости и холода. Затем я посмотрел на Лео. Он сидел, обхватив голову руками, лицо у него пылало, глаза ярко блестели, вокруг зрачков виднелись желтые обводы.

— Как ты себя чувствуешь, Лео? — спросил я.

— Препаскудно, — ответил он. — Голова раскалывается, во всем теле озноб, я как будто умираю.

Я присвистнул — если не вслух, то мысленно: не приходилось сомневаться, что это приступ лихорадки. Я попросил у Джоба хинина, благодарение Богу, у нас оставался еще изрядный запас этого лекарства; оказалось, что и Джоб нездоров. Он жаловался на боли в спине и головокружение и был совершенно беспомощен. Я сделал единственно тогда возможное: дал им обоим по десяти зернышек хинина и сам принял дозу чуть поменьше, для профилактики. Затем я подошел к Билали, изложил ему все обстоятельства и попросил его совета. Он осмотрел Лео и Джоба (прозванного им Свиньей за брюшко, круглое лицо и маленькие глазки).

— Так я и думал, — сказал он, когда мы отошли от больных, — лихорадка. Лео болен тяжело, но он молод и, надо надеяться, выживет. У Свиньи же не такая сильная болезнь: если лихорадка начинается с болей в спине, она быстро проходит.

— Можем ли мы продолжать путь?

— Нам не остается ничего другого. Если задержаться здесь, они оба умрут; к тому же им нельзя лежать на земле, лучше уж в паланкинах. Если не случится ничего непредвиденного, к ночи мы должны миновать болота и достичь более здоровых мест. Посадим их в паланкины — и в путь; торчать здесь, в этом утреннем тумане, очень опасно. Поедим на ходу.

С тяжелым сердцем продолжал я это необычное путешествие. Первые три часа все шло как нельзя более хорошо, но затем случилась беда: мы едва не лишились приятного общества нашего почтенного друга Билали, чей паланкин возглавлял нашу процессию. Мы шли как раз через наиболее опасное место, где ноги носильщиков увязали по самое колено. Для меня сущая тайна, как им вообще удавалось нести тяжелые паланкины по зыбкой почве, притом что к этой работе подключились и запасные носильщики.

Мы тащились все вперед и вперед, как вдруг послышался пронзительный крик, за ним последовали причитания, а затем и громкий всплеск. Караван остановился.

Я спрыгнул со своего паланкина и побежал вперед. В двадцати шагах от меня находилась одна из тех мрачных торфянистых заводей, о которых я уже говорил; тропа проходила по ее довольно крутому берегу. К своему ужасу, я увидел, что в воде плавает паланкин Билали, самого же его не видно. Забегая вперед, объясню, что случилось. Один из носильщиков Билали наступил на греющуюся на солнце змею, она ужалила его в ногу, после чего он, вполне естественно, выпустил ручку и, чтобы не скатиться в заводь, вцепился в паланкин. Случилось то, чего и следовало ожидать. Паланкин завалился набок, носильщики выпустили ручки, и паланкин, и Билали, и укушенный змеей человек упали в мутную заводь. Когда я подбежал, оба они скрылись под водой, несчастный носильщик так больше и не вынырнул. То ли размозжил голову о корягу или камень, то ли застрял в вязком дне, то ли его парализовал змеиный яд — трудно сказать. Но хотя сам Билали исчез, по ряби на воде можно было догадаться, что он запутался в волокнистом полотнище, которое служило сиденьем, и в занавесках.

— Он там! Наш отец там! — сказал один из носильщиков, но и пальцем не шевельнул, чтобы помочь утопающему, то же самое и все другие. Они только стояли и глазели на воду.

— Прочь с дороги, скоты! — выкрикнул я по-английски, скинул шляпу и нырнул в эту мерзкую илистую заводь. Несколько энергичных гребков руками — и я уже на том самом месте, где под водой барахтался Билали.

Каким-то образом, сам не знаю как, мне удалось выпутать его, и на поверхности наконец показалась его почтенная голова; вся в зеленом иле, она походила на увитую плющом голову Вакха. Остальное не представляло трудности, ибо Билали — человек неглупый и многоопытный и, конечно же, не цеплялся за меня, как это бывает с тонущими; я схватил его за руку и отбуксировал к берегу, а там уж нам помогли взобраться по скользкому откосу. Вид у нас был невообразимо грязный, и, чтобы дать понятие, каким сверхъестественным чувством достоинства обладал Билали, скажу одно: старик сильно задыхался, кашлял, он был весь облеплен темной болотной жижей и зеленым илом, борода его слиплась в узкую косичку, наподобие тех, что носят китайцы, обильно смазывая их маслом, — и все же он продолжал внушать глубокое почтение.

— Собаки! — обрушился он на своих носильщиков, едва обрел дар речи. — Вы бросили меня, отца вашего, на произвол судьбы. Если бы не этот иноземец, мой сын Бабуин, я бы, конечно, утонул. Ну что ж, я вам это припомню! — Он уставился на них своими поблескивающими водянистыми глазами, и, хотя они стояли с мрачно-равнодушным видом, от меня не укрылось, что им не по себе. Что до тебя, сын мой, — добавил Билали, поворачиваясь и пожимая мне руку, — отныне я твой верный друг и в беде, и в радости. Ты спас мне жизнь, — возможно, когда-нибудь я тебя отблагодарю.

Мы кое-как отчистились, совместными усилиями вытащили паланкин и продолжали путь — все, кроме одного, утонувшего. То ли его не слишком любили, то ли сказывалось присущее туземцам безразличие и эгоизм, но никто даже не сожалел о его внезапной кончине, кроме, может быть, тех, кому пришлось взять на себя его часть работы.

За час до заката мы, к моей безграничной радости, преодолели наконец пояс болот и выбрались на твердую сушу, которая большими волнами уходила вверх. Перевалив через первый же такой холм, мы остановились на ночлег. Сначала я осмотрел Лео. Его состояние было, пожалуй, еще хуже, чем утром: появился новый тревожный симптом — рвота, она продолжалась вплоть до утренней зари. Всю ночь, не смыкая глаз, я помогал Устане — она оказалась одной из самых заботливых и неутомимых нянь, каких мне доводилось видеть. Воздух здесь был мягкий и теплый, отнюдь не такой удушливо-жаркий, как над болотами, исчезли и полчища москитов. Мы были уже выше уровня туманов, которые стлались внизу над болотами, как клубы дыма — над городом, лишь кое-где пронизанные светом блуждающих огоньков. Все это внушало надежду, что худшее осталось позади.

С рассветом у Лео начался бред, ему мерещилось, будто его расщепили на две половины. Я был просто убит и с мучительным страхом ожидал окончания приступа. Я уже наслышался о том, как опасны подобные приступы. Билали сказал, что мы должны продолжать путь: если мы не достигнем какого-нибудь места, где Лео мог бы спокойно вылежаться и где ему был бы обеспечен надлежащий уход, он не протянет и двух дней. Я не мог с ним не согласиться, мы посадили Лео в паланкин и двинулись дальше; Устане шла рядом с Лео, отгоняя мух и следя, чтобы он не выпал из паланкина в бреду.

Через полчаса после восхода солнца мы уже были на перевале, откуда открывалось необыкновенно прекрасное зрелище. Под нами простиралась зеленая равнина, оживляемая пестрыми цветами и листьями деревьев. На заднем плане, милях в восемнадцати от нас, круто вздымалась огромная, очень необычная на вид гора. У самого ее подножия равнина плавно уходила вверх, тут все еще росла трава, но на высоте примерно пятисот футов начиналась отвесная каменная стена двенадцати-пятнадцати тысяч футов высотой. Гора была круглая, несомненно вулканического происхождения, а так как мы видели только сегмент круга, определить точные ее размеры было затруднительно. Потом уже я подсчитал, что она занимает площадь не менее пятидесяти миль. Никогда в жизни не видел я и, думаю, не увижу ничего более величественного и грандиозного, чем этот огромный замок, возведенный самой природой, одиноко возвышающийся над равниной. Отсутствие рядом других гор придавало ему еще большую величавость; бастионы его утесов, казалось, пронзали небо. На их широких ровных зубцах пушистыми массами лежали облачка.

Приподнявшись в своем паланкине, я любовался поразительной, незабываемой картиной; Билали, видимо, заметил это, потому что его паланкин приблизился ко мне.

— Вот обиталище Той, чье слово закон, — сказал старик. — Был ли когда-нибудь подобный престол у другой повелительницы?!

— Обиталище у нее, конечно, удивительное, — отозвался я, — но как мы туда попадем? Не представляю себе, как можно взобраться на такую крутую гору?

— Сейчас увидишь, мой Бабуин. Но посмотри на равнину под нами. И скажи, что ты об этом думаешь. Ты ведь человек мудрый. Отвечай же!

Переведя взгляд на равнину, я увидел прямую черную полоску, убегающую к основанию горы. С первого взгляда я решил, что это устланная торфом дорога. Но если это дорога, то почему ее окаймляют кое-где развалившиеся, но еще остающиеся в достаточной сохранности насыпи? Странно!

— Наверное, это дорога, отец, — сказал я. — Но можно предположить, что это ложе реки или же... — добавил я, озадаченный необычной прямизной русла, — или же канала.

Билали — должен сказать, что происшедшее накануне ничуть не сказалось на его бодрости, — с мудрым видом кивнул:

— Ты прав, сын мой. Это отводной канал, сооруженный теми, кто был задолго до нас. Я убежден, что внутри этой кольцевидной горы, куда мы направляемся, некогда находилось большое озеро. Но те, кто был задолго до нас, каким-то удивительным способом, о котором я не имею ни малейшего понятия, сумели прорубить в горе канал до самого дна этого озера. Но сперва они построили канал на равнине. Вода пошла через равнину прямо к низменности, где теперь простираются болота. А на месте осушенного озера строители возвели великий город, от которого не сохранилос ничего, кроме развалин и самого названия Кор; они же долгим веками прорубали в горе пещеры и туннели, ты скоро увидишь плоды их труда.

— Возможно, так оно и было, — ответил я, — но почему родниковая вода и дожди не заполнили озеро снова?

— Но, сын мой, они же были мудрыми людьми и оставили сливной туннель. Видишь эту реку справа? — И он показал на довольно широкую реку, которая вилась на равнине милях в четырех от нас. — Туда и попадает вода из сливного туннеля. Вначале она, вероятно, шла по каналу, но потом ее отвели в сторону, а канал использовали под дорогу.

— И нет никакого другого пути, чтобы проникнуть вглубь горы, кроме как через туннель?

— Есть еще одна тайная тропа, по ней, хотя и с большим трудом, могут пройти люди и скот. Но ее можно проискать год и не найти. Пользуются ею лишь раз в году для перегона стад, которые откармливаются на склонах горы и на равнине.

— Она всегда живет внутри горы, никогда не выходит?

— Нет, сын мой. Она там, где она есть.

К этому времени мы уже спустились на равнину, и я с восхищением любовался разнообразием и красотой субтропических цветов и деревьев; последние росли поодиночке или большей частью по три-четыре, среди них преобладали высокие, похожие на вечнозеленый дуб. Встречалось там и много пальм, некоторые — выше ста футов, и самые большие и красивые древовидные папоротники, какие мне приходилось видеть; вокруг них висели тучи медоуказчиков и огромных бабочек. Множество было и всевозможных животных, включая носорогов: одни бродили среди деревьев, другие прятались в высокой перистой траве. Кроме носорогов, которых я уже упоминал, я видел тут целые стада буйволов, канн, квагг, черных лошадиных антилоп, самых прекрасных из всего этого семейства, не говоря уже о более мелкой дичи. Попались и три страуса, при нашем приближении они умчались, как снежинки, подхваченные сильным ветром. При виде такого изобилия дичи я не мог устоять, у меня был с собой легкий одноствольный «мартини» — более тяжелое ружье пришлось оставить вместе с другими вещами, — и, увидев откормленную канну, которая терлась боком о дерево, я выпрыгнул из паланкина и постарался подползти к ней ближе. Она подпустила меня ярдов на восемьдесят, повернула голову и, глядя на меня, приготовилась к бегству. Я поднял ружье, прицелился над лопаткой — антилопа стояла ко мне боком — и выстрелил. Охотничий опыт у меня небольшой, но я никогда еще не стрелял с такой точностью и не убивал более великолепной добычи; большая антилопа взметнулась в воздух и упала замертво. Все носильщики остановились и наблюдали за мной; увидев, что я свалил антилопу, они все дружно ахнули: неожиданный комплимент со стороны этих угрюмцев, которые, казалось, никогда ничему не удивляются. Группа наших сопровождающих кинулась разделывать тушу. Мне очень хотелось полюбоваться своей добычей, но, сдержав себя, с мнимо равнодушным видом, как будто я всю жизнь только и убивал антилоп, я возвратился к паланкину, чувствуя, что поднялся на несколько ступеней в оценке амахаггеров, представ перед ними в роли необыкновенно могущественного волшебника. На самом же деле я никогда еще не видел канну на воле. Билали был в восторге.

— Это поистине чудо, мой Бабуин! — восклицал он. — Поистине чудо! Ты великий человек, хотя и такой урод. Никогда не поверил бы, если бы не видел своими глазами. И ты говоришь, что научишь меня убивать так же, как ты?!

— Конечно, отец, — легкомысленно пообещал я. — Это пустяки.

Но я тут же твердо решил про себя, что, если «отец» Билали будет когда-нибудь учиться стрелять, я лягу ничком на землю или спрячусь за ближайшее дерево.

После этого не произошло ничего достойного упоминания. За полтора часа до заката мы уже находились в тени вулканической громады, которую я описывал. Пока наши дюжие носильщики шли по руслу древнего канала, приближаясь к тому месту, откуда громадная бурая гора поднималась отвесными стенами вверх — так высоко, что ее вершина терялась в облаках, — я не отрывал от нее глаз. Она просто подавляла меня своим гордым одиночеством, торжественным величием. Мы поднимались по откосу, залитому ярким солнцем, но вечерние тени уже ползли сверху и постепенно погасили это сияние. В скором времени мы углубились в туннель, прорубленный в каменной толще. Труд его строителей заслуживал всяческого восхищения; их, вероятно, были многие тысячи, и работать им пришлось долгие годы, если не века. До сих пор не представляю себе, как можно было осуществить подобную работу без какого-либо взрывчатого вещества, например динамита. У этой дикой страны есть свои неразрешимые тайны. Я же могу лишь предположить, что все эти туннели и пещеры были высечены народом государства Кор, который обитал здесь в далекие незапамятные времена. При их постройке, как и для сооружения египетских пирамид, по-видимому, применялся подневольный труд десятков тысяч пленников, и длился этот труд не одно столетие. Что же это за народ?

Наконец мы поднялись до отвесной стены и увидели перед собой устье темного туннеля, очень похожего на железнодорожные туннели, построенные нашими инженерами в девятнадцатом столетии: оттуда бежал поток воды. Тут я должен заметить, что все это время мы шли вдоль потока, — постепенно он превращался в реку, которая отклонялась от туннеля направо. Половина туннеля отводилась под русло потока, другая половина — футов на восемь повыше — служила дорогой. В самом конце канала поток уходил в сторону и дальше уже следовал по своему собственному руслу. У входа в пещеру наша процессия остановилась; пока наши сопровождающие зажигали прихваченные с собой глиняные светильники, Билали сошел с паланкина и вежливо, но твердо сообщил мне, что Та, чье слово закон, повелела завязать нам глаза, чтобы мы не могли запомнить тайных троп, ведущих через чрево горы. Я охотно согласился, но Джоб, который чувствовал себя много лучше, несмотря на переход, был в сильной тревоге: он опасался, что нам уготована та же участь, что и бедному Мухаммеду. Я постарался успокоить его, сказав, что раскаленных горшков под рукой у них нет, а чтобы их раскалить, надо еще зажечь костер. Лео много часов беспокойно ворочался в своем паланкине; наконец, к глубокой моей радости, он погрузился в сон или забытье, поэтому не было никакой необходимости завязывать ему глаза. Повязки были из того же самого желтоватого полотна, которое амахаггеры использовали для своих одежд, если снисходили до ношения таковых. Первоначально я предполагал, что они изготавливают ткань сами, но позднее обнаружилось, что они берут ее из пещер, служащих склепами или усыпальницами. Повязка скреплялась узлом на затылке, затем, чтобы она не соскользнула, ее концы завязывались на подбородке. Надели повязку и Устане; для чего — я так и не знаю, может быть, опасались, что она выдаст нам тайные тропы.

Затем мы тронулись в путь; эхо шагов наших носильщиков раздавалось более гулко, плеск воды звучал с удвоенной силой, и я понял, что мы углубляемся в каменное чрево горы. Странно было чувствовать, что тебя несут неведомо куда, но я уже привык к странным ощущениям и был готов к любым неожиданностям. Поэтому я лежал спокойно, прислушиваясь к мерному топоту носильщиков и плеску воды и стараясь убедить себя, что все это доставляет мне удовольствие. Вскоре воины и носильщики завели ту самую тягучую песню, которую пели в первую ночь нашего пленения; впечатление было очень любопытное, но, к сожалению, не поддающееся описанию на бумаге. Воздух становился все более душным и спертым, я задыхался. Крутой поворот, еще один, третий, и вот уже не слышно плеска воды. Воздух посвежел, но повороты следовали один за другим, и это сбивало меня с толку. Все это время я пытался запомнить дорогу, мысленно составляя что-то вроде карты, на случай, если нам придется бежать; излишне говорить, все это оказалось пустой затеей. Еще полчаса — и я вдруг почувствовал, что мы на свежем воздухе. Сквозь повязку пробивался свет, дуновение прохлады овевало мои щеки. Через несколько секунд наш караван остановился, и я услышал голос Билали: он приказал Устане снять свою повязку и развязать наши. Не дожидаясь, пока черед дойдет до меня, я сам распутал узел.

Как я и предполагал, мы оказались с другой стороны горы, под нависающей стеной. Вершина казалась отсюда ниже на добрых пятьсот футов, из чего можно было сделать вывод, что дно озера, а вернее, обширного древнего кратера, где мы очутились, лежит высоко над уровнем окружающей гору равнины. Итак, мы находились в огромной каменной чаше, схожей с той, что мы уже видели, только раз в десять больше. Я различал лишь угрюмые очертания утесов с противоположной стороны. Большая часть равнины была возделана; для предохранения от набегов стад крупного скота и коз огороды и поля были обнесены каменными заборами. Кое-где вздымались большие травянистые холмы, а в нескольких милях по направлению к центру я увидел силуэты колоссальных развалин. Ничего больше я не успел рассмотреть: нас окружили толпы амахаггеров, которые ничем не отличались от уже нам знакомых; молча они обступили нас так тесно, что мы ничего не видели из своих паланкинов. Вдруг из отверстий в отвесной каменной стене, как муравьи из муравейника, высыпали отряды воинов, возглавляемые начальниками с жезлами из слоновой кости. Поверх обычных леопардовых шкур все они носили полотняные одежды; как я понял, это была Ее личная стража.

Старший начальник подошел к Билали, в знак приветствия приложил свой жезл наискось ко лбу и о чем-то несколько раз его спросил, о чем именно — я не расслышал, и, после того как Билали ответил, все отряды в объединенном строю повернулись и прошествовали вдоль каменной стены; наша процессия последовала за ними. Пройдя около полумили, мы остановились перед входом в большую пещеру футов шестьдесят в высоту и восемьдесят в ширину, здесь Билали сошел с паланкина и предложил нам с Джобом сделать то же самое. Лео, разумеется, был слишком болен, чтобы идти самому. Мы вошли в пещеру, освещенную косыми лучами заходящего солнца; лучи, однако, проникали не очень глубоко, дальше неярко мерцали светильники, их ряды тянулись, словно газовые фонари на пустынной лондонской улице. С первого же взгляда я увидел, что все стены покрыты барельефами, по своим темам сходными с инкрустациями на вазах: преимущественно любовные сцены, а также сцены охоты, картины пыток и казней с применением раскаленного горшка; они наглядно показывали, откуда наши хозяева заимствовали этот милейший обычай. Любопытно, что батальных сцен почти не было, зато много изображений поединков и состязаний по бегу и борьбе — доказательство того, что амахаггеры, то ли благодаря изоляции от внешнего мира, то ли благодаря своему могуществу, почти не подвергались нападениям врагов. Между барельефами стояли каменные колонны, испещренные совершенно незнакомыми мне письменами, — во всяком случае, я уверен, что это не греческие, египетские, древнееврейские или ассирийские письмена. Более всего они походили на китайские иероглифы. Барельефы и надписи, которые находились у входа в пещеру, относительно сильно пострадали от времени, но в глубине почти все они выглядели точно так же, как в тот день, когда резчики завершили свой труд.

Объединенный отряд телохранителей выстроился в две шеренги, пропуская нас внутрь. Навстречу нам вышел человек в полотняном одеянии, он почтительно склонился, приветствуя нас, но не произнес ни слова, что и неудивительно, так как впоследствии мы узнали, что он глухонемой. На расстоянии двадцати футов от входа с обеих сторон под прямым углом ответвлялись широкие галереи. Левую галерею охраняли два стражника, из чего я заключил, что там находятся покои самой владычицы. Правая галерея никем не охранялась, и глухонемой показал жестом, что туда нам и следует направиться. Сделав несколько шагов по освещенной галерее, мы остановились у дверного проема, занавешенного травяной шторой, похожей на занзибарскую циновку. Наш проводник с глубоким поклоном отодвинул штору и ввел нас в довольно просторное помещение, высеченное в каменной породе и, к моей великой радости, освещенное естественным светом, который лился из окошка, выходившего, очевидно, на равнину. В комнате стояло каменное ложе, застланное леопардовыми шкурами, рядом с ним — кувшины с водой для умывания.

Здесь мы оставили Лео — он все еще спал тяжелым сном — и Устане. Я заметил, что наш проводник окинул ее проницательным взглядом, как бы вопрошая: «Кто ты такая и по чьему повелению здесь находишься?» Затем он развел по таким же комнатам нас троих: Джоба, Билали и меня.

Позаботясь о Лео, мы с Джобом решили немедленно умыться и переодеться во все чистое, так как с тех пор, как пошла ко дну наша дау, мы ни разу не меняли одежды. К счастью, все наши вещи были сложены в вельботе, их доставили в целости и сохранности — утерялись только товары, которые предназначались для меновой торговли и подарков туземцам. Почти вся наша одежда была пошита из плотной и прочной серой фланели и оказалась очень удобной: куртка с поясом, рубашка и брюки из этой материи весили всего лишь четыре фунта, а это важное преимущество в тропиках, где обременительна каждая лишняя унция, к тому же фланель надежно защищала как от жары, так и от неожиданных похолоданий.

До самой смерти не забуду, какую радость мы испытали, когда вымылись, почистились и облачились в чистые фланелевые одежды. Единственное, чего нам не хватало для полного блаженства, — это куска мыла.

Позднее я узнал, что амахаггеры — нечистоплотность отнюдь не входит в число их недостатков — вместо мыла пользуются прокаленной землей, может быть и не очень приятной на ощупь, но неплохо отмывающей грязь, надо только к этому попривыкнуть.

К тому времени, когда я оделся, причесался и привел в порядок свою бороду, за неряшливый вид которой Билали и прозвал меня Бабуином, у меня разыгрался сильный аппетит. Поэтому я очень обрадовался, когда глухонемая девушка бесшумно откинула штору и красноречивым знаком, а именно открывая свой рот и показывая на него пальцем, объяснила мне, что завтрак уже готов. Она провела меня в соседнюю комнату, куда мы еще не заходили; там уже сидел Джоб, к большому его смущению также приведенный прелестной глухонемой девушкой. Помня о том, что он претерпел от некой пышногрудой особы, Джоб с подозрением относился к любой приближавшейся к нему девушке.

— Эти молодые девицы так осматривают мужчин, сэр, что просто за них стыдно, — оправдывался он. — Сущее неприличие.

Комната была вдвое больше наших спален и, по-видимому, с самого начала предназначалась под трапезную, хотя не исключено, что жрецы и здесь занимались бальзамированием; должен сразу сказать, что все эти обширные катакомбы тысячелетиями служили для сохранения бренных останков великого вымершего народа, который создал все памятники искусства и который достиг непревзойденного совершенства в бальзамировании. По обеим сторонам комнаты тянулись каменные столы шириной примерно в три фута и высотой в три фута шесть дюймов. Они были высечены вместе с комнатой и составляли одно целое с полом. По бокам столы были стесаны наискось, так чтобы там могли поместиться колени сидящих на каменных скамьях, которые близко примыкали к столам. Оба стола кончались прямо под окошками, откуда струился и свет, и свежий воздух. Тщательно осмотрев оба стола, я обнаружил между ними разницу, которая сначала ускользнула от моего внимания, а именно: один из них, тот, что налево, явно употреблялся не для еды, а для бальзамирования; в его каменной столешнице было пять длинных и широких, хотя и мелких углублений, соответствующих форме человеческого тела, со специальной выемкой для головы и мостиком для шеи; эти углубления отличались размерами: в них можно было положить и рослого мужчину, и малого ребенка; для стекания жидкости по всей поверхности были проделаны сквозные отверстия. А если требовалось и еще какое-либо подтверждение, достаточно было посмотреть на прекрасно сохранившиеся рельефы, где последовательно изображалась смерть, бальзамирование и погребение длиннобородого старика — древнего монарха или важного вельможи.

Первый рельеф воспроизводил сцену его смерти. Старик покоился на ложе с четырьмя изогнутыми ножками, которые заканчивались круглыми утолщениями и напоминали нотные знаки. Ложе окружали плачущие женщины с распущенными волосами и дети. Далее следовала сцена бальзамирования: нагое тело лежало на столе с точно такими же углублениями, как и на том, что стоял в комнате, — возможно, это был тот же самый стол. Бальзамировщиков было трое: один руководил всей работой, второй держал воронку, похожую на фильтр для процеживания портвейна, ее узкий конец был вставлен в разрез на груди, сделанный, несомненно, для вливания в аорту, в то время как третий, широко расставив ноги, склонялся над телом, аккуратно наливая в воронку какую-то кипящую жидкость из большого кувшина. Любопытно было, что и человек с воронкой, и человек с кувшином свободной рукой зажимали нос, то ли спасаясь от зловония, то ли оберегая себя, возможно, от вредных ароматических испарений, последнее представляется мне более вероятным. Не менее любопытно, что у всех троих на лице были повязки с прорезями для глаз, — для чего они, я не могу объяснить.

Третий рельеф изображал расставание с покойным. Он возлежал в своем полотняном одеянии на таком же каменном ложе, что было и в первой пещере, где я останавливался. В его изголовье и изножье горели светильники, радом стояли несколько красивых инкрустированных ваз, — очевидно, они были наполнены провизией. В комнате теснились плакальщицы и музыканты — они играли на каком-то инструменте, с виду похожем на лиру; в ногах у покойного стоял человек с саваном, которым он готовился прикрыть тело.

Эти барельефы, даже если смотреть на них просто как на произведение искусства, были настолько замечательны, что уже одно это оправдывает мое затянутое описание. Однако не меньший, может быть, интерес они представляли как точные, достоверные во всех подробностях картины погребальных обрядов, которые совершались давно уже вымершим народом; я даже поймал себя на мысли, как позавидовали бы мне мои кембриджские друзья-археологи, если бы я описал им эти удивительные шедевры. Возможно, они сказали бы, что это плод моей фантазии, хотя каждая страница этой повести свидетельствует, что я ни на йоту не отклоняюсь от правды: вымыслить подобное было бы просто невозможно.

Но возвращаюсь к повествованию. После беглого знакомства с барельефами я вместе с Джобом и Билали уселся поесть; еда была превосходная: вареная козлятина, свежее молоко и лепешки из муки грубого помола — все это подавали на чистых деревянных подносах.

Подкрепив силы, мы с Джобом отправились проведать больного, а Билали поспешил к их повелительнице, чтобы выслушать ее приказания. Бедный Лео был в тяжелейшем состоянии. Полная апатия сменилась горячечным бредом: он нес что-то несвязное о лодочных гонках на Кеме и порывался вскочить с ложа. Когда мы вошли, Устане удерживала его силой. Я заговорил с ним, мой голос как будто успокоил его, он перестал метаться, и нам даже удалось уговорить его принять хинин.

Я просидел с ним около часа; за это время в комнате стало так темно, что я различал только блеск волос Лео, голова которого покоилась на подушке, сделанной нами из мешка, прикрытого одеялом; тут вдруг прибыл Билали, исполненный сознания собственной важности: он сообщил, что Она выразила желание видеть меня, подобная честь, добавил он, оказывается очень немногим. Он был, по-видимому, неприятно поражен хладнокровием, с которым я принял эту монаршью милость, но, откровенно сказать, я не чувствовал ни малейшего воодушевления при мысли, что увижу дикую темнокожую царицу, пусть даже обладающую неограниченной властью, непостижимо загадочную; к тому же я сильно беспокоился за жизнь моего дорогого Лео; это чувство вытеснило все другие. Тем не менее я встал, намереваясь последовать за Билали, и в этот миг увидел на полу что-то поблескивающее, нагнулся и подобрал свою находку. Читатель, надеюсь, помнит, что вместе с черепком вазы в серебряной корзинке мы нашли сплавного скарабея с круглым «О», изображением гуся и любопытными иероглифическими знаками, означающими: «Царственный сын Солнца». Так как скарабей был очень мал, Лео настоял, чтобы его вделали в массивный золотой перстень в виде печатки; этот-то перстень я и нашел. Лео, видимо, сорвал его в бреду и швырнул на каменный пол. Опасаясь, как бы перстень не потерялся, я надел его на свой мизинец и поспешил за Билали, оставив Лео на попечение Джоба и Устане.

Мы миновали коридор, пересекли большую, как неф храма, пещеру и подошли к такому же коридору с противоположной стороны; у входа в него стояли неподвижно, словно изваяния, два стражника. При нашем приближении они склонили голову в знак приветствия, приложили длинные копья наискось ко лбам, точно так же как начальники охраны, посланные нам навстречу, прижимали свои жезлы из слоновой кости. Пройдя между ними, мы оказались в такой же галерее, как та, что вела к нашим комнатам, только эта была освещена куда ярче. Здесь нас встретили четыре глухонемых прислужника — двое мужчин и две женщины; женщины возглавили нашу процессию, мужчины замкнули ее, и мы двинулись дальше, прошли несколько дверных проемов, занавешенных, как и с нашей стороны, шторами, — впоследствии я узнал, что там жили глухонемые прислужники, — и еще через несколько шагов оказались у проема, охраняемого двумя телохранителями в белых, вернее, желтоватых одеяниях; здесь коридор заканчивался. Стражники поклонились, приветствовали нас и, раздвинув тяжелые шторы, пропустили в большой, футов в сорок, зал, где на подушках сидели восемь-десять красивых молодых женщин с тускло-золотистыми волосами; ловко орудуя иглами из слоновой кости, они что-то вышивали на пяльцах. Все они тоже были глухонемыми. В конце этого хорошо освещенного зала виднелся еще один дверной проем, закрытый тяжелыми восточного вида полотнищами; возле него с низко опущенной головой и скрещенными — в знак смирения и послушания — руками стояли две особенно красивые девушки. Когда мы подошли ближе, они протянули руки и отодвинули шторы. И тут Билали совершил нечто, сильно меня удивившее. Почтенный старый джентльмен — ибо в глубине души он истинный джентльмен — поспешно опустился на четвереньки и пополз в такой, прямо сказать, малопристойной позе, подметая пол своей длинной белой бородой. Я пошел за ним стоя. Обернувшись, он крикнул мне через плечо:

— На четвереньки, мой сын! На четвереньки, мой Бабуин! Сейчас мы предстанем перед нашей повелительницей, и, если ты не выкажешь должного почтения, она поразит тебя на месте!

Я в страхе остановился. Колени мои подгибались, но я все же остался на ногах. Ведь я британец, пристало ли мне подползать к какой-то дикарке, как будто я обезьяна не только по прозвищу, но и всамделишная. «Нет, ни за что! — подумал я. — Разве что ради спасения собственной жизни!» Только опустись на колени, и ты уже будешь всегда пресмыкаться, ведь это равносильно открытому признанию своей неполноценности. У нас, британцев, врожденное отвращение к раболепию, может быть, это предрассудок, но многие так называемые предрассудки зиждятся на здравом смысле; с этой мыслью я смело последовал за Билали. Мы оказались в комнате значительно меньшей, чем зал, через который только что прошли; стены здесь были сплошь увешаны расшитыми полотнищами, очень похожими на дверные шторы, — позже я узнал, что их-то вышивкой и занимались глухонемые девушки в зале; отдельные полосы ткани затем соединялись вместе. В комнате стояло несколько диванов из прекрасного черного дерева, инкрустированного слоновой костью; весь пол был устлан паласами или коврами. В дальнем конце располагался, видимо, то ли большой альков, то ли еще одна комнатка, задрапированная шторами, сквозь которые изнутри пробивался свет. Никого, кроме нас, здесь не было.

Старый Билали продолжал медленно, с большим трудом, ползти, а я следовал за ним, изо всех сил стараясь сохранять достоинство. Но признаюсь, мне это не удавалось. Не так-то легко сохранять достоинство, если перед тобой ползет, как змея, старый человек, да еще приходится на каждом шагу задерживать ногу в воздухе или останавливаться после каждого шага, подобно Марии Стюарт, шествующей на плаху, в шиллеровской трагедии. Полз Билали очень неуклюже, да и годы, вероятно, сказывались, поэтому двигались мы очень долго. Я шел по пятам за стариком, и меня сильно подмывало дать ему хорошего пинка в зад. Со стороны я походил, вероятно, на ирландца, гонящего свинью на базар, а ведь я должен был предстать перед ее величеством, царицей дикарей; при этой мысли я едва не разразился громким хохотом. Стараясь подавить эту неуместную веселость, я высморкался, чем привел старого Билали в полнейший ужас: он обернулся, скорчил жуткую гримасу и пробормотал:

— О мой бедный Бабуин!

Когда мы наконец добрались до штор, Билали простерся ничком, вытянув перед собой руки, — впечатление было такое, будто он умер, — и я стоял оглядываясь, не зная, что делать. Неожиданно я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд: кто-то смотрел на меня из-за штор. Того, кто смотрел, я не видел, но очень хорошо чувствовал его — или ее — взгляд, и это приводило меня в необычно нервозное, даже испуганное состояние, почему — я и сам не знаю. Что-то странное было в самой обстановке этой комнаты, которая казалась совершенно пустынной, несмотря на великолепные вышивки и мягкое мерцание светильников, более того, они как будто бы даже усиливали это ощущение, ведь освещенная улица выглядит ночью пустыннее, чем темная. Ничто здесь не нарушало тишину; Билали продолжал лежать, как мертвый, перед тяжелыми шторами; из-за них струился густой аромат благовоний, который восходил к сумраку сводчатого потолка. Минута шла за минутой, все еще не было никаких признаков жизни, шторы не шевелились, но я продолжал чувствовать взгляд неведомого существа: этот взгляд пронизывал меня насквозь, вселяя необъяснимый ужас, на лбу у меня выступили капли пота.

Наконец шторы всколыхнулись. Кто же скрывается за ними? Нагая дикарка-царица, томная восточная красавица или современная молодая дама, пьющая свой вечерний чай? Появление любой из этих трех не удивило бы меня, я уже потерял способность удивляться. Шторы всколыхнулись снова, и в просвете между ними появилась необыкновенно прекрасная, белая (да, белая как снег) рука с длинными сужающимися пальцами, заканчивающимися розовыми ногтями. Рука отодвинула штору, и я услышал очень мягкий, похожий на серебристое журчание ручья, голос.

— О иноземец, — произнес голос на чистом классическом арабском языке, который сильно отличался от варварского наречия амахаггеров. — О иноземец, что внушает тебе такой страх?

Я и в самом деле испытывал сильный страх, но льстил себя надеждой, что это никак не отражается на моем лице, ибо я хорошо владею собой, поэтому я был несколько удивлен. Прежде чем я нашелся что ответить, передо мной появилась высокая женская фигура. Я говорю: фигура, потому что вся она с головы до пят была закутана в мягкую полупрозрачную белую ткань, которая очень походила на саван, — казалось, я вижу перед собою покойницу. И все же такое впечатление было явно обманчивым, ибо сквозь тонкие покрывала отчетливо просвечивала розовая плоть. Дело, очевидно, заключалось в самой драпировке, случайной или, что более вероятно, намеренной, этих покрывал. Как бы то ни было, при появлении этого призрака мой страх стал еще сильнее, волосы поднялись дыбом, ибо я явственно ощущал присутствие какой-то сверхъестественной силы. И в то же время было совершенно очевидно, что передо мной не запеленатая мумия, а высокая, необыкновенно гармонично сложенная и прекрасная женщина с неповторимой змеиной грацией. При каждом движении ее руки или ноги плавно колыхалось все тело, что-то неотразимое было в изгибе ее шеи.

— Что внушает тебе такой страх, о иноземец? — повторил голос, сладостная мелодия которого проникала в самую глубь моего сердца. — Неужто во мне есть что-либо, способное напугать мужчину? Если так, то мужчины сильно изменились за то время, что я их знаю. — Она с кокетливым видом повернулась и подняла руку, чтобы я мог полюбоваться красотой ее руки и пышных цвета воронова крыла волос, которые мягкими волнами спадали по белоснежным одеждам почти вплоть до сандалий.

— Если мне что-нибудь и внушает страх, то это твоя дивная красота, о царица, — скромно отозвался я, не найдя более подходящего ответа, и мне послышалось, будто все еще простертый на полу Билали тихо шепнул:

— Неплохо сказано, мой Бабуин! Совсем неплохо!

— Я вижу, что мужчины еще не разучились улещать нас, женщин, лживыми словами, — ответила она с легким смехом, похожим на отдаленный звон серебряных колокольчиков. — А испугался ты, иноземец, потому, что мои глаза читали твои тайные мысли. Но, будучи лишь слабой женщиной, я прощаю тебе ложь, сказанную столь учтиво. А теперь поведай мне, зачем вы прибыли в страну обитателей пещер, в страну, где изобилуют болота, где водятся злые духи и витают тени далекого прошлого? Что вы хотите видеть? Неужто вы так дешево цените свои жизни, что бросаете их на ладонь Хийи, Той, чье слово закон? Откуда ты знаешь язык, на котором я говорю? Ведь это древний язык, прелестный отпрыск старосирийского. Неужто еще люди на нем разговаривают? Ты видишь, я обитаю в пещерах, среди мертвецов, и ничего не ведаю, да и не хочу ведать о делах людских. И живу я, о иноземец, воспоминаниями, а мои воспоминания покоятся в усыпальнице, высеченной моими же собственными руками; истинно сказано, что дитя человеческое творит зло на пути своем. — Тут ее чудесный голос дрогнул; у нее вырвался какой-то нежный звук, подобный щебету лесной птицы. Но, заметив валяющегося на полу Билали, она сразу же опомнилась: И ты здесь, старик? Расскажи мне, почему такой непорядок в твоем семействе. Мои гости, я слышала, подверглись нападению. Эти скоты, твои сыновья, хотели надеть раскаленный горшок на одного из них и съесть, и если бы они не получили мужественного отпора, то перебили бы всех моих гостей, а даже я не могу возвратить жизнь в тело, уже ею покинутое. Что это значит, старик? Что ты можешь сказать в свое оправдание? Говори, не то я передам тебя вершителям моего возмездия. — Ее голос высоко поднялся в гневе, зазвенел, отдаваясь от каменных стен, с холодной отчетливостью. Сквозь полупрозрачное головное покрывало ярко сверкнули глаза.

Бедный Билали, а я был убежден, что он человек бесстрашный, буквально затрясся от ужаса.

— О Хийя! О владычица! — взмолился он, не отрывая седой головы от пола. — Я знаю, что ты столь же милосердна, сколь и велика, я же твой послушный раб. Тут нет моей вины. Все это затеяли плохие сыновья в мое отсутствие. Они поддались на подговоры женщины, отвергнутой одним из твоих гостей — Свиньей, и в соответствии с древним обычаем этой страны хотели съесть жирного черного чужеземца, который прибыл вместе с твоими гостями — Бабуином и Львом, что сейчас болен, так как относительно этого черного ты не дала никаких повелений. Но когда Бабуин и Лев поняли, что замышляют мои плохие сыновья, они убили женщину, а заодно и своего слугу, чтобы спасти его от раскаленного горшка. Тогда эти исчадия зла, отродья злого духа, обитающего в глубокой пещере, жаждая крови, бросились на Льва, Бабуина и Свинью. Схватка была доблестная. Твои гости, о Хийя, сражались как настоящие мужчины, многих убили; они продержались, пока не пришел я и не спас их. Тех же, кто дерзнул нарушить твою волю, я приведу сюда, в Кор, на суд твоего величества. Они уже здесь!

— Я знаю, старик. Завтра в большом зале я свершу правосудие. Тебя я, хотя и очень неохотно, прощаю. Следи за своим семейством лучше. Иди!

Билали с поразительным проворством поднялся на колени, трижды наклонил голову и пополз прочь, по-прежнему метя белой бородой пол; наконец он исчез за шторами, и я остался наедине с этой ужасной и такой неотразимо пленительной женщиной. Мое сердце было в сильной тревоге.

— Итак, — заговорила Она, — этот седобородый старый глупец ушел. Как мало мудрости обретает человек в этой жизни! Он зачерпывает ее пригоршнями, но она, как вода, уходит у него меж пальцев; и если на ладонях остается хоть несколько капель, целый сонм глупцов громко изъявляют свой восторг: «Смотрите! Вот истинный мудрец!» Разве это не так? Но как тебя зовут, о иноземец? Старик окрестил тебя Бабуином, — засмеялась Она. — Таков уж обычай у этих дикарей, обделенных даром воображения: в поисках подходящих прозвищ они обращаются к названиям животных. Как зовут тебя в твоей собственной стране, о иноземец?

— Холли, о царица! — ответил я.

— Холли? — Она с трудом выговорила мое имя, но в ее устах оно звучало восхитительно. — А что это значит?

— Остролист, дерево с колючими листьями.

— Что ж, ты и впрямь подобен колючему дереву. Ты силен и уродлив на вид, но, если моя мудрость не обманывает меня, в глубине души честен и верен, из тех, на кого можно положиться. К тому же ты человек размышляющий. Не стой там, Холли, зайди в комнату и сядь подле меня. Я не хотела бы, чтобы ты пресмыкался передо мной, как все эти рабы. Я утомилась от их поклонения и страха, по временам они мне так надоедают, что я готова убить их на месте, лишь бы только увидеть, как их лица побелеют от ужаса, — может быть, это развлекло бы меня.

И своей белоснежной рукой она отдернула штору, пропуская меня.

Я внутренне содрогнулся. Эта женщина была поистине ужасна. За шторами находился большой, около двенадцати футов на десять, альков, где стоял диван и стол с фруктами и поблескивающей водой. К столу с дальнего конца примыкал каменный фонтанчик, тоже наполненный чистой водой. Уютно мерцали светильники-вазы, воздух и драпировки были напитаны тонким ароматом. Аромат исходил и от пышных волос, и от белых облегающих одеяний самой царицы. Я вошел в альков и остановился в нерешительности.

— Садись, — пригласила Она, показывая на диван. — Пока еще у тебя нет никаких причин опасаться меня. А если они и будут, опасения твои продлятся недолго, потому что я убью тебя. Так что успокойся.

Я сел на край дивана около фонтанчика, она медленно опустилась на другой край.

— Ну а теперь, Холли, — продолжала она, — поведай мне, откуда ты знаешь арабский язык. Я очень люблю этот язык, ибо он мой родной, по происхождению я чистокровная аравитянка — «аль-араб аль-ариба». Наш праотец — Яруб, сын Кахтана, родился в древнем прекрасном городе Озал, в провинции Йемен — «Счастливая». Но ты говоришь с непривычным для меня выговором. В твоей речи нет сладостной музыки, присущей языку племен химьяр, который я слышала в детстве. Не узнаю я и некоторых слов; такова и речь амахаггеров, которые так осквернили чистый арабский язык, что, обращаясь к ним, я должна говорить как будто на другом языке[27].

— Я изучал арабский язык в течение многих лет, — ответил я. — На нем и поныне еще говорят в Египте и в других странах.

— Стало быть, на нем еще говорят и Египет еще существует? И какой же фараон восседает сейчас на престоле? Потомок перса Оха или Ахемениды[28] уже не царствуют, времена их безвозвратно канули в забвение?

— Персы покинули Египет две тысячи лет назад, их место заняли Птолемеи, римляне и многие другие; династии расцветали, правили Нильской Землей, а затем, когда наступало урочное время, свершалось их падение, — ответил я, озадаченный. — Знаешь ли ты что-нибудь о персе Артаксерксе?

Она промолчала, только улыбнулась, и меня вновь окатило холодком.

— А Греция? — спросила она. — Существует ли еще Греция? Я так любила греков. Они прекрасны, как день, и умны, но нрава необузданного и ветреного.

— Да, — сказал я, — Греция все еще существует. Но нынешние греки не те, что прежние, а сама Греция — жалкое подобие той, что была некогда.

— Так. А иудеи — они все еще в Иерусалиме? Стоит ли еще храм, возведенный великомудрым царем, и какому богу в нем поклоняются? И явился ли в мир их Мессия, чей приход они предвозвещали так громогласно? Владычествует ли Он миром?

— Иудеи рассеялись по всему миру, Иерусалима, такого, каким он был, больше нет. Что до того капища, который построил Ирод...

— Ирод? — повторила она. — Я не слышала этого имени. Но продолжай.

— Римляне предали его огню, и над пожарищем взвились римские орлы. Иудея отныне пустыня.

— Вот как! Они были великим народом, эти римляне, устремлялись прямо к своей цели и добивались ее, как их орлы настигали свою добычу. Они были как сама Судьба, и там, где они проходили, воцарялся мир.

— Solitudinem faciunt, pacem apellant[29], — сказал я.

— Так ты знаешь и латинский? — удивилась она. — Каким странным звоном по прошествии стольких веков отдается он у меня в ушах! Но твой выговор сильно отличается от того, что я слышала. Кто написал это изречение? Я его не знаю, но оно верно и достойно великого народа, каким были римляне. Наконец я встретила человека ученого, сохраняющего в своих ладонях влагу знания. И знаешь ли ты и греческий?

— Да, о царица, и немного древнееврейский, но говорю я на этих языках не очень хорошо. Теперь они мертвые языки.

С детской радостью она захлопала в ладоши:

— Я вижу, что и на уродливом дереве могут произрастать плоды мудрости. О Холли! Ты так и не рассказал мне об этих иудеях, которых я ненавидела, ибо они называли меня «язычницей», когда я проповедовала им свою философию. Явился ли их Мессия и правит ли Он ныне миром?

— Да, Он явился, — почтительно ответил я. — Но явился Он бедный и униженный, и иудеи не признали Его. Они избили Его и распяли, но Его слова и деяния продолжают жить, ибо Он — Сын Божий, воистину Он правит полмиром, хотя и не всей землей.

— Ах, яростные волки, — сказала она, — приверженцы Здравого Смысла и многобожцы — златолюбивые и раздробленные на секты. Я будто воочию вижу их темные лица. Так, значит, они распяли своего Мессию? Верю, верю. Что им до того, что Он — Сын Святого Духа, если это, конечно, так, но об этом мы поговорим потом. Они отринули бы любого бога, который явился бы к ним без подобающего великолепия, не во всем блеске могущества. Этот избранный народ, сосуд Бога, которого называют они Иеговой, сосуд Ваала, и сосуд Асторет, и сосуд египетских богов, — спесив и высокомерен, он жаждет всего, что сулит богатство и власть. Так, значит, они распяли своего Мессию, ибо Он явился в скромном обличье, и ныне они рассеяны по всей земле. Но ведь один из их пророков предсказал, что так оно и будет, я помню. Ну что ж, поделом им: они разбили мое сердце, эти иудеи, — они причина моего ожесточения, причина того, что я укрылась в этой пустыне, некогда обиталище великого народа. Когда я проповедовала свою мудрость в Иерусалиме, по наущению седобородых ханжей и раввинов они забрасывали меня камнями у ворот храма. Смотри, вот след! — Резким движением она обнажила округлую руку и показала на небольшой красноватый шрам, который резко выделялся на молочно-белой коже.

Я испуганно отшатнулся.

— Прости меня, о царица, — сказал я. — Мои мысли в полном смятении. Почти два тысячелетия миновало с тех пор, как иудейского Мессию распяли на Голгофе. Как же ты могла проповедовать свою философию еще до Его прихода? Ты ведь женщина, не бесплотный дух. Может ли бренный человек жить две тысячи лет? Не подшучиваешь ли ты надо мной, о царица?

Она откинулась на спинку дивана и сквозь свою белую вуаль устремила на меня пристальный взгляд, который, казалось, проникал в самую глубь моего сердца.

— О человек! — заговорила она медленно, обдумывая каждое слово, которое произносила. — Я вижу, в мире остается еще много тебе неведомого. Неужто и ты, подобно иудеям, считаешь, будто все сущее обречено на смерть? А я говорю тебе: ничто не умирает. Нет смерти, есть превращение, переход. Смотри! — Она показала на барельефы. — Трижды по две тысячи лет минули с тех пор, как злотворное дыхание чумы погубило великий народ, который высек эти изваяния. Но этот народ жив, — может быть, в этот самый час над нами витают души усопших. — Она оглянулась кругом. — Иногда мне даже кажется, будто я вижу их воочию.

— Да, но для всего мира они мертвы.

— Только на время, даже и для мира они возрождаются снова и снова. Я, да, я, Айша — так меня зовут, о иноземец, — говорю тебе, что жду возрождения своего умершего возлюбленного; я живу здесь в ожидании, когда он отыщет меня, ибо здесь, и только здесь нам суждено встретиться. Мое могущество поистине беспредельно, моя красота превосходит красоту греческой Елены, которую воспевали певцы, моя мудрость обширней — да, много обширней и глубже, чем мудрость Соломона, я познала тайны земли и ее сокровищ и могу пользоваться ими в своих целях; мне удалось, пусть на время, отсрочить то, что вы называете смертью, а в сущности является лишь переходом, но я заточила себя в этой стране среди варваров, которые хуже скотов; как ты думаешь почему, о иноземец?

— Не знаю, — смиренно ответил я.

— Потому что я жду возвращения своего возлюбленного. Возможно, моя жизнь и была порочна — не знаю, ибо кто может определить, что есть порок и что есть добро? — поэтому я боюсь умереть, даже если бы и могла, но я не могу, пока не придет мой час. Не могу я и отправиться на поиски возлюбленного, ибо меж нами может встать непреодолимая стена. Да и так легко заблудиться в тех бесконечных пространствах, где извечно скитаются планеты, но, даже если пять тысячелетий бесследно растают под куполом Времени, как тают облачка во мраке ночи, мой любимый непременно возродится и, повинуясь закону более могущественному, чем человеческая воля, найдет меня здесь, где знавал прежде, и нет сомнения, что его сердце смягчится и он отпустит мою вину, ибо виновата я перед ним, но даже если он не узнает меня, то все равно полюбит: не устоять ему перед моей красотой. Вот только не дано мне знать, когда это произойдет: через пять тысяч лет или завтра.

Я был до того ошеломлен, что не мог ничего ответить. Рассудок мой отказывался допустить возможность подобного.

— И все же, о царица, — наконец заговорил я, — пусть даже люди возрождаются снова и снова, у тебя совсем другая судьба, если, конечно, ты говоришь правду. — Она вскинула голову, и, заметив, как сверкнули глаза под покрывалом, я поспешил добавить: — Ты же никогда еще не умирала.

— Да, — ответила она, — благодаря случаю и благодаря своей мудрости я сумела разрешить одну из величайших тайн этого мира. Если существует жизнь, о иноземец, то почему же нельзя ее продлить? Что такое десять, двадцать или пятьдесят тысяч лет в истории жизни. За десять тысяч лет дожди и бури стачивают горную вершину всего на какую-нибудь пядь. За две тысячи лет эти пещеры не переменились, ничто не переменилось, кроме животных и людей, которые мало чем отличаются от животных. Пойми: тут нет ничего удивительного. Да, сама по себе жизнь удивительна, но в ее продлении нет ничего удивительного. Природа, как и ее дитя Человек, имеет живую душу, и тот, кто сможет уловить ее эманацию, будет жить вместе с ней. Не вечно, разумеется, потому что и Природа не вечна, и она умрет, как луна. И самой Природе суждено умереть, говорю я, вернее, перейти в другое обличье и погрузиться в сон, который будет длиться до ее возрождения. И как же она умрет? Я думаю, что это время еще не наступило, и покуда она живет, будет жить и тот, кто проник в ее сокровенные тайны. Я смогла проникнуть не во все, а лишь в некоторые ее тайны, но я знаю больше, чем кто-либо иной до меня. Я не сомневаюсь, что и для меня это великое таинство, и не хочу сейчас озадачивать им твой разум. В другой раз, если у меня будет желание, я открою тебе больше, но может случиться и так, что я никогда больше не заговорю об этом. А тебе не хочется знать, как я узнала о вашем прибытии и как спасла ваши головы от раскаленных горшков?

— Да, о царица, — тихо произнес я.

— Тогда посмотри на воду. — И она показала на фонтанчик, затем нагнулась и простерла над ним руку.

Я встал. Вода тут же, у меня на глазах, потемнела. В следующий миг она просветлела, и я с необыкновенной отчетливостью увидел наш бот, стоящий в заглохшем канале. На днище его, укрывшись с головой курткой, чтобы не кусали москиты, спал Лео. Я, Джоб и Мухаммед, идя по берегу, тянули бечеву.

Откинув голову, я закричал, что это колдовство, ибо вся сцена хорошо запечатлелась в моей памяти.

— Нет-нет, о Холли, — ответила она, — считать, что это волшебство, невежественно. Волшебства нет — есть только знание тайн Природы. Эта вода — мое зеркало, в нем я — если у меня появится такое желание, а это бывает не часто — могу видеть картины происходящего. И показать тебе прошлое, если оно имеет какую-то связь с этой страной, с тем, что помню я или ты, смотрящий. Если хочешь, припомни какое-нибудь лицо — и оно сразу изобразится на воде. Правда, я еще не постигла всей тайны — будущее от меня скрыто. Но, должна тебе признаться, это старый секрет: его знали еще много веков назад арабские и египетские колдуны. Так вот, как-то раз я вспомнила об этом старом канале — прошло уже двести веков с тех пор, как я плыла по нему, — и мне захотелось взглянуть на него. Я увидела лодку, троих людей, идущих по берегу, и еще одного, спящего в лодке: его лица я не могла разглядеть, но это был молодой человек благородного вида; я послала своих людей и спасла вас. А теперь ступай. Нет, погоди, расскажи мне об этом молодом человеке, которого старик называет Львом. Я хотела бы взглянуть на него, но ты говоришь: он болен лихорадкой, к тому же ранен.

— Он очень болен, — печально проговорил я. — Помоги ему, царица, ведь ты, конечно, знаешь искусство врачевания.

— Конечно, я могу исцелить его, но почему ты говоришь с таким беспокойством? Ты любишь этого юношу? Уж не твой ли он сын?

— Мой приемный сын, о царица. Повели принести его сюда.

— Нет. Давно ли началась лихорадка?

— Сегодня третий день.

— Подождем еще день. Может быть, его организм справится сам, лучше бы обойтись без моего вмешательства, ибо применяемые мною лекарства сотрясают самые основы жизни. Но если завтра вечером, к тому часу, когда началась болезнь, ему не полегчает, я приду и исцелю его. Кто за ним ухаживает?

— Наш белый слуга — тот, кого Билали называет Свиньей, — и еще... — тут я запнулся, — и еще девушка по имени Устане, очень красивая девушка из этой страны; увидев Лео впервые, она подошла и обняла его, с тех пор она не отходит от него ни на шаг — таков, я понимаю, обычай твоего народа, о царица.

— Моего народа? Не говори мне о моем народе! — запальчиво возразила она. — Эти рабы не мой народ; они только псы, исполняющие мои повеления; что до их обычаев, то я не желаю их и знать. И не называй меня «царицей» — мне надоело все это раболепие, все эти пышные титулы, — зови меня просто Айша: это имя сладостно для моего слуха, оно — эхо минувшего. Так ты сказал: Устане? Уж не та ли она, против которой меня предостерегали и которую я сама предостерегала? Уж не она ли... погоди, я посмотрю. — Она нагнулась, сделала пасс над водой и пристально в нее вгляделась.

На глади воды, как в зеркале, отразились благородные черты лица Устане. Склонив голову, девушка с бесконечной нежностью смотрела вниз, и на ее правое плечо свешивались длинные каштановые локоны.

— Да, — тихо подтвердил я, в еще большем смятении при виде этого чуда. — Смотрит на спящего Лео.

— Лео, — раздумчиво повторила Айша. — Но ведь по-латыни это означает Лев. На этот раз старик подобрал удачное прозвище... Странно, очень странно, — продолжала она как бы про себя. — Он так похож... нет, это невозможно.

Она нетерпеливо провела рукой над фонтанчиком. Вода потемнела, изображение исчезло не менее безмолвно и таинственно, чем появилось; только светильник отражался теперь в живом зеркале.

— Нет ли у тебя каких-нибудь просьб ко мне, о Холли, — спросила она после короткого молчания. — Вам придется тут нелегко, ибо эти люди — дикари и не знают обычаев людей утонченных. Сама я живу просто, вот моя еда. — Она показала на фрукты, лежащие на маленьком столике. — Я не ем ничего, кроме фруктов, — фрукты, лепешки, немного воды. Я велела своим девушкам прислуживать тебе. Все они, ты знаешь, глухонемые, поэтому на них вполне можно положиться: надо только уметь читать по их лицам и понимать их знаки. Понадобилось много веков и немало труда, чтобы вывести особую породу слуг — глухонемых, но в конце концов мне это удалось. Хотя и не с первого раза. Выведенная мною вначале порода слуг оказалась безобразной, и я постаралась, чтобы она прекратилась; эти же девушки, как видишь, очень красивы. Однажды я даже вывела породу людей-великанов, но тут против меня ополчились законы природы — великаны вымерли. Какие же у тебя просьбы?

— Только одна, — ответил я с наигранной смелостью. — Я хотел бы увидеть твое лицо.

Весело зазвенели колокольчики ее смеха.

— Подумай, Холли, — ответила она. — Хорошенько подумай. Ты знаешь древние греческие сказания о богах? Некий Актеон, как ты помнишь, погиб жалкой смертью из-за того, что загляделся на богиню Артемиду. Если я открою свое лицо, та же участь может постичь и тебя, ты падешь жертвой бесплодных желаний, ибо знай, что я не для тебя и не для кого-либо другого, кроме одного человека: он ушел, но должен возвратиться.

— Воля твоя, Айша, — сказал я, — я не боюсь твоей красоты. Мое сердце давно уже отвратилось от таких соблазнов, как женская красота, недолговечный цветок.

— Здесь ты ошибаешься, — сказала она, — моя красота не отцветает. Она будет жить, покуда живу я сама; все же если ты — о безрассудный человек — настаиваешь, я исполню твое желание, но не упрекай меня, если страсть обуздает тебя, как египетские наездники обуздывали диких коней. Никто из тех, кто видел мою красоту, никогда не сможет забыть ее, вот почему я вынуждена закрываться даже среди этих дикарей, чтобы они не досаждали мне и не пришлось бы их убивать. Так ты настаиваешь?

— Да, — ответил я, не в силах противиться любопытству.

Она подняла белые округлые руки — никогда в жизни не видел я более красивых рук — и медленно, очень медленно вытащила какую-то заколку под волосами. И вдруг все ее покрывала, которые чем-то напоминали саван, упали на пол; осталось лишь облегающее белое платье, которое, казалось, только подчеркивало совершенство ее необыкновенно стройной и статной фигуры, полной сверхъестественной жизни и такой же сверхъестественной грации. На ногах у нее были сандалии с золотыми пряжками. Ни один ваятель не создавал таких дивных лодыжек. Платье перехватывал массивный золотой пояс в виде двуглавой змеи; меня поразила гармоничность и чистота линий ее стана. Переведя взгляд еще выше, я увидел под скрещенными руками светлое серебро ее груди. Когда я наконец посмотрел на ее лицо, то — поверьте, я ничуть не преувеличиваю — буквально отшатнулся, ослепленный ее поразительной красотой. Мне приходилось слышать о красоте небожительниц, теперь я увидел ее воочию, и все же в ее облике, при всей неотразимости и чистоте, было что-то недоброе, так мне, во всяком случае, показалось. Как же мне описать ее лицо? Это свыше моих сил. Не только я — ни один из ныне живущих писателей не сумел бы передать впечатление от него. Конечно, я мог бы рассказать о ее больших, невероятно живых глазах мягчайшего черного цвета, о широком благородном лбе, полуприкрытом пышными волосами, о прямых, очень тонких чертах. Все это было прекрасно, и все же сила ее обаяния заключалась не в них, а скорее, если уж стремиться к точности, в величавой осанке, царственной стати, в смягченном божественном сиянии могущества, которое исходило от нее подобно ауре. Никогда ранее не предполагал я, что красота может быть столь неотразима, и все же эта красота была не от Бога, что, однако, не лишало ее ослепительности. Передо мной было лицо молодой женщины, не старше тридцати, во всем блеске здоровья и цветущей зрелости, хотя и отмеченное печатью невыразимо глубоких переживаний, близкого знакомства с горем и страстью. Даже прелестная улыбка, которая пряталась в уголках рта и в ямочках на щеках, не могла затмить тень греха и печали. Эта тень лежала даже в глубине сияющих глаз; даже в величественной осанке угадывались затаенные муки. «Взгляни на меня, — казалось, взывало ее лицо, — прекраснее нет и не было никого на свете; я бессмертная, полубожественная женщина, но из века в век меня преследуют нестерпимо горькие воспоминания, меня душит страсть; долгим раскаянием расплачиваюсь я за сотворенное зло, и все же я по-прежнему буду творить зло и по-прежнему буду терзаться раскаянием, покуда не наступит день моего избавления!»

Притягиваемый непреодолимой магнетической силой, я посмотрел прямо в ее сияющие глаза — и вдруг из них заструился какой-то могучий ток, зачаровывая и полуослепляя меня.

Она рассмеялась — о, как музыкально звучал ее смех! — и кивнула мне с таким изысканным лукавством, которое сделало бы честь самой Венере.

— О безрассудный человек, — сказала она, — ты, как и Актеон, исполнил свое желание, смотри же, чтоб ты тоже не погиб жалкой смертью, разорванный на куски псами твоей страсти. О Холли, я девственная богиня, безразличная ко всем смертным, за исключением одного, но это не ты. Ты видел достаточно?

— Да, я ослеплен твоей красотой, — хрипло ответил я, прикрывая рукой глаза.

— Что я тебе говорила? Красота — как молния: прекрасна, но губительна, особенно для деревьев, о Холли. — Она снова кивнула и засмеялась.

И вдруг она оборвала смех; сквозь щели между пальцами я увидел, как ее облик резко изменился. Выражение ужаса в ее глазах, казалось, боролось с какой-то тайной надеждой, выплеснувшейся из темных глубин ее души. Прекрасное лицо как бы окаменело, гибкая, словно ива, фигура выпрямилась и застыла.

— Человек... — то ли прошептала, то ли прошипела она, откинув голову, как змея перед броском, — человек, откуда у тебя этот скарабей на пальце? Говори — либо, клянусь Духом жизни, я поражу тебя на месте!

Она сделала небольшой шаг вперед, ее глаза полыхнули таким ярким светом — мне показалось, будто они изрыгнули пламя, — что я в ужасе повалился на пол, лепеча что-то бессвязное.

— Успокойся, — заговорила она прежним, ласковым голосом, словно и не было этой внезапной вспышки. — Прости, что я так испугала тебя. Но иногда тех, кто обладает почти беспредельной силой рассудка, раздражает медлительность обычных людей-тугодумов; вот почему я чуть было не дала волю своей досаде; еще миг — и ты был бы мертв; к счастью, я опомнилась... Но скарабей... расскажи мне о скарабее...

— Я нашел его, — тихо пробормотал я, вставая на ноги; в тот момент я помнил лишь одно: что подобрал его в пещере Лео, — может ли быть более неоспоримое доказательство моего смятения?

— Очень странно, — повторила она с внезапным робким трепетом и волнением, совершенно не свойственным этой суровой женщине. — Точно такой же скарабей... висел на шее... человека, которого я любила. — Она всхлипнула, и я понял, что за эти две тысячи лет она отнюдь не утратила типично женских черт.

— Этот скарабей очень похож на тот, — продолжала она, — но я никогда еще не видела похожих. Человек, который написал о нем целую историю, очень высоко его ценил[30]. Но тот скарабей не был вделан в перстень. А теперь ступай, Холли, и, если сможешь, постарайся забыть, что ты видел красоту Айши. — Она отвернулась, легла на диван и зарылась лицом в подушки.

Я вышел спотыкаясь и даже не помню, как мне удалось добраться до своей пещеры.

Было уже около десяти часов, когда я наконец бросился на свое ложе и попробовал привести мысли в порядок. Но чем более я раздумывал обо всем виденном и слышанном, тем менее я понимал. Что это было — безумие, опьянение, или, может быть, я жертва необыкновенно искусного розыгрыша? Каким образом я, рационалист, неплохо знакомый с важнейшими научными фактами нашей истории, решительно отметающий все эти дешевые фокусы, которые кое-кто в Европе выдает за сверхъестественные феномены, мог поверить, будто беседовал с женщиной, чей возраст превышает два тысячелетия? Весь мой жизненный опыт начисто исключал такую возможность. Значит, это розыгрыш, а если это и в самом деле розыгрыш, то как его понимать? И что можно сказать о фигурах на воде, о необычайном знакомстве этой женщины с далеким прошлым и о незнании или видимом незнании последующей истории? И что сказать о ее поразительном и ужасном обаянии? Это-то несомненная, хотя и труднопостижимая реальность. Ни одна смертная женщина не блистает такой сверхъестественной красотой. Тут она, во всяком случае, права — смотреть на нее небезопасно для любого мужчины. Уж на что, казалось бы, я закоренелый женоненавистник, который, за исключением печального опыта моей незрелой зеленой юности, всегда чурался слабого, как его неудачно называют, пола, — и вот на тебе! К своему глубокому ужасу, я сознавал, что никогда не смогу забыть эти сверкающие глаза, и сама diablerie[31] этой женщины не только внушала ужас, отталкивала, но и неудержимо к себе притягивала. Если хоть какая-нибудь женщина на свете достойна любви, то почему не эта — с ее двухтысячелетним опытом и властью над могущественными силами, со знанием тайны смерти? Но суть заключалась, увы, не в том, достойна она любви или нет, а, насколько я мог при своей неопытности судить, в том, что я, член ученого совета, известный среди знакомых как отъявленный женоненавистник, человек пожилой, респектабельный, влюбился с такой пылкостью и совершенно безнадежно в белую колдунью. Чепуха, сущая чепуха! И все же она честно предостерегала меня, но я не внял ее предупреждению. Будь проклято пагубное любопытство, вечно побуждающее мужчину сбрасывать покрывало с женщины, будь проклят и тот естественный импульс, которым это любопытство порождается! Именно оно причина половины — нет, более чем половины — всех наших бед. Почему мужчина не может быть счастлив в одиночестве, почему не оставит в покое женщин, чтобы и те могли обрести счастье в одиночестве? Но возможно ли счастье в одиночестве? Боюсь, что нет: ни для нас, ни для них. Хорошенькая история — в такие годы пасть жертвой современной Цирцеи! Но ведь она отрицает, что принадлежит нашему времени. Послушать ее, она такая же древняя, как и та, мифическая Цирцея!

Я запустил руки в волосы, рванул их и соскочил со своего ложа: у меня было такое ощущение, что я сойду с ума, если не сделаю хоть чего-нибудь. Что она имела в виду, говоря о скарабее? Этот скарабей принадлежит Лео, найден он в старом сундучке, который двадцать один год назад оставил в моей квартире Винси. Неужели вся эта история достоверна и надпись на черепке вазы не подделка, не мистификация какого-нибудь давно забытого безумца? В таком случае Лео и есть тот самый человек, которого она ждет, — давно уже умерший, но возродившийся? Нет-нет, не может быть! Все это вздор, галиматья! Ну кто слышал о чьем-либо возрождении?

Но если женщина может прожить две тысячи лет, значит и это возможно — все возможно. Может быть, и сам я воплощение давно забытого «я», последний в длинном ряду «я» моих предков? Ну что ж, vive la guerre![32] Почему бы и нет? К сожалению, я ничего не помню о своих прежних существованиях. Эта мысль показалась мне настолько абсурдной, что я разразился громким смехом и, обращаясь к скульптурному изображению воина на стене, громко крикнул: «Кто знает, старина, может быть, я был твоим современником? Что, если я был тобой, а ты — мною?» Я вновь засмеялся над своей глупостью, и под сводом потолка заметались мрачные отголоски моего смеха, — казалось, это призрачный смех призрака-воина.

Тут наконец я вспомнил, что еще не навещал Лео, и, прихватив с собой один из светильников, что стояли у моего ложа, босиком, на цыпочках, отправился к нему в пещеру. Струя ночного воздуха, как рука незримого духа, колыхала штору, которая закрывала вход. Я проскользнул внутрь, в сводчатую комнату, и огляделся. Лео беспокойно ворочался на своем ложе, но глаза его были закрыты, он спал. Рядом с ним на полу сидела Устане. Держа Лео за руку, она тоже дремала — красивая, даже трогательная картина. Бедняга Лео! Его щеки пылали нездоровым румянцем, около глаз темнели обводы, дышал он тяжело и прерывисто. Сразу было видно, что он очень плох, и при одной мысли, что он может умереть и я останусь один в целом свете, меня охватил жуткий страх. Но если он выживет, то вполне может оказаться моим соперником в борьбе за любовь Айши, пусть даже он не тот, кого она ожидает; какие шансы у меня, человека немолодого, безобразной наружности, одержать верх над юностью и красотой?! Но хвала Небу, Ей еще не удалось убить во мне чувство Добра и Справедливости: и, стоя там, в пещере, я вознес мольбу Всевышнему о том, чтобы мой мальчик, мой сын, больше чем сын, выжил, даже если он и есть тот самый, кого дожидается Айша.

Затем я крадучись вернулся к себе в пещеру и лег, но сон никак не шел ко мне: перед моими глазами маячил больной Лео, и это все подливало и подливало масла в огонь моей тревоги. Сильная физическая усталость и перенапряжение ума способствовали неестественной активности моего воображения. Видения, догадки, вдохновенные вымыслы — все это рождалось в нем с необыкновенной яркостью. Кое-какие из этих плодов фантазии казались гротескно-странными, другие вселяли ужас, третьи воскрешали мысли и чувства, долгие годы погребенные под развалинами прошлого. Но за всем этим и над всем этим витала тень поистине необыкновенной женщины, меня переполняло воспоминание о ее красоте и обаянии. Я большими шагами ходил по пещере — взад и вперед, взад и вперед.

И вдруг я заметил довольно широкую щель в каменной стене. Я взял светильник и заглянул в эту щель; оказалось, что к ней примыкает какой-то проход. А во мне сохранилось достаточно здравого смысла, чтобы понимать, что это чревато опасностью. Оттуда могут появиться люди и застать тебя врасплох — особенно когда ты спишь. В непреодолимом желании сделать хоть что-нибудь я решил проверить, куда ведет этот коридор. Дойдя до каменной лестницы, я спустился по ней; от самого ее подножия начинался другой коридор, или туннель, высеченный в каменной породе; насколько я мог судить, он пролегал как раз под галереей, которая шла от большой центральной пещеры к нашим комнатам. Тишина здесь стояла могильная; подталкиваемый каким-то странным, непонятным мне самому чувством или влечением, я направился вдоль по этому туннелю, бесшумно ступая в мягких носках по гладкому полу. Ярдов через пятьдесят я подошел к другому, поперечному туннелю; здесь со мной случилась большая неприятность: порыв сквозняка загасил мой светильник и я остался в полной темноте в недрах этого таинственного места. Я сделал пару шагов вперед и остановился, смертельно боясь заблудиться. Что было делать? Спичек я с собой не захватил, а проделать в кромешной тьме долгий обратный путь было делом очень рискованным, но не мог же я торчать там всю ночь, к тому же утренний свет навряд ли мог бы проникнуть сюда, в самую глубь горы. Я оглянулся через плечо назад — ни проблеска, ни шороха. Внимательно посмотрел прямо перед собой: впереди виднелось какое-то слабое мерцание. Возможно, я смогу раздобыть там огонька — во всяком случае, стоило попытаться. С мучительной медленностью я побрел по туннелю, ощупывая рукой стену и на каждом шагу проверяя ногой пол: нет ли впереди какой-нибудь ямы или провала. Тридцать шагов — и я ясно увидел перед собой шторы, пронизанные изнутри ярким светом. Пятьдесят шагов — шторы совсем рядом. Шестьдесят — о силы небесные!

Между шторами оставалась щель, через которую я хорошо видел небольшую пещеру, видимо склеп. В самом его центре горело белесое пламя, без всякого дыма. Слева находилось каменное ложе, а рядом — каменная скамья около трех футов вышиной; на ложе, очевидно, покоилось прикрытое белым саваном тело. Такое же ложе, застланное вышитым покрывалом, было и справа. Над огнем склонялась высокая женщина: она стояла боком ко мне и лицом к мертвому телу, на ней была темная мантия, похожая на одеяние монахини. Женщина не отрываясь смотрела на мигающее пламя. Пока я раздумывал, что мне делать, резким судорожным движением, в котором чувствовалась энергия отчаяния, она поднялась на ноги и сбросила темную мантию.

Это была Она!

Одета она была в уже знакомое мне облегающее белое платье с низким вырезом на груди и перехваченное варварской двуглавой змеей, и, как тогда, ее волнистые черные волосы тяжелыми локонами ниспадали ей на спину. Но как только я взглянул на ее лицо, я уже не мог оторвать от него глаз, охваченный не столько восхищением, сколько мистическим ужасом. Конечно же, оно было неотразимо красиво, но не в моих силах описать, какое отчаяние, какая слепая страсть и мстительная злоба таились в ее трепещущих чертах и какая страшная мука выражалась во взгляде поднятых глаз.

Мгновение она стояла неподвижно, затем воздела руки высоко над головой, и белое платье соскользнуло с ее плеч, обнажив всю верхнюю часть ее ослепительно-прекрасного тела, вплоть до золотого пояса. Пальцы ее вдруг сжались в кулаки, лицо затопила ужасающая злость.

Что будет, если она заметит меня? При этой мысли я почувствовал тошнотворный страх, обмирание. Но даже если бы мне угрожала неминуемая смерть, я бы не ушел оттуда: так сильно я был зачарован. Опасность тем не менее была велика. Стоит ей заметить меня между шторами, услышать какой-нибудь шорох, чихание, я уже не говорю о том, что о моем присутствии ей может подсказать некое волшебное наитие, — и последует мгновенное возмездие.

Она опустила сжатые кулачки, прижала их к бокам, затем вновь подняла над головой, и, клянусь честью, белесое пламя взвилось чуть не до потолка, озарив своим яростным призрачным отблеском и саму Ее, и неподвижное тело под саваном, и мельчайшие детали рельефов на стенах.

Она опять опустила белые, цвета слоновой кости, руки и произнесла, вернее, прошипела по-арабски:

— Будь она проклята! На веки веков!

В ее голосе звучала такая лютая ненависть, что кровь, казалось, свернулась в моих жилах, сердце замерло.

Руки опустились — и пламя мгновенно поникло. Поднялись — и к потолку протянулся широкий язык огня. Руки снова упали.

— Будь проклята память о ней, будь проклята память о египтянке.

Руки опять поднялись — и опять опустились.

— Будь проклята дщерь Нила за красоту ее совратительную! Будь проклята за то, что ее волшба восторжествовала надо мной!

Будь проклята за то, что встала между мной и возлюбленным моим!

И вновь пламя съежилось и поникло.

Она закрыла глаза руками и заговорила уже не шепотом, а громко, во весь голос:

— Но что проку в этих запоздалых проклятьях? Она победила меня — и ушла навсегда!

И тут же, с еще большим неистовством, Она возобновила проклятья:

— Будь она проклята, где бы ни была! Пусть мои проклятья настигнут ее, где бы она ни была, пусть нарушат ее загробный покой!

Пусть мои проклятья вознесутся до звездных сфер! Да будет проклята ее тень!

Пусть даже там изведает она мое могущество!

Пусть даже там услышит меня! Пусть спрячется в черноте беспросветной!

Пусть погрузится в бездну отчаяния, рано или поздно я все равно сыщу ее!

Вновь пламя понизилось — и вновь она прикрыла лицо руками.

— Но что проку в моих проклятьях, что проку? — застонала она. — Чей голос может достичь спящих вечным сном? Даже мой не может!

Нечестивый обряд продолжался.

— Да поразит ее мое проклятье, когда она возродится. Да родится она на свет проклятой!

Да преследует ее мое проклятье всю жизнь — с первого дня возрождения и до последнего дня!

Да будет она проклята! Мое возмездие настигнет и уничтожит ее и в новом существовании!

Пламя все вздымалось и опадало, отражаясь в ее полных боли глазах; чудовищные, произнесенные свистящим шепотом проклятья — не могу даже передать, особенно на бумаге, как жутко они звучали, — ударяясь о стены, рассыпались на множество отголосков и затихали; на неподвижное тело под саваном попеременно падали то яростный блеск огня, то глубокая тень.

Наконец — видимо, в полном изнеможении — она смолкла. Уселась на каменный пол, тряхнула головой так, что ее прекрасные волосы плотной завесой легли на лицо и грудь, и зарыдала в беспредельном отчаянии.

— Две тысячи лет, — стонала она, — две тысячи лет я терпеливо ожидаю его прихода; век проползает за веком, но боль воспоминаний все так же сильна, все так же слаб луч надежды. Две тысячи лет — все это время, изо дня в день, страсть сжигает мое сердце; ни на миг не забываю я о совершенном мною грехе! Забвение — не для меня. О, как мучительно долго тянулись годы и как мучительно долго будут еще тянуться, кажется, им никогда не будет конца!

О мой любимый! Мой любимый! Мой любимый! Этот иноземец разбередил мою душу! Целых пятьсот лет не страдала я так невыносимо... Если и виновна перед тобой, неужто же не искупила я свой грех? Когда же ты возвратишься ко мне? Я обладаю всем, чего можно пожелать, но без тебя все это — ничто! Что же мне делать? Что? Что? Что? Кто знает, может быть... может быть, эта египтянка сейчас находится там же, где и ты, и потешается над моими мучениями. Почему я не умерла вместе с тобой, я, твоя убийца? Но ведь я, увы, бессмертна, не могу умереть, даже если бы захотела. — Она распростерлась на полу и рыдала в таком безудержном горе, какого не выдержало бы сердце ни одного смертного.

Вдруг она прекратила рыдать, встала, поправила платье и, нетерпеливым движением закинув длинные локоны за спину, быстро подошла к прикрытому саваном телу.

— О Калликрат! — воззвала она, и я вздрогнул, услышав это имя. — Я хочу вновь взглянуть на твое лицо, каких бы мук это мне ни стоило. Прошло уже около полувека с тех пор, как я в последний раз смотрела на тебя — тебя, убитого моей собственной рукой. — Дрожащими пальцами она схватила угол савана и замолчала. Видимо, ей пришла в голову мысль, которая ужаснула ее саму, потому что она заговорила странно испуганным шепотом.

— Что, если я подниму тебя? — Очевидно, она обращалась к мертвецу. — Так, чтобы ты стоял передо мной, как встарь. Я могу это сделать. — Она вытянула руки, все ее тело напряглось так, что страшно было смотреть, глаза застыли и потускнели.

Я в ужасе отпрянул за шторами, волосы у меня встали дыбом; я увидел — а может быть, это была лишь игра моей фантазии, — как мерно заколыхался саван, словно он лежал на груди спящего. Она отдернула руки, и колыхание сразу же прекратилось.

— Для чего, — сказала она, — для чего возвращать видимость жизни, если я не могу возвратить дух? Даже если бы ты стоял передо мной, ты не узнал бы меня и делал бы только то, что я повелю. Ты жил бы моей жизнью, а не своей собственной, Калликрат.

Она стояла, размышляя, затем пала перед мертвецом на колени, прижала губы к савану и зарыдала. Смотреть, как эта женщина изливает свою страсть на мертвеца, было поистине ужасно — куда ужаснее, чем все до тех пор происходившее; я повернулся и, весь дрожа, крадучись направился обратно по темному коридору; у меня было такое впечатление, будто я видел душу, горящую в адском пламени.

Я шел, спотыкаясь на каждом шагу. Дважды упал, однажды свернул по ошибке в поперечный проход, но вовремя спохватился. Минут двадцать я тихо брел по коридору и только тогда понял, что, должно быть, уже миновал небольшую лестницу, по которой спускался. Все еще смертельно усталый, так и не оправясь от пережитого страха, я распростерся на каменном полу и тут же погрузился в забытье.

Когда я наконец очнулся, то заметил позади себя слабый луч света. Вернувшись, я нашел ту самую лестницу, освещенную слабым сиянием зари. Я поднялся по ней, благополучно достиг своей каморки, бросился на каменное ложе и сразу же провалился в сон, который правильнее было бы назвать мертвым оцепенением.

Когда наконец я очнулся и открыл глаза, я увидел Джоба, который успел уже оправиться от лихорадки. В слабом дневном свете, который просачивался через окошко вверху, он, за неимением щетки, вытряхивал мои одежды, аккуратно их сворачивал и складывал у меня в изножье. Покончив с этой работой, он достал из моей сумки дорожный несессер, открыл его и положил рядом с одеждой. Затем, опасаясь, по всей видимости, как бы я не спихнул его случайно, переложил несессер на леопардовую шкуру, разостланную на полу, отошел шага на два и обозрел плоды собственного труда. Они, эти плоды, показались ему, вероятно, неудовлетворительными, он закрыл сумку, прислонил ее стоймя к задней ножке каменного ложа и водрузил несессер сверху. Посмотрев на кувшины с водой для умывания, он внятно пробормотал: «В этой поганой дыре нет даже горячей воды; бедные дикари пользуются ею лишь для того, чтобы варить друг друга» — и глубоко вздохнул.

— В чем дело, Джоб? — спросил я.

— Извините, сэр. — Он притронулся к волосам. — Я думал, вы спите, сэр. Вид у вас такой усталый, будто вы всю ночь не спали.

Я ничего не ответил, лишь застонал. Да уж, ночь я провел такую, что не приведи господь!

— Как мистер Лео, Джоб?

— Все так же, сэр. Ежели он не пойдет скоро на поправку, дело — швах, сэр. Должен вам доложить, эта дикарка Устане ходит за ним не хуже христианки. Все время рядом с ним, а меня и близко не подпускает. А ежели я и сунусь, смотреть страшно: волосы торчком, да так и сыплет ругательными словами. Конечно, я ихнего дикарского языка не знаю, но ясное дело, что это ругательства, — уж больно вид у нее злющий.

— И как же ты поступаешь?

— Этак учтиво кланяюсь и говорю: «Сударыня! Я не знаю, да и не хочу знать, каково твое положение, должен, однако, тебе сказать, что, пока сам на ногах, буду исполнять свой долг перед больным хозяином». А она и слушать ничего не желает, все сыплет ругательными словами. Прошлой ночью и того хуже: сунула руку под этот балахон, что она носит, и вытащила кривой нож; пришлось и мне достать свой револьвер. Ходили мы, ходили кругами, да вдруг она возьми и расхохочись. Статочное ли это дело, чтобы христианин терпел такое поругание от дикарки, будь она самая что ни на есть раскрасавица! Но ежели уж мы такие олухи, — на этом слове Джоб сделал сильное ударение, — что забрались в невесть какую глушь, то пенять, кроме как на себя, не на кого. Это нам Божья кара, сэр, право слово, Божья кара, только она еще вся до конца не исполнилась, а когда исполнится, нам уже никогда не выбраться отсюда: так и будем торчать всю жизнь в этих чертовых пещерах, где полным-полно покойников да и всякой нечисти. А теперь, сэр, с вашего разрешения я пойду проверю, не сварился ли бульон для мистера Лео, ежели, конечно, эта дикая кошка меня подпустит. Не пора ли вам вставать, сэр, уже десятый час.

После бессонной ночи я был в довольно угнетенном состоянии духа, и слова Джоба отнюдь не прибавили мне бодрости, тем более что звучали они с достаточной убедительностью. Учитывая все обстоятельства, вряд ли нам удастся хоть когда-нибудь выбраться отсюда. Даже если Лео выздоровеет, даже если Она согласится нас отпустить, а это очень и очень сомнительно, даже если Она не «разразит» нас в приступе ярости, даже если мы избежим раскаленных горшков, мы все равно не сможем отыскать обратный путь через обширнейшие, простирающиеся на десятки и десятки миль болота — более непроходимое препятствие, чем любое воздвигнутое фортификационным гением человека. Оставалось одно — подчиниться воле судьбы; сам я, во всяком случае, был очень заинтригован всей этой таинственной историей и, несмотря на расшатанные нервы, только и мечтал об удовлетворении своего любопытства, даже ценою собственной жизни. Да и какой человек, испытывающий склонность к психологическому анализу, не захотел бы — при благоприятных обстоятельствах — глубже изучить характер женщины столь необыкновенной, как Айша? Страх, который неизбежно сопутствует подобному желанию, только придавал ему остроту; я должен был признаться самому себе, что даже сейчас, в отрезвляющем свете дня, она сохраняла для меня незабываемое очарование. Та ужасная сцена, которую я наблюдал ночью, не могла исцелить меня от безумия, — если уж говорить правду, я и по сей день не исцелился.

Одевшись, я отправился в комнату, которая служила нам трапезной. Глухонемые девушки подали мне завтрак. Подкрепившись, я зашел к бедному Лео: он был все еще в бреду и не узнал меня. Когда я спросил Устане о его состоянии, она только покачала головой и расплакалась. Видно было, что у нее не остается почти никакой надежды, и вот тогда я решил во что бы то ни стало добиться, чтобы его осмотрела Она. Конечно же, Она может вылечить его, если захочет, — так по крайней мере она сказала. Вошел Билали и, глядя на больного, тоже покачал головой.

— Ночью он умрет, — сказал старик.

— Да спасет его Господь, — ответил я с тяжелым сердцем и отвернулся.

— Та, чье слово закон, призывает тебя, мой Бабуин, — сказал Билали, когда мы отошли к дверному проему, — но заклинаю тебя, мой дорогой сын, будь поосторожней. Вчера ты не подполз на животе, а подошел к ней; уж не знаю, почему она не разразила тебя. Сейчас она восседает в большом зале, вершит суд над теми, кто пытался убить тебя и Льва. Пошли же, мой сын, да побыстрее.

Я последовал за ним по коридору.

В большую центральную пещеру целыми толпами входили амахаггеры в полотняных одеждах и леопардовых шкурах. Вместе с ними мы пошли вдоль пещеры, которая тянулась далеко вглубь горы. Но стены на всем своем протяжении были изукрашены искуснейшей резьбой; через каждые двадцать шагов в обе стороны под прямым углом отходили коридоры: все они, как объяснил Билали, ведут к усыпальницам, высеченным в толще горы «теми, кто был до нас». Никто, по его словам, не бывает теперь в этих усыпальницах, и, сознаюсь, я порадовался при мысли о том, какие возможности для археологических изысканий открываются передо мной.

Наконец мы достигли конца пещеры, где находился точно такой же каменный помост, как и тот, стоя на котором мы сражались с амахаггерами, из чего я заключил, что эти помосты используются как алтари для отправления религиозных, а также, и не в последнюю очередь, погребальных обрядов. По обеим сторонам помоста начинались коридоры; как сообщил мне все тот же Билали, они вели к усыпальницам. «Здесь, — добавил он, — несчетное множество мертвецов, и почти все они очень хорошо сохранились».

Перед помостом уже скопилась огромная толпа мужчин и женщин; все они стояли с таким убийственно мрачным видом, что за пять минут нагнали бы тоску на самого заядлого весельчака. На самом помосте возвышался массивный трон из черного дерева, инкрустированного слоновой костью, с сиденьем из волокнистой ткани и подставкой для ног.

Послышался громкий крик: «Хийя! Хийя!» («Она! Она!») — все разом повалились на пол и лежали как убитые; один я остался на ногах, словно одинокий воин на поле кровавого побоища. Из прохода слева длинной вереницей потянулись телохранители, они выстроились по обеим сторонам помоста. За ними последовали около двух десятков глухонемых мужчин и столько же глухонемых женщин со светильниками в руках. И наконец появилась высокая фигура, с головы до пят закутанная в белые покрывала, — то была сама Хийя. Она взошла на помост и уселась на трон.

— Иди сюда, о Холли, — позвала она. — Сядь у моих ног. Сейчас я свершу суд над теми, кто хотел тебя убить. Прости, если моя греческая речь подобна спотыкающемуся хромцу, протекло так много времени с тех пор, как я слышала ее звуки, язык плохо повинуется мне.

Я поклонился, взобрался на помост и сел у ее ног.

— Как ты почивал, мой Холли? — спросила она.

— Не очень хорошо, о Айша, — откровенно признался я, опасаясь в глубине души, что ей уже известно, где я был этой ночью.

— Так, — сказала она со смешком, — и мне тоже не очень хорошо спалось. Снились всякие сны, и я подозреваю, что они насланы тобой, о Холли.

— Что же тебе снилось, Айша? — как бы вскользь спросил я.

— Я видела во сне, — быстро отозвалась она, — ту, кого ненавижу, и того, кого люблю. — И, обрывая наш разговор, она по-арабски обратилась к начальнику стражи: — Приведите этих людей.

Начальник низко поклонился, ибо и телохранители, и прислужники оставались на ногах, и, прихватив с собой небольшой отряд, углубился в проход с правой стороны.

Воцарилась полная тишина. Она сидела в глубоком раздумье, подперев закутанную в покрывало голову рукой, тогда как ее подданные продолжали лежать ничком, искоса поглядывая на нее одним глазом. Их царица, по всей вероятности, так редко появлялась перед ними, что они готовы были подвергнуться любому неудобству или даже опасности, лишь бы увидеть Ее, вернее, ее одеяние, ибо никто из присутствующих, кроме меня, не видел ее лица. Наконец в проходе замерцали светильники, послышался топот ног, вскоре показались стражники, они вели десятка два амахаггеров, которые уцелели в схватке; обычная угрюмость их лиц усугублялась испытываемым ими в глубине души страхом. Их выстроили перед помостом, и они хотели было повалиться на пол, как все остальные, но Она остановила их.

— Нет, — произнесла она необычайно мягким тоном, — прошу вас, стойте. Вы еще успеете належаться. — И она засмеялась своим мелодичным смехом.

Шеренга обреченных дрогнула от ужаса; мне даже стало жаль этих лютых негодяев. В течение двух-трех минут Она, медленно поворачивая голову, всматривалась в лицо каждого из них. Затем Она обратилась ко мне спокойным голосом, отчетливо выговаривая каждое слово:

— О мой гость, чье имя означает на языке твоей страны Колючее Древо, узнаешь ли ты этих людей?

— Да, о царица. Почти всех, — ответил я.

Их глаза злобно сверкнули.

— Тогда поведай мне и всем, кто здесь есть, то, что ты мне уже рассказывал.

Повинуясь ее воле, я в нескольких словах рассказал о каннибальском пиршестве и нападении на нашего несчастного слугу. Все там собравшиеся, включая подсудимых, а также и ее саму, выслушали меня в полном безмолвии. Когда я закончил свои показания, Айша обратилась с подобным же велением к Билали, и тот, подняв голову, но не вставая с каменного пола, подтвердил мои показания. Никаких других свидетелей не вызывали.

— Итак, вы слышали, — произнесла наконец Она холодным и ясным голосом, очень непохожим на ее обычный: это удивительное существо обладает даром приноравливать свой голос к любому настроению. — Что вы можете сказать в свое оправдание, непокорные дети?

Все долго молчали, но затем один из подсудимых — хорошо сложенный, широкогрудый, не очень молодой амахаггер — сказал, что в полученном ими повелении говорилось о том, чтобы они сохранили жизнь белым людям, но не упоминалось об их черном слуге, поэтому по наущению женщины, теперь уже мертвой, они, в соответствии с древним, всеми почитаемым обычаем их страны, решили надеть на него раскаленный горшок и съесть. Нападение на нас было совершено в приступе ярости, они глубоко о нем сожалеют. В заключение он воззвал к милосердию царицы: пусть их изгонят в болота, а там уж будь что будет, но по выражению его лица я видел, что он питает очень мало надежды на подобный исход.

Наступило глубокое молчание; никогда, даже в этой нечестивой стране, не видел я более странной сцены, чем это судилище. Каменные стены пещеры — в трепещущих узорах света и теней. На полу перед помостом — неподвижные, словно мертвые, тела зрителей. Впереди них — злодеи, скрывающие свой естественный страх под напускным безразличием. Справа и слева — безмолвные стражники в белых одеждах, вооруженные большими копьями и кинжалами, и глухонемые прислужники. Все они с напряженным любопытством наблюдают за происходящим. А над ними, сидя на своем варварском троне, возвышается закутанная в покрывала белая женщина, вокруг нее — ореол красоты и ужасающего могущества, как будто бы сзади стоит невидимый источник света. Никогда еще не выглядела Она такой грозной, как в эту минуту, когда готовилась вынести приговор преступникам.

И вот наконец Она заговорила:

— Собаки и змеи, пожиратели человеческого мяса. — Вначале Ее голос звучал тихо, но постепенно набирал силу, а затем от него зазвенела вся пещера. — Вы совершили два тягчайших преступления. Уже за одно то, что вы напали на этих белых иноземцев, вы заслуживаете смерти. Но это еще не все. Вы посмели ослушаться моей воли. Разве не передал вам мое повеление отец вашего семейства — мой слуга Билали? Разве не велел он вам оказать радушный прием иноземцам, которых вы пытались убить и жестоко убили бы, если бы они не явили нечеловеческую отвагу и силу. Разве не внушали вам с самого детства, что мой закон — незыблемый закон; всякий, кто посмеет его преступить, неминуемо погибнет? Неужто не ведаете вы, что любое мое слово подлежит беспрекословному выполнению? Неужто ваши отцы не внушили вам этого с детских лет? Неужто вы еще не постигли, что легче обрушить своды этих пещер или изменить путь солнца, чем заставить меня отступиться от задуманного? Никому не дано нарушить мое слово, пусть даже самое незначительное! Вы все это хорошо знаете, злодеи. Но зло переполняет вас, как паводок, бурлит и клокочет в вас. Если бы не я, вы давно бы уже погубили друг друга своими злодействами. Итак, я выношу свой приговор. За то, что вы пытались убить моих гостей, более того, посмели нарушить мое повеление, вы будете отведены в пыточный застенок[33] и отданы в руки палачей. Тех же из вас, кто доживет до завтрашнего утра, предадут той самой казни, которой вы хотели предать слугу моего гостя.

Когда Она умолкла, послышался общий шепот, полный глубокого ужаса. Что до самих приговоренных, то, когда они осознали, какая страшная участь им уготована, стоицизм покинул их, они бросились на пол и принялись молить о помиловании. Смотреть на это было свыше моих сил, я повернулся к Айше и попросил ее пощадить их или, по крайней мере, смягчить приговор. Но она была совершенно непреклонна:

— Мой Холли! — Она снова перешла на греческий язык; хотя я и считаюсь неплохим его знатоком, ее непривычная для меня интонация сильно затрудняла понимание. Это, впрочем, легко объяснимо: у нее было то же произношение, что и у ее современников, я же вынужден опираться на традицию и на современный выговор. — Мой Холли, ты просишь невозможного. Если я пощажу этих волков, ваша жизнь среди них будет в большой опасности. Ты их не знаешь. Даже и сейчас они жаждут вашей крови, эти хищные твари. Как, ты полагаешь, правлю я этим народом? Меня охраняет всего лишь небольшой отряд стражников-телохранителей, я управляю не силой, а с помощью страха. Моя власть — власть над воображением. Однажды, при жизни каждого поколения, мне приходится поступать, как сейчас: я повелеваю пытать и казнить несколько десятков человек. Поверь, я отнюдь не жестока и без необходимости не стала бы мстить людям столь низким. Какая мне от этого выгода? У долгожителей, мой Холли, нет страстей, у них есть лишь свои интересы. Если я и убиваю, то не в приступе ярости или чтобы покарать непослушание. Когда смотришь на небо, кажется, будто облачка носятся хаотично, но их направляет по своей прихоти могучий ветер. Эти люди должны умереть, и умереть именно так, как я повелела.

Она обернулась к начальнику стражи:

— Да будет исполнено слово мое!

После увода приговоренных Айша махнула рукой; зрители повернулись и беспорядочно, точно рассыпавшееся стадо овец, поползли прочь. Уже на почтительном расстоянии от помоста они, однако, поднимались и шли дальше стоя. Вокруг нас с царицей остались лишь глухонемые и несколько телохранителей — прочие были отправлены конвоировать приговоренных. Я воспользовался случаем, чтобы попросить Ее осмотреть Лео, сказав, что он в тяжелом состоянии, но она отказалась: свой отказ она объяснила тем, что больные этой разновидностью лихорадки умирают лишь с наступлением ночи, поэтому непосредственной опасности сейчас нет. К этому она добавила, что желательно, чтобы болезнь прошла через все свои стадии, прежде чем она примется за лечение. Я уже хотел было уйти, но она сказала, что хочет со мной поговорить и показать мне достопримечательности пещер.

К тому времени я был уже слишком порабощен роковой силой ее очарования, чтобы отклонить ее предложение, даже если бы и хотел, а я не хотел. Она встала с трона, жестами показала что-то глухонемым и спустилась с помоста. Повинуясь ей, четыре девушки взяли светильники и пошли нас сопровождать, две спереди, две сзади; остальные вместе с телохранителями удалились.

— А теперь, — сказала она, — я хочу тебе показать кое-какие здешние достопримечательности. Посмотри на эту огромную пещеру. Приходилось ли тебе видеть подобную? А ведь она, как и множество других, сооружена руками вымершего народа, который некогда обитал в городе на равнине. То был великий и удивительный народ, люди Кора, но, как и египтяне, они думали больше о мертвых, чем о живущих. Как по-твоему, сколько людей трудились долгие годы, чтобы выдолбить эту большую пещеру и галереи?

— Многие десятки тысяч.

— Верно, о Холли. Этот древний народ существовал еще до египтян. Мне удалось подобрать ключ к их надписям. Эта пещера — одна из последних, ими выдолбленных. — Она повернулась к стене и знаком показала глухонемым, чтобы они подняли светильники.

Прямо над помостом был изображен старик, восседающий на троне, со скипетром из слоновой кости. Он поразительно походил на того, чье бальзамирование было запечатлено в нашей трапезной. Под троном — точно такой же, кстати сказать, формы, как и трон Айши, — была высечена короткая надпись, сделанная все теми же необычными знаками, которые я помню слишком смутно для того, чтобы их описать. Более всего они напоминали мне китайские иероглифы. Айша — не без некоторого труда, запинаясь, — прочла мне и перевела надпись. Вот что она гласила:

Царь Тисно, его народ и рабы завершили сооружение этой пещеры (или усыпальницы) в четыре тысячи двести сорок девятом году от основания столичного града великого Кора. Строительство пещеры, что предназначается для погребения знатных вельмож, продолжалось в течение трех поколений. Да почиет на их труде благословение Неба над Небом, и пусть ничто не нарушает сон Тисно, могущественного повелителя, чьи черты изображены выше, до дня его воскресения[34], как и покой его слуг и тех, кто придет после него, чтобы опочить здесь.

— Видишь, о Холли, — сказала Она, — этот народ основал город, развалины которого все еще можно видеть на равнине. Произошло это событие за четыре тысячи лет до завершения строительства пещеры. Но две тысячи лет назад, когда я увидела ее, она была точно такой же, как и сейчас. Суди сам о древности этого города. А теперь следуй за мной, я покажу тебе, какова была посмертная судьба народа, который населял Кор. — Она подвела меня к самому центру пещеры, где находилось большое круглое отверстие, прикрытое каменной крышкой, наподобие люков на лондонской мостовой, только те с железными крышками. — Видишь? — сказала она. — Что это, по-твоему?

— Не знаю.

Она подошла к левой (если стоять лицом к выходу) стене и жестом велела глухонемым поднять светильники. На стене красной краской были выведены такие же письмена, что и под изображением Тисно, повелителя Кора. Краска сохранилась достаточно хорошо, и Она перевела мне надпись.

Я, Юнис, жрец Великого Святилища Кора, пишу это на стене пещеры-усыпальницы в четыре тысячи восемьсот третьем году от основания Кора, ныне уже не существующего. Никогда более правители и вельможи не будут пировать в этих залах. Окончилось владычество Кора над миром, отныне его торговые корабли не будут бороздить все моря и океаны. Кор пал! Все наши величественные сооружения, наши города, гавани и каналы — обиталище волчьих стай, сов и лебедей, обиталище грядущих варваров. Двадцать пять лун тому назад на Кор, на все сто его городов, опустилась смертоносная туча; она принесла с собой мор великий; этот мор не щадил ни старых, ни молодых, ни богатых, ни бедных, ни мужчин, ни женщин, ни сыновей царских, ни рабов. Все они чернели и погибали. А мор все свирепствовал и свирепствовал, убивая людей и днем и ночью, те же, кто уцелел, умирали от голода. Усопших детей Кора было столь бессчетное множество, что их уже не могли хоронить по древним обычаям, а сбрасывали в большой колодец посреди пещеры. Последние остатки этого великого народа, чья слава озаряла весь мир, добрались до побережья, погрузились на корабль и отплыли на север; во всем огромном городе остался только я, жрец Юнис; есть ли еще кто-нибудь живой в других городах — того я не ведаю. В полном отчаянии, ожидая прихода смерти, пишу я это послание: империи Кора больше нет, нет больше молящихся в его святилище, опустели все его дворцы: ни царских сыновей, ни купцов, ни прекрасных женщин — все они покинули лицо земли.

У меня вырвался удивленный вздох: так впечатляюща была картина полного запустения, нарисованная в этих коряво выведенных письменах. Страшно было даже думать об одиноком старике, который описал судьбу своего некогда могущественного народа, прежде чем самому сойти во мрак забвения. Что чувствовал он, когда в своем ужасающем уединении, при тусклом свете догорающего светильника, в нескольких лаконичных строках излагал историю гибели целого народа?! Какая великолепная тема для моралиста, либо художника, либо просто человека мыслящего!

— Как ты полагаешь, Холли, — сказала Айша, положив руку мне на плечо, — уж не предки ли египтян эти люди, что отплыли на север?

— Не знаю, — ответил я. — Мир наш такой древний.

— Древний? Да, конечно. Сколько приходило могучих, богатых, славных ремеслами и искусствами народов — приходило и бесследно уходило, даже памяти о них не сохранилось. И этот народ лишь один из многих: Время пожирает все созидаемое человеком, если только он не высекает пещеры, как здесь, в Коре, но и эти пещеры могут затопить морские волны, их может обрушить землетрясение. Кто знает, что уже было на земле и что еще будет? Ведь под солнцем нет ничего нового, как написал мудрый иудей[35]. И все же, я думаю, этот народ не исчез полностью. Кто-нибудь, вероятно, уцелел в одном из их городов, а городов у них было множество. Но с юга их теснили варвары, может быть, и мои родные арабы, которые уводили с собой их женщин, чтобы взять их в жены; от могучих сыновей Кора осталась побочная ветвь амахаггеров, обитающих в усыпальницах, где покоятся останки их предков[36]. Но это лишь предположение, ибо кто может знать точно? Мое провидение не проникает так глубоко в кромешную тьму Времени. То был великий народ. Они завоевали всех, кого можно было завоевать, а затем спокойно обитали в этих скалистых горах со своими слутами и служанками, со своими певцами, ваятелями и наложницами, они торговали, ссорились, ели, охотились, спали и веселились, покуда не настал их последний час. Но пойдем, я покажу тебе большой колодец, о котором говорится в надписи. Никогда в жизни твои глаза не узрят подобного зрелища.

Следуя за ней, я пошел по боковому проходу, мы спустились по длинной лестнице и углубились в туннель, который находился не меньше чем на шестьдесят футов ниже пола большой пещеры и проветривался с помощью целой системы вентиляционных отверстий. У самого конца туннеля Она остановилась и велела глухонемым поднять светильники; и я, как она и предсказывала, увидел зрелище, подобное которому я вряд ли еще когда-нибудь увижу. Мы стояли на самом краю огромного колодца, обнесенного низкой каменной стеной. Какова его глубина — я не могу сказать, но он уходил глубоко вниз. Величиной, насколько я могу судить, он не уступал подкупольному пространству собора Святого Павла; и при мерцании светильников я мог убедиться, что он весь, сверху донизу, набит тысячами человеческих скелетов: сброшенные через отверстие в полу, они громоздились чудовищной поблескивающей пирамидой. Ничего более поразительного, чем это нагромождение останков вымершего народа, я не могу себе представить; картина была тем ужаснее, что в этом сухом воздухе многие скелеты сохранились вместе с кожей; из горы белых костей, сваленных в самых разных положениях, на нас глазели гротескно-нелепые карикатуры на людей. У меня вырвалось удивленное восклицание, эхо моего голоса зазвенело под каменными сводами с такой силой, что один из черепов, который тысячелетиями покоился в шатком равновесии на вершине пирамиды, подпрыгивая, покатился вниз. Его падение повлекло за собой целый обвал: грохот был как от падения горной лавины. Казалось, скелеты порываются встать, чтобы приветствовать нас.

— Пойдем, — сказал я, — с меня более чем достаточно... Это все тела умерших от моровой язвы? — спросил я, когда мы повернулись, чтобы идти.

— Да. Люди Кора, как и египтяне, всегда бальзамировали умерших, но в этом искусстве они достигли большего совершенства, ибо египтяне потрошили покойных, тогда как люди Кора вливали им в вены особую жидкость, которая расходилась по всему телу. Но погоди, сейчас сам увидишь.

Она остановилась у одного из небольших дверных проемов, которых было тут множество, и мы вошли в каморку, похожую на ту, где я спал, когда мы оказались среди амахаггеров, только в этой каморке было не одно, а два ложа. На них лежали забальзамированные тела, прикрытые желтоватыми саванами[37], лишь слегка припорошенными тончайшей, почти невидимой пылью: любопытно, что в этих пещерах ничтожно мало пыли, которая в обычных условиях за долгие тысячелетия скопилась бы толстым слоем. На полу вокруг каменных скамей стояло много разрисованных ваз, но, как и во всех других, в этой усыпальнице было очень мало орнаментов или изображений оружия.

— Подними саван, о Холли, — сказала Айша.

Я протянул руку и тотчас же ее отдернул. У меня было такое чувство, как будто я совершаю святотатство; к тому же, если уж говорить начистоту, мрачная торжественность усыпальницы и присутствие мертвых тел внушали мне непреодолимый страх. Посмеиваясь над моей нерешимостью, Айша сама сдернула саван; под ним оказалось еще более тонкое полотно. Айша стянула и его, и впервые за долгие тысячелетия глаза живых существ увидели лицо женщины, так давно уже неживой. На вид ей было лет тридцать пять или чуть поменьше. Даже и теперь ее спокойное, хорошо очерченное цвета слоновой кости лицо с тонкими бровями и длинными ресницами, которые отбрасывали штрихи теней, поражало своей красотой. На белом одеянии волнами лежали черные, до синевы, волосы, а на руках, прижимаясь личиком к ее груди, таким же вечным сном, как она сама, спал младенец. Зрелище было такое трогательное, хотя и жутковатое, что, признаюсь без стыда, я с трудом удержал слезы. Воображение перенесло меня через темную бездну веков в один из некогда счастливых домов Великого Кора, где жила эта красавица и где она умерла вместе со своим последним ребенком. Вот они передо мной: мать и ее дитя, былые воспоминания о забытой эпохе, куда более красноречивые, чем любые письменные описания их жизни. Вздохнув, я бережно положил саваны на прежнее место: какая жалость, что цветы столь прелестные по воле Предвечного увяли, едва успев расцвести. Подойдя к другому ложу, я осторожно совлек саван с лежавшего там тела. То был пожилой седобородый мужчина, также в белом одеянии, — вероятно, муж этой женщины, который пережил ее на много лет, но в конце концов обрел вечный покой рядом с ней.

Мы обошли еще несколько пещер. Не стану подробно описывать все, что я там видел. Везде покоились мертвые тела; пятисот с лишним лет, которые отделяли окончание строительства пещер от гибели всего народа, оказалось достаточно, чтобы заполнить все эти катакомбы, куда давно уже не заходила ни одна живая душа. Я мог бы посвятить целую книгу их описанию, но это было бы лишь повторением сказанного, хотя и с некоторыми вариациями.

Такого совершенства достигло искусство бальзамирования в древнем Коре, что почти все тела выглядели точно так же, как в день смерти, тысячелетия назад. К тому же здесь, в недрах горы, все способствовало их сохранению: они не подвергались воздействию температурных перемен и влаги, ароматические же вещества, которыми они были забальзамированы, практически не менялись с течением времени. Кое-где, однако, попадались и исключения: некоторые, на вид совершенно целые, тела при первом же прикосновении рассыпались в труху. Айша объяснила мне, что это происходило в тех случаях, когда из-за поспешности или по другим причинам тела просто омывали бальзамирующим раствором, а не вводили его, как необходимо было, в вены[38].

Но я должен непременно сказать о последнем склепе, где моим глазам предстала картина еще более трогательная, чем та, что я видел в первом. Под саваном, крепко обнявшись, лежали молодой человек и цветущая девушка. Ее голова опиралась на его руку, его губы были прижаты к ее надбровью. Приоткрыв полотняную одежду, я нашел на теле молодого человека, прямо над сердцем, кинжальную рану; такая же смертельная рана оказалась и под белоснежной грудью девушки. На каменной стене над ними была высечена надпись из трех слов, Айша перевела ее. «Соединились в смерти», — гласила надпись.

Какова была история жизни двух возлюбленных, которые были очень хороши собой и не разлучились даже после смерти?

Я сомкнул веки, и челнок моего воображения выткал на черной ткани Минувшего картину столь живую и яркую, что на какой-то миг мне показалось, будто я восторжествовал над Временем, проникнув духовным взором в сокровенные его тайны.

Я как будто воочию увидел эту прелестную девушку: ее золотистые волосы струятся на белоснежные одежды и на грудь, еще более ослепительная белизна которой затмевает своим блеском золотые украшения. В большой пещере — множество бородатых, закованных в доспехи воинов; на освещенном помосте, где, творя правосудие, восседала Айша, стоит человек в жреческом одеянии со всеми соответствующими атрибутами. В сопровождении певцов и красивых девушек, поющих свадебную песнь, к помосту приближается жених в пурпурной мантии. А перед алтарем застыла девушка красивее всех остальных — чище, чем лилия, и холоднее росы, сверкающей в ее чаше. Жених уже совсем рядом — девушка вся трепещет. И вдруг из самой гущи собравшейся толпы выпрыгивает темноволосый юноша, он обнимает эту — давно позабытую — девушку, целует ее бледное лицо, которое озаряется багрянцем, как немотствующее небо под алыми лучами утренней зари. Шум, громкие крики, сверкают мечи. Юношу выхватывают из объятий его возлюбленной и закалывают, но она успевает вытащить у него из-за пояса кинжал, со стоном погружает его в свою белоснежную грудь, в самое сердце, и падает, уже мертвая. Слышатся отчаянные вопли, плач, причитания, затем они стихают, и вся картина меркнет в моих глазах: Книга Былого захлопывается.

Я стараюсь излагать лишь реальные события, надеюсь, читатель простит мне это отступление, навеянное игрой воображения. Но оно так хорошо вписывается в мое повествование, что я не могу умолчать об этом ярком мгновенном видении; да и кто возьмется определить, какая доля реальности — идет ли речь о прошлом, настоящем или будущем — содержится в плодах нашей фантазии? Да и что она такое, фантазия? Может быть, тень ускользающей истины, так сказать, мысль души?

Все это с удивительной быстротой пронеслось у меня в голове, и я тут же услышал Ее голос.

— Вот она, судьба человеческая, — сказала Айша, прикрывая саваном тела мертвых возлюбленных, ее голос звучал проникновенно и торжественно, в унисон с моим видением. — Нам всем уготована смерть, смерть и забвение! Даже мне, живущей так долго. Протекут тысячи и тысячи лет после того, как ты, о Холли, пройдешь через Врата смерти и затеряешься в Тумане забвения, и я тоже умру, подобно тебе и всем этим. И какое тогда будет иметь значение, что я прожила немного больше других, отдалив смерть силой знания, вырванного мной у Природы. Что такое десять тысяч лет или десятижды десять тысяч лет в бесконечности Времени? Ничтожно малый промежуток, легкая дымка, истаивающая под лучами солнца, мимолетный сон, веяние Вечного Духа. Вот она, судьба человеческая. Никому не избегнуть неминуемого, мы все, несомненно, опочием. Несомненно и то, что мы восстанем от долгого сна, вновь будем жить и вновь опочием, — и так будет бесконечно повторяться в пространстве и времени, пока не погибнет наш мир и не погибнут окружающие его миры, и не останется ничего живого, кроме самого Духа, который и есть жизнь. Но что ожидает в конце концов нас двоих и эти остылые тела — жизнь или смерть? И что такое смерть, как не ночь жизни, но ведь ночь порождает утро, которое переходит в день, порождающий ночь. И что будет с родом человеческим, о Холли, когда прекратится чередование дня и ночи, жизни и смерти, когда их поглотит та изначальная стихия, которой они созданы? Кто может заглянуть так далеко? Даже я не могу!

Айша помолчала и, резко изменив тон и манеру обращения, добавила:

— Видел ли ты достаточно, о мой иноземный гость, или ты желаешь осмотреть еще несколько гробниц, являющихся покоями моего дворца? Я могу отвести тебя в ту, где возлежит Тисно, самый могущественный и доблестный из всех властителей Кора, в чье царствование было завершено строительство этих пещер; пышность его погребения бросает вызов самому Небытию, и даже призрачные тени Минувшего вынуждены склоняться перед славолюбием, запечатленным в его изваянии.

— Я видел достаточно, о царица, — ответил я. — Мое сердце угнетено присутствием смерти. Смертный человек слаб, он легко ломается под бременем сознания своей бренности. Уведи меня отсюда, о Айша!

Через несколько минут, следуя за глухонемыми, которые, держа перед собой светильники наподобие полных кувшинов, казалось, не шли, а плыли по реке темноты, мы подошли к лестнице: эта лестница вела к залу перед личными покоями царицы, тому самому, где Билали накануне полз на четвереньках. Здесь я хотел было попрощаться, но Она меня не отпустила.

— Зайди ко мне, о Холли, — сказала она. — Беседа с тобой доставляет мне истинное удовольствие. Только подумай, о Холли, две тысячи лет у меня не было других собеседников, кроме рабов и самой себя. И хотя в этих одиноких размышлениях я обрела глубокую мудрость и познала немало тайн, я утомилась от бесконечных размышлений и возненавидела собственное общество, ибо пища воспоминаний очень горька на вкус и вкушать ее позволяет только надежда. Твои мысли, о Холли, еще зелены и незрелы, что вполне естественно в таком молодом человеке, однако же обличают в тебе человека думающего; говоря откровенно, ты напоминаешь мне кое-кого из старых философов, с которыми в былые времена я вела диспут в Афинах и в аравийской Мекке: у тебя такой же неряшливый вид, как у них, можно подумать, что всю свою жизнь ты только тем и занимался, что читал неразборчивые пыльные греческие рукописи, да и взгляд такой же несговорчивый и упрямый. Задерни шторы и сядь подле меня, мы будем есть фрукты и вести приятную беседу. Хочешь, я снова открою лицо? Ты ведь сам пожелал этого, о Холли, я предостерегала тебя; и ты будешь восхвалять мою красоту, как эти старые философы, чью философию, да и их самих, я давно позабыла.

Она встала, недолго думая, скинула с себя белые покрывала и явилась передо мной во всем блеске и великолепии своей красоты — словно сверкающая змея, сбросившая старую кожу: ее удивительно прекрасные, еще более губительные, чем у василиска, глаза пронизывали меня насквозь, ее легкий смех звенел серебряным колокольчиком.

Настроение ее резко изменилось, она как будто стала другим человеком. Ее сердце уже не разрывали жестокие муки и та ненависть, с какой она проклинала свою мертвую соперницу над прыгающим языком пламени; она уже не была так холодна и грозна, как в зале судилища, так величава и мрачна, как в обиталищах мертвецов, утратила блистательное великолепие, присущее тирскому[39] шитью. Сейчас она напоминала торжествующую Афродиту. Жизнь била в ней ключом: то был поразительный, сверкающий экстаз. Она мягко смеялась и вздыхала, бросая стремительные взгляды. Она встряхивала тяжелыми косами, и их благоухание заполняло все кругом, постукивала маленькой, обутой в сандалию ножкой по полу и напевала старинную греческую эпиталаму. Обычная ее величественность то ли исчезла совсем, то ли затаилась в смеющихся глазах, еле заметная, как молния за солнечными лучами. Она как будто потушила в себе пламя гнева, отринула холодную власть рассудка, который, однако, не утратил своей остроты, и мудрую печаль, навеваемую созерцанием гробниц, — все это она сбросила с себя, как и свои белые, похожие на саван покрывала, и стояла передо мной воплощением неотразимо прекрасной женственности, более совершенной, духовно возвышенной, чем красота любой другой женщины.

— Смотри же на меня, мой Холли. Помни, ты сам этого пожелал; еще раз повторяю, не вини меня, если весь остаток отпущенного тебе жизненного срока ты будешь раскаиваться в том, что поддался любопытству и захотел меня видеть, будешь думать: «Лучше смерть, чем такие мучения!» Скажи же, что восхищаешься моей красотой, признаюсь, я люблю слышать похвалы. Нет, погоди, прежде чем говорить, внимательно меня осмотри, весь мой облик: мои руки и ноги, волосы, ослепительно-белую кожу, — и только тогда скажи, приходилось ли тебе видеть женщину, которая ну хоть изгибом бровей или формой ушной раковины превосходила бы меня и заслуживала держать светильник перед моей красотой?! А мой стан? Может быть, ты полагаешь, будто он недостаточно тонок, но это не так, просто золотая змея слишком для него велика. Она — змея мудрая и знает, что стан не следует туго стягивать. Протяни руки, обними мой стан, да покрепче, о Холли!

Перед этим призывом я не мог устоять. Ведь я всего лишь человек, мужчина, а она больше чем женщина. Но если Она не женщина, то кто же? Это известно одному Небу. Я упал перед ней на колени и, нелепо смешивая разные языки, ибо в моих мыслях была полная сумятица, признался, что боготворю ее, как не была боготворима ни одна женщина, и что я готов пожертвовать своей бессмертной душой, чтобы жениться на ней, и это была чистая правда, точно так же поступил бы и любой другой мужчина на моем месте, да и вся мужская часть человечества, если бы можно было слить ее в одного мужчину. Она была слегка удивлена, затем, радостно всплескивая руками, стала смеяться.

— Так скоро, о Холли, так скоро! — воскликнула она. — Я думала, мне понадобится несколько минут. Уже столько времени ни один мужчина не преклонял передо мной колени; поверь мне, это зрелище сладостно женскому сердцу: ни мудрость, ни долголетие не могут заменить этой радости, единственной, в сущности, привилегии нашего пола... Но чего ты хочешь? Чего ты хочешь? — продолжала она. — Ты сам не знаешь, чего ты хочешь. Я уже говорила, что я не для тебя. Я люблю лишь одного человека, и это не ты. О Холли, при всей своей мудрости, а ты по-своему мудр, — ты глупец, потакающий своему безрассудству. А хотел бы ты поглядеть мне в глаза, хотел бы ты поцеловать меня? Ну что ж, гляди! — Она придвинулась и посмотрела на меня в упор своими темными пронизывающими глазами. — И поцелуй меня, если хочешь, ибо по самой своей природе поцелуи не оставляют следов, разве что на сердце. Но предупреждаю, если ты поцелуешь меня, любовь изъест все твое нутро и ты умрешь. — Она придвинулась еще ближе, так что ее пышные волосы коснулись моего лба, а ее благоуханное дыхание овеяло все мое лицо, обессиливая и одурманивая меня.

Но едва я протянул руки, чтобы обнять ее, как она вдруг выпрямилась, весь ее облик мгновенно преобразился. Она сделала пасс над моей головой, от ее пальцев исходил какой-то отрезвляющий ток, который возвратил мне обычное благоразумие, понимание приличий и добронравие.

— Эта непристойная игра затянулась, — сказала она с суровыми нотками в голосе. — Послушай, Холли, ты человек честный, благородный, и я склонна пощадить тебя, но женщине очень трудно проявлять милосердие. Помни, я не для тебя; пусть же твои мысли обо мне развеются, как палые листья под случайным порывом ветра, пусть прах, взметенный твоим воображением, осядет в глубины... отчаяния. Ты не знаешь меня, Холли. Если бы ты видел меня десять часов назад, в приступе неистовой страсти, ты содрогнулся бы от ужаса. Мое настроение переменчиво; как вода в этом фонтанчике, я могу отражать очень многое, но ведь все проходит, проходит и забывается. Но вода остается водой, не меняется и моя суть; свойства моего характера, как и свойства воды, все те же, что и прежде: даже при желании их нельзя изменить. Поскольку ты все равно не можешь постичь мою суть, не обращай внимания на видимость. А если ты будешь докучать мне, я наброшу покрывало, и ты больше не увидишь моего лица.

Я привстал и снова опустился на мягкий диван, близ ее, все еще дрожа от пережитых волнений, хотя порыв безумной страсти уже миновал, — так продолжают трепетать листья дерева, хотя ветер, который их раскачал, уже унесся прочь. Само собой, я не посмел признаться ей, что видел ее в мрачном, дьявольском настроении, когда она изрыгала проклятья над огнем в усыпальнице.

— А теперь, — сказала она, — поешь фруктов: это лучшая еда для мужчины. И расскажи мне об учении этого иудейского Мессии, который явился в мир позднее, чем я, и который, по твоему утверждению, правит ныне и Римом, и Грецией, и Египтом, и варварскими народами. Странное было, вероятно, Его учение, ибо в те давние времена люди не хотели признавать наших учений. Их привлекали лишь пиры, вино, любовные утехи и кровавые сражения — таковы были догматы их веры.

К этому времени я уже пришел в себя и, горько стыдясь проявленной мною, хоть и вынужденно, слабости, постарался как можно лучше изложить ей доктрины христианства, но ничто, за исключением нашего понятия о рае и аде, ее почти не интересовало; она расспрашивала только о самом Вероучителе. Не преминул я и сообщить ей о том, что среди ее собственного народа, арабов, появился другой пророк — Мухаммед: новой вере, которую он проповедовал, следуют теперь миллионы людей.

— Еще два верования, — сказала она. — Я знала их так много; и за то время, что я обитаю в пещерах Кора, их наверняка стало еще больше. Человечество стремится познать, что скрывается за небесами. Религии порождаются страхом перед смертью и обычным, только более скрытым себялюбием. И заметь, мой Холли, каждая из них обещает загробное блаженство своим верным последователям. Тем же нечестивцам, которым их свет представляется таким же тусклым, как свет звезд — рыбам, они угрожают адскими мучениями. Религии приходят и уходят, цивилизации приходят и уходят: ничто не вечно, кроме самого мира и человеческой природы. О, если бы человек осознал, что надеяться ему надо лишь на себя, а не на чье-либо благоволение: только он сам и может добиться спасения. Он здесь, на этой земле, в нем есть дыхание жизни, есть понимание добра и зла в их истинном смысле. Пусть же он свершает свой труд, выпрямившись во весь рост, не подобает ему простираться ниц перед образом неведомого божества, повторяющего его собственное жалкое «я», но с более сильным умом, способным замышлять зло, и с более сильными руками, способными осуществлять эти замыслы.

Я подумал, что подобная аргументация очень часто употребляется в теологических диспутах, — несомненное доказательство ее древнего происхождения; слышал я ее и в наши времена, в девятнадцатом столетии, и в других местах, а не здесь, в пещерах Кора; с этой аргументацией я решительно не согласен, но не стал высказывать свои соображения по этому поводу. Прежде всего я был слишком утомлен перенесенными волнениями, и, кроме того, я знал, что потерплю неминуемое поражение в споре. Не так-то просто противостоять самому обычному материалисту, который забрасывает тебя статистическими данными и доказательствами из области геологии, тогда как ты вынужден опираться лишь на дедуктивные выводы и интуитивные предположения, эти снежные хлопья веры, которые, увы, могут растаять на горячих угольях наших жизненных бед. Какие же у меня шансы победить в споре женщину со сверхъестественно острым умом, с двухтысячелетним опытом жизни да еще и со знанием глубоких тайн Природы?! Вряд ли я смогу обратить ее в свою веру, более вероятно противоположное. Благоразумнее всего было промолчать, что я и сделал. Впоследствии я много раз горько жалел об этом, ибо то была единственная на моей памяти возможность узнать, во что именно верила сама Айша и в чем состояла ее «философия».

— Стало быть, мой Холли, — продолжала она, — появился свой пророк и у моих соплеменников-арабов; и ты считаешь его лжепророком, потому что он проповедует не ту религию, в которую ты веришь. Не сомневаюсь, что так оно и есть. Но в мои времена у нас, арабов, было много богов. И Аллат, владычица небес, и Аль-Узза, и Манат, каменный идол, на чей алтарь лилась кровь жертв, и Вадд, божество Сабы, и Йагус, лев, бог обитателей Йемена, и Йаук, конь племени мурад, и Наср[40], орел хамьяров, и множество других. Стыдно даже и подумать, что находились безумцы, которые верили во все это. Когда я обрела мудрость и стала их просвещать, они хотели принести меня в жертву своим разгневанным богам. Что ж, так было испокон веков... но почему ты молчишь, мой Холли, уж не наскучило ли тебе мое общество? Или ты опасаешься, что я обращу тебя в свою веру? Ибо знай, что у меня есть своя вера, своя философия. Какой мудрый человек не имеет своей философии? Берегись же, если разозлишь меня, я заставлю тебя изучать мою философию; ты станешь моим учеником, и мы с тобой создадим вероучение, которое вытеснит все остальные. Но ты, Холли, человек неверный. Всего полчаса назад ты стоял передо мной на коленях — должна тебе сказать, Холли, что ты не очень хорошо выглядишь в этой позе, — и клялся в вечной любви — и вот... Что же нам с тобой делать? Вспомнила! Я ведь должна осмотреть этого юношу, Льва, как называет его старый Билали. Болезнь, очевидно, уже прошла весь свой круг, и, если твоему молодому другу грозит смерть, я исцелю его. Не бойся, мой Холли, я не собираюсь прибегать к волшебству. Я же говорила тебе, что никакого волшебства нет, есть только знание сил Природы и умение ими пользоваться. Ступай же! Сейчас я приготовлю снадобье и последую за тобой[41].

Я нашел Джоба и Устане в полном отчаянии, они сказали мне, что Лео в агонии и что меня давно уже ищут повсюду. С первого же взгляда мне стало ясно, что Лео умирает. Он был в беспамятстве, тяжело дышал, губы его трепетали, и по всему телу то и дело пробегали легкие волны дрожи. Я достаточно смыслю в медицине, чтобы понять, что через час, а может быть, и через пять минут ему уже никто не поможет. Я горько проклинал свой эгоизм, свое безрассудство: мой дорогой мальчик при смерти, а я просидел столько времени с Айшей! Увы и увы! С какой легкостью даже лучшие из нас вступают на путь зла, поддаваясь очарованию женских глаз. Ну, не подлец ли я! Целых полчаса я даже не вспоминал о Лео, лучшем своем друге, который уже двадцать лет составляет весь смысл моего существования. А теперь его вряд ли удастся спасти: слишком поздно!

Ломая руки, я оглянулся. Устане сидела рядом с каменным ложем, в ее глазах темнело отчаяние. Джоб, скрючившись в углу, громко голосил, — к сожалению, я не могу подобрать более мягкого слова для выражения его чувств. Поймав на себе мой взгляд, он вышел в коридор, чтобы там беспрепятственно изливать свое горе. Оставалась одна-единственная надежда — на Айшу. Она, и только Она, если, конечно, она не лгунья, а я был уверен, что нет, может его спасти. Я встал, собираясь пойти за ней, но тут в пещеру влетел Джоб, лицо его было перекошено ужасом.

— Боже, помилуй нас, грешных! — взволнованно лепетал он. — Сюда идет труп!

Я посмотрел на него в недоумении, но тут же догадался, что он увидел Айшу: должно быть, ее белые, похожие на саван покрывала и необыкновенная плавность ее походки — она, казалось, не шла, а плыла над полом — и внушили ему мысль, что это не человек, а призрак. В следующий же миг в каморке, или пещере, появилась Айша. Увидев ее, Джоб громко возопил: «Вот он, труп!» — метнулся в угол и плотно прижался лицом к стене; Устане же, конечно, сразу узнала, кто эта страшная гостья, и простерлась ничком на полу.

— Ты пришла вовремя, о Айша, — сказал я, — мой мальчик в агонии.

— Ничего, — мягко успокоила она, — если он не мертв, я могу его спасти, мой Холли. Этот человек — твой слуга? Так приветствуют слуги иноземных гостей в твоей стране?

— Его испугало твое одеяние, — объяснил я, — оно напоминает саван.

Она рассмеялась:

— А эта девушка? А, понимаю. Та самая, о которой ты мне рассказывал. Вели им обоим оставить нас, чтобы я могла заняться твоим больным Львом. Я не люблю, чтобы люди ничтожные были свидетелями моей мудрости.

Я сказал Устане и Джобу, каждому на понятном ему языке, чтобы они вышли; Джоб охотно повиновался, но Устане заупрямилась.

— Чего Она хочет? — шепотом спросила девушка; желание остаться с Лео было так в ней сильно, что она даже превозмогла страх перед грозной царицей. — Право жены — быть с умирающим мужем. Я не уйду, мой повелитель Бабуин.

— Почему эта женщина не уходит, мой Холли? — спросила Айша, которая стояла у дальней стены, рассеянно глядя на рельефы.

— Она не хочет покидать Лео, — ответил я, не зная, что еще сказать.

Айша повернулась и, указав на Устане пальцем, произнесла одно-единственное слово, которого оказалось вполне достаточно, ибо ее тон не допускал ни малейших возражений:

— Уходи!

Устане поднялась на четвереньки и поползла к дверному проему.

— Видишь, мой Холли, — с легким смешком обронила Айша. — Им всем надо было дать урок повиновения. Эта девушка не видела сегодня утром, как я караю непокорных, поэтому она едва не ослушалась. Теперь, когда она ушла, я могу осмотреть больного. — И она подплыла к Лео, который лежал лицом к стене. — Как хорошо он сложен, — сказала она и нагнулась, чтобы взглянуть на Лео. В то же мгновение эта высокая, гибкая, словно ива, женщина откачнулась, как будто ее ударили ножом в грудь, и стала пятиться, пока не уперлась спиной в противоположную стену; из ее уст вырвался нечеловеческий вопль.

— Что случилось, Айша? — вскричал я. — Он умер?

— Презренный пес! — прошипела она, как змея. — Почему ты скрывал это от меня? — Она протянула вперед руку с таким видом, будто собиралась убить меня.

— Что? — прокричал я в непреодолимом страхе. — Что?

— Ах, ты, верно, не знал, — сказала она. — Знай же, мой Холли, знай: это мой потерянный Калликрат. Я была уверена, совершенно уверена, что он вернется ко мне, и вот он вернулся. — Она рыдала и смеялась — словом, вела себя как любая другая взволнованная женщина и все шептала: — Калликрат! Калликрат!

«Чепуха», — подумал я, но поостерегся произнести это слово вслух. Меня захлестывала сильная тревога: как бы Лео не умер, пока она предается излиянию своих чувств.

— Помоги же ему, Айша, — поспешил я напомнить. — Твой Калликрат может уйти туда, откуда даже ты не сможешь его возвратить. Он очень плох.

— Ты прав. — Она вздрогнула. — О, почему я не пришла раньше! Я в таком смятении, что даже рука, моя рука мне не повинуется, а ведь это так легко. Возьми фиал, Холли. — Она достала из складок своего одеяния небольшой глиняный флакон. — Влей это снадобье ему в горло. Оно должно исцелить его, если не поздно. Быстрее! Быстрее! Он умирает!

Я посмотрел на Лео и увидел, что она права. Лицо у него стало пепельно-серым, в горле булькало. Флакон был заткнут небольшой деревянной пробкой. Когда я вытаскивал ее зубами, капля снадобья попала мне на язык. Сладковатое на вкус снадобье оказалось таким сильным, что голова у меня закружилась, перед глазами поплыл туман, но, к счастью, его действие прекратилось так же внезапно, как и началось.

Когда я подошел к Лео, его золотоволосая голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, рот приоткрылся. Я попросил Айшу подержать его голову; она вся дрожала, но все же нашла в себе силы помочь. Я разжал его челюсти пошире и влил снадобье в рот. Поднялся легкий парок — такой же, как при помешивании азотной кислоты; это зрелище отнюдь не укрепило мои слабые надежды на исцеление Лео.

Несомненно было одно: агония прекратилась. Я подумал, что он переправился уже через ту ужасную реку, которая лежит между жизнью и смертью. Его лицо залила синеватая бледность, и без того слабый пульс перестал прослушиваться, только веко еще слегка подрагивало. Не зная, жив он или мертв, я посмотрел на Айшу. В сильном волнении она даже не заметила, что с нее соскользнуло покрывало. Лицо у нее было такое же бледное, как и у Лео, чью голову она продолжала держать. Я еще не видел ее в такой безумной тревоге. Ясно было, что она не знает, каков будет исход. Прошло пять бесконечных минут, и я увидел, что она теряет последнюю надежду: ее прекрасное овальное лицо резко осунулось, как будто даже сильно похудело, беспредельное страдание прочертило своим карандашом черные линии под глазами. Еще недавно ярко-кораллового цвета губы стали бледно-синими и дрожали. На нее было страшно смотреть; как ни тяжело было мне самому, я почувствовал к ней глубокое сострадание.

— Слишком поздно? — выдохнул я.

Она молчала, обхватив лицо руками, и я отвернулся. И вдруг услышал явственный вздох: опустив глаза, я увидел на щеках Лео розоватую полоску, за ней другую, третью, а затем — о чудо из чудес! — человек, которого мы считали уже мертвым, перевернулся на другой бок.

— Ты видишь? — шепнул я.

— Вижу, — хрипло ответила она. — Он спасен. Я так боялась, что мы опоздали, еще одно мгновение — и все было бы кончено!

Из ее глаз бурным потоком хлынули слезы, она рыдала так горестно, что казалось, ее сердце не выдержит, разорвется; и, странно сказать, никогда еще она не выглядела такой красивой. Наконец она уняла слезы.

— Прости мне эту слабость, мой Холли, прости, — сказала она. — Ты видишь, что в глубине души я просто женщина. Ты только подумай. Сегодня утром ты рассказывал мне об этой твоей религии, об аде или преисподней — так ты называешь место, где пребывает жизненная субстанция, сохраняющая индивидуальную память, где все ошибки и заблуждения, неудовлетворенные страсти и ложные опасения преследуют и жестоко язвят дух, вселяя в него сознание собственного бессилия. А ведь в таких вот нестерпимых мучениях я прожила целых две тысячи лет, шестьдесят шесть поколений, ибо именно так следует считать время; это и было то, что ты называешь адом. Я мучительно раскаивалась в совершенном мной преступлении, день и ночь в моем сердце бушевало неутоленное желание. У меня не было ни друзей, ни близких, и неоткуда было ждать слов утешения; сама смерть обходила меня стороной. В безотрадном мраке меня ободряли лишь блуждающие огни надежды, они то разгорались, то гасли, но я верила, что мой спаситель грядет, — так, во всяком случае, подсказывало мне тайное знание.

Подумай же об этом, Холли! Ты никогда не увидишь и не услышишь ничего подобного, даже если я продлю твою жизнь на десять тысяч лет, а я могу это сделать, если ты, конечно, захочешь, — в знак моей благодарности. Подумай только: и вот наконец пришел мой спаситель — тот, кого я ждала столько поколений. Я знала, что он должен прийти, мое тайное знание не могло ошибиться, но не знала, когда именно и при каких обстоятельствах. И вот он здесь, рядом, а я даже не подозревала об этом, пребывая в полном неведении. Так ничтожно оказалось мое знание, так незначительно могущество. Долгие часы пролежал он в мучительной агонии, а я, которая ждала его две тысячи лет, даже не почувствовала этого. И когда наконец я увидела его, оказалось, что его жизнь висит на волоске, порвись этот волосок, и все мое могущество не смогло бы его воскресить. И тогда я снова очутилась бы в аду, снова потянулись бы нестерпимо долгие столетия ожидания, когда же Время в полноте своей возвратит мне возлюбленного. Пять минут неизвестности, когда я не знала, выживет ли он или умрет, показались мне дольше, чем все шестьдесят шесть миновавших поколений. Но они, эти пять минут, прошли, он все еще не показывал никаких признаков жизни, а я ведь хорошо знала: если за это время лекарство не подействовало, оно не подействует вообще. Я уверилась, что он мертв; все пережитые мной за эти тысячелетия муки, казалось, превратились в одно отравленное копье, которое вновь и вновь пронзало меня насквозь. Что могло быть хуже, чем потерять только что обретенного Калликрата?! Я утратила уже всякую надежду, когда вдруг услышала вздох и поняла, что он жив и будет жить, ибо ни один больной не умрет, если уж лекарство начало действовать. Подумай об этом, мой Холли, — подумай, какое это чудо! А теперь он проспит двенадцать часов и проснется уже исцеленный.

Она смолкла и положила руку на золотистые кудри Лео, затем нагнулась и поцеловала его в лоб с самозабвенной нежностью, которая глубоко тронула бы меня, не бушуй в моем сердце буря ревности!

Молчание длилось недолго, всего минуту. По ангельскому выражению лица Айши — иногда она выглядела сущим ангелом — можно было предположить, что все ее существо переполнено ликованием. Но тут вдруг она задумалась, и ангельское выражение ее лица сменилось на другое, прямо противоположное.

— Да, совсем было запамятовала, — сказала она, — эта женщина... Устане... Кто она для Калликрата — служанка или?.. — Ее голос задрожал и прервался.

Я пожал плечами:

— По-видимому, по обычаю амахаггеров она его жена. Но точно я не знаю.

Она потемнела, как туча. Я понял, что, несмотря на свои годы, она отнюдь не защищена от ревности.

— Если так, — сказала Айша, — ее следует немедленно казнить.

— За какое преступление? — в ужасе спросил я. — Если за ней и есть вина, то та же, что и за тобой, о Айша! Она любит человека, который принимает ее любовь: в чем же состоит ее грех?

— Ты поистине глупец, о Холли, — ответила она с досадой. — Ты спрашиваешь, в чем ее вина? Да в том, что она стоит между мной и моим желанием. Я знаю, что могу отобрать его у нее; есть ли на земле такой мужчина, о Холли, который мог бы противостоять моим чарам? Мужчины хранят верность лишь до тех пор, пока искушения обходят их стороной. Но бывают такие сильные искушения, которым они не могут противиться. Для каждой веревки есть свой предел натяжения, есть подобный предел и для мужчин, они не выдерживают слишком сильного искушения. Страсть для мужчин — то же самое, что золото и власть для женщин, поистине непосильное бремя. Поверь мне, даже в этом вашем раю женщины будут несчастны, если небесные девы окажутся прекраснее их и никто из мужчин даже не посмотрит в их сторону, рай станет для них адом. Женщины покупают мужчин своей красотой, лишь бы у них было достаточно очарования, а женскую красоту всегда можно купить за золото, лишь бы его хватило. Так было в мои дни, и так будет до скончания времен. Этот мир, мой Холли, — огромный базар, где любой товар достается тому, кто предлагает за него самую высокую цену, только вместо денег там в ходу желания.

Эти циничные рассуждения, хотя и вполне уместные в устах такой старой и опытной женщины, как Айша, неприятно меня поразили, и я с досадой ответил, что в нашем раю не существует ни женитьбы, ни замужества.

— Ты хочешь сказать, что иначе рай не был бы раем? — язвительно заметила она. — Как тебе, Холли, не стыдно думать так плохо о нас, бедных женщинах! Стало быть, именно отсутствие брака отличает рай от ада? Но хватит об этом. Сейчас не время для споров и состязаний в остроумии. Почему ты такой заядлый спорщик? Уж не из нынешних ли ты философов?.. Что до этой женщины, то она должна умереть. Конечно, я могу отобрать у нее возлюбленного, но, покуда она жива, он, возможно, будет думать о ней с нежностью, а этого я не могу стерпеть. Я должна безраздельно царствовать в мыслях моего господина, другим там не место. Пусть эта женщина довольствуется тем, что у нее было: не лучше ли один час любви, чем столетие одиночества, — ее поглотит ночь.

— Нет-нет, — вскричал я, — это было бы злодеянием, а злодеяние может породить только зло. Ради своего же собственного блага откажись от этого намерения.

— По-твоему, о глупый человек, устранение препятствий, мешающих нам достичь своих целей, является злодеянием? Тогда вся наша жизнь — сплошное злодеяние, мой Холли, ибо изо дня в день ради ее продления мы губим других: в этом мире выживают только сильнейшие. Слабые обречены на погибель, земля со всеми своими плодами принадлежит сильным. На каждое выросшее дерево приходятся десятки засохших, такова цена выживания сильных. На пути к могуществу и власти мы переступаем через тела павших неудачников; свою еду мы вырываем изо рта у голодающих младенцев. Так уж устроен мир. Ты утверждаешь, что злодеяние порождает только зло, но тут ты заблуждаешься, ибо у тебя недостает опыта, злодеяние может приносить много добра, а благодеяние — много зла. Жестокая ярость тирана оказывается благословением для тысяч следующих за ним людей, а кротость святого приводит к порабощению целого народа. В своих поступках человек руководствуется добрыми или дурными побуждениями, но он не ведает, какие плоды могут принести его моральные принципы; свои удары он наносит слепо, куда ни попадя, и, оплетенный паутиной обстоятельств, не может действовать разумно, с надлежащей предусмотрительностью. Добродетель и порок, любовь и ненависть, ночь и день, сладость и горечь, мужчина и женщина, небо над нашей головой и земля у нас под ногами — все это существует лишь попарно, и кто может сказать, каково предназначение каждой из составных частей этих пар? Уверяю тебя, что это рука самой Судьбы объединяет их, чтобы они могли нести бремя своего предназначения; все это нанизано на одну веревку, где нет ничего лишнего, только необходимое. Поэтому нам не следует говорить, будто это вот зло, а это добро, будто тьма вызывает неприязнь, а свет привлекает своей красотой, ибо в глазах других то, что нам представляется злом, может воплощать добро, тьма кажется прекраснее, чем сиянье дня, — или таким же прекрасным. Слышишь, мой Холли?

Спорить с подобной казуистикой было бесполезно. Ее аргументы, если довести их до логического завершения, полностью отметали мораль в нашем понимании. Но наш разговор дал мне новую пищу для страха: перед чем остановится существо, не связанное никакими людскими законами, не скованное моральными убеждениями, пониманием справедливости и несправедливости? А ведь совесть подсказывает, что и наши моральные убеждения, и наше понимание справедливости и несправедливости, хотя в них много пристрастного и условного, все же основываются на прочном фундаменте личной ответственности, отличающей людей от животных.

Но я очень боялся за любимую и уважаемую мною Устане, которой ее могущественная соперница угрожала жестокой расправой. И я опять воззвал к Айше:

— Мне трудно с тобой спорить, но ты же сама говорила, что каждый человек должен жить по своим собственным законам и следовать велениям своего сердца. Неужели в твоем сердце нет ни малейшей жалости к той, кого ты намерена убрать со своего пути? Только что ты радовалась возвращению твоего, как ты полагаешь, суженого, радовалась, что вырвала его из челюстей смерти. И ты хочешь ознаменовать это счастливое событие убийством той, кто его любит и кого, может быть, любит он сам, той, что спасла ему жизнь, когда твои рабы уже готовились заколоть его копьями, и спасла ему жизнь, как теперь ясно, для тебя? И еще ты говорила, что некогда жестоко расправилась с этим человеком, убила его собственной рукой из ревности к египтянке Аменарте, его возлюбленной.

— Откуда ты это знаешь, о иноземец? Откуда ты знаешь это имя? Я никогда не упоминала его при тебе. — Она всхлипнула и схватила меня за руку.

— Вероятно, я слышал это имя во сне, — ответил я. — Здесь, в пещерах Кора, витают такие странные сны. На том, что я видел, оказывается, лежала тень правды... И что же принесло тебе это безумное преступление? Две тысячи лет ожидания? Ты хочешь, чтобы все это повторилось заново? Говори что хочешь, но я твердо уверен, что из подобного преступления может воспоследовать только зло, ибо для всех смертных, по крайней мере, добро порождает добро, а зло порождает зло, даже если когда-нибудь и принесет добрые плоды. Да, преступления свершаются, но горе тем, чьими руками они свершаются. Так учит Мессия, о котором я тебе рассказывал, и это истинно. Если ты убьешь эту ни в чем не повинную женщину, предупреждаю тебя, ты будешь проклята и не сможешь сорвать плодов с древнего дерева твоей любви. Подумай сама — как сможет этот человек принять тебя с руками, обагренными кровью той, которая его любила и преданно за ним ухаживала?!

— Я уже ответила тебе, — сказала Она. — Если бы я убила не только ее, но и тебя, Холли, он все равно любил бы меня, это неизбежно. Точно так же и ты, Холли, не мог бы избежать смерти, если бы я решила убить тебя. И все же в твоих словах, возможно, есть доля правды: что-то останавливает мою руку. Хорошо, я пощажу эту женщину, ведь я же тебе говорила, что от природы я не жестока. Я не люблю видеть страдания или причинять их. Позови ее — и быстро, пока у меня не переменилось настроение. — И она поспешила накинуть покрывало на голову.

Я был очень рад, что мне удалось добиться хотя бы этого, я вышел в коридор и позвал Устане — ее белое одеяние смутно маячило в полумраке. Подойдя ближе, я увидел, что она сидит на полу, прислонясь спиной к одному из больших глиняных светильников, расставленных вдоль коридора. Она встала и подбежала ко мне.

— Мой господин умер? Только не говори, что он умер! — закричала она, подняв исполненное благородства лицо, сплошь залитое слезами, и глядя на меня с бесконечной мольбой, которая глубоко тронула мое сердце.

— Нет, он жив, — ответил я. — Она спасла его. Войди.

Она тяжело вздохнула, вошла в пещеру и опустилась на четвереньки, как повелевает обычай амахаггеров, перед своей грозной владычицей.

— Встань, — приказала Айша ледяным тоном, — и подойди ко мне.

Устане поднялась и покорно подошла к ней с опущенной головой.

Айша заговорила не сразу.

— Кто этот человек? — спросила она, указывая на спящего Лео.

— Мой муж, — тихо ответила Устане.

— Кто выдал тебя за него?

— Я сама его выбрала по обычаям нашей страны, о Хийя!

— Ты поступила, женщина, дурно, избрав иноземца. Он принадлежит к другому народу, и обычаи этой страны на него не распространяются. Послушай: ты, вероятно, согрешила по неведению, поэтому я склонна пощадить тебя. И еще послушай. Возвращайся в свое «семейство» и никогда больше не смей говорить с этим человеком, не смей даже смотреть на него. Он не для тебя. А теперь послушай в третий раз. Если ты нарушишь мое повеление, ты сразу же умрешь. Уходи.

Устане не пошевельнулась.

— Уходи, женщина!

Лицо Устане было все искажено болью.

— Нет, Хийя, я не уйду, — ответила она сдавленным голосом. — Этот человек — мой муж, и я люблю его — люблю и не покину. По какому праву ты приказываешь мне оставить моего мужа?

По телу Айши пробежала легкая дрожь, и я тоже вздрогнул, опасаясь самого худшего.

— Будь милосердна, — сказал я по-латыни. — В ней говорит сама Природа.

— Я милосердна, — холодно ответила Она на этом же языке. — Не будь я милосердна, она была бы сейчас мертва. — И, обращаясь к Устане, добавила: — Я говорю тебе: уходи, женщина, уходи, пока я не убила тебя на месте.

— Я не уйду! Он мой — мой! — горестно закричала Устане. — Я выбрала его в мужья, и я спасла ему жизнь! Убей же меня, если это в твоей власти! Но я не отдам тебе мужа — никогда, никогда!

Айша сделала едва уловимое, стремительное движение и коснулась волос бедной девушки. Я посмотрел на Устане и в ужасе попятился: на ее бронзовых косах остались три белоснежных отпечатка пальцев.

— О силы небесные! — воскликнул я при виде этого устрашающего проявления сверхъестественного могущества, но сама Она лишь слегка рассмеялась.

— И ты думаешь, жалкая дурочка, — сказала она растерянной Устане, — что убить тебя не в моей власти. Погоди, вот зеркальце. — И она показала на круглое зеркальце, которым Лео пользовался при бритье; это зеркало Джоб вместе с другими его вещами положил на дорожную сумку. — Дай его этой женщине, мой Холли; пусть она посмотрит на свои волосы и убедится, в моей ли власти убивать.

Я поднес зеркальце к глазам Устане. Она посмотрела в него, ощупала рукой волосы, еще раз посмотрелась и, всхлипнув, повалилась на пол.

— Ну что, уйдешь ты или ударить тебя еще раз? — насмешливо спросила Айша. — Я отметила тебя своей печатью и отныне буду узнавать тебя по этой печати, пока твои волосы сплошь не поседеют. И помни: если я еще раз увижу твое лицо, ты умрешь и скоро обратишься в груду костей — таких же белых, как и моя отметина.

Сломленное, охваченное ужасом, бедное существо поднялось и с горькими рыданиями выползло из пещеры.

— Чего ты так испугался, мой Холли? — сказала Айша после ее ухода. — Я же объясняла тебе, что не занимаюсь волшебством — никакого волшебства нет. Я только пользуюсь непонятной тебе силой. Я поставила белую печать на ее волосы, чтобы вселить в нее должный страх, иначе мне пришлось бы ее убить... А сейчас я велю слугам перенести Калликрата поближе к моим покоям, чтобы я могла за ним присматривать и приветствовать его, как только он проснется: туда же перейдешь ты, Холли, и ваш белый слуга. Но предостерегаю тебя: ничего не говори Калликрату об этой женщине и как можно меньше обо мне. Помни это предостережение. — Она отправилась, чтобы дать нужные распоряжения, оставив меня в небывалом смятении.

Так сильно было это смятение и так сильны раздиравшие меня противоречивые чувства, что мне казалось, будто я схожу с ума. По счастью, у меня было мало времени для размышлений, ибо вскоре явились слуги, чтобы перенести спящего Лео и все наши вещи по ту сторону центральной пещеры; эта суматоха отвлекла меня. Наши новые комнаты находились прямо за тем небольшим залом, который мы назвали «будуаром» Айши, — там, среди множества гобеленов, я увидел ее впервые. Где находится ее спальня — я тогда еще не знал, знал только, что она поблизости.

Ночь я провел в комнате Лео, он спал как убитый, ни разу даже не пошевелился. Я нуждался в отдыхе и спал достаточно крепко, но мне все время снились ужасы и чудеса, свидетелем которых я был. С особой неотвязностью меня преследовала та жуткая сцена, когда Айша запечатлела отпечатки пальцев на волосах соперницы, то была какая-то дьявольщина. Помню, как меня ужаснуло ее стремительное змеиное движение и то, как мгновенно поседели волосы Устане: ничто другое, окажись даже последствия куда более тяжелыми для девушки, не могло бы поразить меня так сильно. И по сей день мне часто снится эта картина, я вижу, как несчастная женщина, отмеченная «каиновой печатью», смотрит в последний раз на возлюбленного и уползает прочь от своей грозной царицы.

Виделась мне во сне и огромная пирамида костей. И будто бы все скелеты восстали, и тысячами, десятками тысяч выстраиваются в большие и малые отряды, и шествуют мимо меня; сквозь их пустые грудные клетки свободно проходят солнечные лучи. Скелеты быстро шагают по равнине к столице имперского Кора, опускаются подъемные мосты, и с громким клацаньем костей передовые отряды вступают в открытые медные ворота. Вперед и вперед — по великолепным улицам, мимо фонтанов, дворцов и храмов, подобных которым еще не видел глаз человеческий. Но никто не приветствует их на площади около рынка, ни одно женское личико не выглядывает в окошко — и только бестелесный голос, возглавляющий эту безмолвную процессию, громко кричит: «Великий Кор пал! Пал! Пал!» Вперед и вперед — через весь город; бесконечными цепями тянутся сверкающие фаланги, продолжающие свой мрачный марш, и в воздухе разносятся отголоски клацанья их костей. Вот они уже прошли через город, всходят на широкую крепостную стену и шагают вдоль этой стены, опоясывающей город, пока не добираются до подъемного моста. На закате они начинают обратный путь, через равнину; в пустых глазницах вспыхивают последние отблески солнца, их кости отбрасывают длинные, все растущие тени, и кажется, будто это ползет гигантский паук. Наконец они входят в пещеру и один за другим бросаются в отверстие в ее полу, проваливаясь в огромный колодец; в эту самую минуту я, весь дрожа, пробудился и увидел Ее; она, видимо, стояла между мной и Лео и при моем пробуждении как тень выскользнула из комнаты.

После этого я снова заснул, на этот раз крепким сном, и проспал до самого утра; проснулся я хорошо отдохнувший и сразу же встал. Наконец наступил час, когда, если верить Айше, Лео должен был проснуться; и тотчас же появилась сама Айша, как всегда в своих покрывалах.

— Вот увидишь, о Холли, — сказала она, — он проснется уже в полной памяти, исцеленный от лихорадки.

Только она это выговорила, как Лео повернулся на бок, вытянул руки, позевывая, открыл глаза и, увидев наклоняющуюся над ним женщину, обхватил ее руками и поцеловал, уверенный, что это Устане.

— Здравствуй, Устане, — сказал он по-арабски. — Зачем ты закутала голову покрывалом? У тебя что, зубы болят? — И, не дожидаясь ответа, добавил по-английски: — До чего есть хочется, просто зверски... Эй, Джоб, скажи-ка мне, старый обормот, где мы сейчас?

— Я сам хотел бы это знать, мистер Лео, — ответил Джоб, опасливо обходя Айшу: он все еще подозревал, что она — оживший труп, и смотрел на нее с подозрением и ужасом. — Но вам нельзя много говорить, мистер Лео, вы так сильно хворали, у нас просто сердце обрывалось, на вас глядя... Если эта леди, — он посмотрел на Айшу, — изволит пропустить меня, я принесу вам супчику.

Лишь тогда Лео наконец пригляделся к «леди», которая стояла в полном безмолвии.

— Привет, — небрежно обронил он. — Это не Устане? Где же Устане?

Наконец Айша заговорила, и начала она с заведомой лжи.

— Устане отправилась погостить в свое «семейство», — сказала она, — я сама буду ходить за тобой как служанка.

Услышав незнакомый серебряный голос, полупроснувшийся Лео с недоумением уставился на Айшу, в ее подобном савану одеянии. Однако он ничего не сказал, жадно съел принесенный ему суп, повернулся на другой бок и проспал до вечера. А когда пробудился снова, стал расспрашивать меня обо всем происшедшем, но я постарался отложить этот разговор до тех пор, пока он не выспится как следует. Наутро я был поражен его превосходным самочувствием. Тогда-то я и рассказал ему кое-что о его болезни и о себе; в присутствии Айши мне пришлось ограничиться лишь немногими словами: я сказал, что она повелительница этой страны, очень к нам благорасположена и всегда ходит закутанная в покрывала, так ей, видимо, больше нравится; говорил я, само собой, по-английски, но побаивался, что она может прочитать наши мысли по лицу, я не забыл о ее предостережении.

На третий день Лео поднялся почти совершенно здоровый. Рана в боку затянулась, он оправился от слабости, которая еще оставалась после тяжелой лихорадки, с быстротой, объяснимой лишь действием удивительного снадобья Айши и непродолжительностью болезни, хотя, конечно, нельзя сбрасывать со счетов его крепкое сложение. Вместе с выздоровлением вернулась и память обо всех наших приключениях — вплоть до того времени, когда он потерял сознание; вспомнил он, естественно, и об Устане, к которой, как я убедился, он успел сильно привязаться. Он просто засыпал меня вопросами о бедной девушке, но я не смел ничего ответить, ибо после первого же пробуждения Лео Она призвала меня к себе и еще раз строго-настрого предупредила, чтобы я не смел говорить ему об Устане, тонко намекнув, что это может мне дорого обойтись. И еще раз напомнила мне, чтобы как можно меньше рассказывал Лео о ней, добавив, что сама откроет ему все в свое время.

Ее поведение резко изменилось. После всего мною виденного я ожидал, что при первом же удобном случае она предъявит свои права на человека, которого, если ей верить, любит с далекой древности; однако по каким-то своим соображениям — каким именно, так и осталось для меня тайной — она не стала этого делать. Спокойно прислуживала Лео, проявляя смирение, которое разительно отличалось от ее обычной надменности, обращалась к нему с видимым уважением и не отходила от него ни на шаг. Его любопытство, как и мое в свое время, естественно, было возбуждено этой таинственной женщиной, особенно хотелось ему видеть ее лицо; не вдаваясь в подробности, я заверил его, что оно не менее прекрасно, чем ее фигура и голос. Одного этого достаточно, чтобы заинтриговать воображение любого молодого человека, и, если бы последствия перенесенной болезни не продолжали сказываться на его самочувствии и если бы он не беспокоился так сильно за Устане, о чьей любви и бесстрашной преданности говорил в самых трогательных выражениях, не сомневаюсь, что он пошел бы навстречу ее желаниям и полюбил бы уже тогда. Но при сложившихся обстоятельствах он не чувствовал ничего, кроме непреодолимого любопытства и такого же, как и я, страха; хотя Айша даже не намекала ему о своем необыкновенном возрасте, он, вполне понятно, отождествлял ее с той женщиной, о которой говорилось в надписи на черепке. В конце концов его настойчивые расспросы загнали меня в угол: на третье утро, когда он одевался, я вынужден был отослать его к самой Айше, с чистой совестью сказав ему, что не знаю, где находится Устане. После того как Лео плотно позавтракал, мы отправились в покои Айши, куда по ее велению нам был всегда открыт вход.

Она, как обычно, восседала в помещении, которое, за неимением более точного слова, мы называли «будуаром», и, как только дверные шторы были раздвинуты, поднялась с дивана и направилась с протянутыми руками приветствовать нас, вернее, Лео, ибо я, как нетрудно догадаться, оказался теперь на заднем плане. Признаюсь, я наблюдал с восхищением, как она скользит навстречу рослому молодому англичанину в его сером фланелевом костюме; тут я должен сказать, что, несмотря на значительную примесь греческой крови и золотой цвет волос, Лео выглядит типичным англичанином. Свою замечательную красоту он, по-видимому, унаследовал от матери, на чей портрет он так похож, но в нем нет ничего от щуплых и слащаво-угодливых современных греков. Я уже говорил, что он очень высок и широк в груди, но, в отличие от многих крупных людей, отнюдь не страдает неуклюжестью; гордая посадка головы, энергичное выражение лица вполне оправдывают прозвище Лев, которое дали ему амахаггеры.

— Добро пожаловать, мой иноземный господин, — произнесла она шелковисто-мягким голосом. — Я очень рада видеть тебя на ногах. Поверь, не спаси я тебя в самый последний миг, ты никогда бы уже не стоял на ногах. Но опасность миновала, и уж это моя забота, — ее слова зазвучали с необычайной многозначительностью, — чтобы она больше не возвратилась.

Лео поклонился и, призвав на помощь все свое знание арабского языка, поблагодарил ее за доброту и участие по отношению к незнакомцу.

— Я не могла допустить, чтобы мир лишился такого человека, — тихо ответила она. — Красота — редчайшее сокровище в этом мире. Я счастлива, что ты пришел, и не стоит меня благодарить.

— Гм, старик, — сказал мне Лео по-английски, — леди — сама любезность. Кажется, нам сильно повезло. Надеюсь, ты тут не терял времени зря. Какие у нее дивные руки, просто чудо!

Я толкнул его в ребро, чтобы он замолчал, ибо заметил любопытный блеск в глазах Айши.

— Надеюсь, — продолжала она, — мои слуги заботливо за тобой ухаживали; если в этом скромном месте и есть какие-либо удобства, они все тебе предоставлены. Нет ли у тебя просьб ко мне?

— Есть одна, — поспешил сказать Лео, — я хотел бы знать, где находится молодая девушка, которая меня выхаживала.

— А, девушка, — сказала Айша, — я ее видела. Но где она, я не знаю. Она сказала, что хочет уйти, и ушла. Может быть, она возвратится, может быть, и нет. Ходить за больными очень утомительно, а эти дикие женщины — такие ветреницы.

Лео выслушал ее с мрачным, встревоженным видом.

— Очень странно, — сказал он мне по-английски и, обращаясь к Айше, добавил: — Ничего не понимаю. Мы были привязаны друг к другу, я и эта девушка.

Айша рассмеялась тихим, очень мелодичным смехом и сменила разговор.

Дальнейшая беседа была такой несвязной, что почти не сохранилась в моей памяти. То ли не желая открывать свои истинные мысли и намерения, то ли по другой причине, Айша говорила без обычной свободы. Она сообщила Лео, что этим вечером будет устроен танец для нашего развлечения. Я был очень изумлен, ибо полагал, что амахаггеры — слишком угрюмый народ, чтобы предаваться легкомысленным забавам, но, как потом выяснилось, их танцы имеют мало общего с пышными празднествами, устраиваемыми в других странах, диких или цивилизованных. Мы уже собирались удалиться, но тут Айша предложила показать Лео достопримечательности пещеры, он охотно согласился, и мы все, включая Джоба и Билали, отправились их осматривать. Не стану повторять большую часть уже описанного. Хотя усыпальницы — вся гора состояла из них, как из сотов[42], — и различались размерами и формой, их содержание было почти всегда одинаковым. Затем мы осмотрели пирамиду из костей, которая снилась мне накануне ночью; оттуда по длинному коридору мы отправились в одну из тех общих гробниц, где хоронили бедных граждан имперского Кора. Их тела сохранились не так хорошо, как тела богачей. Многие даже не были прикрыты саванами, и укладывали их по пятьсот— тысяче в одной большой гробнице, а иногда даже наваливали грудами — так валяются павшие на поле сражения.

Нечего и говорить, что Лео был очень заинтересован этим невиданным потрясающим зрелищем, которое сильно будоражило его воображение. Бедный Джоб, однако, не проявил подобного энтузиазма. После всего, что он перенес в этой варварской стране, его нервы были в сильном расстройстве и, как нетрудно догадаться, он с трудом выдерживал вид такого множества останков людей, чьи голоса навсегда растворились в вечном безмолвии гробниц, тем более что их тела были в превосходной сохранности. Не утешили его и слова старого Билали, который, видя его сильное волнение, сказал, что он напрасно боится мертвецов, ибо недалек час, когда он и сам присоединится к их сонмищу.

— Нашел чем утешить, сэр! — воскликнул Джоб, когда я перевел ему эту реплику. — Но чего и ждать от старого дикаря-людоеда? Хотя, конечно, он и говорит сущую правду, — со вздохом добавил он.

Окончив обход пещер, мы вернулись к себе и пообедали: шел уже пятый час и мы все, особенно Лео, нуждались в подкреплении и отдыхе. В шесть часов мы вместе с Джобом зашли к Айше, и она окончательно запугала нашего бедного слугу, показав ему картины на глади воды. Она узнала от нас, что в семье у него семнадцать душ детей, и велела ему представить себе по возможности больше братьев и сестер, будто бы они собрались в отцовском доме. И вот на воде отразилась сценка из далекого прошлого — какой она запечатлелась в памяти нашего слуги. Некоторые из лиц видны были совершенно отчетливо, другие — смутно, как будто их смазали, или же у них резко подчеркивалась какая-нибудь одна черта: это происходило в тех случаях, когда Джоб плохо помнил наружность или помнил что-то общее для всего семейства, а вода отображала лишь его собственное представление. Тут следует иметь в виду, что Она была отнюдь не всесильна и, за очень редкими исключениями, могла воспроизвести на воде только то, что было запечатлено в памяти кого-либо из присутствующих, и только усилием его собственной воли. Но если местность была ей знакома, так было в случае с нами и вельботом, она могла отобразить на воде все происходящее как бы со стороны. Эта способность, однако, не распространялась на других. Она могла, например, показать, как выглядит изнутри часовня нашего колледжа, в том виде, в каком она мне запомнилась, но не в ее нынешнем: когда дело касалось других, эта ее способность строго ограничивалась воспроизведением того, что хранилось в их собственном сознании. Когда мы попытались показать ей, для ее развлечения, такие прославленные сооружения, как собор Святого Павла и парламент, и то и другое изображения оказались неполными; хотя мы и имели общее представление об их виде, но не могли припомнить всех архитектурных деталей, что, конечно же, портило эффект. Но растолковать все это Джобу было невозможно: он никак не хотел принять естественное объяснение феномена, который при кажущейся загадочности, в сущности, является замечательно совершенным образцом применения телепатии, а не проявлением черной магии, как считал наш слуга. Никогда не забуду дикого вопля, которым он разразился, увидев достаточно точные портреты своих братьев, давно уже разбредшихся по белому свету, так же как я не забуду и веселого смеха, каким Айша приветствовала его остолбенение. Испуган был и Лео: запустив пальцы в свои золотые кудри, он сказал, что по спине у него ползают мурашки.

Так мы развлекались почти целый час — все, кроме Джоба, который отказался от дальнейшего участия в общей забаве, но затем появились слуги и жестами показали, что Билали просит аудиенции. Ему было разрешено «подползти», что он и сделал с обычной своей неловкостью, сообщив, что все уже готово к танцу — дело только за тем, чтобы Она и белые чужеземцы осчастливили их своим присутствием. Мы поднялись, Айша накинула темную мантию (ту самую, кстати, в которой она волхвовала над огнем) прямо на белые покрывала, и мы отправились. Танец устраивался на свежем воздухе, на гладком каменистом плато перед большой пещерой. В пятнадцати шагах от входа были поставлены три табурета. Мы уселись на них и стали ждать, так как танцоров пока еще не было видно. Уже стемнело, но луна еще не взошла, и мы недоумевали, каким образом сможем посмотреть танец.

— Сейчас поймешь, — с легким смешком сказала Айша, когда Лео высказал свое недоумение вслух.

Только она успела это вымолвить, как со всех сторон, будто из-под земли, выросли темные фигуры с огромными пылающими факелами в руках. Языки огня были длиной в целый ярд. Человек пятьдесят танцоров — выглядели они сущими дьяволами — ринулись прямо на нас. Лео первый понял, что за факелы у них в руках.

— Боже! — воскликнул Лео. — Они держат подожженные трупы.

Я все смотрел и смотрел. Он был абсолютно прав — для освещения празднества использовались мумии из склепов.

Факельщики-танцоры складывали эти мумии крест-накрест шагах в двадцати от нас. Господи, как ужасно ревело и сверкало пламя этого огромного костра. Даже бочонки с дегтем не горели бы с такой неистовой силой. И это еще не все. Внезапно один здоровенный амахаггер схватил горящую человеческую руку, которая отвалилась от туловища, и умчался с ней в темноту. Вскоре он остановился, и в небо взметнулся высокий столб огня, освещая все кругом, и сам факел. То было тело женщины, привязанное к крепкому колу, вбитому в расщелину скалы: факельщик поджег ее волосы. Пробежав несколько шагов, факельщик запалил еще одну мумию, затем третью, четвертую; вскоре с трех сторон от нас яростно пылали человеческие тела: бальзам, влитый в их жилы, обладал такой горючей способностью, что из ушей и глаз вырывались языки огня длиной не менее фута.

Нерон, как известно, приказывал обмазывать живых христиан смолой и поджигать их для освещения своих садов; впервые с его времен мы присутствовали при подобном же спектакле, только, к счастью, вместо живых людей использовали мумии.

Мои скромные литературные способности не позволяют мне с достаточной выразительностью описать ужасное и отталкивающее величие действа, которое разворачивалось перед нами. Прежде всего, оно не только оскорбляло нравственное чувство, но и вызывало физическое неприятие. Было что-то вселяющее страх и в то же время завораживающее в использовании тел давно уже умерших людей для освещения оргий живущих; происходящее само по себе воспринималось как сатира на живых и мертвых. Конечно, прахом Цезаря — или то был прах Александра Македонского? — можно затыкать дыру в бочонке; однако прах этих цезарей, пришельцев из далекого прошлого, использовался, чтобы освещать дикую шаманскую пляску. Подобное применение, может быть, уготовано и нам, мы не будем иметь никакого значения в глазах наших энергичных потомков: многие из них не только не будут чтить нашу память, но и будут проклинать нас за то, что порождены нами в этой юдоли скорби.

Была в этом фантастическом действе и другая сторона, чисто физическая. Древние граждане Кора горели так же быстро и ярко, как и жили (я сужу по оставленным ими изваяниям и надписям). И было их великое множество. Как только очередная мумия сгорала по лодыжки, это происходило минут за двадцать, амахаггеры отшвыривали остатки ног пинками и тащили следующую. Костер бушевал все с той же силой, языки огня с треском и шипом взвивались на двадцать—тридцать футов, отбрасывая вокруг ослепительные отблески; а из темноты все выныривали и выныривали амахаггеры — ни дать ни взять дьяволы, поддерживающие огонь под котлами в аду. Мы все в глубоком потрясении не отрываясь смотрели на чудовищное действо, и казалось, из теней вот-вот появятся души, которые некогда обитали в этих пылающих телах, и обрушат грозное возмездие на дерзких осквернителей.

— Я обещала тебе диковинное зрелище, мой Холли, -— засмеялась Айша, она одна среди всех нас сохраняла спокойствие. — И как видишь, я сдержала слово. Есть тут и наглядный урок. Не возлагай все свои надежды на будущее — кто знает, что оно может принести. Поэтому живи днем нынешним и не пытайся избежать могилы, которая суждена всем людям. Как ты думаешь, что почувствовали бы давно позабытые вельможные особы, знай они, что когда-нибудь дикари будут освещать ими свои танцы или использовать их как топливо для варки еды? Но вот уже и танцоры — премилые, не правда ли? Итак, сцена уже освещена — пора начинать спектакль.

Мы увидели две шеренги танцоров, мужчин и женщин, их было около сотни; одетые в обычные свои леопардовые и антилопьи шкуры, они пружинистым шагом обходили костер. Затем обе шеренги в полном молчании выстроились друг против друга, между нами и костром, и начался танец, некое дьявольское подобие канкана. Описать его просто невозможно; хотя танцоры высоко взбрасывали ноги или двигались двойными шагами, на наш непросвещенный взгляд, это была скорее пантомима, чем танец; как и следовало ожидать, эти ужасные амахаггеры, чьи души как будто окрашены в бурый цвет пещер, где они обитают, чьи шутки и веселье имеют своим неиссякаемым источником бренные останки, с которыми они делят свои жилища, избрали для своего танца поистине кошмарную тему. Схватив свою жертву, злодеи погребают ее заживо, тщетно пытается она выбраться из могилы — таково было содержание этой омерзительной трагедии, которая исполнялась в полном молчании и заканчивалась жутким, неистовым танцем вокруг предполагаемой жертвы, корчившейся на земле в багровых отсветах пламени.

Внезапно это столь приятное действо было прервано. Небольшая суматоха — и от группы танцующих отделилась рослая, могучего сложения женщина, которая давно уже обратила на себя мое внимание своей бурной пляской; в безумном возбуждении, спотыкаясь и пошатываясь, словно одурманенная, она приближалась к нам и громко вопила: «Мне нужна черная коза, нужна черная коза, приведите черную козу!» Затем она повалилась наземь, изо рта у нее шла пена, она корчилась и требовала, чтобы ей привели черную козу; нетрудно себе представить, какое жуткое это было зрелище!

Ее тут же окружила большая толпа танцоров, хотя кое-кто еще продолжал выделывать свои антраша на заднем плане.

— В нее вселился злой дух, — крикнул один из танцоров. — Приведите ей черную козу, да побыстрее! Погоди, дух! Успокойся! Сейчас ты получишь свою козу. Сейчас ее приведут.

— Мне нужна черная коза, нужна черная коза! — катаясь по земле, с пеной у рта вопило бесноватое существо.

— Погоди, дух, сейчас приведут черную козу; успокойся, дух, успокойся, дорогой дух!

Это продолжалось до тех пор, пока из соседнего крааля не привели козу; она упиралась, жалобно блеяла, но ее тащили за рога.

— Черная коза! Черная коза! — визжала одержимая.

— Да, да, дух, черная как ночь. — И в сторону: — Держите ее позади себя, чтобы дух не видел, что у нее белое пятно на крестце и еще одно на брюхе... Погоди чуть-чуть, дух! Вспорите ей горло! Где чаша?

— Коза! Коза! Коза! Дайте мне кровь черной козы! Я должна испить ее, должна испить! О! О! О! Дайте мне крови козы!

Испуганный крик возвестил, что коза принесена в жертву, и в следующий миг женщина поднесла одержимой, которая бесновалась все яростней, полную чашу крови; та схватила ее, залпом осушила и сразу же успокоилась, словно бы и не было истерического припадка, буйства или каких-либо других проявлений одержимости. Она вытянула руки, слегка улыбнулась и спокойно примкнула к танцорам, которые так двумя шеренгами и удалились; пространство между нами и костром опустело.

Я думал, что на том развлекательная программа окончилась, и, так как мне было не по себе, хотел уже спросить у Нее позволения уйти вместе со своими спутниками, но тут к костру припрыгало странное существо, которое я принял было за бабуина, с противоположной же стороны подошел лев, вернее, человек в львиной шкуре. К ним присоединились другие ряженые: козел, буйвол с нелепо болтающимися рогами, антилопы бубал, импала, куду, несколько коз и еще много животных, среди них девушка в сверкающей чешуе удава с длинным, волочившимся по земле хвостом. Как только все звери собрались вместе, они принялись плясать, совершая неуклюжие, неестественные телодвижения и подражая крикам соответствующих животных; воздух огласился ревом, блеянием и змеиным шипом. В конце концов эта пантомима мне наскучила, и я попросил у Айши разрешения осмотреть человеческие факелы, и, поскольку она не возражала, мы направились налево. Мы осмотрели несколько пылающих тел, испытывая глубокое отвращение к этому гротескному зловещему зрелищу, и собирались уже вернуться, когда наше внимание привлекла танцорка в леопардовой шкуре, пляшущая с особой живостью; она отделилась от группы других зверей и, продолжая плясать, постепенно углублялась в темное пространство между двумя факелами, недалеко от нас. Подталкиваемые любопытством, мы направились к ней; едва оказавшись в темноте, танцорка выпрямилась и шепнула: «Идите за мной», — голос принадлежал Устане. Не советуясь со мной, Лео повернулся и последовал за ней в густую тень; хотя меня и обуревали недобрые предчувствия, мне не оставалось ничего, кроме как поплестись вслед за ними. Леопард крадучись сделал шагов пятьдесят и остановился там, куда уже не достигал свет костра и факелов, поджидая нас с Лео.

— О мой господин, — прошептала она, — наконец-то я отыскала тебя! Послушай! Моя жизнь в смертельной опасности: случись что, Та, чье слово закон, не пощадит меня. Бабуин, конечно, рассказал тебе, как она прогнала меня? Я люблю тебя, мой господин, и по обычаю нашей страны ты мой. Ведь я спасла тебе жизнь! Неужели же ты отречешься от меня, мой Лев?!

— Ни за что! — воскликнул Лео. — А я-то все удивлялся, куда ты подевалась. Пойдем и объясним все царице.

— Нет-нет, Она убьет нас. Ты не знаешь, как велико ее могущество, — Бабуин знает, он видел. У нас только один выход: если ты хочешь быть со мной, убежим через болота прямо сейчас, только так мы можем спастись.

— Лео, умоляю тебя, — начал я, но Устане перебила меня:

— Не слушай его. Нельзя терять времени, ни мгновения, ибо смерть витает даже в воздухе, которым мы дышим. Может быть, Она слушает нас даже и сейчас. — И в подкрепление своих доводов, не говоря больше ни слова, она бросилась к нему в объятия. Леопардовая шкура соскользнула у нее с головы, и в звездном свете засветились три белые отметины в волосах.

Положение было чревато опасностью, я хотел было снова вмешаться, ибо знал, что под действием женских чар Лео быстро теряет голову, но тут вдруг — о ужас! — я услышал за спиной серебристый смех. Обернувшись, я увидел Ее, Билали и двух глухонемых прислужников. Я отчаянно глотнул воздух и чуть не упал наземь, так как у меня были все основания предполагать, что дело кончится ужасающей трагедией и первой жертвой паду именно я. Устане вырвалась из объятий Лео и прикрыла глаза, сам же Лео, не сознавая всего ужаса нашего положения, стоял с глуповато-смущенным видом, свойственным мужчинам, оказавшимся в подобной щекотливой ситуации.

Наступило мучительно неловкое молчание. Первой заговорила Айша: слова ее были обращены к Лео.

— О мой повелитель и гость, — произнесла она ласковым тоном, в котором слышались, однако, стальные нотки, — почему ты так смутился? Леопард и Лев — что может быть прекраснее этого зрелища?

— Проклятье! — выругался Лео по-английски.

— Я не заметила бы тебя, Устане, — продолжала она, — если бы свет не упал на твою седину. — Она показала на яркий край луны, которая только-только выплывала из-за окоема. — Танец уже кончился, факелы сгорели дотла: все в мире завершается прахом и безмолвием. Стало быть, Устане, моя рабыня, ты решила, что это самое подходящее время для любви, а мне даже и в голову не приходило, что ты можешь меня ослушаться, я была уверена, что ты далеко отсюда.

— Не играй со мной, — взмолилась несчастная девушка. — Убей меня сразу, только не мучай.

— Нет-нет, хорошо ли переходить так быстро от жарких объятий любви к холодным объятиям могилы. — Она сделала знак прислужникам, и те схватили девушку за обе руки.

С громким ругательством Лео бросился на ближайшего из них и повалил наземь, затем встал над поверженным с каменным лицом и сжатыми кулаками.

Айша снова засмеялась:

— Превосходный бросок, мой гость; для человека, который еще недавно болел, ты очень силен. Но я прошу тебя, из уважения ко мне, пощадить моего слугу. Он не причинит никакого вреда девушке, становится холодно, и я хочу, чтобы ее отвели в мои покои. Та, которой ты благоволишь, может надеяться и на мое благоволение.

Я схватил Лео за руку и оттащил его от простертого на земле глухонемого: он был в явной растерянности и не сопротивлялся. Мы все направились по плато к пещере; к этому времени танцоры уже исчезли, и только груда человеческого пепла осталась от костра, который освещал недавнее действо.

Мы скоро достигли будуара Айши — мне показалось даже, что слишком скоро, ибо мое сердце давили тяжелые предчувствия.

Айша уселась на подушки, отпустила Джоба и Билали, велела прислужникам проверить, в порядке ли светильники, и уйти, оставив при себе только любимую личную прислужницу. Мы все трое продолжали стоять, несчастная Устане слева, чуть в стороне.

— Ну а теперь, о Холли, — начала Айша, — объясни мне, как ты, в чьем присутствии я повелела этой ослушнице, — она указала на Устане, — уйти отсюда, ты, по чьей мольбе я сохранила ей жизнь, участвовал в том, что я видела; как это случилось — я спрашиваю. Отвечай и ради своего же блага говори только правду, ибо я не потерплю ни малейшей лжи!

— Это произошло случайно, о царица, — ответил я. — Я ничего не знал.

— Я верю тебе, о Холли, — холодно ответила она, — и это твое счастье, что я тебе верю, — так, значит, вся вина на ней?

— Не вижу тут никакой вины, — вмешался Лео. — Она свободная девушка и по обычаям этой ужасной страны избрала меня своим мужем; кому это во вред? Во всяком случае, госпожа, — продолжал он, — если она в чем-нибудь провинилась, то и я виноват в том же самом, и если ее надлежит наказать, накажи и меня, но предупреждаю, — продолжал он с нарастающей яростью, — если по вашему приказу кто-нибудь из этих глухонемых негодяев посмеет вновь притронуться к ней, я разорву его на куски. — Его вид не оставлял сомнений в том, что он готов выполнить эту угрозу.

Айша слушала в ледяном молчании, не произнося ни слова. А когда он договорил, обратилась к Устане:

— Можешь ли ты сказать хоть что-нибудь в свое оправдание, женщина? Ты думала, дурочка, что можешь добиться своего вопреки моей воле, но разве может соломинка или перышко сопротивляться могучему ветру? Говори же, я хочу понять. Почему ты посмела меня ослушаться?

И вот тогда я увидел потрясающее проявление отваги и неустрашимости. Несчастная обреченная девушка хорошо знала, чего можно ждать от ее грозной повелительницы, не менее хорошо по собственному горькому опыту знала она и как велико ее могущество, и, однако, она не пала духом и в самой глубине своего отчаяния нашла силы бросить ей вызов.

— Я поступила так, о Хийя, — сказала она, выпрямляясь во весь свой рост и сбрасывая с головы леопардовую шкуру, — потому что моя любовь сильнее самой смерти. Я поступила так потому, что жизнь без этого человека, избранного моим сердцем, была бы для меня смертной мукой. Вот почему я рискнула ослушаться тебя, зная, что навлеку на себя твой гнев; и все же я рада, что посмела так поступить, ибо мой Лев обнял меня и сказал, что все еще любит.

Айша приподнялась и снова откинулась на подушки.

— У меня нет никакой колдовской силы, — продолжала Устане своим звонким и звучным голосом, — я не царица, а простая смертная, но женское сердце может опуститься на любую глубину, о царица, а глаза женщины видят даже сквозь твое покрывало. Послушай, я знаю, ты сама любишь этого человека и хочешь убрать меня со своего пути. Да, я умру — умру, погружусь во тьму, уйду неведомо куда. Но я знаю одно. В моей груди пылает яркое пламя, и при его свете я провижу грядущее: оно развивается передо мной, как свиток. Когда я впервые увидела моего господина, — она показала на Лео, — я знала, что его свадебным даром мне будет смерть, я поняла это с первого же мгновения, но я не переменила своего решения, я готова была заплатить эту цену — и вот она, смерть! Но и сейчас, стоя на последней ступени жизни, я твердо знаю, что это преступление не принесет тебе ничего хорошего. Он мой, и, хотя твоя красота — словно солнце среди звезд, он все равно останется моим. Никогда не посмотрит он тебе в глаза и не назовет тебя женой. Ты тоже обречена, я вижу... — Она говорила звонко, с вдохновением прорицательницы. — Я вижу...

Ее прервал крик ярости и ужаса. Я повернул голову. Айша вскочила и протянула руку в сторону Устане, которая не могла больше выговорить ни слова. На ее лице вновь появилось то самое полное боли и страха выражение, с каким она когда-то пела свою дикую песню. Ее глаза округлились, ноздри расширились и губы побелели.

Айша не проронила ни единого звука, она только вся напряглась и, дрожа как осиновый лист, впилась взглядом в свою жертву. Устане обхватила голову руками, издала пронзительный вопль, дважды повернулась вокруг себя и с глухим стуком упала навзничь. Мы с Лео кинулись к ней — она была уже мертва, сраженная какой-то таинственной электрической энергией или сверхъестественной силой воли, которой обладала грозная Она.

Лео не сразу осознал, что случилось. Но когда понял, на его лицо было страшно смотреть. С диким проклятьем он распрямился и набросился на Айшу. Но она была уже наготове и опять вытянула руку, он, шатаясь, попятился и упал бы, если бы я не подхватил его. Потом уже он рассказал мне, что его как будто бы остановил сильный толчок в грудь и — что еще хуже — он вдруг обессилел, лишился всякого мужества.

— Прости меня, мой гость, — ласково обратилась к нему Айша, — если я причинила тебе боль, свершив свой справедливый суд.

— Простить тебя, дьяволица! — проревел бедный Лео, ломая руки в ярости и отчаянии. — Простить тебя, убийца! Клянусь Небом, я убью тебя, если смогу.

— Нет-нет, — продолжала Она все тем же ласковым голосом, — ты не понимаешь... настало время узнать тебе правду. Ты мой возлюбленный, мой Калликрат, мой Прекрасный, мой Сильный! Две тысячи лет, Калликрат, я ждала тебя, и, когда ты наконец возвратился, эта женщина, — она показала на труп, — встала между мной и тобой, поэтому я вынуждена была устранить ее, Калликрат.

— Проклятая ложь! — вскричал Лео. — Я не Калликрат. Я Лео Винси, а Калликрат был моим далеким предком — так, во всяком случае, я полагаю.

— Значит, ты подтверждаешь: Калликрат был твоим предком. Знай же, что ты возродившийся Калликрат и мой дорогой повелитель.

— Я не Калликрат и, конечно же, не твой повелитель, скорее уж я стану повелителем какой-нибудь демоницы: даже она лучше, чем ты.

— Что ты творишь, Калликрат, что ты говоришь? Ты не видел меня так долго, что ничего не помнишь обо мне. А ведь я так прекрасна, Калликрат.

— Я ненавижу тебя, убийца, не хочу тебя знать. Не все ли мне равно, прекрасна ты или нет. Повторяю: я ненавижу тебя!

— И все же очень скоро ты будешь ползать у моих коленей и клясться в любви, — с милой насмешкой ответила Айша. — Сейчас, пожалуй, самое подходящее время: здесь, перед этой мертвой девушкой, которая тебя любила, мы и проверим, права ли я... Смотри на меня, Калликрат!

Быстрым движением она стряхнула с себя полупрозрачное покрывало, оставшись в своем платье с низким вырезом и перехваченном золотой змеей; ее лучезарная красота и царственная стать были поистине неотразимы; она напоминала Венеру, выходящую из морских волн, или Галатею, вытесанную из мрамора, или же прекрасный дух, покидающий свою темницу. Она шагнула вперед и вперила в Лео свои бездонно-глубокие, ярко сияющие глаза, и тотчас же его стиснутые кулаки разжались, лицо перестало подрагивать и успокоилось. Изумление сменилось восхищением, он как будто бы был заворожен, и, хотя он продолжал бороться с собой, ее ужасная красота завладевала им все сильнее и сильнее, одурманивая его и лишая всякой воли к сопротивлению. Все это было мне уже знакомо. Я вдвое старше Лео, но испытал то же самое. Ее любящий страстный взгляд предназначался не для меня, и все же я опять был в ее власти. Увы, это так. Вынужден признаться, что в тот миг мое сердце раздирала яростная, безумная ревность. Я готов был наброситься на него, какой стыд! Эта женщина поколебала, едва не опрокинула мои моральные устои; да и кто мог бы противиться ее сверхчеловеческому обаянию. Однако — сам не знаю как — я сумел овладеть собой и стал ожидать кульминации этой трагедии.

— О силы небесные! — выдохнул Лео. — Неужели ты женщина?

— Да, женщина, настоящая женщина и твоя супруга, Калликрат, — ответила Она, протягивая к нему свои округлые, словно выточенные из слоновой кости, руки и сладко — ах как сладко! — улыбаясь.

Он все смотрел и смотрел, медленно приближаясь к ней. И вдруг его взгляд упал на тело бедной Устане, и он, вздрогнув, остановился.

— Как же я могу? — прохрипел он. — Ты убийца; она так любила меня.

Заметьте, он уже стал забывать, что и сам ее любил.

— Ничего, — прошептала Она так же тихо, как шелестит ночной ветерок в листве, — ничего. Если я и свершила грех, вся вина — на моей красоте. Если я и свершила грех, то потому, что люблю тебя; да простится и будет забыт этот грех! — Она снова протянула руки и еле слышно произнесла: — Иди ко мне. — И через несколько секунд все было кончено.

Лео изо всех сил боролся с собой, даже пробовал повернуться и бежать, но ее взгляд удерживал его крепче, чем железные оковы, а магические чары ее красоты, сила воли и страсти подчинили себе все его существо, и происходило это перед телом женщины, которая ради любви к нему пожертвовала своей жизнью. Звучит это отвратительно и мерзко, но его вина не столь уж непростительна, хотя ему и не избежать расплаты. Его искусительница была отнюдь не обычной земной женщиной, и ни одна дщерь человеческая не могла бы поспорить с ней красотой.

Когда я вновь поднял глаза, она покоилась уже в его объятиях, их уста слились в поцелуе; вот так, перед своей мертвой возлюбленной вместо алтаря, Лео поклялся в вечной любви к ее жестокой убийце. Те, кто совершает подобную сделку, расплачиваются своей честью; чтобы уравновесить чаши весов, одна из которых нагружена похотью, им приходится бросать на другую свою душу, поэтому они не могут надеяться на спасение ни в этой, ни в загробной жизни. Что они посеяли, то и пожнут; маки одурманивающей страсти увянут у них в руках, только плевелы достанутся им в изобилии.

С ловкостью змеи Она выскользнула из его объятий и залилась ликующим смехом:

— Говорила же я тебе, что ты будешь ползать у моих коленей, о Калликрат! И как быстро сбылось мое предсказание!

Лео застонал от стыда и боли, ибо, побежденный и повергнутый ниц, он продолжал сознавать всю глубину своего падения. Все лучшее в нем восстало против позорного рабства, в чем я имел случай убедиться позднее.

Айша вновь засмеялась, быстро накинула покрывала и сделала знак немой прислужнице, которая широко раскрытыми глазами наблюдала за всей этой сценой. Девушка вышла и вскоре вернулась в сопровождении двоих мужчин, которым царица с помощью жестов изъявила свою волю. Все втроем они схватили бедную Устане за руки и поволокли к двери. Лео молча смотрел на это, но затем закрыл глаза ладонью; моему разгоряченному воображению померещилось, будто мертвая наблюдает за нами.

— Минувшее навсегда ушло, — торжественно возгласила Айша, когда прислужники с Устане исчезли и дверные шторы перестали колыхаться.

И вдруг, повинуясь одной из тех удивительных перемен в настроении, которые были так характерны для нее, она скинула полупрозрачное покрывало и по древнему поэтическому обычаю обитателей Аравии[43], охваченная ликованием, запела триумфальный пеан, эпиталаму, прекрасную в своей дикости, но с большим трудом поддающуюся переводу на английский язык, ее следовало бы не записывать для последующего чтения, а петь под музыку кантаты. Песня, которую пела Айша, разделялась на две части — описательную, или эпическую, и чисто лирическую; воспроизвожу ее по памяти.

Повернувшись к Лео и положив ему руку на плечо, Она продолжала петь все более громким и ликующим голосом: стройные соразмерные фразы, которые выходили из ее уст, покидая землю прекрасной прозы, возносились в чистое небо величественной поэзии.

На этом она прервала свою странную, необыкновенную волнующую песню, которую я, к сожалению, могу передать лишь в самых общих чертах, без всякой необходимой выразительности.

— Может быть, ты не веришь моим словам, Калликрат, может быть, думаешь, что я обманываю тебя, не веришь, что я прожила так много лет и что ты сам — мой воскресший возлюбленный. Нет, отбрось всякую тень сомнения; уверяю тебя, здесь нет никакой ошибки. Скорее солнце собьется с орбиты, скорее ласточка забудет путь к гнезду, чем я оскверню душу ложью, которая могла бы отвратить твое сердце от меня, Калликрат. Ослепи меня, вырви мои глаза, чтобы весь мир заволокла тьма непроницаемая, и все же мои уши будут ловить звуки твоего незабвенного голоса, громче медногорлой трубы будет раздаваться его зов у врат моей души; лиши меня слуха, и пусть тысяча людей коснется моего лба, все равно я узнаю тебя; отбери у меня все пять чувств, пусть я стану слепой и глухонемой, утрачу осязание — и все же при твоем приближении, о Калликрат, сердце мое возрадуется, как малое дитя, и шепнет: «Он здесь!» О ты, что проводила свои ночи в непрерывном ожидании, — кончились твои бдения! О ты, что бродила все ночи напролет, — смотри, взошла твоя утренняя звезда! — Она помолчала, потом продолжила: — Послушай! Если сердце твое еще не готово признать непреложную истину, если ты требуешь подтверждения того, что, может быть, труднопостижимо для твоего разума, — доказательство будет тебе явлено, и тебе тоже, мой Холли! Возьмите каждый по светильнику и следуйте за мной.

Я повиновался ей не раздумывая, да и что было раздумывать, когда все логические умозаключения разбивались о черную стену чуда, — так же поступил и Лео. Дойдя до конца будуара, Она подняла занавес, и мы увидели одну из тех небольших лестниц, каких было так много в сумрачных пещерах Кора. Торопливо спускаясь по лестнице, я заметил, что ступени сильно изношены посредине: как я прикинул, высота некоторых из них уменьшилась с семи с половиной дюймов до трех с половиной. Все другие лестницы, что я видел в пещерах, не носили практически никаких следов износа, чего, впрочем, и следовало ожидать, так как по ним проносили только новых набальзамированных покойников. Это обстоятельство поразило меня с особой силой, с какой обычно поражают мелочи в тот момент, когда наши сердца затоплены неожиданным разливом чувств; так на приглаженном первым порывом ураганного ветра море с неестественной отчетливостью выделяется даже маленькая щепочка.

У самого подножия лестницы я остановился и, обернувшись, посмотрел на истертые ступени; Айша перехватила мой взгляд.

— Хотел бы ты знать, мой Холли, под чьими ногами так износился камень? — спросила она. — Это были мои ноги, мои легкие ножки. Я помню еще эти ступени гладкими и ровными, но вот уже две тысячи лет изо дня в день я прохожу по ним то вниз, то вверх, и, как видишь, мои сандалии сточили высеченные из скалы ступени.

Я не ответил, но, признаюсь, ничто мною слышанное или виденное не было для моего ограниченного рассудка более убедительным подтверждением древнего возраста этого существа, чем следы мягких белых ножек на ступенях. Сколько миллионов раз прошла она по лестнице, чтобы оставить такие глубокие отпечатки!

Мы вошли в туннель и через несколько шагов достигли обычного дверного проема, задернутого шторой, и с первого же взгляда я узнал тот самый склеп, где происходило волхвование над прыгающим пламенем. Едва я узнал узоры на шторе, как все, тогда происшедшее, с необыкновенной живостью воскресло в моей памяти, я задрожал. Айша вошла в гробницу (ибо это была гробница), и мы последовали за ней; не знаю, что чувствовали другие, но я лично радовался при мысли, что наконец-то смогу проникнуть в тайну этого места, — к радости, однако, примешивался и страх: кто знает, чем это грозит?

— Посмотрите, где я спала две тысячи лет, — сказала Айша, взяла у Лео светильник и подняла над головой.

В его мерцающих лучах я увидел то самое отверстие в полу, откуда выпрыгивало пламя, но сейчас пламени не было видно. С одного края пещеры стояло каменное ложе, где под белым саваном покоилось мертвое тело; стены были изукрашены резьбой, а с другого края виднелось еще одно ложе.

— Вот здесь, — сказала Айша, положив руку на камень, — здесь, укрываясь только легкой накидкой, я спала все эти долгие века. Мне ли было почивать на мягкой подстилке, когда рядом лежало недвижимое тело моего супруга? — Она показала на другое ложе. — Здесь, наедине с ним, я проводила все ночи, и так беспокойно я ворочалась и металась во сне, что в этой толстой каменной плите образовалось большое углубление: она стерлась, как и ступени лестницы; в этом склепе, где ты спишь, я была верна твоей памяти, Калликрат. А теперь, мой единственный, тебя ждет настоящее чудо: живой, ты увидишься с собой, мертвым; все эти годы я бережно сохраняла твое тело, о Калликрат. Готов ли ты к этой встрече?

Мы молчали, испуганно переглядываясь, подавленные мрачной торжественностью этой сцены.

Айша сделала несколько шагов, взялась за угол савана и вновь заговорила.

— Не бойся, мой единственный, — сказала она, — и не удивляйся: все живущие уже жили когда-то, во времена минувшие; ничто не ново под солнцем, даже наша телесная оболочка. Только мы не знаем этого, ибо наша память не ведет летописи, временные насельники земли, мы возвращаемся в ее лоно, ничья слава не избежит могилы. Только я с помощью своего искусства и искусства, перенятого мной у древних обитателей Кора, смогла уберечь тебя от тлена, Калликрат, чтобы твое прекрасное восковое лицо всегда было у меня перед глазами. Конечно, это лишь маска, которую моя память превращала в живое лицо, но эта маска помогала мне все время ощущать твое присутствие, давала необходимую силу для блужданий в обиталищах моей мысли; эта иллюзия жизни воскрешала видения давно минувших дней.

Так пусть живой встретится с мертвым! Хотя и разделенные бездной Времени, они все же составляют одно целое. У Времени нет власти над нашей истинной сутью, но наше счастье, что сон, в своем неизреченном милосердии, стирает все надписи с табличек нашей памяти, скрывая завесой забвения все перенесенные горести, которые в противном случае преследовали бы нас во все новых и новых существованиях и, скапливаясь, приводили бы к такому отчаянию, которого не выдержало бы ни одно сердце. Жизнь и смерть — двуединство; Время срывает покров с нашего сна, как ветер очищает небо от грозовых туч; замороженные голоса былого растаивают, как горные снега под солнцем, растаивают — и превращаются в музыку; среди утесов Вечности снова слышатся сладостные отголоски давно уже отзвучавших рыданий и смеха.

Да, сон освободится от своего покрова, снова зазвучат голоса, когда по замкнутой цепи, звенья которой составляют наши существования, пробежит молния Духа, созидающая цель нашего бытия, и сплавит отдельные отрезки нашей жизни в одно целое; это и будет надежной опорой на нашем пути, конец которого определяет судьба.

Поэтому не бойся, Калликрат, когда живой, лишь недавно рожденный, ты увидишь свое собственное умершее «я», своего двойника, жившего во времена, давно ушедшие. Я переворачиваю одну страницу в книге твоего бытия и показываю тебе, что там начертано.

Смотри же!

Я посмотрел — и отшатнулся, испуганный, ибо в этом зрелище было что-то сверхъестественное; все ее объяснения были недоступны для нашего ограниченного мышления, и, когда с них спала туманная пелена эзотерической философии и они оказались перед лицом холодной реальности, во всем ее ужасе, эти объяснения не смогли смягчить потрясения. Перед нами на каменной плите, в белом одеянии, лежало прекрасно сохранившееся тело двойника Лео Винси. Я переводил взгляд с живого Лео, стоявшего рядом со мной, на Лео мертвого, простертого на каменном ложе, и не видел никакой разницы, разве что второй казался чуть постарше. Все в них было одинаково, все, вплоть до коротких золотых завитков волос, которые так идут Лео. Даже выражение лица мертвого напоминало то выражение, которое я иногда видел на лице живого, перед тем как он погружался в глубокий сон. Подытоживая это необыкновенное сходство, скажу, что не видел ни одной пары близнецов, столь похожих друг на друга, как эти двое.

Я повернулся, чтобы посмотреть, какое впечатление произвело на Лео зрелище его умершего «я», и увидел, что он почти в полном остолбенении. После нескольких минут молчания он громко воскликнул:

— Накройте его саваном и уведите меня!

— Погоди, Калликрат, — возразила Айша; она все еще стояла с поднятым светильником, сияние которого озаряло и ее несказанно прекрасный облик, и это чудом уцелевшее холодное тело на каменной полке, — скорее вдохновенная богиня-прорицательница, чем смертная женщина, а ее речь — к сожалению, я могу передать лишь ее суть — текла величаво и свободно. — Погоди, я хочу показать тебе кое-что, ты должен знать, какое преступление я свершила. О Холли! Обнажи грудь мертвого Калликрата: мой господин вряд ли решится притронуться к самому себе.

Дрожащими руками я выполнил ее повеление. Прикасаться к спящему двойнику живого человека, который стоял рядом со мной, казалось кощунственным поступком, осквернением, но все же я сбросил саван. На широкой груди мертвеца, прямо над сердцем, зияла рана, нанесенная, очевидно, копьем.

— Видишь, Калликрат, — сказала Айша. — Знай, что это я убила тебя, убила в самом Обиталище жизни. Ибо ревновала тебя к египтянке Аменарте, которую ты любил; своими хитрыми кознями она покорила твое сердце, а я не могла убить ее, как убила при вас эту непокорную женщину: слишком велика была сила египтянки. В порыве горького гнева и ярости я убила тебя и все эти бесчисленные дни оплакивала тебя и ждала твоего возвращения. И вот ты здесь, отныне никто не посмеет встать между нами, и на этот раз моим даром тебе будет не смерть, а жизнь — жизнь, разумеется, не вечная, такой никто не может даровать, а жизнь и молодость на долгие тысячелетия, а вместе с ними — величие, власть, богатство и все самое лучшее и прекрасное, чем никогда еще не владел и не будет владеть ни один человек, кроме тебя. А теперь я сделаю последнее, что еще остается сделать, после чего ты сможешь отдохнуть и подготовиться ко дню твоего нового рождения. Видишь это тело, некогда твое собственное? Все эти долгие века оно было мне хоть слабым, но утешением, заменяло друга, отныне, однако, нужда в нем отпала, возле меня ты, живой, а оно может будить мучительные воспоминания. Пусть же прах возвратится во прах, где ему и надлежит быть!.. О, как давно я ждала этого счастливого часа.

Она подошла ко второй каменной плите, которая служила ей для сна, и взяла большую, сделанную из какого-то стекловидного материала вазу с двумя ручками; горлышко вазы было затянуто пузырем. Сняв пузырь, Она наклонилась, нежно поцеловала белый лоб мертвеца, затем с величайшей осторожностью, чтобы ни одна капля не попала на нас или на нее саму, стала разбрызгивать содержимое вазы на его тело; остаток она вылила на грудь и на голову. Облако удушливого густого пара или дыма заполнило всю пещеру, так что мы не могли ничего видеть, пока ядовитая кислота (я предполагаю, что это была чудовищно едкая кислота) не сделала своего дела. Оттуда, где лежало мертвое тело, доносились яростное шипение и треск; эти звуки, однако, смолкли еще до того, как рассеялось облако. Только над самим телом еще висели небольшие клубы испарений или дыма. Через пару минут исчезли и они, и, к нашему удивлению, там, где столько веков покоились бренные останки Калликрата, было пусто, если не считать нескольких пригоршней дымящегося белого порошка. Кислота полностью сожгла все тело, а местами даже разъела и камень.

Айша нагнулась, зачерпнула ладонью порошок и развеяла его по воздуху, со спокойной торжественностью возглашая:

— Да возвратится прах во прах! Да возвратится минувшее в минувшее! Да возвратится мертвец к мертвецам! Калликрат умер, но возродился!

Пепел тихо опускался на пол, а мы в испуганном молчании наблюдали за его падением, слишком взволнованные, чтобы говорить.

— А теперь оставьте меня, — сказала Она. — Идите спать, если вы, конечно, сможете уснуть. Мне надо побыть одной и собраться с мыслями, ибо завтра вечером мы уходим отсюда, а я давно уже не ходила тропой, которой нам предстоит идти.

Мы откланялись и ушли.

Возвращаясь к себе, я заглянул к Джобу, чтобы узнать, как он себя чувствует, ибо он покинул нас еще до нашей последней встречи с Устане, совершенно подавленный теми ужасами, что видел на празднестве амахаггеров. Добрый честный малый спал крепким сном, и я был рад тому, что его нервы — не очень, как у большинства необразованных людей, здоровые — были избавлены от потрясения, которое неминуемо вызвали бы заключительные сцены этого ужасного дня. Наконец мы добрались до своей комнаты, и здесь Лео — он все еще не мог оправиться от оцепенения, порожденного зрелищем мертвого двойника, — смог дать выход обуревавшим его чувствам. Теперь, когда с нами не было грозной повелительницы амахаггеров, он с особой остротой осознал весь ужас случившегося, жестокого убийства Устане, к которой он был очень привязан; на него всей тяжестью обрушилось мучительное раскаяние. Он проклинал себя, проклинал тот час, когда мы впервые увидели письмена на черепке, так неожиданно для нас всех нашедшие себе подтверждение, — но горше всего он проклинал собственную слабость. Саму Айшу он не проклинал — да и кто осмелился бы сказать что-нибудь дурное о женщине, которая, может быть, слышала каждое наше слово?!

— Что же мне делать, старина? — стонал Лео, в полном отчаянии припав головой к моему плечу. — Я не только не смог предотвратить ее убийство — это, правда, было не в моих силах, — но уже через пять минут целовал ее убийцу. Я низкое животное, но я не могу противиться этой... — его голос понизился до шепота, — этой колдунье. Я знаю, что и завтра поступлю точно так же, я навсегда в ее власти; будь это наша последняя встреча, я никогда бы не смог полюбить ни одну другую женщину; я должен следовать за ней, как стрелка компаса за подносимым к ней магнитом; даже если бы и мог, я не убежал бы сейчас; я не смог бы ее оставить, ноги не повиновались бы мне; но мой рассудок сохраняет достаточную ясность, я ненавижу ее — так мне, по крайней мере, кажется. Все это ужасно, и ужаснее всего — тело. Это ведь был я. У меня такое впечатление, старина, будто я продан в рабство: в уплату за себя она заберет мою душу.

Только тогда я впервые признался ему, что и сам отнюдь в нелучшем положении; Лео, надо отдать ему должное, хотя и был так сильно увлечен, сохранил достаточно благородства, чтобы выразить мне свое сочувствие. К тому же у него не было никаких оснований для ревности, ибо Айша уже сделала выбор. Я предложил попробовать спастись бегством, но, поразмыслив, мы оба поняли бесплодность этой попытки, да и, честно говоря, ни Лео, ни я не решились бы оставить Айшу, даже если бы какая-нибудь сверхъестественная сила и вызвалась перенести нас из этих мрачных пещер в Кембридж. То же самое, должно быть, чувствует и летящий на огонь мотылек: обратного пути для него нет. Таковы и заядлые курильщики опиума: в минуту просветления они сознают всю смертельную пагубность этого занятия, но не в силах отказаться от ужасного наслаждения, которое оно им сулит.

Ни один человек, что видел лицо Айши, слышал музыку ее голоса и впитывал горькую мудрость ее слов, не променял бы общение с ней на целое море мирских радостей. Не говорю уже о себе, но что должен был испытывать Лео, когда это необыкновенное существо клялось в полной преданности и любви к нему, и не только клялось, но и дало подтверждения своей многовековой верности.

Несомненно, что Она — скорее средоточие зла, чем добродетели, несомненно также, что она убила Устане, чтобы устранить ее с пути, но верность ее непоколебима, а по самой своей природе мужчина склонен прощать женщине ее преступления, особенно если эта женщина пленительна, а преступления совершены из любви к нему.

К тому же еще ни одному мужчине не предоставлялось такой исключительной возможности, как Лео. Конечно, соединив свою судьбу с судьбой этой опасной женщины, он окажется под влиянием таинственного существа, склонного творить зло[44], но то же может произойти и при самом обычном супружестве. С другой стороны, ни одна женщина на земле не обладает такой ужасной — другого слова я не могу подобрать — красотой, такой божественной преданностью, мудростью, властью над тайными силами природы и умением ими пользоваться для обретения могущества, и, наконец, ни одна женщина, кроме этой, не может увенчать его короной вечной юности. Так что, если поразмыслить, нет ничего удивительного в том, что Лео не помышляет о бегстве от выпавшей ему необыкновенной удачи, хотя, как и всякий другой джентльмен на его месте, испытывает горький стыд и боль.

Да я и сам считал, что бежать в его положении было бы безумием. Но боюсь, что мое мнение можно принять лишь с оговорками. Я и по сей день люблю Айшу и короткую неделю ее любви предпочел бы целой жизни с любой иной женщиной. Рискну добавить, что если бы человек, который усомнится в искренности этих слов и сочтет меня глупцом, видел Айшу с открытым лицом, во всем великолепии ее красоты, он сразу признал бы мою правоту. Само собой, я говорю только о мужчинах. Мы не слышали ни одного мнения женщины об Айше, но я допускаю, что женщина могла бы испытывать антипатию и даже с достаточной откровенностью высказать свое неодобрение вслух, за что Она, разумеется, покарала бы ослушницу.

Более двух часов я и Лео с взвинченными нервами и встревоженными глазами обсуждали происходящие с нами поразительные события. Мы, казалось, видели их во сне, читали о них в сказке, но ведь это была величавая, холодная реальность. Кто бы мог поверить, что письмена на черепке не содержат ничего, кроме чистой правды, и что мы сами в этом убедимся: та, кого искали мы двое, терпеливо ожидала нашего прибытия в усыпальницах Кора. И кто мог бы предположить, что именно Лео окажется тем самым существом, которого она ждала многие столетия и чью телесную оболочку она сохраняла вплоть до сегодняшнего вечера? Но это было так. После всего, что мы видели, элементарная логика исключала всякую возможность сомнений; в конце концов, преисполненные смирения, глубоко осознав все бессилие человеческих знаний, дерзко отрицающих все, что лежит за пределами опыта, мы улеглись спать; оба мы решили вручить свою судьбу в руки хранительного Провидения, которое позволило нам прорвать пелену человеческого невежества и, к счастью или к несчастью, увидеть некоторые возможности, предоставляемые жизнью.

Наутро, часов около девяти, к нам зашел Джоб, видно было, что он все еще не оправился от пережитого им накануне потрясения и страха и очень обрадовался, когда, вопреки своим опасениям, нашел нас живыми и невредимыми. Он был очень расстроен, услышав об участи бедной Устане, которую он, впрочем, не очень жаловал, так же как и она его, и еще горячее возблагодарил Небо за наше спасение. При жизни Устане на своем ублюдочном арабском диалекте называла его Свиньей, а он называл ее по-английски «девкой», но после гибели девушки, убитой ее повелительницей, у него изгладились все воспоминания об этом обмене любезностями.

— Вы уж простите, ежели я что не так скажу, сэр, — проговорил Джоб, после того как закончил причитать по поводу услышанного, — но только эта Она, право слово, сам Старый Джентльмен[45] или его супружница, ежели она у него имеется, а уж, конечно, она у него имеется, потому он такой злющий. Это будет почище Аэндорской ведьмы[46], сэр, той нипочем не удалось бы оживить какого-нибудь библейского джентльмена в этих проклятых пещерах, уж поверьте мне, это все равно как ежели бы я принялся выращивать кресс-салат на фланели. Это страна дьяволов, сэр, а она тут самая заглавная; сдается мне, отсюда нам живыми не выбраться. Эта ведьма ни за что не выпустит из своих когтей такого славного молодого человека, как наш Лео.

— Но ведь она же спасла ему жизнь, — возразил я.

— Да, но в уплату за этот должок она вытребует у него душу. Сделает его ведьмаком. От нее лучше держаться подальше. Вчера вечером я вычитал в карманной Библии, которую дала мне бедная старушка-мать, что будет со всеми этими колдуньями, так у меня просто волосы торчком встали. Боже! Как напугалась бы старая, если бы увидела, куда меня занесло!

— Да, это странная страна, и народ здесь живет странный, Джоб, — ответил я со вздохом; в отличие от Джоба, я человек несуеверный, однако питаю (не поддающийся объяснению) страх перед всем, что представляется мне сверхъестественным.

— Верно, сэр, -» согласился он. — Пока мы тут одни — мистер Лео спозаранок ушел прогуляться, — я бы хотел вам кое-что сказать, вы только не думайте, что я совсем сдурел... Эта страна — последняя, которую я вижу в своей жизни. Прошлой ночью мне приснился отец, одетый в ночную рубашку, вроде тех, что носят здешние дикари для пущей важности; в руке у него был пучок перистой травы, что растет в трехстах ярдах от входа в эту проклятую пещеру. «Джоб, — говорит он этак торжественно, весь собой довольный, будто методист-пастор, когда продал соседу хворую кобылу заместо здоровой, да еще и содрал с него двадцать фунтов, — пришло твое времечко, Джоб. Вот уж не ожидал, что сыщу тебя в такой дыре, сынок. Еле-еле разнюхал, где ты. Нехорошо, сынок, заставлять старика тащиться в такую даль, я уж не говорю о том, что мне пришлось вытерпеть от здешних разбойников...»

— Да уж, с ними лучше не связываться.

— Вот-вот, сэр, то же самое сказал и мой отец: «Таких злодеев сроду не видывал». И тут он прав-правешенек, уж я-то знаю, что это за народ; того и гляди напялят на голову тебе раскаленный горшок, — печально продолжал Джоб. — «Пришло твое времечко», — сказал отец и еще, прежде чем уйти, добавил, что скоро, мол, мы свидимся, будем вместе, а ведь отец и я никогда не могли пробыть вместе больше трех дней, обязательно поцапаемся — и врозь; и если уж мы свидимся, то, верно, будет то же самое.

— Уж не думаешь ли ты, что тебе угрожает смерть, потому что тебе приснился старый отец? — сказал я. — Если бы всякий человек, которому привиделся отец, умирал, что было бы с тем, кому привиделась бы мачеха?

— Вам бы только посмеяться надо мной, сэр, — сказал Джоб. — Но вы же не знаете моего старого отца. Будь на его месте кто другой — ну хоть тетя Мэри, она у нас такая бестолковщина, — я бы даже и думать не думал об этом, но мой отец, хоть у него и семнадцать детей, всегда был с большой ленцой, уж он ни за что бы не притащился сюда просто так. Нет уж, сэр, ежели он приходил, то, значит, не зря. Что поделаешь, сэр, рано ли, поздно — мы все помрем, не хочется только помирать в таком месте, где тебя и за тысячу золотых монет не похоронят по христианскому обряду. Я всегда старался поступать по совести, сэр, честно исполнял свой долг, и, ежели бы отец не говорил со мной пренебрежительно, будто я в чем провинился, хотя у меня всегда были хорошие рекомендации и характеристики, я бы, конечное дело, так не тревожился. Надеюсь, я был хорошим слугой вам и мистеру Лео — да благословит его Господь! Кажется, только вчера я водил его по улице с дешевым хлыстиком в руке; и, ежели вы когда-нибудь выберетесь отсюда — про вас-то отец ничего не говорил, — вы уж поминайте добром мои белые косточки и никогда больше не читайте этих греческих завитушек на цветочных горшках, вы уж простите, сэр, ежели я что не так говорю.

— Успокойся, Джоб, успокойся, — сказал я ему серьезным тоном. — Все это ерунда, сам знаешь. Не забивай себе голову всякой дурью. Мы пережили уже много удивительных событий — и ничего; Бог даст, и дальше все будет хорошо.

— Нет, сэр, — ответил Джоб с убежденностью, которая неприятно меня поразила, — скоро мне конец, и я это чую, вот у меня и скребут кошки на душе, ведь я не знаю, откуда ждать беды. Садишься обедать, а сам думаешь: может быть, тебе подсыпали отравы, — и кусок встает поперек горла; проходишь мимо этих темных кроличьих нор и думаешь: сейчас тебя пырнут ножичком, о господи, так страх и пробирает. Еще хорошо, ежели нож будет остро наточенный и ты помрешь сразу, как эта бедная девушка, да простит меня Бог за то, что я говорил плохо о покойнице, хотя она так быстро окрутилась с мистером Лео, что это просто неприлично. Одна у меня надежда, — тут Джоб слегка побледнел, — что на мою голову не нахлобучат этот раскаленный горшок.

— Что ты несешь? — перебил я. — Чушь!

— Может быть, — сказал Джоб, — не стану вам перечить, ведь вы мой хозяин, прошу вас только, сэр: куда бы ни пошли, пожалуйста, берите меня с собой — среди добрых людей и помирать не так страшно. А сейчас, сэр, я принесу вам завтрак. — И он вышел, оставив меня в сильной тревоге.

Я был глубоко привязан к старому Джобу — одному из самых хороших и честных людей, каких мне доводилось встречать в разных слоях общества, он был скорее нашим другом, чем слугой, и при одной мысли, что с ним может стрястись какая-то беда, комок подступил у меня к горлу. Под его нелепыми рассуждениями скрывалась глубокая уверенность в близости смерти; такие предчувствия чаще всего не оправдываются, они легкообъяснимы, как, например, это, явно навеянное непривычной и очень мрачной обстановкой, в которой оказалась его жертва, — и все же по спине у меня пробежал холодок; каким бы нелепым ни казалось иногда предчувствие, искренняя убежденность в том, что оно непременно сбудется, вселяет невольный страх. Вскоре принесли завтрак, одновременно появился и Лео, который ходил погулять, чтобы собраться, как он сказал, с мыслями; я был очень рад видеть их обоих, тем более что их присутствие отвлекало меня от гнетущих мыслей. После завтрака мы все отправились на прогулку и смотрели, как амахаггеры засевают поле тем самым зерном, из которого варят пиво. Сев они производили точно так, как описывается в Священном Писании: сеятель с мешочком из козьей кожи на поясе ходил взад и вперед, разбрасывая пригоршни семян. Для нас было большим облегчением видеть, как эти суровые люди занимаются таким обыденным и приятным делом: оно как бы объединяло их со всем человечеством.

На обратном пути нас перехватил Билали, он сказал, что Она выразила желание нас видеть, и мы, не без некоторого душевного трепета, направились в ее покои, ибо невозможно было предвидеть, как поступит Айша в том или ином случае. Близкое знакомство с ней могло порождать и порождало страсть, восхищение и ужас, но, конечно же, не презрение.

Слуги, как обычно, ввели нас в ее «будуар»; после их ухода Айша вновь открыла лицо и велела Лео поцеловать ее; невзирая на не улегшиеся еще угрызения совести, он исполнил ее веление с большей готовностью и рвением, чем того требовала простая учтивость.

Она положила свою белую руку ему на голову и нежно заглянула в глаза:

— Ты, вероятно, думаешь, мой Калликрат, когда ты наконец назовешь меня своею и мы превратимся в одно слитное целое? Сейчас скажу. Прежде всего ты должен стать таким же, как я, — не бессмертным, ибо я не бессмертна, а по возможности неуязвимым для стрел Времени, которые будут отлетать от брони твоей жизненной силы, как солнечные лучи отражаются от воды. Но пока еще я не могу соединиться с тобой, ибо мы различны, пламя, исходящее от моего существа, может опалить, а то и погубить тебя. Ты даже не сможешь смотреть на меня подолгу: у тебя заболят глаза, закружится голова, поэтому, — она кокетливо склонила голову, — я вынуждена закрыть лицо. — Однако она этого не сделала. — Послушай, я не хочу испытывать твое терпение; сегодня вечером, за час до заката, мы отправимся в путь, и к завтрашнему вечеру, если все будет хорошо и я не заблужусь, а я надеюсь, что не заблужусь, мы уже достигнем Источника жизни, ты искупаешься в пламени и обретешь величие и красоту, каких не обретал еще до тебя ни один мужчина, и тогда, Калликрат, ты назовешь меня супругой, а я назову тебя супругом.

В ответ на эту поразительную новость Лео пробормотал что-то невнятное, не знаю, что именно; Она слегка посмеялась над его смятением и продолжала:

— И ты тоже, о Холли! Ты тоже получишь от меня этот дар, — и вот тогда ты воистину станешь вечнозеленым древом — таков будет мой дар; ты пришелся мне по душе, Холли, ибо ты не такой глупец, как большинство сыновей человеческих, — и хотя ты исповедуешь религию такую же несуразную, как и те, прежние, ты все же не разучился услаждать слух женщин приятными словами о красоте их глаз.

— Вот оно что, старина, — шепнул Лео в порыве неожиданной веселости. — Ты тут, оказывается, ублажал ее комплиментами. Не ждал от тебя.

— Благодарю, Айша, — ответил я, стараясь сохранять достоинство. — Если место, которое ты описываешь, и впрямь существует и в этом странном месте и впрямь можно обрести великую способность отвращать приход смерти, я все равно не приму твоего дара. Этот мир, о Айша, для меня отнюдь не мягкое гнездышко, где мне хотелось бы вечно нежиться. Земля наша — мать с каменным сердцем: вместо хлеба насущного она дает своим детям лишь камни. Камни вместо еды, прогорклая вода вместо сладкой питьевой и розги вместо ласки. Кому захочется продлить эти муки на много существований? Взвалить на себя тяжкое бремя воспоминаний о днях ушедших и утраченных возлюбленных, бремя сострадания к соседу, чьим горестям мы не можем помочь, бремя мудрости, которая не приносит с собой никакого утешения? Умирать мучительно, наша нежная плоть содрогается при мысли о том, что станет добычей червей, пусть даже этого не почувствует, она трепещет от страха перед Неведомым, скрытым под саваном. Но еще мучительнее, по моему убеждению, было бы жить тысячелетиями, подобно вечнозеленому древу, прекрасному снаружи, но иссохшему и трухлявому внутри, чувствуя, как твое сердце тайно точат другие черви — черви воспоминаний.

— Подумай, Холли, — сказала она, — но ведь долгая жизнь, невиданная сила и красота обещают власть и многое другое, что дорого мужчине.

— Так ли уж это ценно, о царица? — ответил я. — Не мыльный ли пузырь? Честолюбие — бесконечная лестница: как бы высоко ты ни вскарабкался, тебе все равно не достигнуть верхней ступени. Стремление ввысь неутолимо: человек, им охваченный, не зная отдыха, взбирается все выше и выше, а над ним по-прежнему бессчетные ступени. Богатство утомляет, приедается до тошноты и перестает приносить удовольствие или радость, на него нельзя купить и одного часа душевного спокойствия. У мудрости нет пределов, поэтому у нас нет никакой надежды на ее постижение. Более того, стремясь к познанию, мы лишь яснее понимаем собственное невежество. Проживи мы хоть десять тысяч лет, сможем ли мы постичь тайну солнц и необъятного пространства за ними, постичь, чья десница вознесла их так высоко в небеса? Охваченные неутолимой жаждой мудрости, не будем ли мы с каждым днем все сильнее убеждаться в тщете нашего к ней стремления? И даже если мы обретем мудрость, не будет ли она подобна одному из светильников, озаряющих эти большие пещеры: чем ярче его сияние, тем гуще окружающий мрак? Чего истинно ценного сможем мы достичь, удлинив нашу жизнь?

— Но ведь есть же любовь, мой Холли, любовь, которая делает этот мир прекрасным, обожествляет даже прах под нашими ногами. Жизнь, полная любви, катится величавым потоком, льется, словно вдохновенная музыка, что на своих орлиных крыльях возносит сердца слушателей над позорными деяниями и безумствами мира.

— Может быть, — ответил я, — но если твоя возлюбленная сломанной тростинкой вонзается тебе в сердце или если твоя любовь не встречает ответного чувства — что тогда? Зачем высекать письмена своих горестей на каменной плите, если достаточно начертать их на воде? Нет, Айша, я проживу отпущенное мне время, состарюсь вместе со своим поколением и умру в назначенный час, чтобы уйти в забвение. Ибо я верю в истинное бессмертие, по сравнению с которым тот небольшой промежуток времени, что ты мне можешь подарить, не более чем палец рядом с этим обширным миром; и знай: то бессмертие, которое обещает мне моя религия, будет свободно от уз, связывающих мой дух здесь, на земле. Плоть уязвима для горя, порока и скорпионьего яда греха, но, когда с нас спадет плотская оболочка, наш дух ярко воссияет в облачении вечного добра; и дышать он будет не обычным атмосферным воздухом, а эфиром благороднейших мыслей, рядом с которыми покажутся тяжеловесными и грубыми высочайшие устремления нашего мужества и чистейшее благоухание девичьей молитвы.

— Высоко устремлен твой взгляд, — со смешком ответила Айша, — и голос твой вещает громко и уверенно, подобно трубному гласу. Но ведь ты говоришь о том самом Неведомом, что скрыто от нас саваном. И смотришь глазами твоей религии, видя будущее через цветное стекло своего воображения. Странные картины того, что будет, рисует себе человечество, пользуясь кистью веры и пестрыми красками фантазии. Не менее странно и отсутствие между ними сочетания. Я могла бы рассказать тебе... но зачем? Для чего отнимать у шута его погремушку? Не будем больше об этом, но помни, о Холли, когда ты достигнешь дряхлости и старческое слабоумие начнет творить хаос в твоем мозгу, ты еще горько пожалеешь, что отверг этот царский дар. Но так уж устроен мир: человек никогда не довольствуется тем, что у него под рукой. Он отшвыривает светильник, который помог бы ему найти дорогу во мгле, потому что это не звезда. Счастье маячит перед ним, словно болотный огонек, но он хочет схватить и этот огонек, и звезду. Он пренебрегает красотой, потому что чьи-то губы кажутся ему слаще, пренебрегает богатством, потому что у кого-то больше сребреников, пренебрегает славой, потому что есть люди более великие. Ты сам это говорил, я только обращаю твои же слова против тебя. Ты мечтаешь сорвать звезду с неба. Я не верю, что это возможно, и считаю, что ты поступаешь глупо, мой Холли, отшвыривая протянутый тебе светильник.

Я молчал: не мог же я объяснить, тем более в присутствии Лео, что с тех пор, как увидел ее лицо, оно неотступно стоит и всегда будет стоять у меня перед глазами и что у меня нет желания продлить жизнь, которая будет отравлена мучительными воспоминаниями и нестерпимой горечью неразделенной любви. Так оно было, так оно, увы, остается и по сей день!

— А теперь, — продолжала Она, меняя и тон, и тему разговора, — расскажи мне, мой Калликрат, как тебе удалось отыскать меня здесь, ведь я еще ничего об этом не знаю. Вчера ты сказал, что Калликрат — тот, кого ты видел, — твой предок. Расскажи об этом подробнее — ты очень молчалив.

По ее просьбе Лео поведал удивительную историю о серебряной корзинке и черепке с надписью, сделанной его прародительницей, египтянкой Аменартой. Айша слушала внимательно и, когда он закончил, обратилась ко мне с такими словами:

— Не говорила ли я тебе, о Холли, — это было во время болезни моего возлюбленного, — что добро может порождать зло, а зло — добро, что сеятель не знает, каким будет урожай, а занесший руку — куда придется его удар? И вот видишь, египтянка Аменарта, царственная дщерь Нила, которая меня ненавидела и которую я по сей день ненавижу, ибо, как там ни суди, она все же одержала надо мной верх, сама же и привела ко мне моего возлюбленного. Из-за нее я убила его, но благодаря ей же он возвратился ко мне. Она замышляла зло против меня, посеяла семена, чтобы я пожала плевелы, и что же? Более щедрого дара не мог бы мне дать весь мир; попробуй вписать этот квадрат в круг твоих понятий о добре и зле, о Холли! А ведь эта женщина, — помолчав, продолжала она, — завещала своему сыну убить меня, чтобы отомстить за отца. Ты, мой Калликрат, как бы и отец и сын одновременно, и если ты хочешь отомстить мне и за себя, и за свою прародительницу... вот, смотри... — Она упала на колени и приспустила еще ниже корсаж своего белого платья, обнажив грудь цвета слоновой кости, — смотри: здесь бьется мое сердце, а под рукой у тебя лежит тяжелый, длинный и острый кинжал — самое подходящее оружие, чтобы убить заблудшую женщину. Возьми же его и отомсти. Вонзи его в мою грудь по самую рукоятку! Так ты отомстишь, Калликрат, и проживешь всю жизнь в счастливом сознании исполненного долга, завещанного тебе Минувшим.

Лео посмотрел на нее, протянул ей руку и помог встать.

— Ты прекрасно знаешь, Айша, — печально заговорил он, — что я не могу поднять на тебя руку, даже если хотел бы отомстить за ту, что ты убила вчера. Я всецело в твоей власти, твой покорный раб. Как же я могу убить тебя? Скорее уж я покончу с собой.

— Я вижу, ты уже начинаешь любить меня, Калликрат, — сказала она, улыбаясь. — А теперь расскажи мне о своей стране и о ее великом народе, он ведь велик, не правда ли? Ваша империя подобна римской? Не сомневаюсь, что ты хотел бы вернуться туда, — и это хорошо, не оставаться же тебе здесь, в пещерах Кора, всю жизнь! Когда ты станешь таким же, как я, мы уедем отсюда — уж я найду обратный путь, можешь не сомневаться, — в ту твою Англию и заживем, как подобает людям столь могущественным. Две тысячи лет дожидалась я дня, когда наконец смогу покинуть эти постылые пещеры, — этот день уже близок, и мое сердце прыгает от радости, как малое дитя в предвкушении веселой забавы. Ты будешь править этой Англией.

— Но у нас уже есть королева, — поспешил перебить Лео.

— Ну и что? — пожала плечами Айша. — Мы ее свергнем.

Мы оба смущенно хмыкнули и объяснили, что скорее позволим отрубить себе голову, чем посягнем на власть ее королевского величества.

— Странно! — удивилась Айша. — Неужели бывают такие королевы, которых любит народ? Видимо, мир сильно переменился с тех пор, как я поселилась в Коре.

Мы еще раз объяснили ей, что изменилась сама суть монархического правления и что наша правительница пользуется любовью и уважением всех здравомыслящих людей в ее обширных владениях. Мы также сказали, что подлинная власть — в руках народа и что судьба страны определяется голосованием низших, наименее образованных классов общества.

— А, — сказала Она, — так у вас демократия, стало быть есть и тиран: я давно уже заметила, что демократическое правление, не опирающееся на собственную твердую волю, в конце концов порождает и боготворит тирана.

— Да, — согласился я, — у нас есть свои тираны.

— Что ж, — сдержанно обронила Она, — мы можем уничтожить всех этих тиранов, так чтобы страной правил Калликрат.

Я поспешил уведомить Айшу, что у нас в Англии нельзя безнаказанно «уничтожать» своих врагов и что любое посягательство на чужую жизнь преследуется законом, который предусматривает самые суровые кары, вплоть до эшафота.

— Закон, — презрительно рассмеялась Она, — закон! Неужели ты не понимаешь, о Холли, что я выше всякого закона; так же высоко будет стоять и мой Калликрат! Человеческий закон для нас — что северный ветер для горы. Ветер не может разрушить гору, но гора останавливает ветер... А теперь, прошу тебя, оставь меня, — продолжала она, — и ты тоже, мой Калликрат, я должна приготовиться к путешествию; приготовьтесь и вы со своим слугой. Много вещей с собой не берите, наше путешествие продлится, я надеюсь, не более трех дней. Затем мы вернемся сюда, и я придумаю, как нам навсегда покинуть гробницы Кора. Поцелуй мне руку.

По пути к себе я сосредоточенно размышлял о той устрашающей проблеме, которая встала перед нами. Грозная Она полна решимости отправиться в Англию, и я с внутренним содроганием думал о возможных последствиях ее пребывания там. Я знал, каково ее могущество, и не сомневался, что она не остановится ни перед чем. Даже если какое-то время нам удавалось бы ее удерживать, в конце концов ее гордый, честолюбивый дух все равно бы вырвался из узды и постарался возместить долгие столетия одиночества. В случае необходимости, если бы сила ее красоты оказалась недостаточной для достижения задуманных целей, Она не преминула бы пустить в ход свои сверхъестественные способности, «уничтожая» всех, кто оказался бы на ее пути, а так как умереть она не могла, насколько мне известно, ее нельзя даже было убить[47], ничто не могло бы остановить ее. У меня нет ни малейших сомнений, что в конце концов она обрела бы неограниченную власть над британскими владениями, а может быть, и над всем миром; и хотя я уверен, что под ее правлением Англия стала бы самой славной и процветающей империей, которую только знал мир, — это было бы достигнуто ценой ужасающего истребления людей.

Все это казалось сном, плодом причудливой фантазии и, однако же, было реальностью — удивительной реальностью, с которой скоро придется считаться всему миру. Каково же значение всего этого? По зрелом размышлении я пришел к единственно возможному выводу, что поразительное существо, столько лет томившееся в оковах своей страсти и относительно до сих пор безвредное, призвано самим Провидением изменить существующий миропорядок, установив совершенно незыблемую власть, которая в своем стремлении изменить все к лучшему не потерпит никаких возражений, никакого сопротивления — как сама Судьба.

Наши приготовления поглотили не так уж много времени. Мы положили в мою походную сумку смену одежды и башмаки, мы также взяли с собой наши револьверы и одно ружье с достаточным запасом амуниции — подобная предусмотрительность уже не раз спасала нам жизнь. Все наши остальные вещи, включая тяжелые ружья, мы оставили в пещерах.

За несколько минут до назначенного времени мы все собрались в «будуаре» Айши, она уже ожидала нас, набросив темную мантию поверх обычных своих покрывал.

— Ну что, вы уже готовы? — спросила она. — Нам предстоит великое, но опасное дело.

— Да, — ответил я, — хотя я лично не верю в его успех.

— О мой Холли, — сказала она, — ты напоминаешь мне этих древних иудеев, о которых я до сих пор не могу вспомнить без раздражения: они были такие недоверчивые, с трудом воспринимали новые мысли. Если мое зеркало не лжет, — она показала на фонтанчик с кристальной водой, — тропа все еще сохранилась. Сегодня мы начнем новую жизнь, и кто знает, чем все это кончится.

— Да, — откликнулся я, — кто знает, чем все это кончится.

У самого выхода из пещеры нас ожидал единственный паланкин с шестью глухонемыми слугами-носильщиками; я был рад увидеть вместе с ними и нашего старого приятеля Билали, к которому испытывал искреннюю симпатию. По соображениям, которые вряд ли стоит здесь излагать, Айша решила, что мы все, кроме нее, пойдем пешком, чему мы только обрадовались, ибо нам уже надоело сидеть в пещерах, возможно, замечательных саркофагах — если только по отношению к гробницам, которые отнюдь не являлись пожирателями хранившихся в них тел[48], можно употребить это слово, — но не очень-то уютных жилищах для живых людей вроде нас. То ли по случайности, то ли по особому повелению Айши, но на площадке перед пещерой, где мы наблюдали этот ужасный танец, не было видно ни одного амахаггера. Ни одной души. Поэтому я предполагаю, что о нашем отбытии не знал никто, кроме глухонемых прислужников, а они, конечно же, никак не могли проговориться.

Через несколько минут мы уже быстро шагали по большой долине, дну бывшего озера, которая походила на гигантский изумруд в оправе из мрачных утесов, и у нас снова было время поразмышлять над необычностью места, выбранного древними обитателями Кора для своей столицы, и над тем, сколько труда, изобретательности и строительного искусства понадобилось от них, чтобы осушить такое огромное водохранилище и обеспечить сток для дождевых вод. Более впечатляющего примера торжества человека над природой мне не приходилось видеть никогда в жизни, ибо, по моему убеждению, даже такие сооружения, как Суэцкий канал или туннель через Мон-Сени[49], ни по величию, ни по грандиозности замысла не идут ни в какое сравнение с этим древним проектом.

В эту пору дня в долине Кора обычно стоит восхитительная прохлада, что в какой-то степени вознаграждает за отсутствие всякого ветра, не проникающего в эту большую каменную чашу, поэтому идти было очень приятно. После получасовой ходьбы мы увидели вдали развалины города — это и был Кор, как объяснил нам Билали. Зрелище было удивительное, и с каждым пройденным шагом наше восхищение все росло и росло. Кор, если сравнить его с Вавилоном, Фивами или каким-либо другим древним городом, — не так уж и велик. Вся территория, обнесенная крепостной стеной, — чуть более двенадцати квадратных миль. Когда мы подошли к этой стене, то увидели, что кое-где земля под ней осела, кое-где обвалилась, но общая высота ее составляла не больше сорока футов. Стена эта предназначалась, видимо, не для защиты от внешних врагов — город был укрыт естественным ограждением, куда более надежным, чем любое укрепление, которое могли бы возвести человеческие руки, — а скорее служила для украшения; как оборонительное сооружение она могла понадобиться лишь в случае возникновения внутренних распрей. Сложена она была из тесаных камней, очевидно привезенных из больших пещер; при сравнительно небольшой высоте она отличалась значительной шириной и по всей своей длине была окружена большим, футов в шестьдесят, рвом, кое-где еще заполненным водой. Мы достигли этого рва за десять минут до того, как солнце окончательно зашло, перебрались через него по остаткам рухнувшего моста и с некоторым трудом взобрались на крепостную стену. Жалею, что мое перо не может передать величие открывшегося зрелища. Перед нами в багровом мерцании заходящего солнца на мили и мили простирались величественные руины: колонны, храмы, святилища, царские дворцы, между которыми виднелись поросли зеленого кустарника. Крыши у всех зданий давно уже сгнили и обвалились, но массивные стены и высокие колонны, сложенные из исключительно твердого камня, все еще стояли в своей первозданной целости[50].

Прямо от нас уходила прямая, как стрела, главная улица, она была очень широкая, шире набережной Темзы. Позднее мы увидели, что она вымощена блоками того же тесаного камня, который шел на возведение стен, поэтому на ней плохо приживались трава и кусты. Зато там, где некогда были разбиты сады и парки, разрослись теперь густые джунгли. Даже издали легко было определить, где пролегали улицы: трава на всем их протяжении росла чахлая и жухлая. По обеим сторонам главной улицы располагались обширные кварталы развалин, во времена минувшие их, по моим предположениям, разделяли сады, но теперь на их месте был густой, спутанный кустарник. Почти все сооружения были с колоннами, для их постройки использовался цветной камень — вот, пожалуй, и все, что мы могли разглядеть в гаснущем свете дня, торопливо проходя по главной улице, на камни которой, как я убежден, тысячелетиями не ступала нога человека[51]. Вскоре мы достигли гигантского нагромождения камней, очевидно остатков древнего храма, занимавшего по меньшей мере четыре акра; здесь было множество дворов, один внутри другого, наподобие китайских шаров из слоновой кости; отделялись дворы друг от друга огромными колоннами. Любопытно отметить форму этих колонн, не похожих ни на какие другие: в середине они были уже, а вверху и внизу — шире. Сначала мы полагали, что они являются обобщенными изображениями женского тела, излюбленная тема древних зодчих, к какой бы религии они ни принадлежали. На другой день, однако, поднимаясь по склону горы, мы увидели множество величественных пальм точно такой же формы, и я не сомневаюсь, что первый создатель этих колонн почерпнул свое вдохновение из плавных изгибов этих пальм, точнее — их прародительниц, которые восемь или десять тысяч лет назад, как и сейчас, украшали склоны горы, тогда еще берега вулканического озера.

Перед огромным храмом, почти не уступающим размерами фиванскому Карнаку, с большими колоннами, которые достигали восемнадцати-двадцати футов в основании и семидесяти футов в высоту, наша немногочисленная процессия остановилась, и Айша сошла с паланкина.

— Здесь было место, Калликрат, — сказала она подбежавшему, чтобы ей помочь, Лео, — где можно остановиться на ночлег. Две тысячи лет назад ты, я и эта змея-египтянка побывали в этом месте, но с тех пор ни я, ни кто-либо другой ни разу не заходили сюда; возможно, оно обвалилось.

И, сопровождаемая нами, Она прошла по длинному пролету разбитых, поломанных ступеней во внешний двор и осмотрелась в полутьме. После короткого раздумья она сделала несколько шагов вдоль стены слева и остановилась.

— Да, это самое место, — сказала она, знаком подзывая двоих немых, нагруженных провизией и нашими вещами.

Один из них вышел вперед, достал светильник и зажег его от своей жаровни (в своих путешествиях амахаггеры почти всегда носят с собой легкие небольшие жаровни с тлеющими углями). Жаровня снабжалась трутом из измельченных остатков мумий с добавлением какой-то горючей жидкости; если пропорция выдерживалась точно, эта омерзительная смесь тлела часами[52]. Как только светильник разгорелся, мы все вошли в дверной проем и оказались в комнате, выдолбленной в толще стены, здесь стоял массивный стол, из чего я заключил, что эта комната использовалась как жилая, возможно, это была келья для привратника храма.

Приведя комнату, насколько это позволяли обстоятельства и темнота, в порядок, мы — я говорю о Лео, Джобе и себе — перекусили холодным мясом; Айша же, как я уже имел случай сказать, не притрагивалась ни к чему, кроме фруктов, лепешек и воды.

Пока мы ужинали, над горами всплыла полная луна, и ее серебряный свет заструился через дверной проем в комнату.

— Догадываешься ли ты, почему я привела вас сегодня именно сюда, мой Холли? — спросила Айша. Подперев голову рукой, Она наблюдала, как царица ночи восходит над торжественными колоннами храма. — Я привела вас сюда... Ну, не странно ли, Калликрат, что ты лежишь сейчас как раз на том самом месте, где покоилось твое мертвое тело, тогда... по пути в пещеры Кора? Все это ожило в моей памяти. Ужасное зрелище — я словно вижу его воочию. — И она вздрогнула.

Лео вскочил и поспешно пересел на другое место. Воспоминания, такие трогательные для самой Айши, были ему явно не по душе.

— Я привела вас сюда, — продолжала Айша, — чтобы вы могли полюбоваться редчайшей по красоте картиной — развалинами Кора в сиянии полной луны. Когда вы поужинаете — я хотела бы научить тебя, Калликрат, довольствоваться лишь фруктами, но это придет само собой после огненной купели; я тоже когда-то ела мясо, как хищный зверь, — итак, когда вы поужинаете, мы пойдем погулять, и я покажу вам большой храм и божество, которому поклонялись жители Кора.

Разумеется, мы сразу поднялись и вышли. И снова мое перо обнаруживает свое бессилие. Даже если бы я знал все измерения и особенности разбивки храмовых дворов, я не решился бы утомлять внимание читателей их бесконечным перечислением; я не знаю, как описать величественные руины, что мы видели, — это едва ли не свыше сил человеческих. Сумрачный двор за двором, ряд за рядом могучих колонн — многие из них (особенно портальные) все в резьбе от подножия до капители, пустой зал за залом, более красноречивые для воображения, чем любая многолюдная улица. И везде — могильная тишина, ощущение полного одиночества, задумчивый дух минувшего. Как все это прекрасно и как гнетуще! Мы боялись громко говорить. Сама Айша стояла с непривычно оробевшим видом среди развалин столь древних, что по сравнению с ними ее возраст казался совершенно незначительным; мы же переговаривались шепотом: его тихие отголоски плыли от колонны к колонне, пока не тонули в спокойной тишине. Ярко сияла луна, озаряя колонны, дворы и обвалившуюся кое-где крепостную стену, скрывая своей серебристой завесой все следы разрушения и придавая еще большее великолепие седому величию руин. Трудно представить себе что-либо более прекрасное, чем древнее святилище в лучах луны. Сколько тысячелетий мертвое небесное око и простершийся внизу мертвый город смотрят по ночам друг на друга и в полном уединении рассказывают друг другу о прошлой жизни и славе! А лунный свет все струился и струился; по траве, будто призраки древних жрецов, блуждающих вокруг святилища, скользили спокойные тени; тени становились все длиннее и длиннее, красота и величие этой картины, вездесущее присутствие смерти глубоко волновали наши сердца; безмолвие громче, чем победные кличи огромного войска, говорило о царственной пышности минувшего, поглощенного могилой и безвозвратно канувшего в забвение.

— Пойдем, — сказала Айша, после того как мы вдосталь полюбовались этим зрелищем. — Я покажу вам истинное чудо, прекраснейший каменный цветок, если, конечно, он уцелел и продолжает бросать вызов Времени, разжигая в людских сердцах стремление познать то, что скрыто завесой Неведомого. — И, не дожидаясь ответа, через обнесенные колоннами дворы она повела нас в самое сердце святыни.

И там в небольшом, ярдов пятьдесят на пятьдесят, внутреннем дворе мы увидели, может быть, самое великое аллегорическое творение искусства из всех, созданных гением человечества. В самом центре на квадратном каменном постаменте покоился огромный темного цвета каменный шар около сорока футов в поперечнике, на этом шаре, в мягкой лепке из лунных лучей и теней, высилась колоссальная крылатая фигура красоты столь неотразимой и божественной, что с первого же взгляда на нее у меня перехватило дух, а сердце перестало биться.

Статуя была высечена из мрамора, даже по прошествии стольких веков не утратившего своей изначальной чистоты и белизны; высота ее составляла чуть менее двадцати футов. Изображала она удивительно красивую и пропорционально сложенную женщину; большие размеры, казалось, только способствовали наиболее полному выявлению ее глубоко человечной, духовно-возвышенной красоты. Она слегка наклонялась вперед и, полураскрыв крылья, удерживала равновесие на шаре. Руки у нее были вытянуты, как будто она собиралась обнять нежно любимого человека; вся поза выражала трепетную мольбу. На ее необыкновенно стройной и грациозной фигуре не было никаких одеяний, поэтому вызывало особое удивление то, что ее голова повязана покрывалом, сквозь которое смутно проступали черты ее лица. Один из концов покрывала спадал на левую грудь, другой — поломанный — как бы реял по воздуху.

— Чье это изображение? — спросил я, как только смог наконец оторвать глаза от статуи.

— Неужто ты не можешь угадать, о Холли? — сказала Айша. — Где же твоя сила воображения? Это Истина, стоящая на земном шаре и призывающая детей совлечь с ее лица покрывало. На пьедестале есть надпись. Она, несомненно, заимствована из Священного Писания обитателей Кора. — Она подвела нас к постаменту, где еще сохранилась надпись, сделанная похожими на китайские иероглифы знаками, местами полустертыми, но все еще отчетливо различимыми, по крайней мере для Айши. Вот ее перевод:

Неужто же нет человека, который сумеет обнажить мой прекрасный облик? Я буду принадлежать тому, кто совлечет с меня покрывало; я подарю ему мир и спокойствие и двух прекрасных детей — Знание и Добролюбие.

И ответил некий голос: «Бессчетны сонмища тех, кто желает тобой владеть. Но ты Девственница и пребудешь ею до скончания времен. Ни один человек, рожденный смертной женщиной, не останется в живых, если совлечет с тебя покрывало, о Истина! Это дано только Смерти!»

Истина протянула руки и возрыдала, ибо ищущие так и не смогут ее найти, узреть ее лик.

— Как видишь, — сказала Айша, когда кончила переводить надпись, — народ древнего Кора поклонялся богине Истины; в ее честь он возводил святилища, ее он искал, хотя и понимал всю тщетность этих поисков.

Окидывая прощальным взглядом это аллегорическое творение, я восхищался его чистотой и совершенством, — казалось, в этой мраморной темнице заключен лучезарный живой дух, порождающий самые возвышенные благородные мысли. Никогда, пока я жив, не забуду это поэтическое видение красоты, воплощенное в камне; сожалею только, что не могу достойно его описать.

Мы повернулись и через обширные, залитые луной дворы направились в ту сторону, откуда пришли. Этой статуи я больше никогда не увидел, что особенно огорчительно, так как на большом каменном шаре, символе мира, можно было смутно различить какие-то линии; возможно, при свете дня мы бы увидели всю карту вселенной, как ее представляли себе обитатели Кора. Во всяком случае, изображение земли в виде шара свидетельствует о том, что эти древние поклонники Истины уже обладали элементарными научными познаниями.

На другой день глухонемые слуги разбудили нас еще до рассвета, и к тому времени, когда мы протерли глаза, наскоро умылись в родниковой воде, которая все еще заполняла полуразрушенный мраморный бассейн в центре большого прямоугольного северного двора, Айша уже стояла около паланкина, готовая продолжать путь, а старый Билали и два носильщика собирали наши вещи. Она, как обычно, закуталась в покрывала (уж не заимствовала ли она, кстати сказать, эту привычку у неизвестного ваятеля мраморной Истины?). Я заметил, однако, что у нее необычно подавленный вид — ни всегдашней жизнерадостности, ни гордой осанки, которая выделила бы ее среди многих тысяч женщин того же роста и сложения, будь даже они все в покрывалах. При нашем приближении Она подняла опущенную голову и приветствовала нас. Лео спросил у Нее, как она спала.

— Плохо, мой Калликрат, — ответила она, — плохо. Всю ночь мне снились странные ужасные кошмары, и я не знаю, что они могут предвещать. У меня такое чувство, будто мне угрожает большая беда, но какая беда может со мной случиться?.. Хотела бы я знать, — добавила она в приливе неожиданной нежности, — хотела бы я знать, мой Калликрат, если бы что-нибудь и впрямь случилось со мной, если бы я покинула тебя, вспоминал бы ты меня с любовью, ждал бы меня, как я столько веков ждала твоего возвращения? — Прежде чем Лео успел ответить, она продолжила: — Пора отправляться, нам предстоит еще долгий путь, но, прежде чем в небесной голубизне народится новый день, мы должны достичь Обиталища жизни.

Через пять минут мы уже шли через город; его развалины, смутно маячившие с обеих сторон в предутренних сумерках, одновременно и восхищали, и подавляли своим величием. Как раз в то мгновение, когда над всем этим баснословным запустением золотой стрелой пронесся первый луч солнца, мы уже достигли дальних ворот города, оглянулись в последний раз на величавые остатки седой старины, развалины зданий и колонн, все (исключая Джоба, который не находил во всем этом ничего привлекательного) глубоко вздохнули, сожалея, что у нас нет времени для более тщательного осмотра, и, перейдя через глубокий ров, вновь оказались на равнине.

Вместе с солнцем поднялось настроение и у Айши; когда пришло время завтракать, она была уже в обычном состоянии духа и с улыбкой приписала свое недавнее дурное настроение влиянию того места, где спала.

— Эти варвары говорят, что Кор — заколдованный город, — сказала она, — и, подлинно, я готова им поверить, ибо лишь один раз в своей жизни провела такую мучительную ночь. Я хорошо помню ее. Это было в том месте, где ты лежал у моих ног мертвый, Калликрат. Никогда больше туда не пойду, это не к добру.

После короткого привала для завтрака мы больше нигде не задерживались и к двум часам дня были уже у подножия горы, которая отвесной стеной уходила вверх на полторы или две тысячи футов. Здесь мы остановились, что нимало меня не удивило, ибо я не представлял себе, как мы можем продолжать путь.

— Ну а теперь, — сказала Айша, сходя с паланкина, — начинается самое трудное. Здесь мы должны оставить всех этих людей, дальше пойдем одни. — И, обращаясь к Билали, добавила: — Ты вместе с рабами будешь ждать нашего возвращения. Мы спустимся завтра днем; если нас не будет, все равно жди.

Билали смиренно поклонился и сказал, что ее повеление будет выполнено, даже если ему придется ждать до глубокой дряхлости.

— Я думаю, что этому человеку, о Холли, — Она указала на Джоба, — лучше остаться с ними, ибо, если ему изменят отвага и мужество, с ним может случиться какое-нибудь несчастье. И тайны того места, куда мы направляемся, не для глаз простых смертных.

Я перевел ее слова Джобу, но он, чуть не со слезами на глазах, умолял взять его с собой. Он сказал, что с ним не случится ничего хуже уже случившегося и что смертельно боится остаться с этой «немой братией», которая при первом же удобном случае нахлобучит на него раскаленный горшок.

Я перевел его ответ Айше, она пожала плечами и сказала:

— Ну что же, пусть идет с нами, мне это все равно; если с ним что-нибудь случится, он сам будет виноват; к тому же он понесет светильник и вот это. — Она показала на узкую доску в шестнадцать футов, привязанную к длинному шесту паланкина; я полагал, что она предназначается для более удобного крепления занавесок, но оказалось, что у нее какое-то другое назначение, связанное с нашим дальнейшим путешествием.

Соответственно, Джобу вручили эту очень прочную, хотя и легкую доску и один из светильников. Второй светильник я взвалил себе на спину вместе с кувшином светильного масла, тогда как Лео нагрузился провизией и бурдюком с водой. Она велела Билали и шестерым немым носильщикам укрыться в роще цветущих магнолий, в ста шагах от нас, и под страхом смертной казни не выходить оттуда, пока мы не скроемся из виду. Они низко поклонились и ушли; на прощание старый Билали дружески пожал мне руку и шепотом выразил свою радость по поводу того, что Та, чье слово закон, берет в это необычное путешествие не его, а меня, — и, по чести сказать, я склонен был с ним согласиться. Через минуту они удалились; Айша коротко осведомилась, готовы ли мы, повернулась и посмотрела вверх, на возвышающийся над нами утес.

— Ума не приложу, Лео, — сказал я, — как мы туда заберемся: это же отвесная стена.

Лео только пожал плечами, он был в каком-то странном завороженном состоянии, не зная, чего и ждать, — и в то же мгновение Айша начала подниматься по склону; нам ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. С удивительной легкостью и изяществом она перебиралась со скалы на скалу, используя каждый выступ. Подъем оказался, однако, не таким трудным, как представлялось, хотя нам и пришлось миновать одно-два опасных места, где лучше было не оглядываться; склон был все еще достаточно пологим; настоящая крутизна начиналась выше. Без особого труда мы поднялись футов на пятьдесят от нашей последней стоянки; если с чем и была морока, то только с доской; из-за нее нам пришлось отклониться на пятьдесят-шестьдесят шагов влево; мы двигались бочком, точно крабы. Наконец мы добрались до уступа, вначале довольно узкого, но постепенно расширявшегося и отклонявшегося, как лепесток цветка, во все более и более глубокую впадину; дальше начиналась узкая, как девонширская улочка, расщелина; теперь нас невозможно уже было увидеть снизу. Эта улочка (очевидно, естественного происхождения) через пятьдесят-шестьдесят шагов под прямым углом вывела нас к пещере такой неправильной, ломаной формы, как будто была проделана в месте наименьшего сопротивления чудовищным взрывом газа, что также свидетельствовало, на мой взгляд, о ее естественном происхождении. Все пещеры, высеченные обитателями Кора, отличались неизменной правильностью формы и симметрией. У входа в пещеру Айша остановилась и велела затеплить светильники, что я и сделал, оставив один светильник себе, а другой передав ей. Затем Айша первой углубилась в пещеру, выбирая путь с величайшей осторожностью, ибо кругом, как на речном дне, валялось множество валунов, а кое-где попадались и достаточно глубокие ямы, где легко можно было сломать ногу.

Пещера тянулась, насколько я мог судить, около четверти мили, и на то, чтобы пройти ее многочисленные изгибы и повороты, понадобилось более двадцати минут.

В самом ее конце мы остановились, и, пока я вглядывался во мрак, сквозь отверстие налетел внезапный вихрь, загасив оба светильника.

Айша позвала нас, и мы осторожно подошли к ней, за что были вознаграждены невероятно мрачным и величественным зрелищем. Перед нами зияло глубокое ущелье с неровными, зазубренными и рваными краями, созданное, по всей видимости, каким-то природным катаклизмом, подобно тому как молния расщепляет дерево. С той стороны, где мы стояли, вверх уходила отвесная стена, то же самое, очевидно, было и с другой стороны; в темноте трудно было определить ширину пропасти, но вряд ли она могла быть очень широка. Мы не видели ни ее очертаний, ни дна по той простой причине, что находились по меньшей мере на полторы-две тысячи футов ниже вершины утеса, сверху едва просачивался тусклый свет. Прямо за выходом из пещеры начинался очень странный на вид сужающийся скалистый выступ, длиной в пятьдесят футов, напоминающий петушиную шпору. Эта огромная шпора-скала висела в воздухе, прикрепленная только в самом своем основании.

— Здесь мы должны перейти через пропасть, — сказала Айша. — Берегитесь, чтобы у вас не закружилась голова и чтобы вас не сдуло ветром, ибо эта пропасть поистине бездонная.

И, не оставив нам времени на размышления, Она пошла вдоль узкого выступа; мы последовали за ней. Я шел за Айшей, Джоб, с трудом волоча доску, — за мной, Лео замыкал шествие. Мы не могли не восхищаться этой женщиной, которая с таким бесстрашием скользила по ужасной скале. Что до меня, то через несколько шагов, боясь поскользнуться, не устояв перед напором ветра, я опустился на четвереньки и пополз; так поступили и остальные двое.

Айша, однако, шла вперед; несмотря на порывы ветра, она не теряла равновесия и сохраняла полное хладнокровие. За несколько минут, следуя за Айшей, мы проползли около двадцати ярдов по этому подобию моста, который становился все уже и уже, — и тут вдруг налетел сильный вихрь. Айша лишь слегка наклонилась, но вихрь сорвал с ее плеч темную мантию, которая полетела, хлопая, как раненая птица. Страшно было смотреть, как она растворилась в черной мгле. Я вцепился руками в скалу и тревожно озирался, а каменная шпора под нами гудела, содрогаясь, как живая. Зрелище было не для робких. Мы как бы висели между небом и землей. Под нами — на сотни и сотни футов — провал, который чем глубже, тем темнее, можно только гадать, какова его глубина. Над нами — слой за слоем вихрящийся воздух, только где-то высоко-высоко полоска голубизны. И в довершение всего — облачка и мутные испарения, которые ветер с ревом гоняет по бездне, слепя и повергая нас в еще большее смятение.

Происходящее было настолько необычным и ирреальным, что мы даже не испытывали естественного страха, но и по сей день мне часто снится эта пропасть, и каждый раз я просыпаюсь в холодном поту, с бьющимся сердцем.

— Вперед! Вперед! — торопила белая фигура; после того как ветер унес мантию, Она осталась в белом одеянии и походила скорее на дух, оседлавший ветер, чем на земную женщину. — Вперед, вперед, или вы упадете и разобьетесь. Не смотрите вниз и крепко держитесь за скалу.

Повинуясь ей, мы медленно ползли по каменной шпоре, которая гигантским камертоном вибрировала под порывами оглушительно взвизгивающего, рыдающего ветра. А мы все ползли и ползли, оглядываясь лишь в случае крайней необходимости, пока наконец не добрались до расширения чуть больше обеденного стола в самом конце шпоры; она дрожала, словно мчащийся на всех парах корабль. Мы трое лежали на животах, тревожно озираясь вокруг, тогда как Айша стояла, спокойно выдерживая напор ветра, который развевал ее длинные волосы; Она как будто даже не замечала зияющей под нами страшной бездны; рука ее была протянута вперед. Только тогда мы наконец поняли, зачем нужна доска, которую с моей помощью тащил Джоб. Перед нами была пустота; по другую ее сторону в густой тени противоположного утеса что-то виднелось, но что именно — мы не могли различить: темно было как ночью.

— Надо подождать, — сказала Айша. — Скоро посветлеет.

Сначала я не понял, что она имеет в виду. Каким образом свет может проникнуть в это проклятое место? Пока я терялся в догадках, стигийскую мглу, точно огненный меч, прорезал луч заходящего солнца, озарив фигуру Айши, которая засверкала в неземном великолепии. Как описать необыкновенную, дикую красоту этого огненного меча, который рассекал тьму и похожие на венки клубы тумана. Я до сих пор не знаю, как он мог туда проникнуть, разве что через какую-нибудь трещину или отверстие в противоположном утесе, и притом в определенное время, на закате. Могу только сказать, что никогда не видел более поразительного эффекта. Огненный меч пронзил самое сердце темноты; все, что лежало на его пути, вплоть до малейших камешков, высвечивалось с необыкновенной яркостью, тогда как в нескольких ярдах от края его лезвия не было видно ничего, кроме скопления теней.

Этого луча света, очевидно, Она и ждала; к его появлению она и приурочила наше прибытие, зная, что все это с неизменной точностью повторяется изо дня в день в течение тысячелетий; только тогда мы смогли наконец рассмотреть, что перед нами. В одиннадцати-двенадцати футах от конца каменного языка, где мы находились, откуда-то из самой глубины бездны острием вверх поднимался каменный конус, похожий на голову сахара; его ближайшая часть отстояла от нас на сорок футов. Однако на круглой кольцевидной вершине этого конуса лежала огромная плита, что-то вроде ледникового валуна, возможно, это и был валун; конец плиты находился футах в двенадцати от нас. Гигантский камень балансировал на этой вершине, как полукрона на краю бокала; в ярком свете луча мы видели, как он покачивается под порывами ветра.

— Быстро! — кричала Айша. — Кладите доску — мы должны перейти через пропасть, пока не погаснет свет. У нас очень мало времени.

— Господи! — простонал Джоб. — Неужто она хочет, чтобы мы перешли на ту сторону? — И по моему знаку он подтолкнул ко мне длинную доску.

— Да, Джоб, да! — воскликнул я с нарочитой бодростью, хотя и мне отнюдь не улыбалась мысль идти по доске через пропасть.

Я передал доску Айше, она быстро перекинула ее от мыска дрожащей каменной шпоры к шатающейся плите. Затем, придавив доску ногой, чтобы ее не унесло ветром, Она повернулась ко мне.

— За то время, что я здесь не была, о Холли, — прокричала она, — каменная плита на той стороне стала раскачиваться еще сильнее, я не уверена, что она выдержит наш вес. Со мной ничего не случится, поэтому я пойду первая. — И, не говоря больше ни слова, она легко и уверенно перешла через шаткий мостик. — Ничего страшного! — успокоила она нас. — Держите доску, а я отойду к концу плиты, чтобы ваша тяжесть не нарушила равновесия. Иди же, Холли, свет скоро погаснет.

Я поднялся на колени, впервые в жизни мне стало дурно; без стыда признаюсь, что решимость мне изменила.

— Неужто ты боишься? — обратилось ко мне это странное существо, пользуясь коротким затишьем. Она походила на птицу, раскачивавшуюся на высокой ветке. — Тогда пропусти вперед Калликрата.

Это положило конец моей нерешительности: лучше свалиться в пропасть и разбиться, чем терпеть насмешки такой женщины; стиснув зубы, я двинулся по узкой, прогибающейся доске над зияющей пустотой. Я всегда плохо переносил высоту, но еще никогда не оказывался в столь ужасном положении. Какое это отвратительное до тошноты ощущение — идти по проседающей доске, которая лежит на двух неустойчивых опорах. Голова у меня кружилась, по спине ползли мурашки, я был уверен, что вот-вот упаду; каков же был мой восторг, когда я наконец простерся на каменной плите, которая покачивалась, как лодка на волнах. Помню только, что я коротко, но от всего сердца возблагодарил Божий промысел за свое чудесное спасение.

Затем настала очередь Лео, и, хотя вид у него был немного странноватый, он перешел через пропасть с ловкостью канатоходца. Айша протянула ему руку и сказала:

— Молодец, мой возлюбленный; ты смелый человек! В тебе еще жив старый греческий дух!

На той стороне оставался лишь старый Джоб. Он подполз к доске и завопил:

— Я не могу пройти через эту проклятую пропасть, сэр! Обязательно свалюсь.

— Ты должен перейти, — ответил я неуместно шутливым тоном, — должен перейти, это так же просто, как поймать муху. — Я, вероятно, употребил это выражение, чтобы успокоить Джоба, но на самом деле я не знаю ничего более трудного, чем поймать муху, особенно в жаркую погоду, кроме разве что поимки москита.

— Не могу, сэр, не могу.

— Пусть он идет, — сказала Айша. — Если он останется, то неминуемо погибнет. Свет уже гаснет. Сейчас станет темно.

Она была права. Солнце уже опускалось ниже отверстия или расщелины, сквозь которую пробивался его луч.

— Если ты останешься там, Джоб, ты погибнешь, — крикнул я. — Уже темнеет.

— Иди, Джоб, будь мужчиной! — проревел Лео. — Это нетрудно.

Вняв нашим настояниям, несчастный Джоб с ужасающим воплем распластался по доске; не смея идти во весь рост, он, свесив ноги в пустоту, стал подтягиваться все вперед и вперед, впрочем кто решится осудить его за это?

От резких движений его рук каменная плита — площадь ее опоры была очень невелика — опасно зашаталась, ко всему еще, когда он был уже на полпути, пламенный луч света вдруг погас: впечатление было такое, будто в занавешенной комнате задули светильник; ущелье, где по-прежнему выл ветер, затопила полная тьма.

— Ползи, Джоб, ради бога, ползи! — крикнул я в смертельном страхе; каменная плита под нами раскачивалась так сильно, что мы с трудом на ней удерживались. Положение было отчаянное.

— Господи, спаси! — возопил бедный Джоб из темноты. — Ой, доска соскальзывает! — Послышались громкие звуки возни; я подумал, что Джоб сорвался.

Но в этот миг его протянутая рука — она отчаянно цеплялась за воздух — встретилась с моей, я стиснул ее и потащил, потащил со всей силой, которой Провидению угодно было одарить меня с такой щедростью, — и через минуту, к моей радости, Джоб уже лежал, тяжело отдуваясь, рядом со мной. Но доска! Я почувствовал, как она выскользнула, ударилась концом о выступающую скалу и полетела в бездонный провал.

— Боже! — воскликнул я. — Как же мы вернемся?

— Не знаю, — отозвался Лео из темноты. — С меня достаточно того, что мы уже вытерпели сегодня. Я благодарю судьбу, что уцелел.

Айша подала мне руку, и я пошел следом за ней.

Дрожа от страха, я дошел до самого края плиты и вытянул вперед ногу, нащупывая, куда ступить. Но под ногой ничего не было.

— Сейчас я упаду, — задыхаясь, проговорил я.

— Доверься мне и иди вперед, — ответила Айша.

Учитывая все обстоятельства, нетрудно понять, что особого доверия к Айше я не испытывал, ибо хорошо знал ее характер. Она могла обречь меня на самую ужасную участь. Но жизнь иногда требует, чтобы мы возлагали свою веру на неведомые алтари, другого выхода у меня не было.

— Иди! — велела Она, и мне не оставалось ничего другого, как повиноваться.

Несколько ярдов я проехал по каменному склону, затем потерял под собой всякую опору. Я уже подумал было: конец, но в следующий миг мои ноги уперлись во что-то твердое — я стоял на каменном полу, вне досягаемости ветра, который выл где-то вверху. Не успел я возблагодарить Небо за его бесконечное милосердие, как послышался шум и возле меня оказался Лео.

— Привет, старина, — сказал он. — Ты уже здесь? Все это становится довольно интересным.

В следующий миг на нас с диким воплем свалился Джоб, сбив нас обоих с ног. Когда мы поднялись, Айша уже стояла среди нас; она велела зажечь светильники, которые, к счастью, не разбились, так же как и запасной кувшин со светильным маслом.

Я достал коробок вощеных спичек фирмы «Брайанти и Мей», и они вспыхнули в этом мрачном месте такими же веселыми огоньками, как если бы мы были в лондонской гостиной.

Через пару минут оба светильника уже горели: перед нами предстало любопытное зрелище. Мы, сбившись в кучку, стояли в пещере в десять футов длиной и шириной, и у всех у нас, кроме Айши, которая, скрестив руки, спокойно ждала, когда разгорятся светильники, был довольно ошеломленный вид. Пещера была частично естественная, частично выдолбленная в верхней части каменного конуса. Крышей служила шаткая каменная плита; задняя ее часть с полого спускающимся полом была выдолблена в каменной породе. Здесь было тепло и сухо — настоящая обитель отдохновения по сравнению с вершиной конусной скалы и дрожащей каменной шпорой.

— Ну что же, — сказала Она, — мы благополучно добрались до пещеры, хотя я опасалась, что каменная плита сорвется и упадет вместе с вами в бездонную пропасть, ибо эта расселина и впрямь не имеет дна, уходит в самое сердце земли. Вершина скалы, поддерживающая эту плиту, сильно искрошилась под ее тяжестью, тем более что плита все время покачивается. К сожалению, этот человек, — она кивнула в сторону Джоба; сидя на полу, он вяло вытирал лоб красным бумажным платком, — которого справедливо называют Свиньей, ибо он глуп, как свинья, уронил доску, и теперь мне придется придумать какой-нибудь способ выбраться отсюда, а это не так-то легко. Но пока отдыхайте и осматривайтесь. Как вы думаете, что это за пещера?

— Мы не знаем, — ответил я.

— Некогда, о Холли, это гнездо себе облюбовал один человек, который называл себя Нутом; здесь он прожил много лет, лишь один раз в двенадцать дней спускаясь за пищей, водой и маслом, которые люди в изобилии складывали у входа в туннель, по пути сюда.

Мы с удивлением подняли глаза, и Она продолжала:

— Да, это так. Нут, хотя и жил в более поздние времена, вобрал в себя всю мудрость сыновей Кора. Он был аскетом и философом, глубоко проник в тайны Природы; он-то и нашел огненный столп, который я вам покажу и который питает живую душу Природы; тот, кто совершил омовение в этой огненной купели, кто дышал ее жаром, будет жить, покуда жива сама Природа. Но этот Нут, как и ты, о Холли, не хотел воспользоваться открытой им тайной. Человек рождается для смерти, а не для вечной жизни, считал он. Он никому не говорил о том, что узнал, поэтому и жил здесь, где должен пройти всякий, кто ищет Дух жизни; амахаггеры, его современники, чтили его как святого отшельника. Когда я впервые попала в страну — знаешь ли ты, Калликрат, как это произошло? Когда-нибудь я расскажу тебе странную историю, — я услышала о философе Нуте, пришла сюда, дождалась, пока он выйдет за едой, и упросила его взять меня с собой, хотя мне и было страшно переходить через пропасть. Я очаровала его своей красотой и умом, растопила его сердце льстивыми словами, и в конце концов он показал мне Источник жизни и открыл его тайны, но он не разрешал мне вступить в пламя, и, опасаясь, как бы он меня не убил, я не стала нарушать его запрет, ведь он был очень стар, и я знала, что он скоро умрет.

Я выведала у него все, что ему было известно об удивительном Духе жизни, а известно ему было очень многое, ибо этот старец был истинно мудр; чистотой своей души, постоянным воздержанием и самоуглублением он сумел проникнуть за завесу, отделяющую то, что мы видим, от великих незримых тайн, шорох чьих крыльев мы иногда слышим над миром. Потом — всего через несколько дней — я встретила тебя, мой Калликрат, вместе с прекрасной египтянкой Аменартой и полюбила в первый и последний раз в своей жизни, однажды и навсегда, — тогда-то у меня и родилась мысль прийти сюда вместе с тобой, чтобы мы оба обрели дар долголетия. Когда мы явились в пещеру вместе с египтянкой — она не отпускала тебя ни на шаг, — старец Нут лежал мертвый, вот здесь, — Она показала на место, где я сидел, — укрытый своей белой бородой, как одеянием. С тех пор прошло столько времени, он давно уже истлел, а его прах разнес ветер.

Я пошарил в пыли под собой и наткнулся на что-то твердое. Оказалось, что это человеческий зуб, сильно пожелтевший, но все еще прочный. Я поднял его, чтобы Айша увидела мою находку.

— Да, — подтвердила она со смехом, — это, несомненно, его зуб. Вот и все, что сохранилось от Нута и его мудрости, — один зуб. Этот человек имел безграничную власть над жизнью, но сознательно не хотел пользоваться ею. Итак, он лежал мертвый, и мы спустились туда, куда я собираюсь вас повести; и, призвав на помощь всю свою смелость, отринув страх смерти, в надежде увенчать себя сверкающей короной жизни, я вступила в пламень, и в тот же миг огненная субстанция жизни — вы никогда не поймете, что это такое, покуда не почувствуете сами, — разлилась по моим жилам; я вышла оттуда бессмертная и божественно прекрасная. Я простерла руки к тебе, Калликрат, и сказала: «Вот я, твоя бессмертная невеста», но ты, ослепленный моей красотой, отвернулся и обвил руками шею Аменарты. И тогда меня охватила неистовая ярость, в припадке безумия я вырвала у тебя копье и вонзила его в твое тело, ты долго стонал, прежде чем умереть, и наконец умер у моих ног. Тогда я еще не знала, что могу убивать глазами и напряжением воли, поэтому поразила тебя копьем[53].

Итак, ты был мертв, и я горько рыдала, ибо обрела бессмертие, а ты был мертв. Так велико было мое горе, что, будь я смертной женщиной, мое сердце не выдержало бы и разорвалось. А она, смутлоликая египтянка, проклинала меня, призывая на помощь своих богов. Она молила Осириса, Исиду, Нефтиду, Хекет, Сехмет Львиноголовую и Сета[54] наслать на меня все мыслимые беды, все беды и непреходящее горе! Я и сейчас, как воочию, вижу ее темное лицо, склоняющееся надо мной в приступе гнева, но она не могла причинить мне вреда, а я... я не знаю, могла ли я что-нибудь с ней сделать. Да я и не пыталась, мне было все равно, мы вынесли тебя вместе. Потом я отправила египтянку через болота; она, кажется, выжила и родила сына и даже написала послание, которое привело тебя, ее мужа, ко мне, ее сопернице и твоей убийце.

Вот и вся история, мой любимый, и настал час, который достойно ее увенчает. Как и все на земле, эта история сочетает в себе и зло и добро; может быть, больше зла, чем добра, и начертана кровавыми письменами. Но она правдива, я ничего не утаила от тебя, Калликрат. И последнее, что я хотела сказать перед твоим испытанием. Сейчас мы войдем в обитель смерти, ибо жизнь и смерть сплетены в одно неразрывное целое, и кто знает, не произойдет ли что-нибудь такое, что опять разлучит нас. Я просто женщина, не пророчица и не могу читать в книге будущего. Я только знаю — со слов мудреца Нута, — что моя жизнь будет более длительной и яркой, чем у других. Но я не бессмертна. Поэтому прежде, чем пойти туда, скажи мне, о Калликрат, что ты подлинно прощаешь меня и любишь всем сердцем. Послушай, Калликрат, я свершила много зла: позапрошлым вечером я убила девушку, которая тебя любила, за то, что она ослушалась меня и посмела предречь мне несчастье, поэтому я и сразила ее. Будь же и ты осторожен, когда обретешь могущество: не наноси ударов в гневе или приступе ревности, ибо всесилие — опасное оружие в руках человека, склонного заблуждаться. Да, я совершила великий грех, но так же велика и любовь, которая опоила меня своей горечью; и все же я могу распознавать добро и зло, и мое сердце отнюдь не зачерствело. Твоя любовь, о Калликрат, откроет для меня врата избавления, тогда как моя страсть была тропой, которая вела к злу. Ибо неразделенная глубокая любовь — ад для сердец благородных, она сущее проклятие, но любовь, находящая свое совершенное отражение в душе желанного человека, придает нам крылья, с их помощью мы можем вознестись над собой, раскрыв все свои возможности. Поэтому, Калликрат, возьми меня за руку и сними с моего лица покрывало без всякого страха, как будто я простая деревенская девушка, а не самая мудрая и красивая женщина во всем этом обширном мире, посмотри мне в глаза и скажи, что ты прощаешь меня всем сердцем и что ты боготворишь меня всем сердцем.

Она остановилась, но странная нежность, которой был напоен ее голос, все еще реяла вокруг нас, как воспоминание. Сами звуки ее голоса взволновали меня еще сильнее, чем слова, — казалось, ее устами говорила сама человечность, сама женственность. Странно растроган был и Лео. Да, он был заворожен, но, вопреки своему здравому смыслу, как птица — змеей, однако теперь все это вдруг отошло, и он понял, что действительно любит это необычное и прекрасное существо, как, увы, любил ее и я. На его глаза навернулись слезы, он быстро подошел к ней, скинул с ее лица покрывало, взял ее за руку и, глядя прямо в упор, громко сказал: «Айша, я люблю тебя всем сердцем и, насколько это в моей власти, прощаю тебе смерть Устане. Что до всего прочего, то ответ тебе придется держать перед самим Творцом, от меня тут ничего не зависит. Я знаю, что люблю тебя, как никогда не любил прежде, и буду верен тебе до конца».

— А теперь, — сказала Айша с горделивым смирением, — теперь, когда мой господин явил истинно царское великодушие и так щедро одарил меня, я должна оказаться достойной его — и не только на словах. Смотри! — Она взяла и возложила его руку на свое прекрасное чело и медленно опустилась на одно колено. — Смотри! В знак полной покорности я склоняюсь перед своим повелителем. — Она поцеловала его в губы. — В знак верной супружеской любви я целую своего господина. Смотри! — Она приложила руку к сердцу. — Клянусь свершенным мною грехом, клянусь долгими веками искупительных мук ожидания, клянусь своей великой любовью и Вечным Духом, источником жизни, из которого она вытекает и куда возвращается, клянусь в этот святой час исполнения заветнейшей надежды женщины, что отныне я отрину Зло и возлюблю Добро. Клянусь, что, следуя велению твоего голоса, я ни на шаг не отклонюсь от прямого пути Добра. Клянусь, что изгоню из своей души Честолюбие; да будет всегда моей путеводной звездой Мудрость, да приведет она меня к познанию Высшей Истины и Справедливости! Клянусь, что буду чтить и лелеять тебя, Калликрат, которого волны времени возвратили в мои объятия, где, как я надеюсь, ты пребудешь до конца, какой бы срок нам ни был отпущен судьбой. Клянусь... Нет, не надо больше слов. Ты еще увидишь, сколь правдив язык Айши.

Итак, я поклялась, ты, Холли, свидетель. Отныне, Калликрат, мы с тобой муж и жена, брачным шатром для нас будет эта темная пещера; что бы ни случилось, мы пребудем мужем и женой до скончания времен; мы начертаем свои свадебные обеты на залетающем сюда ветре, и он вознесет их в небеса, где им суждено вращаться вместе с вращающейся вселенной.

Мой брачный дар — усыпанная бриллиантами звезд диадема моей красоты, долгая жизнь, безграничная мудрость и несметное богатство. Великие мира сего будут ползать у твоих ног, а их прекрасные жены будут прикрывать глаза, ослепленные сияющим великолепием твоего облика; блеском ума ты посрамишь мудрейших. Сердца людей будут для тебя открытой книгой, и ты сможешь подчинить их своей воле. Как древний египетский сфинкс, из века в век ты будешь восседать на своем престоле; люди будут снова и снова молить тебя открыть им тайну твоего непреходящего величия, но ответом им будет твое насмешливое молчание.

Еще раз целую тебя: этим поцелуем я дарую тебе власть над морем и сушей, над селянином в его убогой лачуге, над монархом в его дворце, над городами, увенчанными башнями, и всеми там живущими. Повсюду, где солнце потрясает огненными копьями, где пустынные воды отражают в своем зеркале луну, где бушуют ураганные ветры и в небе воздвигаются многоцветные арки, повсюду от далекого, облаченного в снега Севера и через срединные просторы мира до любвеобильного Юга, возлежащего, как невеста, на голубом морском ложе, Юга, чьи вздохи напоены сладостным ароматом мирт, — повсюду будут простираться твои власть и могущество, повсюду раскинутся твои необъятные владения. Ни недуг, ни страх с его ледяными пальцами, ни печаль, ни постепенное угасание души и тела, которому подвержено все человечество, не коснутся тебя даже тенью своих крыльев. Ты будешь подобен Богу, держащему в деснице и Добро и Зло, и даже я, я буду смиряться перед твоей волей. Такова сила Любви, и таков мой тебе брачный дар, о Калликрат, возлюбленный самим Ра, мой господин и господин всего мира.

Наш брачный союз заключен, и что бы ни случилось, в горе и радости, в добре и зле, в жизни и смерти, — этот союз навеки нерасторжим. Ибо то, что существует, подлинно существует, и то, что свершается, подлинно свершается, изменить его уже нельзя. Я сказала. А теперь пошли отсюда, и пусть все сужденное осуществится должным чередом. — Она взяла светильник и направилась в дальний конец пещеры, прикрытый качающейся каменной плитой; там Она остановилась.

Подойдя к ней, мы увидели отверстие в каменной стене; за ним начиналась лестница, если это слово применимо к грубо обтесанным каменным выступам. Айша начала спускаться по ней, перепрыгивая со ступени на ступень с грациозностью серны; мы последовали за ней — естественно, с куда меньшим изяществом. На пятнадцатой или шестнадцатой ступени лестница закончилась; дальше большим зигзагом — сперва наружу, потом внутрь — шел каменистый склон. Склон был крутой и местами даже обрывистый, но с помощью светильников мы спустились по нему без особого труда, хотя спускаться в мертвое сердце вулкана не такое уж приятное занятие. И все же я старался запоминать дорогу, что, впрочем, было не так уж и трудно, ибо ориентирами мне служили необычные, самой фантастической формы обломки скалы, которые в тусклом мерцании светильников походили на мрачные головы, изваянные средневековыми мастерами.

Так мы шли довольно долго, с полчаса, как я думаю, и за это время спустились на много сотен футов и достигли самого низа конусообразной скалы. От большой каменной воронки начинался проход, такой низкий и узкий, что нам пришлось пробираться по нему гуськом. Через пятьдесят ярдов проход раздался вширь и перешел в пещеру, такую огромную, что мы не видели ни потолка, ни стен. Только по звонким отголоскам наших шагов и неподвижности спертого воздуха мы поняли, что это пещера. В течение многих минут мы шли в полном безмолвии и страхе, какой, должно быть, испытывают потерянные души в самой глубине ада, следом за призрачной белой фигурой Айши; пещера снова сузилась и превратилась в проход, который привел нас во вторую пещеру, гораздо меньшую, чем первая. Мы хорошо различали сводчатый потолок и стены и по их рваной, зазубренной поверхности поняли, что, как и тот, первый длинный туннель, который через толщу горы вел к дрожащей каменной шпоре, и эта пещера была образована гигантской силой какого-то взрывчатого газа. Далее начинался третий проход, в конце которого брезжил неяркий свет. Я услышал облегченный вздох Айши.

— Наконец-то, — сказала она. — Сейчас мы войдем в самое лоно Земли, где зачинается жизнь, обретающая в людях и животных, в каждом дереве и цветке.

Она поспешила вперед, а мы, спотыкаясь, потащились за ней; чаши наших сердец были переполнены смешанным чувством смятения и любопытства. Что мы увидим? Мы шли через туннель, а вспышки неведомого света, что напоминали лучи, бросаемые маяком на темные воды, становились все ярче и ярче. И это было еще не все, ибо вспышки света сопровождались неистовым шумом, похожим на гром или грохот рушащихся деревьев. Наконец туннель позади, и... О силы небесные!

Мы стояли в третьей пещере. Она была устлана ковром тончайшего белого песка, и стены были гладкие — что сделало их такими, я не знаю. Пещера была не такая темная, как предыдущие, ее заполняло мягкое розоватое свечение, трудно было вообразить себе что-либо прекраснее. Вначале, однако, мы не видели вспышек и не слышали громоподобного шума. Пока мы рассматривали эту удивительную картину, недоумевая, откуда струится розовое свечение, случилось нечто, вселяющее одновременно страх и восхищение. В дальнем конце пещеры послышался громовой скрежещущий звук — звук этот наводил такой ужас, что мы все задрожали, а Джоб рухнул на колени, — и в тот же миг там появилось огненное облако, вернее, огненный столп, многоцветный, словно радуга, и ослепительный, словно молния. Примерно секунд сорок он ярко пылал и грохотал, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, затем мало-помалу шум ослабел и прекратился, одновременно куда-то исчезло и пламя, оставив после себя все то же розоватое свечение.

— Подойдите ближе, ближе! — закричала Айша ликующим голосом. — Вот он — Источник жизни, ее Сердце, бьющееся в груди всего мира. Вот она — субстанция, дарующая энергию всему живому, вот он — Дух, без которого наша Земля остынет и умрет, подобно Луне. Подойдите ближе, омойтесь в живом огне, и ваша убогая плоть обретет истинную жизнь во всей ее девственной силе — не ту жизнь, что сейчас еле тлеет в вашей груди, профильтрованная через тысячи промежуточных существований, а ту, что бурлит здесь, в источнике и гнездилище земного бытия.

Следом за ней мы прошли сквозь розоватое свечение вглубь пещеры, пока не достигли места, откуда вырывалось пульсирующее пламя. Мы все чувствовали прекрасное дикое одушевление, такую необыкновенную в своем великолепии полноту жизни, по сравнению с которой наибольшие приливы энергии, что мы когда-либо испытывали, казались совершенно ничтожными. То было воздействие пламени: хотя само оно и исчезло, его невидимая эманация продолжала на нас влиять, мы ощущали себя могучими исполинами, стремительными орлами.

Здесь мы и стояли, переглядываясь в этом дивном свечении и громко смеясь, — смеялся даже Джоб, впервые за всю эту неделю; у всех нас было невероятно легко на сердце, ум переполняло божественное опьянение. Я ощущал в себе разнообразные гениальные способности. Я мог бы говорить белым стихом, не менее прекрасным, чем Шекспиров; меня осеняли всевозможные великие идеи; мой дух как будто сбросил с себя тяжкие оковы плоти и свободно парил на недосягаемой высоте. Описать мои ощущения невозможно. Во мне ключом била жизненная сила, клокотала невероятная радость; мысли обрели небывалую тонкость и глубину. Я как будто переродился, мое «я» исполнилось неожиданного величия; и все пути Возможного были открыты для шагов Реальности.

Пока я радовался замечательной энергии моего новообретен-ного «я», откуда-то издалека донесся устрашающий гул — этот гул становился все громче и громче, пока не обратился в грохот и рев, который воплотил в себе все самое ужасное и в то же время великолепное, что только может быть в звуке. Грохот и рев все ближе и ближе, совсем уже рядом, и кажется, будто это катится колесница грома, влекомая конями молний. И неожиданно перед нами возникает ослепительно-яркое многоцветное облако, оно медленно поворачивается, а затем, сопровождаемое все теми же громовыми раскатами, удаляется неизвестно куда.

Мы все были так потрясены этим поразительным зрелищем, что упали на колени и спрятали лицо в песке; только Она продолжала стоять, простирая руки к огню.

— О Калликрат, — сказала Аиша, когда многоцветное облако скрылось, — настал великий миг. Когда пламя снова вспыхнет перед нами, ты должен в него вступить. Сбрось все свои одежды, потому что пламя спалит их, хотя и не может повредить тебе. Ты должен простоять сколько выдержишь, старайся вобрать пламя в самую глубь сердца, подставляй ему все тело, чтобы ничего не потерять из даруемой им силы. Слышишь меня, Калликрат?

— Я слышу тебя, Айша, — ответил Лео. — Я не трус, но, признаюсь, этот бушующий огонь внушает мне страх. Откуда мне знать, не сожжет ли он меня дотла, так что я утрачу не только свою бренную плоть, но и тебя. И все же я готов исполнить твое желание, — добавил он.

Айша на минуту задумалась, затем сказала:

— В твоем опасении нет ничего удивительного. Скажи мне, Калликрат, если я в твоем присутствии вступлю в пламя и выйду из него невредимая, обретешь ли ты необходимую решимость?

— Да, — ответил он, — я вступлю в пламя, даже если мне суждено погибнуть. И не откажусь от своего слова.

— И я тоже! — вскричал я.

— Что я слышу, мой Холли! — Она громко рассмеялась. — Ты же говорил, что не хочешь долголетия. Что же заставило тебя переменить это решение?

— Не знаю, — ответил я, — но я испытываю непреодолимое искушение войти в огонь и жить долго.

— Ну что ж, — сказала она, — я вижу, в тебе еще сохранились проблески ума. Смотрите, сейчас я вновь омоюсь в живительном пламени. Может быть, я смогу стать еще прекраснее и удлинить срок моей жизни. Если нет, то со мной не произойдет ничего плохого... Есть и еще одна, более важная причина, — продолжала она после короткой паузы, — почему я хочу омыться в пламени. Когда я сделала это в первый раз, мое сердце было переполнено страстью и ненавистью к египтянке Аменарте; с того самого злополучного часа страсть и ненависть неизгладимо отпечатались на моей душе, тщетно я пыталась от них освободиться. Но теперь все иначе. Я счастлива, ничто не нарушает чистоты моих мыслей, и так будет всегда. Вот почему, Калликрат, я собираюсь совершить вторичное омовение: я хочу освободиться от всякой скверны и стать достойной тебя. И ты тоже, вступая в огонь, очисть свое сердце от зла, пребудь в сладостном довольстве и спокойствии. Освободи крылья своего духа, углубись в божественное созерцание: вспоминай о поцелуях матери, сосредоточь мысли на высочайшем благе, которое когда-либо парило в безмолвствующих небесах твоих снов. Ибо из семени того, что ты есть сейчас, в этот решительный миг, произрастет твое грядущее бессмертное «я».

Готовься же, готовься! Так, будто пробил твой последний час и тебе предстоит переправа в страну теней, а не вступление — через врата славы — в царство новой, прекрасной жизни. Готовься же, я говорю!

Пока Айша собиралась с силами для предстоящего ей испытания огнем, мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, в безмолвном ожидании. Наконец откуда-то издали послышались первые, еще негромкие, отголоски гула, который все усиливался и усиливался, пока не превратился в оглушительный, хотя еще отдаленный, шум. Айша быстро сбросила покрывала, расстегнула золотой пояс в виде змеи, распустила свои прекрасные волосы, которые, как одежда, закрыли все ее тело, сняла под их прикрытием платье, а затем надела пояс поверх густой массы волос. Она стояла перед нами, как некогда Ева перед Адамом, в облачении своих пышных локонов, перехваченных золотой опояской; у меня нет слов передать, как хороша она была — и как божественна. Все ближе и ближе подкатывалась колесница грома, и, когда она была уже рядом, Айша выпростала свою белую ручку из-под темного покрова волос и обвила шею Лео.

— О мой любимый, о мой любимый, — прошептала она. — Узнаешь ли ты когда-нибудь, как сильно я тебя любила и люблю? — Она поцеловала его в лоб и встала на пути Огня жизни.

Я помню, как глубоко тронули меня ее слова и поцелуй в лоб. Поцелуй был материнским и, казалось, заключал в себе благословение.

А громовые раскаты становились все сильнее и сильнее: впечатление было такое, будто могучий ураган с корнями вырывает в лесу деревья, как легкие травинки, взметает их в небо, а затем с оглушительным треском катит вниз по горному склону. Все ближе и ближе подкатывался гул; розоватый воздух, словно стрелы, пронизывали вспышки света, предвестники вращающегося огненного столпа; наконец показался и край самого столпа. Айша повернулась к нему лицом и вытянула руки, приветствуя его. Огонь медленно, очень медленно приблизился к ней и обхватил все ее тело. Айша зачерпывала его, как воду, и лила себе на голову. Она даже приоткрыла рот и втягивала его в свои легкие; зрелище было страшное и удивительное.

Затем она вытянула руки и замерла с божественной улыбкой на лице: в этот миг она казалась самим Духом огня.

Таинственное пламя играло ее темными волнистыми локонами, вплетая в них свои золотые нити, мерцало на ее белоснежной груди и плечах, с которых ниспадали волосы, скользило по ее лебединой шее и нежным чертам лица и пылало в глазах, которые своей яркостью, казалось, даже затмевали духовную суть.

О, как прекрасна была она среди пламени! Ни один небесный ангел не мог бы превзойти ее красотой. Даже и сейчас, когда я вспоминаю, как она стояла, с улыбкой глядя на наши испуганные лица, у меня обмирает сердце, и я отдал бы половину оставшейся жизни, чтобы вновь увидеть ее в том же облике.

И вдруг — это было совершенно неожиданно — ее лицо изменилось, я не могу определить или выразить, в чем заключалась эта перемена, но она свершилась. Улыбка исчезла, вместо нее появилось сухое, суровое выражение; черты округлого лица заострились, в них проступило глубокое беспокойство. Глаза померкли, утратили блеск, а фигура выглядела уже не такой прямой и совершенной, как прежде.

Я протер глаза, полагая, что стал жертвой галлюцинации или оптического обмана, порожденного интенсивностью света; и в это мгновение огненный столп, медленно вращаясь и грохоча, начал удаляться обратно в чрево земли.

Айша подошла к Лео — в ее походке уже не было обычной упругости — и протянула руку, чтобы положить ему на плечо. Я посмотрел на руку. Где же ее удивительная красота и округлость? Рука стала худой и костлявой. А лицо — о Небо! — ее лицо старело прямо на глазах у меня. Очевидно, Лео тоже заметил это — он отпрянул.

— Что случилось, мой Калликрат? — спросила она, и ее голос — куда подевались его глубоко волнующие модуляции? — звучал теперь визгливо и дребезжаще. — Что случилось? — недоуменно повторила она. — Я как будто в полубеспамятстве. Свойства огня, конечно же, не могли измениться. Может ли измениться суть жизни? Скажи, Калликрат, что с моими глазами? Я плохо вижу. — Она потрогала голову, волосы, и — о ужас из ужасов! — все ее волосы осыпались на пол.

— Смотрите! Смотрите! Смотрите! — завизжал Джоб резким, испуганным фальцетом; глаза у него едва не выпали из орбит, на губах вспузырилась пена. — Смотрите! Смотрите! Смотрите! Она вся съеживается. Она стала сущей обезьяной. — И, скрежеща зубами, как в эпилептическом припадке, он повалился на пол.

И в самом деле, — описывая эту ужасную сцену, я и сам в полубеспамятстве, — Айша как бы усыхала, золотая змея, которая опоясывала ее стройный стан, соскользнула на пол; изменился даже цвет кожи: еще так недавно ослепительно-белая, она стала грязно-коричневой и желтой и походила на кусок старого пергамента. Айша ощупала голову, ее тонкая рука напоминала когтистую лапу — такие бывают у плохо сохранившихся египетских мумий; только тогда она наконец осознала, что с ней происходит, и тогда она стала визжать, да, кататься по полу и визжать!

Она была теперь совсем маленькой, не выше бабуина. Ее кожа собралась в бесчисленные складки, а на бесформенное лицо легла печать необычайно дряхлого возраста. Я никогда не видел ничего подобного, да и никто никогда не видел такого ужасного дряхлого человеческого лица: оно было не больше личика двухмесячного младенца, хотя череп оставался прежнего размера; да и упаси бог видеть подобное: не всякий рассудок выдержит это испытание.

Айша была почти неподвижна, лишь слегка шевелилась. Та, что еще две минуты назад поражала изумительной красотой и благородством всего облика, продолжала неподвижно лежать перед нами, рядом с грудой своих темных волос, маленькая, как обезьяна, и уродливая — невообразимо уродливая. Но подумать только — в тот миг я не мог не подумать об этом, — женщина была та же самая.

Мы видели, что она умирает, и мысленно благодарили Бога, ибо, пока была жива, она продолжала чувствовать — а что она могла чувствовать? Она приподнялась на своих костлявых ручках и слепо таращилась вокруг, водя головой из стороны в сторону, как черепаха. Но она ничего не могла видеть, ибо глаза ее были затянуты роговой пленкой. Смотреть на это было невообразимо тяжело. Но она все еще сохранила дар речи.

— Калликрат, — сказала Айша хриплым, дрожащим голосом. — Не забывай меня, Калликрат. Сжалься надо мной в час моего позора; я возвращусь, я снова буду прекрасной, клянусь, так будет. О-о-о! — Она упала ничком и не двигалась.

И вот на том самом месте, где двадцать веков назад Айша убила жреца Калликрата, она покоилась сама, бездыханная.

Полуживые от пережитого ужаса, мы тоже простерлись на полу пещеры и впали в полное беспамятство.

Не знаю, сколько времени мы так пролежали. Должно быть, много часов. Когда я наконец открыл глаза, двое моих спутников все еще не пришли в себя. Словно утренняя заря, мерцало розовое свечение, а громовая колесница Духа жизни катилась своей всегдашней дорогой; когда я очнулся, огненный столп уже удалялся. Тут же, возле нас, я увидел неподвижную безобразную обезьянку, обтянутую морщинистым желтым пергаментом, — то была еще недавно столь прекрасная Она. Увы, это был не кошмар, а ужасный невиданный факт!

Какова была причина столь поразительной перемены? Изменилась ли сама природа животворящего огня? Может быть, временами он несет не жизнь, а смерть? Или же тело, однажды вобравшее в себя его поразительные свойства, уже не способно их усваивать, так что при повторном омовении — сколько бы времени ни прошло — оба противоположных заряда нейтрализуются и тело возвращается в то состояние, в котором было до воздействия субстанции жизни? Этим, и только этим можно объяснить стремительное постарение Айши, к которой вернулся ее двухтысячелетний возраст. У меня не было ни малейших сомнений, что именно так выглядела бы женщина, которая каким-нибудь необычным способом продлила свою жизнь и умерла бы, когда ей перевалило за две тысячи лет.

Но кто может сказать, что произошло на самом деле? Налицо был результат. Я часто размышляю о том, что тогда случилось, и, по-моему, не надо особого воображения, чтобы увидеть тут руку самого Провидения. Пока Айша, как бы погребенная заживо, из века в век ожидала возвращения своего возлюбленного, она почти не нарушала установленного миропорядка. Но Айша, всесильная и счастливая в упоении любовью, наделенная вечной молодостью, и божественной красотой, и вековой мудростью, могла бы преобразовать все общество и, может быть, даже изменить судьбу человечества. Она противопоставила себя вечному Закону и, несмотря на все свое могущество, была повергнута в прах — посрамленная и жестоко осмеянная.

Несколько минут я лежал, размышляя обо всех пережитых ужасах; в этой животворной атмосфере силы быстро возвращались ко мне. Надо было позаботиться о других; я, пошатываясь, поднялся на ноги, собираясь привести их в чувство. Но прежде чем это сделать, я подобрал платье Айши и полупрозрачное головное покрывало, под которым она прятала от людских глаз свою ослепительную красоту, и, отвернув голову, прикрыл ее жалкие останки, потрясающий символ бренности человеческой красоты и человеческой жизни. Я торопился, опасаясь, как бы Лео не очнулся и не увидел ее вновь.

Затем, переступив через ворох благоухающих темных волос, я подошел к Джобу, который лежал лицом вниз, и перевернул его. Его рука упала как-то странно, и, заподозрив неладное, я внимательно посмотрел на него. С первого же взгляда я понял, что наш старый верный слуга мертв. Его нервы, и без того расшатанные всем, что он видел и испытал, не выдержали последнего испытания; он умер от страха или потрясения, вызванного страхом. Достаточно было посмотреть на его лицо, чтобы понять это.

То был еще один удар, наглядно показывающий, через какой ад нам довелось пройти, но тогда мы не ощущали этого так остро. Смерть нашего бедного старого слуги казалась вполне естественной. Через десять минут, весь дрожа, Лео со стоном очнулся, и, когда я сказал ему, что Джоб умер, он только обронил: «Да?» И заметьте, это отнюдь не было проявлением бессердечия, ибо Лео и Джоб были очень привязаны друг к другу, и он часто говорит о покойном с глубочайшим уважением и любовью. Просто он дошел до предела отчаяния. Арфа, с какой бы силой ни ударяли по ее струнам, может звучать лишь с определенной громкостью.

Итак, я старался привести в себя Лео, испытывая бесконечное облегчение оттого, что он жив, и в конце концов, как я уже сказал, он очнулся и сел на песке; меня ждало новое потрясение. Когда мы вошли в пещеру, его вьющиеся волосы были цвета червонного золота, но сейчас они казались серыми, а к тому времени, когда мы выбрались на свежий воздух, стали белоснежно-белыми. И выглядел он на двадцать лет старше.

— Что нам делать, старина? — спросил он глухим, безжизненным голосом, когда его мысли прояснились и он отчетливо вспомнил все происшедшее.

— Попробовать выбраться отсюда, — ответил я. — Если, конечно, ты не хочешь омыться в пламени. — И я показал на огненный столп, который вновь катился мимо нас.

— Я бы сделал это, если бы был уверен, что меня убьет, — со смешком сказал Лео. — Во всем виноваты мои проклятые колебания. Если бы не эти сомнения, ей не было бы необходимости показывать мне пример. Но я отнюдь не уверен, что огонь меня убьет. Эффект может оказаться противоположным. Я обрету бессмертие, но, старина, я не обладаю достаточным терпением, чтобы ждать ее две тысячи лет, как она ждала меня. Я предпочитаю умереть в свой урочный час, а я думаю, что этот час уже недалек, хотя я не теряю надежды отыскать ее. А сами вы не хотите омыться в пламени?

Я мотнул головой, от недавнего моего одушевления не осталось и следа; нежелание продлевать свою жизнь вернулось ко мне с еще большей силой, чем прежде. Да и мы оба не знали, каковы будут последствия огненной купели. Ее воздействие на Айшу было отнюдь не ободряющего свойства; и, разумеется, мы ничего не знали о том, какие именно причины привели к подобному результату.

— Ну что ж, мой мальчик, — сказал я, — мы не можем оставаться здесь до тех пор, пока разделим участь этих двоих. — И я показал на прикрытые белым покрывалом останки Айши и коченеющее тело бедного Джоба.

— В кувшине должно сохраниться немного светильного масла, — безучастно произнес Лео. — Если, конечно, он не разбит.

Кувшин оказался цел. Дрожащей рукой я наполнил оба светильника — полотняные фитили догорели еще не до конца. Чиркнул вощеной спичкой и зажег светильники. Тем временем мы услышали раскаты грома, предшествующие появлению огненного столпа, который продолжал свершать свой нескончаемый путь, если, конечно, это был один и тот же столп, проходящий повторяющийся цикл.

— Посмотрим на него еще раз, — предложил Лео, — мы никогда больше не увидим ничего подобного в этом мире.

Это было, может быть, лишь праздное любопытство, но и мной владело то же чувство; мы внимательно смотрели, как мимо нас, вращаясь вокруг собственной оси, с грохотом проплыл огненный столп; я, помнится, размышлял о том, сколько тысячелетий происходит этот феномен в самом чреве земли и сколько тысячелетий он будет продолжаться. И еще я размышлял о том, увидят ли его когда-нибудь вновь глаза смертных, услышат ли их уши глубоко волнующий, завораживающий своей торжественностью гром его приближения. Навряд ли. Я убежден, что мы последние человеческие существа, которые видели это сверхъестественное зрелище. Но вот он исчез, мы собрались идти. Прежде чем оставить пещеру, мы оба пожали холодную руку Джоба. Церемония довольно мрачная, но у нас не было другого способа отдать дань уважения его верности и почтить его память. Мы так и не решились снять белое покрывало с останков Айши. Смотреть на них было свыше наших сил. Но мы подошли к вороху волнистых волос, которые выпали из головы Айши, когда началась эта агония, более страшная, чем тысячи естественных смертей, и каждый из нас взял по сверкающему локону, и эти локоны — единственное, что осталось от той Айши, которую мы знали во всей ее красоте и величии, — мы все еще храним. Лео прижал благоухающие волосы к губам.

— Она просила, чтобы я не забыл ее, — сипло произнес он. — И поклялась, что мы еще встретимся. Свидетель — Небо, я никогда ее не забуду. Клянусь, что, если мы выберемся отсюда живыми, я никогда не буду разговаривать ни с одной женщиной и, где бы я ни был, буду ждать ее так же верно, как она ждала меня.

«Да, — подумал я, — если она вернется такой же прекрасной, как была. А если останется безобразной?..»[55]

Затем мы ушли. Ушли, оставив тех двоих вблизи от источника и родника жизни, но в холодных объятиях смерти. Какими одинокими они казались — и какими невообразимо разными! То, что представляло сейчас небольшую груду останков, две тысячи лет назад было самой мудрой, прекрасной и гордой женщиной — если можно назвать ее женщиной — во всем мире. В ней было много зла, но человеческое сердце отходчиво — даже это не вредило ее обаянию. Если говорить откровенно, может быть, его усиливало. Ведь даже зло в ней обладало величием; в ней не было ничего низкого или ничтожного.

А бедный Джоб! Его предчувствие сбылось, он умер. И какое странное место его упокоения: ни у одного норфолкского сельчанина не было и не будет более странного; и в конце концов, не так уж это плохо — покоиться в одной гробнице с царственной женщиной, которую звали Она.

Мы в последний раз посмотрели на них и на необычайное розовое свечение, которое их окутывало, и, не говоря ни слова, с тяжелым сердцем оставили их — совершенно сломленные и настолько убитые всем случившимся, что не воспользовались даже возможностью обрести долголетие, если не бессмертие, ибо мы утратили все, ради чего стоит жить, и знали, что продление наших дней означало бы лишь продление наших мук. Мы чувствовали — да, мы оба чувствовали, что достаточно один раз видеть Айшу, чтобы помнить до тех пор, пока жива наша память и мы сами. Мы оба полюбили ее навсегда: ее образ как будто оттиснут или высечен на наших сердцах, ни одна другая женщина, ни одно другое увлечение не могли заслонить этого дивного образа. А ведь я — это было особенно больно для меня — не имел даже права думать о ней так нежно. Она сама сказала, что я для нее — никто и останусь никем в бездонном потоке Времени, если, конечно, не изменится мир и не настанет день, когда двое мужчин смогут любить одну женщину и быть счастливы все трое. Это моя единственная, хотя и очень слабая надежда, порожденная, видимо, полным отчаянием. Кроме нее, у меня нет ничего. Ради этой единственной награды я пожертвовал и этой, и будущей жизнью, она досталась мне тяжелой ценой. Лео, однако, повезло, я часто горько завидую его счастливому уделу, ибо, если она права и мудрость и тайное знание не изменили ей перед концом, а это, судя по всему предшествующему, маловероятно, будущее не закрыто для него. Но для меня оно закрыто, и все же — любопытно отметить безрассудство и глупость человеческого сердца, это хороший пример для человека мудрого, — и все же я не хотел бы для себя иной участи. Я хочу сказать, что не сожалею о том, что уже отдал, и всегда готов отдавать все, получая взамен случайные крохи со стола своей госпожи: память о нескольких добрых словах, надежду увидеть в отдаленном, настолько отдаленном, что о нем даже трудно мечтать, будущем милую признательную улыбку, незначительные знаки дружеского расположения, благодарности за мою преданность ей и Лео.

Если это не есть истинная любовь, не знаю, какова она может быть; могу только сказать, что для человека уже далеко не среднего возраста это очень мучительное состояние.

Мы без особого труда миновали все пещеры, но, дойдя до склона конусообразной скалы, столкнулись с двумя трудностями. Нам предстоял тяжелый подъем, к тому же мы плохо знали дорогу. Если бы я, на наше счастье, не постарался запомнить различные приметы, например форму скал и валунов, я уверен, что мы никогда не выбрались бы оттуда и до тех пор блуждали бы в недрах вулкана — я полагаю, это был погасший вулкан, — пока не погибли бы от изнеможения и отчаяния. И все же мы несколько раз сбивались с пути, а однажды едва не свалились в расщелину или пропасть. Это был поистине тяжелый труд — пробираться в глубокой тьме и мертвой тишине от валуна к валуну и осматривать их при тусклом мерцании наших светильников, чтобы я мог определить, в правильном ли мы направлении идем. Мы были в слишком подавленном настроении, чтобы разговаривать, и только с собачьим упорством, падая и ушибаясь, брели все дальше и дальше. Нам было все равно, что будет. Нами управлял только инстинкт самосохранения, некий долг повелевал нам спасти, если можно, свою жизнь. Прошло часа три-четыре — сколько именно, я не могу сказать точно, потому что у нас не осталось ни одних исправных часов, — а мы все брели и брели. Последние два часа у меня было такое чувство, как будто мы совершенно заблудились, я уже боялся, что мы вышли к какой-то другой воронкообразной скале, когда вдруг узнал камень, мимо которого мы проходили при спуске, в самом начале. Я сам удивляюсь, как узнал этот камень, ибо мы уже миновали его, идя под прямым углом к верному направлению, но что-то осенило меня, я обернулся и скользнул по нему рассеянным взглядом — это и спасло нас.

Мы легко добрались до каменной лестницы и вскоре уже были в той самой пещере, где жил и преставился древний мудрец Нут.

Тут перед нами возникла новая, еще более ужасная проблема. Я уже писал о том, что смертельно испуганный Джоб уронил в пропасть доску, по которой мы перешли от каменной шпоры к шатающейся плите.

Как же перебраться через провал без доски?

Ответ был только один: или мы перепрыгнем через него, или умрем с голоду там, где находимся. Ширина не такая уж большая, футов примерно одиннадцать-двенадцать, а Лео, когда учился в колледже, прыгал и все двадцать, но надо учесть наше состояние. Два человека на пределе своих сил, одному уже за сорок, а прыгать надо с неустойчивой каменной плиты на дрожащую оконечность каменного выступа при сильных порывах ветра. Условия для прыжка были, что и говорить, очень нелегкие, но, когда я хотел обсудить это с Лео, он оборвал меня, коротко ответив, что мы должны выбирать между неминуемой длительной агонией в пещере и возможной быстрой гибелью в воздухе, третьего не дано. Возражать против этого я не мог, ясно было только, что прыгать в темноте невозможно: надо дождаться солнечного луча, который проникает в бездну на закате. Ни Лео, ни я не имели ни малейшего понятия, долго ли ждать до заката, мы только знали, что через пару минут после своего появления луч исчезает, мы должны быть наготове. Поэтому мы решили взобраться на шаткую каменную плиту и лежа дожидаться света. Это решение далось нам тем легче, что один из светильников уже погас, второй горел неровным, мерцающим светом, как бывает, когда масло на исходе. Мы кое-как выбрались из пещеры и вскарабкались на плиту.

В этот самый миг погас и второй светильник.

Разница в нашем положении была очень заметная. В пещере завывание ветра доносилось до нас как бы издали, но здесь, лежа ничком на раскачивающейся плите, мы в полной мере испытывали на себе его силу и ярость, к тому же он постоянно менял направление, то ударяясь о стены ущелья, то бушуя среди утесов, и все время пронзительно выл, как десять тысяч отчаявшихся душ. Час проходил за часом, а мы все лежали в неописуемом смятении и ужасе, прислушиваясь к диким голосам этой преисподней, которые перекликались под низкое гудение каменной шпоры напротив, этой ужасной арфы, на которой играл своими перстами ветер. Ни одно кошмарное ночное видение, ни одна безумная выдумка богатой фантазии не могут сравниться с этой жуткой реальностью, таинственными рыданиями ночных голосов, которые мы слышали, цепляясь за плиту, как потерпевшие кораблекрушение моряки — за плот, и раскачиваясь в бездонной черной пустоте. По счастью, температура была не такая уж низкая — ветер даже нес с собой тепло, — или мы погибли бы. Мы все лежали, простершись на плите, когда случилось странное и многозначительное происшествие; несомненно, это было случайное совпадение, но оно отнюдь не способствовало расслаблению наших напряженных нервов, скорее наоборот.

Как я уже писал, когда Айша стояла на каменной шпоре, готовясь перейти через пропасть, ветер сорвал с ее плеч мантию и швырнул в темную бездну, неведомо куда. Так вот, случилось такое странное происшествие, что мне даже не хочется о нем рассказывать. Пока мы лежали на плите, из темной пустоты, как весть от покойницы, выплыла эта самая мантия и упала на Лео, прикрыв его с ног до головы. Мы не сразу поняли, что это такое, но, когда наконец поняли, ощупав, бедный Лео впервые дал волю своим чувствам: он громко зарыдал. Скорее всего, этот плащ висел, зацепившись за какой-нибудь острый выступ или верхушку, и оттуда его снес порыв изменившегося ветра, и все же это было очень странное и трогательное происшествие.

Вскоре после этого, совершенно для нас неожиданно, без каких-либо предвестий, тьму распорол багровый клинок света. Он озарил и ту плиту, где мы находились, и каменную шпору.

— Ну, — сказал Лео, — теперь или никогда!

Мы встали, разминая затекшие члены, и посмотрели на завихрения облачков в головокружительной бездне под нами — закатный луч окрасил их в цвет крови, — затем на пустое пространство между качающейся плитой и дрожащим выступом и в полном отчаянии приготовились к смерти. При всем напряжении сил перепрыгнуть через зияющий провал было немыслимо.

— Кто первый? — спросил я.

— Вы, старина, — ответил Лео. — Я сяду на другом конце плиты для равновесия. Разбегитесь как следует и прыгайте, и да смилуется над нами Господь!

Я кивнул в знак согласия, а затем сделал то, чего никогда не делал с тех времен, когда Лео был еще мальчиком. Я повернулся, обнял его рукой и поцеловал в лоб. Возможно, мой поступок носил на себе отпечаток французской сентиментальности, но я как бы в последний раз прощался с человеком, которого не мог бы любить больше, даже если бы он был моим родным сыном.

— Прощай, мой мальчик, — сказал я. — Надеюсь, мы встретимся снова, где бы ни оказались.

Я был уверен, что жить мне остается не более двух минут.

Затем я отошел в дальний конец плиты, подождал, пока один из порывов быстро меняющегося ветра дунет мне в спину, и, вручив себя Божьей воле, пробежал по всей плите — ее длина составляла тридцать три — тридцать четыре фута, — и в безумном полете взмыл в воздух. С каким болезненным страхом летел я к каменной шпоре и какое ужасающее отчаяние охватило меня, когда я понял, что не допрыгнул! Вместо того чтобы приземлиться на скалу, мои ноги повисли в пустоте, только руки и туловище коснулись каменной шпоры; с пронзительным воплем я ухватился за нее, но одна рука соскользнула; продолжая держаться другой рукой, я повернулся лицом к плите, откуда я прыгнул. Затем протянул левую руку, и на этот раз мне удалось ухватиться за какую-то каменную шишку, и я повис в необыкновенно ярком багровом свете над тысячами футов пустоты. Мои руки держались за нижнюю часть каменной шпоры, а ее острие упиралось мне в голову. Следовательно, даже если бы у меня хватило сил, я не мог бы на нее взобраться. В лучшем случае я провисел бы еще минуту и свалился в бездонное ущелье. Не знаю, может ли быть более безвыходное положение. Знаю только, что муки, которые я испытал за эти полминуты, едва не лишили меня рассудка.

Я услышал крик Лео и увидел его летящим по воздуху, словно серна. Ужас и отчаяние придали ему сил, и он великолепным прыжком преодолел ужасный зияющий провал; он приземлился на оконечности каменной шпоры и тут же упал ничком, чтобы его не снесло в пропасть. Каменная шпора надо мной содрогнулась под его тяжестью, и так велика была сила толчка при его прыжке, что впервые за все эти века плита потеряла равновесие и с ужасающим грохотом рухнула прямо в пещеру, обитель философа Нута, завалив, как я уверен, навсегда проход, который вел к Источнику жизни, ведь в этой плите было много сотен тонн веса.

Все это произошло буквально за одно мгновение, но, как ни удивительно, несмотря на весь ужас своего положения, я бессознательно успел все это заметить. Даже успел подумать, что ни одно человеческое существо не сможет отныне пройти этой опасной тропой.

В следующий миг Лео ухватил мою правую кисть обеими руками. Для этого ему пришлось распластаться на самой оконечности каменной шпоры.

— Вы должны отпустить обе руки, — сказал он спокойным, повелительным голосом. — И я постараюсь втащить вас наверх, или же мы оба упадем. Вы готовы?

Вместо ответа я отпустил, одну за другой, обе руки и повис под каменной шпорой, всей своей тяжестью оттягивая руки Лео. Момент был ужасный. Я знал, что Лео очень силен, но не знал, достанет ли у него сил поднять меня, так чтобы я смог уцепиться за верхнюю часть скалы, тем более что у него не было надежной точки опоры.

Несколько секунд я беспомощно болтался в пустоте, в то время как Лео собирался с силами, затем я услышал хруст его мышц и почувствовал, что меня поднимают, как если бы я был малым дитятей; наконец я уцепился рукой за верхнюю поверхность скалы и лег на нее грудью. Остальное было просто: через две-три секунды мы уже, тяжело дыша, лежали рядом; оба мы дрожали, как листья, оба были в холодном поту от перенесенных ужасов.

Затем свет погас, как будто вдруг задули лампаду.

Около получаса мы продолжали лежать, не говоря ни слова, а когда наконец отдышались, с величайшей осторожностью, ибо тьма была непроглядная, поползли вдоль каменной шпоры. Пока мы медленно приближались к отвесному склону, куда она прикреплялась наподобие вбитого в стену костыля, стало чуть-чуть светлее, ибо над головой у нас было ночное небо. Порывы ветра немного утихли, мы поползли быстрее и наконец достигли устья первой пещеры, или туннеля. Здесь нас ожидали новые трудности: запас масла истощился, а наши светильники были, по всей вероятности, раздавлены падающей каменной плитой. У нас не осталось ни капли воды, чтобы утолить жажду: в последний раз мы напились в пещере Нута. Как же мы сможем пробраться через каменистый, весь в валунах, туннель?

Ясно было, что у нас нет другого выхода, кроме как довериться своему чутью и проделать весь путь в полной темноте; поэтому, опасаясь, что окончательно утратим силы, ляжем и умрем прямо там, мы тотчас же углубились в проход.

Тяжелое это было дело, невероятно тяжелое! Везде валялись обломки скал, валуны, мы часто падали, разбиваясь в кровь. Единственным ориентиром нам служила стена пещеры, вдоль которой мы двигались на ощупь; мы были в таком смятении, что несколько раз у нас появлялось ужасное подозрение, будто мы заблудились. И все же мы медленно, очень медленно продолжали брести вперед, останавливаясь через каждые несколько минут, чтобы отдохнуть, ибо мы были в крайнем изнеможении. Однажды мы даже уснули и проспали несколько часов, ноги и руки у нас затекли, кровь от ран и царапин запеклась в сухую, твердую корочку. Проснувшись, мы вновь потащились вперед и были уже в почти полном отчаянии, когда увидели наконец дневной свет и вышли из туннеля с внешней стороны утеса.

Судя по легкой приятной прохладе и светлеющему благословенному небу, которое мы не надеялись уже увидеть, было раннее утро.

Мы вошли в туннель через час после заката; отсюда следовало, что нам понадобилась целая ночь, чтобы выбраться наружу.

— Еще одно усилие, Лео, — с трудом переводя дух, сказал я, — и мы достигнем склона горы, где должен находиться Билали. Держись!

Лео, который лег ничком, встал, и, поддерживая друг друга, мы спустились примерно на пятьдесят футов — сам не знаю, как нам это удалось. Помню лишь, что мы оба свалились у подножия, а затем на четвереньках поползли к роще, где Она велела Билали ждать нашего возвращения, ибо у нас уже не было сил идти стоя. Не проползли мы и пятидесяти ярдов, как вдруг из-за деревьев слева вышел один из глухонемых прислужников, — по-видимому, он совершал утреннюю прогулку; увидев нас, он подошел посмотреть, что это за странные существа. Он смотрел и смотрел, затем вдруг в ужасе воздел руки и чуть не упал наземь. В следующий миг он уже со всех ног бежал к роще, которая находилась в двухстах ярдах от нас. Неудивительно, что он так переполошился, ибо вид у нас был просто страшный. Начать с Лео: золотые завитки его волос стали белоснежными, одежда была изодрана в клочья, избитое лицо и руки — все в ушибах, порезах и грязной запекшейся крови, и ко всему еще он не шел, а полз; что до меня, то я выглядел не намного лучше. Когда два дня спустя я посмотрел на свое отражение в воде, то с трудом себя узнал. Я никогда не славился красотой, но, кроме прежнего уродства, на моем лице запечатлелось какое-то странное новое выражение: с таким диким выражением просыпаются обычно внезапно разбуженные люди; это выражение остается на моем лице до сих пор. И тут нет ничего поразительного. Поразительно то, что мы вообще не лишились рассудка.

Вскоре, к великой моей радости, я увидел, что к нам торопливо шагает старый Билали; на его исполненной достоинства физиономии выражалось такое смятение, что даже в ту минуту я едва не засмеялся.

— О мой Бабуин, мой Бабуин! — кричал он. — Мой дорогой сын, неужели это в самом деле ты и Лев? Ведь его грива была словно спелая кукуруза, а теперь бела как снег. Откуда вы идете? А где Свинья и Та, чье слово закон?

— Мертвы, оба мертвы, — ответил я. — Но не задавай нам больше вопросов, помоги нам, накорми и напои, или мы умрем у тебя на глазах. Языки у нас, как ты видишь, почернели от жажды. Как же мы можем говорить?

— Оба мертвы? Как может умереть Та, которая никогда не умирает? — задыхаясь, проговорил он. И, видя, что за ним наблюдают подбежавшие глухонемые, он сдержал свои чувства и знаком велел им отнести нас в лагерь, что и было исполнено.

К счастью, когда нас туда принесли, на костре варился какой-то бульон; им Билали и накормил нас, ибо мы были слишком слабы, чтобы есть самостоятельно: только это, я уверен, и спасло нас от немедленной смерти. После этого он приказал глухонемым стереть с нас кровь и грязь мокрыми тряпками, нас уложили на кипы ароматной травы, и мы тотчас же, в крайней степени изнеможения, провалились в глубокий сон.

Когда я наконец пробудился, все мое тело сковывало сильное онемение, так, вероятно, чувствовал бы себя хорошо выбитый ковер, если бы обладал способностью чувствовать. Первое, что я увидел, открыв глаза, была почтенная физиономия нашего старого друга Билали, который сидел рядом с моим травяным ложем, задумчиво поглаживая длинную бороду. В моей памяти сразу же воскресло все, нами перенесенное за это время; а когда я бросил взгляд на бедного Лео, который лежал рядом со мной, — его лицо превратилось в подобие желе, а прекрасные кудри из желтых стали белыми[56], — я закрыл глаза и застонал.

— Ты спал долго, мой Бабуин, — сказал старый Билали.

— Как долго, отец? — спросил я.

— Один круг солнца и один круг луны, день и ночь; и Лев тоже. Ты видишь, он еще спит.

— Благословен сон, — ответил я, — ибо он поглощает все воспоминания.

— Расскажи мне, — попросил он, — что с вами случилось; и что это за странная история о смерти Той, которая никогда не умирает. И помни, мой сын, если эта история верна, и ты и Лев в большой опасности: вам не миновать раскаленных горшков, а затем и съедения, многие мечтают об этом пиршестве. Неужто не знаете вы, дети мои, что эти амахаггеры, обитатели пещер, ненавидят вас? Они ненавидят вас за то, что вы чужеземцы, и еще сильнее из-за тех своих братьев, которых Она приказала казнить ради вас. Нет никакого сомнения, что, как только они узнают о смерти грозной владычицы Хийи, Той, чье слово закон, вам не избежать раскаленных горшков. Но расскажи все по порядку, мой бедный Бабуин.

В ответ на его просьбу я рассказал ему — не все, разумеется, это было бы нежелательно, а только то, что счел целесообразным, а именно: что Ее больше нет в живых, Она попала в огонь и, как я ему сказал — ибо то, что произошло на самом деле, было бы выше его понимания, — сгорела. Я также рассказал ему о некоторых ужасных подробностях нашего спасения, и это произвело на него большое впечатление. Но я ясно понял, что он не поверил моему описанию смерти Айши. Он верил, что я его не обманываю, но сам он считал, что по каким-то своим соображениям она только исчезла на некоторое время. Однажды, при жизни его отца, — сказал он, — Она отсутствовала двенадцать лет, и ходил слух, будто несколько веков назад она отсутствовала целое поколение, затем она внезапно возвратилась и «разразила» женщину, которая заняла место царицы. Я ничего не сказал, лишь печально покачал головой. Увы! Я слишком хорошо знал, что Айша больше не появится, во всяком случае Билали ее никогда не увидит.

— А теперь, — заключил Билали, — что ты собираешься делать, мой Бабуин?

— Не знаю, отец, — ответил я. — Можем ли мы бежать из этой страны?

Он покачал головой:

— Это очень трудно. Через Кор вам нельзя идти, ибо, как только эти гиены увидят, что вы одни... — Он многозначительно улыбнулся и сделал движение, каким мы надеваем шляпу. — Но как я вам говорил, через утес есть перевал, по которому перегоняют скот на пастбища. Эти пастбища находятся в трех днях пути, за болотами; я слышал, что в семи днях пути оттуда — большая река, которая течет к черной воде. Если доберетесь туда, вы, может быть, и спасетесь, но как вам добраться туда?

— Билали, — сказал я, — ты знаешь, однажды я спас тебе жизнь. В уплату за этот долг, отец, спаси меня и моего друга Льва. Тебе будет приятно вспомнить об этом, когда придет твой час, и будет что положить на чашу весов, чтобы уравновесить причиненное тобой зло, если ты его совершал. К тому же, если ты прав и Она только скрывается, вернувшись, она щедро вознаградит тебя.

— Мой Бабуин, — отвечал старик, — не думай, что у меня неблагодарное сердце. Я хорошо помню, как ты спас меня, когда все эти собаки только ждали моей погибели. Я воздам тебе добром за добро и, если это возможно, спасу тебя. Слушай меня: к завтрашнему утру я приготовлю паланкины, чтобы вас перенесли через горы и болота. Я скажу, что такова воля Той, чье слово закон, и тот, кто посмеет нарушить ее волю, будет брошен на растерзание гиенам. Дальше вы должны уже действовать сами и, если вам будет сопутствовать удача, доберетесь до черной воды, о которой ты мне рассказывал. Но смотри, Лев просыпается, я велел, чтобы вам приготовили завтрак.

Самочувствие Лео, как я узнал после его пробуждения, оказалось отнюдь не таким скверным, как можно было предположить по его виду; мы плотно подкрепились, что было нам совершенно необходимо. После этого мы, ковыляя, спустились к ручью и выкупались, а затем вернулись и спали до вечера, когда мы вновь поели за пятерых. Весь этот день Билали был занят подготовкой нашего путешествия; в полночь нас пробудило прибытие довольно большого количества людей.

На заре появился и сам старик и сказал, что, угрожая страшным именем Хийи, он подобрал необходимое число носильщиков и двоих проводников, которые переведут нас через болота, и что он настоятельно советует отправиться немедленно и даже готов сопровождать нас, чтобы предотвратить возможную измену. Я был сильно растроган добротой хитрого старого варвара по отношению к двум беззащитным чужеземцам. Трехдневное, а для него, считая обратный путь, шестидневное путешествие было нелегким испытанием для человека столь преклонного возраста, но он с радостью вызвался нам помочь. Это свидетельствует, что даже среди амахаггеров — я никогда не слышал о другом таком ужасном племени дикарей с необыкновенно мрачным нравом и приверженностью к кровожадным, дьявольским обрядам — есть люди добросердечные. Возможно, тут была и своя корысть. Билали опасался, что Она внезапно появится и потребует у него отчета обо всем, для нас сделанном; и все же, со всеми возможными скидками, следует признать, что он сделал для нас больше, чем можно было ожидать в сложившихся обстоятельствах, и я могу только сказать, что на всю свою жизнь сохраню нежное воспоминание о своем номинальном «отце», старом Билали.

Наспех позавтракав, мы отправились в путь, хорошо выспавшиеся и отдохнувшие, чувствуя себя, если говорить о нашем физическом состоянии, как в доброе старое время. Каково было наше душевное состояние — вы можете представить себе сами.

Начался ужасающе трудный подъем. Иногда по склону горы, но чаще по извилистой дороге, без сомнения прорубленной в скалах еще древними обитателями Кора. По словам амахаггеров, раз в году они перегоняют часть скота на пастбища по ту сторону горы; можно только предположить, что их скот необычайно силен и вынослив. Паланкинами, само собой, здесь нельзя было пользоваться, мы шли пешком.

К полудню мы достигли большой плоской вершины этой колоссальной каменной стены; оттуда открывался великолепный вид: и на равнину Кора, в центре которой мы ясно различали колонны разрушенного Храма Истины, и на безграничное унылое болото. Сама каменная стена, очевидно, замыкала древний кратер: она была в полторы мили толщиной и все еще покрыта застывшей лавой. Здесь не росли ни трава, ни деревья; пейзаж оживляли лишь разбросанные кое-где лужи (недавно прошел дождь). Мы перешли через плоский верх этого могучего вала, воздвигнутого самой Природой, и начали спуск, хотя и не такой тяжелый, как подъем, но достаточно опасный, ибо в любой момент можно было свернуть себе шею; длился спуск до захода солнца. На ночлег мы остановились на пологом склоне, у самого подножия, дальше уже тянулись болота.

На следующее утро, около одиннадцати часов, мы начали утомительный переход через бескрайнее море болот, которое я уже описывал.

Три полных дня носильщики тащили нас по зловонной трясине, над которой, казалось, так и носились флюиды лихорадки, пока наконец не выбрались на открытую волнистую местность, где не было ни пашен, ни деревьев, но изобиловала всевозможная дичь; здесь кончались пустынные и без проводников практически непроходимые топи. На следующее утро, не без печали, мы простились со старым Билали, который торжественно благословил нас, поглаживая свою седую бороду.

— Прощай, мой сын, мой Бабуин, — сказал он, — прощай и ты, Лев. Больше я ничем не могу вам помочь. Но если вам все же удастся достигнуть своей страны, будьте благоразумнее и не отправляйтесь в неведомые страны, где вы можете сложить свои кости; я часто буду о вас вспоминать, и ты не забывай меня, мой Бабуин, ибо у тебя верное сердце, хотя лицо и безобразное. — Он повернулся и пошел, а за ним потянулись высокие, мрачные носильщики, последние амахаггеры, которых мы видели.

Со своими пустыми паланкинами они напоминали траурную процессию, несущую убитых воинов с поля битвы; мы провожали их взглядом, пока они не скрылись среди болотных испарений; оставшись вдвоем в этой пустыне, мы осмотрелись и повернулись лицом друг к другу.

Около трех недель назад мы вчетвером углублялись в болота Кора; двое из этих четверых мертвы, оставшиеся двое прошли через тяжкие испытания, пережили странные приключения, более ужасные, чем сама смерть. Три недели — всего три недели! Время, бесспорно, следует измерять событиями, а не количеством протекших часов. Казалось, прошло целых тридцать лет с того дня, когда мы покинули вельбот.

— Мы должны попробовать выйти к Замбези, Лео, — сказал я, — но один Бог ведает, удастся ли нам ее достигнуть.

Лео кивнул; в последнее время он был очень молчалив; мы тронулись в путь, не имея при себе ничего, кроме одежды, компаса, револьверов, ружей и около пары сотен патронов; так мы навсегда простились с древними руинами некогда могучего имперского Кора.

По зрелом размышлении я решил не описывать последующих странных и разнообразных приключений. На этих страницах я только попытался коротко и ясно рассказать о событиях совершенно исключительных; и сделал я это не с целью немедленной публикации, а только для того, чтобы — пока они свежи в моей памяти — запечатлеть подробности и результат нашего путешествия, представляющий большой, как я полагаю, интерес для всего мира, если, конечно, мы решим напечатать эти мои записки. Пока, во всяком случае, у нас нет такого намерения.

Помимо всего, наше последнее путешествие не представляет особого интереса, напоминая все испытанное другими путешественниками по Центральной Африке. Достаточно сказать, что, претерпев невероятные трудности и лишения, мы все же добрались до Замбези, пройдя около ста семидесяти миль к югу от того места, где Билали оставил нас. В течение шести месяцев мы были в плену у дикого племени, которое приняло нас за сверхъестественных существ, особенно Лео, с его молодым лицом и белоснежными волосами. В конце концов нам удалось бежать, мы пересекли Замбези и направились к югу; мы были уже на грани голодной смерти, когда, на свое счастье, встретились с полукровным охотником-португальцем, который преследовал стадо слонов и забрел вглубь материка, где он никогда еще не бывал. Этот человек принял нас очень гостеприимно, и в конце концов после бесчисленных мук и приключений мы достигли залива Делагоа, по истечении восемнадцати месяцев с того дня, когда мы вышли из болот Кора; и в тот же самый день сели на один из пароходов, курсирующих между Африкой и Англией через мыс Доброй Надежды.

Плавание прошло благополучно, и ровно через два года после того, как мы начали свои безрассудные и, очевидно, бесплодные поиски, мы сошли на берег в Саутгемптоне; я дописываю эти последние слова в своей прежней комнате в колледже, той самой, куда двадцать два года назад с железным сундучком приходил мой бедный друг Винси накануне своей смерти; над моим плечом склоняется Лео: он наблюдает, как я дописываю последние слова.

На этом кончается мое повествование, по крайней мере в той его части, которая может интересовать науку и мир. Чем это все обернется для меня и Лео, я даже не берусь предугадывать. Но мы оба уверены, что у этой истории должно быть продолжение, ибо то, что началось более двух тысяч лет назад, должно окончиться лишь в отдаленном туманном будущем.

Действительно ли Лео — воплощение древнего Калликрата, о котором говорится в надписи на черепке? Или Айша обманулась странным наследственным сходством? Читатель вправе составить себе собственное мнение как по этому поводу, так и по другим. Мое мнение — что тут не было никакой ошибки.

Часто по ночам я сижу один, мысленным оком вглядываясь в черный мрак еще не наступившего времени и размышляя, какую форму может принять дальнейшее развитие и эпилог великой драмы и с какой сцены начнется следующий акт. И когда наконец начнется заключительное действие, а оно непременно начнется в соответствии с неуклонной волей судьбы и предначертаниями, которых не изменить, — какова будет роль прекрасной египтянки Аменарты, принцессы из династии фараонов, ради которой жрец Калликрат нарушил свой обет Исиде и, преследуемый разгневанной богиней, чье возмездие неотвратимо, бежал на ливийское побережье, чтобы там встретить уготованный ему жребий.

 Мой дорогой Лэнг![57]

Увы, сколько воды утекло, но Айша осталась по-прежнему прекрасной и любящей, да и мы с Вами пока не собираемся в мир иной! Как и было обещано в пещерах Кора, Она вернулась.

Поэтому тем, кто прочел первую книгу, я предлагаю ознакомиться с дальнейшей историей об одном из воплощений Бессмертия.

Надеюсь, теперь, когда Вы, невзирая на коварство и грехи героини, а также на просчеты ее хрониста (нелегкая должность!), все же одолели мои записки, Вам не покажутся слишком тяжелыми оковы «преданности к нашей леди Айше» и Вы согласитесь нести их далее. Такова, признаюсь, судьба Вашего старого друга.

Г. Райдер Хаггард.

Дитчингем, 1905 год

Примечание написано не для того, чтобы умиротворить тех читателей, которые принципиально возражают против сиквелов; по сути, автор хочет сказать, что он иначе относится к этой книге.

Скорее он рискнет уточнить, что ее следует рассматривать как заключительную часть художественного произведения, трагедии (если он может так называть свое детище), половина которой уже опубликована.

У автора всегда было желание написать эту заключительную часть в том случае, если ему суждено прожить те долгие годы, которые, в соответствии с его оригинальным замыслом, должны пройти между событиями первой и второй части романа.

В ответ на многие вопросы автор может добавить, что имя Айша, известное со времен пророка Магомета, у которого была жена с таким именем — возможно, оно и ранее было распространено на Востоке, — должно быть произнесено как «Асша».

Правильно говорит латинское изречение: случается всегда непредвиденное. Менее всего на свете я, издатель этой, как и предыдущей, книги, ожидал получить известие от Людвига Хорейса Холли. И на то было веское основание: я полагал, что автор давно уже распрощался с этим бренным миром.

Много-много лет назад мистер Холли прислал рукопись повествования под заглавием «Айша»[58]; в сопроводительном письме он сообщал, что вместе со своим приемным сыном Лео Винси отправляется в Центральную Азию в надежде на то, что возлюбленная Лео, божественная Айша, выполнит свое обещание и явится им снова, — но это уже мое предположение.

Признаюсь, между делом я нередко задумывался об их дальнейшей судьбе, живы ли они, а если да, то монашествуют ли в каком-нибудь ламаистском монастыре в Тибете или под наставничеством восточных мудрецов постигают тайны магии и основы аскетизма, рассчитывая возвести мост между собой и этой бессмертной женщиной.

Подумать только — я, опытный издательский волк, сунул куда-то грязную незарегистрированную бандероль в коричневой обертке и с выведенным незнакомой рукой адресом, уверенный, что она не представляет ни малейшего интереса, и забыл о ней на целых два дня. Там она, может быть, все еще и валялась бы, если бы ею не заинтересовался другой человек: он вскрыл ее и обнаружил внутри рукопись с обгорелыми последними листами и два письма на мое имя.

Первое письмо было написано дрожащей рукой, так пишут люди старые или больные; я тотчас узнал почерк, хотя прошла целая вечность с тех пор, как я видел его в последний раз; никто, кроме мистера Холли, не выводит букву «X» с такой характерной завитушкой. Я надорвал запечатанный конверт, вытащил письмо, и сразу же мой взгляд выхватил подпись: «Л. X. Холли». Давно уже ничего не читал я с такой жадностью. Вот это письмо:

Дорогой сэр,

я выяснил, что Вы живы; как ни странно, жив и я, дотягиваю последние дни.

По возвращении в цивилизованный мир я сразу же наткнулся на Вашу, вернее, мою книгу «Айша» и прочел ее — в переводе на хинди. Хозяин дома — религиозный проповедник, человек достойный, но с прозаическим складом ума, выразил удивление, что я так глубоко поглощен чтением «невероятной романтической истории». Я ответил, что люди бывалые, хорошо знакомые с суровой реальностью, часто зачитываются именно подобными историями. Любопытно, что сказал бы этот превосходный человек, знай он, что я называю «суровой реальностью»?

Я вижу, Вы честно и добросовестно выполнили свои обязательства. Все наши условия соблюдены: ничто не добавлено или изъято. Двадцать лет назад я доверил Вам первую часть повествования, Вам же я хочу доверить и его завершение. Вы первый узнали о Той, чье слово закон, неувядаемо прекрасной Айше, что долгими веками жила в усыпальницах Кора, ожидая, когда возродится ее ушедший возлюбленный, и в конце концов Судьба смилостивилась над ней.

Поэтому будет справедливо, если Вы первый узнаете об Айше, Хесеа и Духе Горы, прорицательнице Оракула, со времен Александра Македонского восседающей среди огней Святилища, последней хранительнице скипетра Хес, или Исиды, в этом мире. Будет также справедливо, если первому из всех людей я расскажу Вам о мистической развязке удивительной трагедии, что началась в Коре, а может быть, и ранее, в Египте или еще где-нибудь.

Тяжелобольной, я вернулся в свой старый дом, чтобы умереть. Я попросил здешнего доктора переслать Вам мои записи, если в последний момент я не передумаю и не сожгу их. К этим записям я приложу шкатулку с несколькими набросками, которые могут Вам пригодиться, и систр, музыкальный инструмент древних египтян — использовали его как скипетр при служении в честь богинь Исиды и Хатхорх[59], олицетворяющих стихийные силы Природы; этот систр-скипетр прекрасной работы, сделан еще в глубокой древности. Я завещаю его Вам в знак признательности и уважения; это единственное остающееся у меня подтверждение истинности моего повествования: как Вы убедитесь, в моем повествовании нередко о нем упоминается. Возможно, Вы будете ценить систр и как память о самом необыкновенном и прекрасном существе, что когда-либо жило и, по всей вероятности, продолжает жить. Он служил ей символом власти, им она приветствовала Тени Святилища; это ее прощальный дар.

Не исключено, что систр обладает магическими свойствами, сохраняя часть могущества Айши, могущества, перед которым склонялись даже духи; если Вы обнаружите эти магические свойства, пользуйтесь ими осторожно.

У меня не остается ни сил, ни желания продолжать. Пусть мое повествование говорит само за себя. Делайте с ним что хотите, можете ему верить или не верить — дело Ваше. Мне это безразлично, ибо я знаю, что все в нем — чистая правда.

Кем была Айша, вернее сказать, кто такая Айша? Воплощенная духовная субстанция, материализация духа Природы — непредсказуемая, прекрасная, жестокая, бессмертная, обреченная на вечное одиночество, — спасти ее может лишь человечество и его — не слишком, увы, ревностное — служение. Судите сами. А я устал размышлять и ухожу, чтобы постичь наконец эту тайну.

Желаю Вам счастья и благополучия. Прощайте и Вы, и все люди.

Л. Хорейс Холли

Я положил письмо на стол и, весь во власти чувств, которые не могу ни осмыслить, ни описать, вскрыл второй конверт; и в него было вложено письмо; привожу его почти целиком, опустив лишь некоторые бессвязности и имя автора — так он просил.

Вот что говорилось в этом втором письме, отправленном из глухого местечка на берегах графства Камберленд:

Дорогой сэр,

как лечащий врач мистера Холли, я должен, выполняя данное ему обещание, стать посредником в довольно необычном деле, о котором, несмотря на весь мой интерес, мне известно весьма немногое. Я делаю это, строго оговаривая, что не будет упомянуто ни мое имя, ни название места, где я практикую.

Десять дней назад меня вызвали к мистеру Холли, в его старый дом на Утесе; в течение многих лет там не жил никто, кроме экономки и слуги; этот дом — его наследственная собственность. Экономка, которая вызвала меня, сказала, что ее хозяин недавно вернулся из заграницы, откуда-то из Азии, у него очень плохо с сердцем; видимо, скоро он умрет; это ее предположение оправдалось.

Больной сидел на постели (в таком положении ему было легче); меня крайне поразил его странный вид. У него были маленькие темные, но необыкновенно живые и проницательные глаза, пышная, спадающая на широкую грудь белоснежная борода и седые волосы, закрывающие лоб и образующие одно целое с бакенбардами. Необычайно длинные и сильные руки, одна — покалеченная, очевидно в схватке с каким-то зверем. Он сказал, что это была собака, но если и впрямь собака, то огромная. Человеком он был очень уродливым и в то же время — извините за противоречие — красивым. Для пояснения своей мысли скажу, что его лицо не походило на лицо ни одного из тех заурядных смертных, с кем мне доводилось встречаться в не такой уж и долгой жизни. Будь я художником, я не искал бы лучшей натуры, чтобы изобразить человека мудрого и благожелательного, но совершенно необычного образа мыслей.

Мистер Холли был слегка раздосадован тем, что меня вызвали без его ведома. Вскоре, однако, между нами установились достаточно теплые отношения, и он поблагодарил меня за то, что я облегчил его страдания, хотя, к сожалению, я мог сделать для него очень немногое. Иногда он подолгу рассказывал о разных странах, где путешествовал много лет, когда вел некие странные поиски — какие именно, он никогда не уточнял. Дважды в бреду он говорил по-гречески и по-арабски, так я, во всяком случае, полагаю, а случалось, и по-английски, обращаясь к неведомому существу, им почитаемому, я бы даже рискнул сказать: боготворимому. Но мой долг — блюсти профессиональную тайну, и я не могу повторить его слова.

Однажды он показал на грубую шкатулку из незнакомого мне дерева (эту шкатулку я только что отправил Вам почтой) и, сообщив Ваше имя и адрес, попросил, чтобы после его смерти ее непременно отослали Вам. И еще он попросил меня привести в порядок рукопись, также для Вас.

Увидев, что я разглядываю обгорелые листы, он сказал (привожу его слова в точности):

«Ничего не поделаешь, придется послать как есть. Видите ли, я хотел уничтожить рукопись, даже ее поджег, но тут вдруг услышал ясное и непререкаемое веление — и выхватил ее из огня».

Не знаю, что именно разумел мистер Холли под словом «веление», ибо разговаривать на эту тему он не пожелал.

Перехожу к заключительной сцене. Однажды вечером, часов в одиннадцать, зная, что мой пациент обречен, я отправился сделать ему инъекцию стрихнина, продлевающего в таких случаях работу сердца. У самого его дома я встретил экономку — она спешила ко мне — и, видя, что она в большом испуге, осведомился, не умер ли хозяин. Она ответила: нет, он куда-то отправился, слез с кровати и, как был, босиком вышел; в последний раз его видел ее внук, как раз здесь, среди шотландских елей, где мы разговариваем. Паренек принял его за привидение и сильно напугался.

В ту ночь луна была очень яркая, только что выпавший свежий снег отражал ее лучи. Я начал искать в ельнике, пока наконец на самой опушке не наткнулся на следы босых ног. По этим следам я и пошел, предупредив экономку, чтобы она разбудила мужа, ибо поблизости не было никого другого. Отпечатки ног были отчетливо различимы на ослепительно-белой простыне. Вели они вверх по склону холма за домом.

На самой вершине этого холма есть древний памятник: монолитные каменные столбы, воздвигнутые языческим племенем; расположены они в виде круга, поэтому местные жители называют их Дьяволовым Кольцом: это небольшое подобие Стонхенджа[60]. Я видел его несколько раз, а недавно присутствовал на заседании археологического общества, где обсуждали его происхождение, а также и предназначение. Помню, один просвещенный, но весьма эксцентричный джентльмен сделал краткое сообщение о грубо высеченном, с закрытым покрывалом лицом бюсте, находящемся во внутреннем помещении высокого плоского кромлеха[61] или дольмена, в самом центре кольца.

Он утверждал, что это изображение египетской богини Исиды, здесь находилось святилище, посвященное ей или другой богине, олицетворяющей стихийные силы Природы, со сходной атрибутикой; но другой просвещенный джентльмен опроверг это предположение как абсурдное. Все поддержали его, заявив, что Исиде никогда не поклонялись в Англии, хотя я лично считаю, что ее культ вполне мог быть завезен сюда финикийцами или даже римлянами. Но в подобных делах я профан, поэтому оставляю свое мнение при себе.

Я вспомнил, что мистер Холли знаком с этим местом, накануне даже спрашивал меня, сохранились ли камни в том виде, в каком они были во времена его юности. Меня поразили его слова, что там он хотел бы умереть. Когда я сказал, что у него вряд ли достанет сил добраться туда, он слегка усмехнулся.

Ключ к решению загадки был в моих руках, и, не обращая больше внимания на следы, я поспешил прямиком к Дьяволову Кольцу — оно находилось примерно в полумиле. Вскоре я уже был возле каменных столбов и там, да, там, рядом с кромлехом, увидел мистера Холли: он стоял на снегу босиком, в одном нижнем белье.

Никогда не забуду этой жуткой сцены. Круг из грубых каменных столбов, устремленных в усыпанное звездами небо, необыкновенно пустынное и необыкновенно торжественное место: в самой середине — высокий, выше столбов, дольмен, отбрасывающий длинную черную тень на слепящий снежный покров, и в стороне от этой тени — весь в белом, мистер Холли; в ярком свете луны я отчетливо различал каждое его движение, даже блаженное выражение лица. Он произносил какое-то заклятие — кажется, на арабском языке, еще издали я услышал переливы его громкого звучного голоса, увидел дрожащие протянутые руки. В правой руке он держал нечто похожее на скипетр с петлей наверху; этот скипетр по его настоятельной просьбе я посылаю Вам вместе с набросками. Я даже видел блеск драгоценных каменьев, нанизанных на его струны, и в глубокой тишине слышал позвякивание золотых колокольчиков.

Неожиданно я почувствовал, что мы не одни; сейчас Вы поймете, почему я прошу не упоминать моего имени. Не хочу, чтобы его связывали со сверхъестественной историей — невероятной и абсурдной. Но при всех обстоятельствах я считаю нужным рассказать Вам о том, что увидел или мне привиделось; то ли из тени дольмена, то ли из него самого появилось большое, ярко сияющее пятно; постепенно оно приняло облик женщины с челом, горящим звездным огнем.

Это видение — оптический обман или что-либо другое, не знаю, — поразило меня так сильно, что я замер под одним из монолитов, не в силах даже окликнуть утратившего, видимо, рассудок человека, по чьим стопам я следовал.

И мистер Холли заметил видение. По крайней мере, он повернулся к лучезарной фигуре, с криком дикой радости шагнул вперед и повалился — сквозь нее! — навзничь.

Когда я подбежал, видение уже исчезло: мистер Холли, продолжая крепко сжимать скипетр, лежал бездыханный в тени дольмена.

Не стану приводить остальную часть письма доктора с его крайне, на мой взгляд, неубедительными рассуждениями по поводу лучезарного видения и рассказом о том, как он, доктор, убедил судебные власти не предпринимать полагающегося в подобных случаях расследования.

Шкатулка благополучно прибыла. Нет особой необходимости говорить о набросках, скажу лишь несколько слов о систре, или скипетре. Он выточен из хрусталя в хорошо известной форме Знака жизни[62], созданного воображением древних египтян: основной стержень, поперечина и петля. Петля затянута золотыми струнами с нанизанными на них драгоценными каменьями: сверкающими бриллиантами, синими, цвета моря, сапфирами и кроваво-алыми рубинами; на четвертой струне сверху — четыре золотых колокольчика. Когда я впервые прикоснулся к систру, моя рука задрожала от волнения, и колокольчики откликнулись тихим мелодичным звоном, напоминающим звон отдаленных колоколов в глубоком безмолвии моря. Мне показалось, будто от этой прекрасной священной вещи исходит необъяснимый ток, пронизывающий все мое тело.

О природе самой тайны, изложенной в этой книге, я предпочитаю не высказывать собственного суждения. Пусть читатель сам составит свое мнение и о тайне, и о ее внутреннем значении. Мне ясно лишь одно — при условии, конечно, что мистер Холли рассказывает правду обо всем виденном и перенесенном им вместе с Лео Винси, а я верю в его правдивость, — различные объяснения тайны, предложенные Айшей и другими, не являются достаточно убедительными.

Как и мистер Холли, я склоняюсь к гипотезе, что Она, если ее можно назвать этим именем, редко встречающимся во второй, заключительной части рукописи, скрывала истину под покровом мифа об Исиде и удивительно живописной истории о горном огне, намереваясь полностью открыться в так и не пропетой песне.

Издатель

С той ночи, когда Лео было явлено видение, миновало уже двадцать лет, более тяжелого времени не выпадало, пожалуй, на долю ни одного из людей, ибо все эти двадцать лет были заполнены мучительными поисками, а завершились они поистине потрясающими событиями.

Я уже близок к смерти и рад этому, ибо хочу продолжить поиски в иных сферах, как мне и было обещано. И я хочу знать начало и конец той духовной драмы, очевидцем нескольких отрывков из которой мне довелось быть здесь, на земле.

Я, Людвиг Хорейс Холли, тяжело болен; я был полумертв, когда меня снесли с гор: их нижние склоны видны из окна дома, где я остановился, на северной границе Индии — здесь я и пишу эти строки. Ни один другой человек не выдержал бы подобных испытаний, но Судьбе угодно было меня пощадить, возможно, лишь для того, чтобы я оставил записи обо всем, чему был свидетелем. В этом месте мне придется задержаться на один-два месяца, пока я не окрепну настолько, чтобы вынести обратное путешествие, ибо я хочу умереть у себя на родине: такова уж моя причуда. Поэтому, пока хватит сил, я буду продолжать повествование, излагая лишь самое основное, ибо многое может быть и по необходимости должно быть опущено. В моих записях и памяти хранится достаточно материала на много томов, но слишком длинная книга мне уже не по силам. Начну с видения.

В 1885 году мы с Лео Винси вернулись из Африки, испытывая глубокую потребность в уединении, чтобы оправиться от перенесенного нами ужасного потрясения и на досуге осмыслить все происшедшее, — с этой целью мы и поселились в старом камберлендском доме, вот уже много поколений принадлежащем моему роду. Этот дом, если никто его не занял, полагая, что меня нет в живых, все еще принадлежит мне, там я и хотел бы умереть.

Читатели, если они у меня найдутся, возможно, полюбопытствуют: что это за потрясение?

Я — Хорейс Холли, а моим неразлучным спутником, любимым другом, духовным сыном и воспитанником был — и по-прежнему остается — Лео Винси.

Вместе с ним, получив ключ к разгадке древней тайны, мы отправились в Центральную Африку, в пещеры Кора, и там нашли бессмертную Ту, чье слово закон. В Лео она обрела свою прежнюю любовь, грека Калликрата, жреца Исиды, в припадке ревности убитого ею две тысячи лет назад: помимо своей воли, она оказалась оружием мести в руках разгневанной богини. Для меня же Она божество, которому я обречен поклоняться издали, в этом поклонении нет ничего плотского: я давно уже отряс узы плоти, мое поклонение — чисто духовное, и это ложится на меня тем более мучительным бременем, что душа не умирает, продолжая жить в бесчисленных перерождениях. Плоть бренна, по крайней мере подвержена переменам, обуревающие ее страсти недолговечны, но страсть, завладевающая духом, — стремление к единению — так же бессмертна, как и сам дух.

За какое же преступление на меня возложена столь тяжкая кара? Но в самом ли деле это кара? Может быть, через страшные черные врата мне откроется вход во Дворец Радости и я буду вознагражден за все пережитое? Она поклялась, что я навсегда останусь ее и его другом, буду вечно обитать вместе с ними, — и я верю, что она исполнит обещанное.

Сколько зим проскитались мы по ледяным холмам и пустыням! Но в конце концов явилась Посланница и отвела нас на Гору, где находилось Святилище, а в нем — Дух. Не аллегория ли все это, предназначенная для того, чтобы просветить наши умы? В этой мысли я нахожу успокоение. Надеюсь, так оно и есть. Даже уверен, что так.

Читатели, конечно, помнят, что в Коре мы нашли бессмертную женщину. Там, среди ярких вспышек и испарений Источника жизни, она призналась в своей мистической любви; участь, постигшая ее у нас на глазах, столь ужасна, что даже теперь, по прошествии стольких лет, меня пронизывает трепет при одном воспоминании о случившемся. Что же сказала Айша перед уходом? «Не забывай меня... сжалься надо мной в час моего позора; я возвращусь и снова буду прекрасной, клянусь, так будет...»

Но я не могу излагать всю эту историю заново. Есть книга: человек, которому я поручил ее опубликовать, выполнил свое обязательство; есть основания полагать, что книга пользуется популярностью во всем мире, ибо даже здесь я нашел ее в переводе на хинди, а затем и на английском языке. К ней я и отсылаю любопытных.

В доме на пустынном морском побережье Камберленда мы прожили целый год, оплакивая утраченное, мечтая его вернуть, но не видя никаких для этого путей. Постепенно наши силы восстановились; даже волосы Лео, седые после пережитого в пещерах ужаса, снова зазолотились. Вернулась к нему былая красота, лицо стало таким, как и прежде, только как бы очистившимся и печальным.

Я хорошо помню ту ночь, ту ночь — и час озарения. Мы были в подавленном настроении, даже в отчаянии. Тщетно ожидали каких-нибудь знаков. Мертвая так и оставалась для нас мертвой, и на все свои призывы мы не получали никакого ответа.

Был мрачный августовский вечер; после ужина мы долго гуляли по берегу, прислушиваясь к плеску медленно накатывающих волн и наблюдая за молниями, которые извергала дальняя туча. Мы оба молчали, и вдруг Лео застонал — это было скорее рыдание, чем стон, — и сжал мою руку.

— Не могу больше терпеть, Хорейс, — сказал Лео — так он теперь обращался ко мне. — Я весь извелся. Желание снова увидеть Айшу сжигает мое сердце. Я просто сойду с ума, если потеряю последнюю надежду. А ведь я крепок, могу протянуть еще пятьдесят лет.

— Что же ты собираешься делать? — спросил я.

— Избрать кратчайший путь, ведущий к постижению — или вечному покою, — торжественно заявил он. — Я хочу умереть — и умру сегодня же ночью.

Я сердито взглянул на него, не на шутку испуганный его решимостью.

— Это слабодушие, Лео, — сказал я. — Терпеливо неси бремя своих мук — как другие.

— Ты имеешь в виду себя, Хорейс, — отозвался он с невеселым смешком, — ибо и на тебе тоже почиет проклятие — хотя и менее заслуженно. Ну что же, ты сильнее меня, не так раним, может быть, потому, что старше. Но я не могу больше терпеть. Лучше смерть.

— Ты замыслил преступление, — сказал я, — нет худшего оскорбления для Создателя, чем отшвырнуть Его дар — дар жизни, как изношенное платье, как нечто ненужное и презренное. Да, повторяю: преступление, которое может повлечь за собой куда более жестокую кару, чем ты можешь себе вообразить, может быть, даже вечную разлуку.

— Если человек, вздернутый на дыбу, схватит кинжал и заколется, преступление ли это, Хорейс? А если и так, оно все же заслуживает прощения, если, конечно, истерзанная плоть и трепещущие нервы могут рассчитывать на снисхождение. Я сломлен долгими пытками, поэтому я схвачу кинжал, а там будь что будет. Она мертва, и единственный путь приблизиться к ней — умереть самому.

— Почему ты так думаешь, Лео? Все говорит за то, что Айша жива.

— Нет, будь Айша жива, она подала бы мне какой-нибудь знак. Мое решение твердо, не отговаривай меня, если уж продолжать беседу, то о чем-нибудь другом.

Я долго разубеждал его, почти не надеясь на успех; случилось то, чего я давно уже опасался: потрясение и долгая скорбь отразились на рассудке Лео. Человек он по-своему очень набожный, твердый в своих религиозных убеждениях и в здравом уме никогда не решился бы на такой тяжкий грех, как самоубийство.

— Лео, — сказал я, — неужели у тебя хватит бессердечия оставить меня одного? Так ты собираешься отплатить мне за всю мою любовь и заботу? Ведь я не переживу тебя, и моя смерть будет на твоей совести.

— Твоя смерть? Почему твоя смерть, Хорейс?

— Потому что тропа достаточно широка, чтобы по ней могли пройти и двое. Мы не расставались столько лет, столько испытаний перенесли вместе; я уверен, что если мы и разлучимся, то ненадолго.

Теперь уже он испугался за меня.

Но я упорно твердил:

— Я не переживу тебя. Твоя смерть наверняка убьет меня.

В конце концов Лео уступил.

— Ладно, — вдруг воскликнул он. — Обещаю тебе, что сегодня я не покончу с собой. Дадим жизни еще один шанс.

— Вот и хорошо, — ответил я, но и после того, как я улегся спать, меня продолжал терзать страх. Я был уверен, что завладевшее им желание умереть будет усиливаться и усиливаться, пока не станет непреодолимым, и тогда... тогда я тоже исчахну и умру, ибо не смогу жить в одиночестве. И вот в безысходном отчаянии я воззвал к той, что покинула этот мир.

— Айша! — вскричал я. — Если ты еще сохранила свое могущество, если на тебе не лежит нерушимый запрет, дай знать, что ты жива, спаси своего возлюбленного от смертного греха, а меня — от безутешного горя. Сжалься над его нестерпимыми муками, вдохни в его душу надежду, ибо Лео не может жить без надежды, а я — без него.

Уснул я совершенно разбитый.

Разбудил меня Лео: он говорил впотьмах низким, взволнованным голосом:

— Хорейс, мой друг, мой отец, слушай!

Я мгновенно стряхнул с себя сон, как будто и не спал, ибо по его тону понял, что случилось нечто чрезвычайно важное, нечто способное перевернуть нашу судьбу.

— Сейчас я зажгу свечу, — сказал я.

— Не надо, Хорейс, я предпочел бы говорить с тобой в темноте. Едва я лег, мне приснился сон, неотличимо похожий на явь: никогда не видел подобного. Будто я стою под кромешно темным, без единой звезды, сводом небес, томимый чувством глубокого одиночества. И вдруг что-то засверкало в вышине, за многие-многие мили от меня, я было подумал, что появилась какая-то планета, чтобы разделить мое одиночество. Я увидел приближающийся огонь, который словно плыл по ветру. Все ниже, ниже, ниже — он уже над моей головой, — какая у него странная форма, то ли язык, то ли веер. На высоте моей головы огонь остановился и застыл в неподвижности: под ним, в призрачном мерцании, стояла женщина с сияющим челом. Сначала слабое, свечение постепенно усиливалось, я уже мог разглядеть женщину.

Это была Айша, Хорейс: те же глаза, то же прекрасное лицо, пышное облако волос, — и смотрела она на меня печально, как будто укоряя: «Почему ты сомневаешься?»

Я хотел заговорить с ней, но мои уста онемели. Хотел подойти и обнять ее, но руки не шевелились. Между нами была незримая стена. Она подняла руку, как бы показывая, чтобы я следовал за ней.

И заскользила прочь, Хорейс; мне почудилось, а может быть, так оно и было, будто моя душа вылетела из тела и направилась за ней. Мы быстро мчались на восток, над землями и морями, и, к своему удивлению, я хорошо знал дорогу. Однажды Она остановилась, и я посмотрел вниз. В лунном свете под нами лежали разрушенные дворцы Кора, недалеко зияла та самая пропасть, через которую мы дважды перебирались.

Вперед и вперед, над болотами, — и вот мы уже стоим на Голове эфиопа, и со всех сторон на нас пристально смотрят арабы, наши утонувшие товарищи, среди них и Джоб, с грустной улыбкой он качает головой, как бы говоря, что хотел бы нас сопровождать, но не может.

Через море, через песчаные пустыни и вновь через море; под нами уже берега Индии. Затем на север, все время на север, пока мы не достигаем гор, увенчанных вечными снегами. На мгновение мы повисаем над монастырем, стоящим на краю плато. На его террасе старые монахи бормочут свои молитвы. Узнать этот монастырь нетрудно, он выстроен в форме полумесяца, перед ним — гигантская, источенная временем статуя бога, глядящего на пустыню. Я понял, не могу объяснить как, но я понял, что мы уже за дальними границами Тибета, впереди — земли, куда еще не ступала нога путешественника. За пустыней — опять горы, сотни и сотни заснеженных вершин.

Недалеко от монастыря, вдаваясь, словно скалистый мыс, в равнину, вздымается одинокая гора, выше, чем все остальные. Мы опустились на ее снежную вершину и стали ждать; наконец над горами и пустыней внизу, точно луч маяка над морем, пронесся сноп света. И опять вперед, над этим снопом света над пустынями и горами, через большую равнину, где виднелось много деревень и даже город на холме. Наконец мы достигли высокого пика, по форме напоминающего древнеегипетский Знак жизни — Crux ansata: базальтовая башня в сотни футов высотой, а над ней — громадная каменная петля. Сноп света, который проникал через эту петлю, исходил от пламени, бушующего в кратере вулкана. На самом верху петли мы немного отдохнули, затем тень Айши показала рукой вниз, улыбнулась и как бы растворилась. Тут я и проснулся.

Это и был знак, которого мы ждали, Хорейс.

Его голос смолк в темноте, а я все сидел не шевелясь, обдумывая услышанное. Лео тихо подошел, схватил и потряс мою руку.

— Ты спишь? — сердито спросил он. — Говори же, говори.

— Нет, не сплю, — ответил я. — Я слушал как никогда более внимательно. Но я должен подумать.

Я встал, подошел к открытому окну, поднял жалюзи и стоял, глядя на небеса в первых жемчужных проблесках зари. Ко мне присоединился и Лео, он стоял, опираясь о подоконник, и все его тело дрожало, как в ознобе. Ясно было, что он очень взволнован.

— Ты говоришь, знак, — сказал я, — а по-моему, просто фантастический сон...

— Не сон, — в ярости перебил он, — а видение.

— Пусть видение, но ведь видения бывают и ложными, откуда нам знать, что именно это не ложное? Послушай, Лео. Во всем твоем удивительном рассказе нет ничего, что не могло бы зародиться в голове человека, полубезумного от страданий и тоски. Тебе снилось, будто ты один во всей этой необъятной вселенной? Но ведь одиночество — удел каждого живущего. Тебе снилось, будто к тебе прилетала тень Айши? Но она никогда тебя и не покидала. Тебе снилось, будто она показала тебе путь через моря и земли, мимо тех мест, что так прочно запечатлелись в твоей памяти, над таинственными горами — к неведомой вершине. Не показала ли она тебе путь к той вершине, что находится за Вратами смерти? Тебе снилось...

— Хватит! — оборвал он. — Я видел, что видел, и пойду показанным мне путем. А ты, Хорейс, можешь думать и поступать по-другому. Завтра же я отправляюсь в Индию — вместе с тобой, если ты захочешь меня сопровождать, либо один.

— Почему ты говоришь со мной так грубо? — сказал я. — Ты забываешь, Лео, что мне не было подано никакого знака и что сон человека, близкого к безумию, еще несколько часов назад собиравшегося наложить на себя руки, недостаточный повод, чтобы блуждать, ежеминутно рискуя погибнуть, среди снегов Центральной Азии. И каких только чудес нет в твоем сне, Лео: тут тебе и горная вершина в форме Знака жизни, и все прочее в том же духе. Ты предполагаешь, будто бы Айша возродилась в Центральной Азии далай-ламой или еще кем-нибудь, только женщиной.

— Я еще не задумывался над этим, но почему бы и нет? — спокойно сказал Лео. — Ты, конечно, помнишь, как в пещерах Кора живой смотрел на своего мертвого двойника; жизнь и смерть переплелись там воедино. И ты, конечно, помнишь, что Айша поклялась возвратиться, а это может произойти лишь путем возрождения или перевоплощения, что, в сущности, одно и то же.

На этот довод я ничего не ответил. Я вынужден был бороться со своими собственными желаниями.

— Мне не было подано никакого знака, — повторил я, — но ведь и у меня своя, пусть скромная, роль в этой драме, и я думаю, что мне еще предстоит ее доиграть.

— Жаль, — сказал он, — жаль, что тебе не было никакого знака. Как бы я хотел, чтобы ты был так же убежден, как и я.

Мы еще долго стояли у окна, не говоря ни слова и не сводя глаз с неба.

Утро началось бурным ветром. Над океаном висели фантастические нагромождения туч. Мы рассеянно смотрели на одну из них, похожую на высокую гору. Вдруг ее форма изменилась: теперь она походила на огромную чашу или кратер. Из этого кратера столбом поднялось облачко с утолщением в самом верху. В лучах восходящего солнца и эта гора, и этот столб засверкали снежной белизной. Огненные стрелы пробили большую дыру в самом центре утолщения, и оно приняло вид петли, к этому времени совершенно черной.

— Смотри, — сказал Лео тихим, испуганным голосом. — Та самая гора, которую я видел во сне. Над ней черная петля, а сквозь нее струится сноп света. На этот раз знамение для нас обоих, Хорейс.

Я смотрел и смотрел, пока большая петля не растаяла в синеве небес. Тогда я повернулся и сказал:

— Я поеду с тобой в Центральную Азию, Лео.

 Шестнадцать лет прошло с той бессонной ночи, проведенной нами в старом камберлендском доме, а мы с Лео все еще путешествуем в поисках горы с вершиной в виде Знака жизни, и этим поискам, кажется, нет конца.

Описанием наших странствий можно было бы заполнить целые тома, но для чего это делать? Многие подобные приключения уже описаны в книгах, наши были только более продолжительными, вот и все. Пять лет мы провели в Тибете, гостили в разных монастырях, где изучали канон и традиции лам. За посещение запретного города мы были даже приговорены к смерти, но бежали благодаря помощи доброго китайского чиновника.

Покинув Тибет, мы блуждали по востоку, западу и северу, проделав путь в тысячи и тысячи миль; мы останавливались среди племен на китайской территории и в других местах, изучили много языков и претерпели неслыханные лишения. Услышав, например, о святилище, находящемся якобы в девятистах милях от нас, мы тратили два года, чтобы добраться до него, — и в конце концов выяснялось, что никакого святилища и нет.

Время все шло и шло. Но нам ни разу даже не пришло в голову прекратить поиски; перед тем как отправиться в путь, мы поклялись, что либо достигнем своей цели, либо умрем. Десятки раз мы были на волосок от гибели, но каждый раз каким-то непостижимым чудом спасались.

Сейчас мы находились в местах, куда, насколько мне известно, еще не забредали европейцы. В обширном крае, называемом Туркестаном, есть большое озеро Балхаш, берега которого мы посетили. К востоку от него лежит большой горный массив, где высится и Чергинский хребет, куда мы в конце концов добрались.

Здесь-то и начались наши истинные приключения. На одном из отрогов этого ужасного хребта — даже не помеченного на картах — мы едва не погибли от голода. Зима была уже близко, а нам все не попадалось никакой дичи. Последний путник, которого мы встретили за сотни миль оттуда, сказал, что на хребте есть монастырь, где живут ламы необыкновенной святости. Он сказал, что они поселились в диком, необитаемом краю, не подвластном ни одной державе, дабы обрести «святую заслугу», без помех предаваясь благочестивым размышлениям. Мы ему не поверили, но все же отправились искать монастырь, гонимые слепым фатализмом, единственным нашим проводником в бесконечных скитаниях. Так как мы были очень голодны и не могли найти аргал, чтобы развести костер, мы шли всю ночь при свете луны, подгоняя нашего единственного яка: последний наш слуга умер за год до того.

Як — животное благородное, удивительно выносливое и сильное, но сейчас, как и его хозяева, он еле держался на ногах, притом что нес не такую уж тяжелую поклажу: около ста пятидесяти патронов, остатки амуниции, купленной нами два года назад у караванщиков, небольшой запас серебряных и золотых монет, мешочек чая, меховые одеяла и кожухи. Мы тащились все вперед и вперед по снежному плато, оставляя высокие горы по правую руку, как вдруг як глубоко вздохнул и остановился. Пришлось остановиться и нам; мы закутались в меховые одеяла, сели на снег и стали ждать утра.

— Придется его прикончить и съесть сырое мясо, — сказал я, похлопывая бедного яка, терпеливо лежавшего подле нас.

— Может быть, утром удастся подстрелить какую-нибудь дичь, — сказал Лео, все еще не теряя надежды.

— А если нет, что тогда? Конец?

— Ну и что? — ответил он. — Конец так конец. Смерть — последнее прибежище всех неудачников. Мы сделали все, что могли.

— Конечно, Лео, мы сделали все, что могли: шестнадцать лет мы проблуждали по снежным горам и равнинам, но сон, который тебе привиделся, так и не сбылся. Редкостное везение!

— Ты же знаешь, что я продолжаю верить, — упрямо ответил он, и мы оба замолчали, ибо здесь бесполезно было приводить аргументы.

И даже тогда я не допускал мысли, что все наши усилия и страдания оказались напрасными.

Когда наконец рассвело, мы с тревогой переглянулись, каждый хотел знать, остались ли хоть какие-нибудь силы у другого. Можно только вообразить, какими дикарями мы показались бы любому цивилизованному человеку. Лео — уже за сорок; его зрелость оправдала все надежды, которые подавала его юность: за всю свою жизнь мне не приходилось видеть такого великолепного мужчины. Хоть и высокого роста, с могучей грудью, выглядит он стройным и подтянутым, и за долгие годы его мускулы обрели крепость стали. Волосы такие же длинные, как и у меня, они защищают его от солнца и холода, волнистой золотой гривой спадая на шею, а грудь, вплоть до массивных плеч, прикрыта большой бородой. Лицо — насколько его можно видеть — загорело и обветрилось, но по-прежнему поражает красотой: утонченное, проницательное, почти мрачное, с необыкновенно ясными, сияющими звездами больших серых глаз.

Что до меня, то я все такой же безобразный и косматый, только кожа цвета чугуна; но в свои шестьдесят с лишним лет я все еще удивительно силен, со временем моя сила как будто бы даже увеличивается; здоровье у меня превосходное. В наших трудных скитаниях с нами случалось немало огорчительных происшествий, после которых приходилось подолгу отлеживаться, но никто из нас ни дня не болел. Лишения только закаляли нас, делая невосприимчивыми ко всем людским недугам. А может быть, все дело в том, что из всех живых существ нам одним дано было впитать в себя эманацию Источника жизни.

Несмотря на голодную ночь, никто из нас не проявлял признаков крайнего изнеможения; мы повернулись и стали рассматривать окрестности. Внизу под нами, за узким поясом плодородной земли, простиралась бескрайняя пустыня, каких мы уже немало повидали: ни воды, ни деревца, только солончаковые пески, кое-где уже под снегом. В восьмидесяти или ста милях от нас — в таком прозрачном воздухе трудно было определить, на каком точно расстоянии, — словно огромные волны на море, высились многочисленные горы, десятки и десятки белых вершин.

Когда под золотыми лучами восходящего солнца эти вершины засверкали во всем своем великолепии, я увидел, что Лео как-то странно взволнован. Он быстро повернулся и поглядел вдоль края пустыни.

— Смотри! — воскликнул он, показывая на смутно темнеющую громаду.

Наконец свет достиг и ее. Это была огромная гора, одиноко стоящая среди песков, не более чем в десяти милях от нас. Лео повернулся вновь, на этот раз спиной к пустыне, и устремил взгляд на холмы, мимо которых пролегал наш путь. Они все еще тонули во тьме, потому что солнце скрывалось за ними, но вскоре потоки света стали переливаться через их верхушки. Они сползали все ниже и ниже, пока не достигли небольшого плато в трехстах ярдах над нами. На самом краю плато, с величественным видом взирая на пустыню, восседал разрушенный идол, колоссальный Будда, а за ним виднелся низкий монастырь, сложенный из желтого камня, — монастырь был в форме полумесяца.

— Наконец-то! — закричал Лео. — О Небо, наконец-то! — Он упал и зарылся лицом в снег, точно опасался, что я могу прочесть в его чертах что-то такое, чего даже я не должен видеть.

Я не пытался его поднять, хорошо понимая, что творится у него в душе, ибо то же самое творилось и в моей. Я подошел к бедному яку, который, понятно, не разделял нашего ликования, а только мычал и поводил голодными глазами, и навалил на него меховые одеяла и кожухи. Потом я положил руку на плечо Лео и сказал как можно более спокойным тоном:

— Если там живут люди, мы найдем и пищу и кров, а то уже опять разыгрывается метель.

Не говоря ни слова, он встал, стряхнул снег с бороды и одежды, подошел, и мы вдвоем принялись поднимать яка на ноги: бедное животное совсем закоченело и так ослабло, что не могло обойтись без нашей помощи. Исподволь взглянув на Лео, я увидел на его лице странно блаженное выражение: как будто бы на него снизошел великий покой.

Таща за собой яка, мы кое-как вскарабкались по снежному склону на плато, где стоял монастырь. Кругом ни души, на снегу — никаких следов. Может быть, эти развалины давно уже покинуты людьми? На нашем пути попадалось немало таких: в этом древнем краю сохранилось еще много монастырей, которые служили пристанищами для людей по-своему ученых и благочестивых, но жили они и умерли за сотни, а то и за тысячи лет до нас, задолго до появления западной цивилизации.

При мысли о том, что там никого нет, сердце у меня упало, а голодный желудок болезненно заныл; я еще раз пристально посмотрел на монастырь, и тут вдруг, к моей величайшей радости, из его трубы выплыл голубой завиток дыма. Храм, видимо, помещался в самом центре монастыря; вблизи же от нас я увидел небольшую дверь — из трубы над ней и поднимался дымок. Я постучал и крикнул:

— Откройте, откройте, святые ламы. Окажите гостеприимство странникам.

Изнутри послышалось шарканье, заскрипели петли, и дверь отворилась; наружу выглянул дряхлый старик в рваной желтой рясе.

— Кто вы такие? Кто? — вопрошал он, щуря глаза под роговыми очками. — Почему тревожите наше уединение, уединение святых лам из Горного монастыря?

— О святой человек, мы странники, которые пресытились уединением, — отвечал я ему на местном наречии, хорошо мне знакомом, — голодные странники, взывающие к вашему гостеприимству; канон запрещает вам отказывать в подобной просьбе.

Он долго таращил на нас глаза из-под роговых очков, не в силах понять по нашим лицам, кто мы, затем перевел взгляд на наши одежды, такие же драные и почти такого же покроя, как и его собственные. То были типичные одежды тибетских монахов, включая стеганые юбки и накидки, похожие на арабские бурнусы. Нам пришлось их надеть за отсутствием каких-либо других. К тому же они защищали нас от сурового климата и ограждали бы от праздного любопытства, окажись рядом хоть кто-нибудь, кто мог бы его проявить.

— Вы ламы? — с сомнением спросил он. — Если да, то из какого монастыря?

— Да, ламы, — ответил я, — из монастыря, называемого Миром, где приходится соблюдать долгие посты.

Мои слова, видимо, позабавили его, он хихикнул, но тут же, покачав головой, сказал:

— Устав запрещает принимать странников, если они другой веры, а я вижу, вы иноверцы.

— Но, святой кубилган, — (так титулуют настоятелей), — учение еще более строго запрещает отказывать голодным путникам в еде. — И я процитировал хорошо известное речение Будды, подходящее как раз к этому случаю.

— Я вижу, вы изучали священные книги. — На его сморщенном желтом личике выразилось изумление. — А таким мы обязаны оказывать гостеприимство. Заходите же, братья из монастыря, называемого Миром... Но погодите, ваш як тоже нуждается в нашем гостеприимстве. — Он повернулся и ударил в гонг или колокол, висящий за дверью.

Появился второй монах, с еще более морщинистым лицом, по всем признакам еще более дряхлый, и, раскрыв рот, уставился на нас.

— Брат, — сказал настоятель, — закрой свой большой рот: не ровен час, в него залетит злой дух; уведи этого бедного яка, покорми его вместе с нашей скотиной.

Мы расстегнули ремни и сняли наши пожитки со спины яка, и старик с пышным титулом «Хранитель стад» увел его прочь.

Уходил як неохотно, упираясь; наш верный друг явно не хотел расставаться с нами и не доверял своему новому сопровождающему; после того как животное увели, настоятель Куен — так его звали — пригласил нас в келыо, которая служила и трапезной, здесь мы нашли остальных монахов, всего их было около двенадцати; они грелись вокруг пылающего очага, дым от которого мы и видели, а один тем временем готовил завтрак.

Все они были старики, не моложе шестидесяти пяти. Нас торжественно представили как «братьев из монастыря, называемого Миром, где приходится соблюдать долгие посты»; настоятель Куен все никак не хотел расстаться с этой шуточкой.

Они не сводили с нас глаз, потирали худые руки, кланялись, осыпали нас благопожеланиями и были в явном восторге от нашего прибытия. В этом нет, разумеется, ничего странного, поскольку в течение четырех долгих лет они не видели ни одного нового лица.

Не ограничиваясь добрыми словами, они окружили нас заботой: одни принялись греть воду, чтобы мы могли помыться, двое других пошли готовить для нас келыо, третьи стащили с нас верхние одежды и унты и принесли взамен домашние туфли. Затем нас отвели в келыо для гостей, пребывать в которой считалось «благоприятным», потому что некогда там спал знаменитый святой. Здесь был разведен огонь, и нам — о чудо из чудес — принесли чистые одежды, даже нижнее белье, все — старое, выцветшее, но вполне добротное.

Мы выкупались — да, целиком выкупались — и оделись во все чистое, хотя одежда, принесенная для Лео, оказалась ему маловатой; затем ударили в небольшой колокол, который висел в комнате, тут же появился монах и отвел нас в трапезную. Еда состояла из каши, разбавленной свежим молоком, поданным Хранителем стад, сушеной озерной рыбы и чая с маслом — последние два лакомства исключительно в нашу честь. Никогда еще еда не казалась нам столь вкусной, и, могу добавить, никогда еще мы не наедались до такой сытости. В конце концов мне даже пришлось остановить Лео, ибо я увидел, что монахи смотрят на него широко раскрытыми глазами, а старый настоятель тихонько посмеивается.

— Видимо, братья из монастыря, называемого Миром, перенесли очень уж долгий пост, — сказал он, на что другой монах — этого титуловали «Хранителем еды» — обеспокоенно заметил, что, если мы будем поглощать пищу в таких количествах, их запасов вряд ли хватит до конца зимы.

Поэтому мы прекратили есть «с легким чувством недоедания», как предписывает одна из книг по этикету, прочитанная мной еще в юношестве, и приятно поразили своих хозяев, прочитав нараспев длинную буддийскую благодарственную молитву.

— Их стопы уже вступили на Путь. Их стопы уже вступили на Путь, — восклицали они в изумлении.

— Да, — ответил Лео, — вот уже шестнадцать лет, как в нашем нынешнем воплощении мы вступили на Путь. Но мы делаем лишь первые шаги, ибо, как вы знаете, святые братья, Путь высок, точно звездное небо, широк, точно океан, и длинен, точно пустыня. Нам было внушено в чудесном сне найти вас, самых благочестивых, святых и ученых лам в этих краях, чтобы вы стали нашими наставниками на Пути.

— Да, конечно, все, что ты говоришь о нас, — правда, — произнес настоятель Куен, — поскольку ближайший монастырь находится в пяти месяцах ходу от нас. — Он захихикал, затем, помрачнев, печально вздохнул. — К сожалению, нас становится все меньше и меньше.

Мы попросили позволения удалиться в свою келыо, улеглись на ложа, весьма напоминающие обычные кровати, и проспали крепким сном целые сутки; встали мы прекрасно отдохнувшие и бодрые.

Таково было наше прибытие в Горный монастырь (иного названия мы не слышали), где мы провели последующие шесть месяцев своей жизни. Через несколько дней добросердечные и простодушные монахи, чье доверие мы очень быстро завоевали, поведали нам всю свою историю.

Некогда в этом ламаистском монастыре обитало несколько сотен братьев. Сомневаться в их словах не было никакого повода, ибо монастырь очень велик, хотя и сильно разрушен, а о его древности можно судить по пострадавшей от солнца и ветра статуе Будды. Но два века назад, как рассказал старик-настоятель, почти все монахи были перебиты свирепым племенем огнепоклонников, что жили за пустыней и дальними горами. Немногие уцелевшие сообщили эту скорбную весть другим общинам, и в течение пяти поколений никто даже не пытался поселиться в этом уединенном месте.

Нашему другу Куену еще в молодости было открыто, что он перевоплощение одного из прежних монахов, которого тоже звали Куеном, и что в этом своем существовании он должен возвратиться сюда, в награду за что ему будет зачтена святая заслуга и даровано много прозрений. Он собрал ревностных служителей Будды, и с благословения и согласия монахов высокого сана они отправились в путь и, перенеся много лишений и утрат, в конце концов нашли монастырь, где и обосновались после того, как привели в порядок часть помещений, достаточную для их нужд.

Вот уже полвека, как они здесь живут, лишь изредка сообщаясь с миром внешним. Сначала их количество пополнялось новыми братьями, но затем они перестали приходить, поэтому община вымирает.

— И что же будет потом? — спросил я.

— Ничего, — ответил настоятель. — Мы обрели большую святую заслугу, нам было даровано много прозрений, и после заслуженного нами отдыха в Дебачане[63] наша участь в грядущих существованиях будет более легкой. Чего же еще мы можем желать здесь, вдали от мирских соблазнов?

Что до всего остального, то их жизнь проходит в бесконечных молитвах и еще более бесконечных благочестивых размышлениях, перемежаемых занятием сельским хозяйством: они возделывают плодородные земли у подножия горы и пасут стадо яков. Безупречно исполнив свой долг, они наконец умирают от старости, веря — и кто может сказать, что они ошибаются? — в повторение извечного круга, но только в другом месте.

День нашего прибытия в монастырь совпал с началом зимы с ее жестокими холодами и метелями, такими сильными и частыми, что вскоре вся пустыня утонула под глубоким снегом. Стало очевидно, что нам придется перезимовать в монастыре: отправиться в каком бы то ни было направлении означало обречь себя на верную погибель. Все это — не без некоторых опасений — мы изложили настоятелю Куену, предложив переселиться в одну из пустых келий в разрушенной части монастыря; питаться мы рассчитывали рыбой, что водилась в озере над монастырем, — ее можно было ловить через проруби во льду — и дичью, которая изредка забредала в сосновую рощу и можжевеловые заросли на ее опушке. Но Куен даже не захотел слышать об этом. Мы гости, посланные им свыше, сказал он, и можем гостить у них сколько захотим. Мы не должны возлагать на них столь тяжкое бремя, как грех негостеприимства.

— К тому же, — добавил он со смешком, — мы, обитающие в уединении, любим слушать о великом монастыре, называемом Миром, где монахи живут не такой благословенной жизнью, как мы здесь, и где им приходится испытывать голод не только телесный, но и духовный.

В скором времени мы поняли: цель этого милого старика заключалась в том, чтобы не позволить нашим стопам сойти с Пути, пока мы не достигнем просветления, иными словами, не станем такими же превосходными ламами, как он сам и его паства.

Итак, мы шествовали по Пути, как делали это уже во многих ламаистских монастырях: участвовали в долгих молениях в разрушенном храме, изучали «Ганджур»[64], или «Истолкование слов» Будды, их Священное Писание, чрезвычайно длинное, и всячески старались показать, что наши души открыты для внушения. Изложили мы им и основы нашего вероучения, и они были в большом восторге, обнаружив много сходства с их собственным. Пробудь мы там достаточно долго, хотя бы лет десять, мы, возможно, смогли бы убедить их принять новую веру, которую мы им проповедовали. В часы досуга мы много рассказывали им о «монастыре, называемом Миром», и было очень приятно, хотя в каком-то смысле и огорчительно наблюдать, как внимательно они выслушивали наши рассказы о незнакомых им удивительных странах и народах, ведь они знали лишь о России и Китае и о кое-каких полудиких племенах, обитателях гор и пустынь.

— Нам следует обо всем этом знать, — говорили они. — Кто знает, может быть, в наших будущих воплощениях именно там нам и суждено жить.

Но хотя жили мы в полном довольстве, а если сравнивать с тем, что нам довелось испытать, даже в относительной роскоши, наши сердца жгло неутомимое желание продолжить поиски. Мы чувствовали, более того, были уверены, что уже близки к цели наших скитаний, но хорошо понимали всю ограниченность своих физических возможностей. Пустыня была завалена снегом, бураны смели этот снег в огромные, высотой с дерево, сугробы, которые погребли бы под собой всякого несчастного путника. Здесь мы должны ждать, ничего другого не остается.

У нас было лишь одно-единственное развлечение. В разрушенном монастыре находилась богатая библиотека, собранная, без сомнения, еще во времена давно прошедшие убитыми монахами. Их преемники сберегли и даже привели в кое-какой порядок эту библиотеку, и мы могли свободно ею пользоваться. Странное было это собрание, но, как я думаю, бесценное, ибо среди многочисленных рукописей были буддийские, шиваитские, а то и шаманские, о которых нам даже не приходилось слышать; значительную их часть составляли жития бодхисатв, или святых, написанные на разных языках, часто нам неизвестных.

Наибольший для нас интерес представляла многотомная хроника, которую вели кубилганы, настоятели старинного монастыря, с величайшим тщанием описывающие все важные события, запечатлевая их таким образом для грядущих поколений. Переворачивая страницы одного из последних томов, написанного, по всей вероятности, двести пятьдесят лет назад, незадолго до разрушения монастыря, мы наткнулись на запись, которую я вынужден воспроизводить по памяти.

Летом сего года, после сильной песчаной бури, наш брат (не помню его имени) нашел в пустыне человека из племени, обитающего за Дальними горами, слухи о коем время от времени достигают монастыря. Он был еще жив, но рядом лежали двое его соплеменников, умерших от жажды и полузанесенных песками. Человек был очень свирепого обличья. Он не хотел рассказать, как он там очутился, упомянул только, что шел путем, коим пользовались их предки еще до того, как прекратилось всякое общение между племенем и миром. Мы поняли, однако же, что собратья, коих он сопровождал, были приговорены к смертной казни за какое-то преступление, но бежали. Он сказал нам, что за горами лежит богатый, плодородный край; к сожалению, там бывают частые засухи и землетрясения, кои ощущаются и здесь.

Сей край, по его словам, населяет народ очень многочисленный и воинственный, но занимается он земледелием. Они живут там испокон веков, но правят ими Ханы, потомки греческого царя Александра: он захватил обширные земли к юго-западу от нас. Возможно, сие и верно, ибо наша хроника рассказывает, что около двух тысяч лет назад войско, посланное завоевателем, достигло и этих мест, хотя неизвестно, предводительствовал ли им сам Александр.

Человек сказал, что его народ поклоняется жрице по имени Хес, или Хесеа, правящей из поколения в поколение. Живет она на высокой горе, все ее любят и боятся, но страной правит не она, в дела государственные она почти не вмешивается. Однако же все приносят ей жертвы, и тот, кто навлечет на себя ее гнев, умирает, поэтому даже вожди ее опасаются. Но их подданные часто сражаются между собой, так как ненавидят друг друга.

Мы обвинили его во лжи, когда он сказал, что сия женщина бессмертна, если мы правильно его поняли, ибо на земле нет ничего бессмертного, посмеялись мы и над его рассказом о ее могуществе. Он объявил, что даже наш Будда уступает ей в могуществе и что мы в этом сами убедимся, когда на нас обрушится ее возмездие.

Мы накормили его и выпроводили из монастыря, и он ушел, пригрозив, что еще вернется и тогда мы узнаем, кто из нас говорил правду. Мы так и не знаем, что с ним стало, а показать путь, ведущий к его стране, что лежит за пустынями и Дальними горами, он наотрез отказался. Вероятно, то был злой дух, посланный, чтобы нас испугать, чего ему, однако, не удалось добиться.

Такова в моем точном пересказе эта запись: ее чтение вызвало у нас много недоуменных вопросов и все же наполнило нас надеждой и волнением. Никаких упоминаний ни об этом человеке, ни о его стране больше не встречалось, но примерно через год хроника вдруг обрывалась, хотя нигде до этого не говорилось, что случилось или может случиться нечто необычное.

Более того, последняя запись в этой пергаментной книге гласила, что братья приступают к распашке новых земель для посева зерновых, а это означает, что они не боялись и не ожидали никаких непредвиденных событий. Оставалось лишь гадать, сдержал ли пришелец из-за гор свою угрозу и не обрушила ли, по его наущению, эта жрица по имени Хесеа возмездие на приютившую его общину? Естественно, что мы с Лео ломали голову, кто же эта Хесеа?

На другой день мы позвали настоятеля Куена в библиотеку, прочитали ему отрывок и спросили, не может ли он чего-нибудь добавить по этому поводу. Он покачал своей мудрой старой головой, которая всегда напоминала мне черепашью:

— Немногое. Очень немногое об армии греческого царя, который упоминается в хронике.

Мы попросили его рассказать то, что он знает, и Куен спокойно ответил:

— В те дни, когда наша религия переживала свою молодость, я был скромным монахом в этом самом монастыре — он был построен одним из первых — и видел проходящую армию, вот и все. Это случилось, — в задумчивости добавил он, — в моем пятидесятом воплощении нынешнего круга, нет, я вспомнил о другой армии — в семьдесят третьем воплощении[65].

Лео громко захохотал, но я лягнул его ногой под столом, и он притворился, будто это не смех, а чих. И это было разумно, потому что столь неуместное веселье могло глубоко ранить чувства старика. Ведь и сам Лео когда-то говорил, что нам не подобает подшучивать над учением о перевоплощении, являющемся краеугольным камнем религии среди четверти человечества, к тому же и не самой глупой четверти.

— Объясни мне, о ученый брат, как это может быть, насколько мне известно, память погибает со смертью.

— Так только кажется, брат Холли, — ответил он. — Память часто возвращается — особенно к тем, кто далеко продвинулся на Пути. До тех пор пока ты не прочитал мне этот отрывок, я как будто и не помнил об этой армии, а сейчас я точно воочию вижу прошлое: вместе с другими монахами я стою перед статуей большого Будды и мы смотрим, как армия проходит мимо. Она была не очень велика, потому что понесла тяжелые потери, и, преследуемая диким народом, что жил в те дни южнее нас, она торопилась перейти через пустыню, оставив позади своих преследователей. Их военачальник был очень смуглый человек, — к сожалению, не могу вспомнить его имени.

Этот военачальник, — продолжал он, — пришел в монастырь и потребовал, чтобы мы предоставили ночлег его жене и детям, снабдили их провизией и лекарствами и дали им с собой проводников через пустыню. Тогдашний настоятель сказал ему, что наш устав запрещает допускать женщин под монастырскую крышу, на что он ответил, что, если мы не выполним его требований, у нас не останется никакой крыши, ибо он спалит монастырь, а всех нас предаст мечу. Как вы знаете, человек, умерший насильственной смертью, возрождается в виде какого-нибудь животного, а это ужасно, посему мы избрали меньшее зло и уступили, с тем чтобы потом выхлопотать себе прощение у Великого Ламы. Супруги военачальника я не видел, но — увы! — я видел жрицу, служительницу их религии. Увы, увы! — И Куен стал бить себя в грудь.

— Почему «увы»? — спросил я как можно более равнодушным тоном, ибо его рассказ возбудил во мне странный интерес.

— Почему? Потому что я забыл армию, но так и не смог забыть этой жрицы, и много веков она препятствовала мне переправиться на тот берег — Берег Спасения. Я, как скромный лама, готовил ей спальню, когда она вошла и скинула покрывало; увидев меня, тогда молодого человека, она заговорила со мной, стала расспрашивать, и, отвечая, я вынужден был смотреть на нее.

— И как же... как она выглядела? — нетерпеливо спросил Лео.

— Как она выглядела? Она была прекрасна, точно утренняя заря над снегами, прекрасна, точно вечерняя звезда над горами, прекрасна, точно первый весенний цветок. Не спрашивай меня, как она выглядела, брат, больше я все равно ничего не скажу. О мой грех, мой грех! Я возвращаюсь в прошлое, и мой черный позор всплывает на свет дня. Вы, возможно, считаете меня таким же добродетельным, как и вы сами; знайте же, какой я низкий человек. Вот вам мое признание. Эта женщина, если она женщина, зажгла неугасимый огонь в моем сердце; хуже того, хуже того, — Куен раскачивался на табурете взад и вперед, и из-под его роговых очков капали слезы отчаяния, — она заставила меня боготворить ее. Сначала она спросила меня о моей вере, и я охотно ответил на все вопросы, надеясь, что на ее душу низойдет свет; затем она сказала:

«Стало быть, ваш Путь — Путь Отречения, а ваша Нирвана — просто Полная Пустота; кое-кто усомнится, стоит ли прилагать столько усилий, чтобы ее достичь. Я покажу тебе более радостный Путь и богиню, более достойную твоего поклонения».

«Что же это за Путь и что за богиня?» — спросил я.

«Путь Любви и Жизни, — ответила она, — только благодаря ему существует мир, благодаря ему существуешь и ты, о стремящийся к Нирване; богиня же — богиня Природы».

«И где же она обретается, эта богиня?» — спросил я.

Она выпрямилась с царственным видом и, коснувшись рукой своей лилейной груди, ответила:

«Это и есть Она. Пади на колени и воздай мне дань поклонения».

О братья мои, я пал на колени, да, и поцеловал ее ступни, а затем убежал, сгорая от стыда и позора; она же кричала мне вслед: «Помни обо мне, когда достигнешь Дебачана, о служитель святого Будды, ибо я только изменяюсь, но не умираю, и даже там я буду с тобой, ибо отныне ты мой поклонник!»

И так оно и есть, братья мои, так оно и есть; хотя я и получил отпущение грехов и много перестрадал в своих перевоплощениях, я не могу о ней забыть и обрести необходимый мир и покой. — Куен закрыл лицо морщинистыми руками и взахлеб зарыдал.

Забавно было смотреть на святого кубилгана, уже за восемьдесят, плачущего, словно дитя, при воспоминании о прекрасной женщине, что приснилась ему две тысячи лет назад. Так, вероятно, подумает читатель. Но я, Холли, по некоторым причинам ощущал глубокую симпатию к несчастному старику, и Лео разделял это мое чувство. Мы похлопали его по спине и уверили, что он просто жертва наваждения; это не может быть зачтено ему как грех ни в нынешнем, ни в последующем существовании, а если даже это и грех, то он, несомненно, уже давно прощен.

Когда он немного успокоился, мы попробовали выведать у него еще что-нибудь о жрице, но тщетно. На наши расспросы он отвечал, что не знает, к какой религии она принадлежала, ему это безразлично, хотя он полагает, что эта религия сеет зло. Наутро она ушла вместе с армией; он больше никогда ее не видел и ничего о ней не слышал; помнит только, что его продержали восемь дней под замком, чтобы он за ней не последовал. Он только помнит, что тогдашний настоятель сказал братьям. Именно эта жрица и была истинным предводителем армии, а не царь и ненавидевшая ее царица. По ее велению они направились через пустыню на север: там, за горами, она намеревалась установить свой культ.

Мы поинтересовались, есть ли и в самом деле какая-нибудь страна за горами, и Куен устало ответил, что да, — так, по крайней мере, он думает. То ли в этом, то ли в предыдущем существовании он слышал, что там живут огнепоклонники. Около тридцати лет назад один из братьев вскарабкался на высокую вершину, чтобы в полном одиночестве предаться благочестивому размышлению, а когда вернулся, сообщил, что видел нечто удивительное, а именно ослепительный сноп света в небесах, но он не мог сказать, мираж ли это или нет. Мог только вспомнить, что в это время было сильное землетрясение.

Тут воспоминание о якобы совершенном грехе снова стало терзать простодушное старое сердце Куена; горько причитая, он удалился, и мы не видели его целую неделю.

Но мы с удивлением и надеждой долго обсуждали все им сказанное и решили при первой же возможности подняться на ту же самую вершину.

Такая возможность представилась нам через неделю, когда прекратились бураны, и наступили жестокие холода, и можно было, не проваливаясь, ходить по смерзшемуся снегу. Услышав от монахов, что в это время года ovis poli[66] и другие рогатые животные и дичь спускаются с гор в долины, где, разрывая копытами снег, ищут себе пищу, мы объявили, что собираемся на охоту, так как нам надоело затворничество, мы нуждаемся в физической разминке, а наша религия не запрещает нам убивать живые существа.

Наши хозяева сказали, что это рискованное дело: погода может в любое мгновение перемениться. Однако они добавили, что на склоне горы, куда мы хотим подняться, есть большая естественная пещера, где при необходимости можно укрыться, и один из них, чуть помоложе и подвижнее, чем другие, вызвался нас проводить к этой пещере. Мы смастерили грубый шатер из шкур и погрузили его, а также запасы продовольствия и запасные одежды на нашего старого яка, который был уже в превосходном состоянии, и однажды утром чуть свет отправились в путь. Идя вслед за монахом — несмотря на достаточно почтенные годы, он был хорошим ходоком, — мы еще до полудня достигли северного склона горы. Здесь, как он и говорил, мы нашли большую пещеру, вход в которую был прикрыт нависающей сверху скалой. В некоторые времена года эта пещера, очевидно, служила излюбленным пристанищем для животных, здесь были целые груды высохшего помета, поэтому мы могли не опасаться нехватки топлива.

Остаток этого короткого дня мы потратили на то, чтобы разбить в пещере шатер и развести перед ним большой костер, и на осмотр склонов, ибо мы сказали монаху, что ищем следы диких овец. На обратном пути в пещеру мы и впрямь набрели на небольшое стадо овец: они щипали мох в уединенном местечке, где летом протекал ручей. Нам удалось подстрелить двух из них; сюда никогда не забредали охотники, и бедные животные были еще совсем не путанными. При такой низкой температуре мясо могло храниться вечно, этой пищи нам хватило бы на пару недель; мы стащили убитых овец вниз по снежным склонам в пещеру и освежевали их в гаснущем свете дня.

В этот вечер мы поужинали парной бараниной, это было большое лакомство, и монах отведал его с не меньшим, чем мы, удовольствием: каковы бы ни были его взгляды на убийство живых существ, баранину он любил. Затем мы забрались в шатер и тесно прижались друг к другу, ибо температура была ниже ноля. Старый монах спал крепким сном, но мы с Лео почти всю ночь не смыкали глаз: так не терпелось нам знать, что мы увидим с вершины горы.

На следующее утро, едва рассвело, воспользовавшись благоприятной погодой, монах возвратился в монастырь; мы же сказали, что задержимся на день-другой.

Наконец-то мы остались одни и, не теряя ни мгновения, начали взбираться на вершину. Высотой она была в несколько тысяч футов, с достаточно крутыми склонами, но крепкий снежный наст облегчал подъем, и к полудню мы были уже на самом верху. Вид отсюда открывался великолепный. Под нами простиралась пустыня, за ней тянулся широкий пояс заснеженных гор самых фантастических очертаний: их были сотни и сотни, впереди, справа, слева, на сколько хватал взгляд.

— Все как в моем сне, — пробормотал Лео. — Точь-в-точь.

— А где сноп света? — спросил я.

— Я думаю, там. — Он показал на северо-запад.

Задерживаться было опасно, на обратном пути нас могла застичь тьма, поэтому мы начали спускаться и к закату были уже в пещере. Так мы провели последующие четыре дня. Каждое утро совершали утомительный подъем по снежным склонам, а к вечеру соскальзывали и съезжали, что было достаточно для меня утомительно.

На четвертый вечер, не заходя в шатер, Лео уселся у входа в пещеру. Когда я поинтересовался, что он задумал, он нетерпеливо ответил: просто так ему хочется, и я оставил его в покое. Я видел, что он в каком-то странном раздражительном настроении, угнетен тем, что поиски идут так неудачно. К тому же мы оба знали, что не можем оставаться здесь долго, ибо погода может в любой момент перемениться к худшему и мы не сможем больше подниматься на вершину.

Среди ночи меня вдруг разбудил Лео, он тормошил меня, говоря:

— Пойдем, Хорейс. Я хочу тебе кое-что показать.

Я неохотно вылез из-под меховых одеял. Одеваться не было необходимости, так как спали мы в одежде. Лео вывел меня из пещеры и показал на север. Ночь была очень темна, и далеко-далеко в небе я увидел неяркий свет, похожий на отблеск дальнего пожара.

— Что это, по-твоему? — спросил он, с явным нетерпением ожидая моего ответа.

— По-моему, ничего особого, — сказал я. — Это может быть что угодно. Луна? Нет, ночь безлунная. Рассвет? Нет, солнце не восходит на севере, и рассвет не длится три часа. Скорее похоже на зарево от горящего дома или погребального костра? Но здесь это исключено. Не знаю, что и думать.

— Я предполагаю, что это отражение огня, который мы могли бы видеть, если были бы на вершине, — медленно произнес Лео.

— Но мы не на вершине и не можем взобраться туда в потемках.

— Стало быть, Хорейс, мы должны провести там ночь.

— Если начнется снегопад, — сказал я со смешком, — эта ночь окажется последней в нашей жизни.

— И все же мы должны рискнуть; я, во всяком случае, должен рискнуть. Смотри, свет померк. — Тут он был, несомненно, прав. Тьма стояла кромешная и на земле, и в небе.

— Обсудим это завтра, — сказал я и вернулся в шатер, ибо глаза у меня слипались и я отнюдь не был убежден, что видел нечто достойное внимания, но Лео остался сидеть в устье пещеры.

Когда я проснулся на заре, завтрак был уже готов.

— Я должен выйти пораньше, — объяснил Лео.

— В своем ли ты уме? — спросил я. — Как мы можем разбить лагерь на самом верху?

— Не знаю, но я собираюсь идти. Я должен идти, Хорейс.

— А это означает, что идти должны мы оба. А как быть с яком?

— Там, где пройдем мы, пройдет и он.

Мы привязали ремнями шатер и прочую поклажу, куда вошел и немалый запас жареного мяса, на спину животного и тронулись в путь. На этот раз восхождение заняло много времени, нам пришлось обходить снежные склоны, по которым мы прежде поднимались, делая топором зарубки, ибо тяжелогруженый як не мог там пройти. Достигнув наконец вершины, мы выкопали яму и разбили в ней свой шатер, обложив его со всех сторон выкопанным снегом. К этому времени уже стало темнеть, мы вместе с яком вошли в шатер, поужинали и начали ждать.

Холод был нестерпимый. На такой высоте ледяное дыхание ветра пронизывало и наши одеяла, и одежды, обжигая тела, словно раскаленное железо. Мы поступили очень предусмотрительно, взяв с собой яка; если бы не тепло, что исходило от его косматых боков, мы оба наверняка погибли бы, шатер нас не спас бы. Несколько часов мы провели в наблюдении; ничего другого, впрочем, нам и не оставалось, ибо сон означал смерть, но не видели ничего, кроме одиночных звезд, и не слышали ничего, ибо в этом ужасающем безмолвии даже ветер бесшумно скользил по снегам. Постепенно я притерпелся к сильному холоду, мои ощущения притупились, глаза начали закрываться, и вдруг Лео воскликнул:

— Смотри, вон там, под красной звездой.

Высоко в небе я увидел тот же самый непонятный свет, что и накануне. Прямо под ним, почти на одном с нами уровне, возвышаясь над вершинами окрестных гор, появилась неяркая огневая завеса; на ее фоне что-то темнело, что именно — мы не могли различить. Между тем огненная завеса стала шире и выше, разгорелась ярче. И только тогда мы разглядели, что перед ней высится огромный каменный столб, увенчанный большой петлей. Мы отчетливо видели его очертания. Это был Знак жизни.

Знак исчез, огненная завеса опустилась. Затем вспыхнула еще сильнее, чем прежде, вновь замаячила — и тут же скрылась каменная петля. В третий раз завеса вспыхнула более ослепительным, чем любая молния, блеском. Небеса над ней осветились, и через отверстие Знака жизни, над волнистым морем гор и пустынь, прямо к высокой вершине, где мы лежали, стремительной стрелой помчался сноп света, похожий на луч от маяка или корабельного прожектора. Он окрасил в багровый цвет снег и ударил в наши дикие бледные лица, хотя и справа и слева от нас густел все тот же мрак. Передо мной на снегу лежал компас, я даже видел его стрелку, а чуть поодаль — силуэт белого песца: почуяв еду, он подполз к нам. Сноп света погас так же неожиданно, как и возник. Исчез и Знак жизни, и огненная завеса, лишь в отдаленном небе еще витал слабый отблеск.

После недолгого молчания Лео сказал:

— Помнишь, Хорейс, как мы лежали на раскачивающейся плите и на меня упала накидка Айши, — слова как будто застревали в его горле, — и в этот миг прощальный луч света показал нам путь к спасению. Я думаю, на этот раз он приветствует нас и показывает, как найти Айшу, с которой мы на время разлучились.

— Возможно, — оборонил я, не находя ни слов, ни доводов и даже утратив всякую способность удивляться.

Я уже тогда знал, как знаю и теперь, что мы — участники великой драмы в постановке судьбы, все роли уже расписаны, остается их сыграть: проложена и тропа, мы должны лишь пройти ее до конца, пока еще неведомого. Преодолены все ужасы и сомнения; надежда растворилась в полной уверенности; сбылись пророческие видения той памятной ночи, и жалкое, казалось бы, семя обещания, посеянное ушедшей, невидимое все эти мучительные, бесплодные годы, вдруг проросло пышным всходом.

Мы уже не испытывали прежнего страха, даже когда с зарей поднялся ревущий ветер и, спускаясь, мы на каждом шагу рисковали жизнью; даже когда час за часом, оглохнув и ослепнув, пробивались через беспрестанно налетающие вихри бурана. Ибо мы знали, что наши жизни в безопасности. Мы ничего не видели и не слышали, но у нас была проводница. Держась за яка, мы спускались все ниже и ниже, и, несмотря на бушующую метель и мрак, его безошибочный инстинкт привел нас невредимыми к дверям монастыря, где старый настоятель радостно обнял нас, а монахи вознесли благодарственные молитвы. Они были уверены, что мы погибли. Еще ни один человек не уцелел, сказали они, в такую ужасную ночь.

Была только еще середина зимы, нам предстояли нестерпимо долгие месяцы ожидания. В руках у нас находился ключ, там, среди гор, была дверь, но мы еще не могли вставить ключ в замок. Между нами лежала пустыня в высоких волнах снега, и до весны нечего было и думать о переходе через нее. Мы сидели в монастыре и приучали свои сердца к терпению.

Но весна в конце концов забредает и в эти глухие места Центральной Азии. Однажды вечером холод смягчился, ночью было всего несколько градусов мороза; сгустились тучи, но утром из них пошел уже не снег, а дождь, и старые монахи стали готовить свои земледельческие орудия, они сказали, что время сева вот-вот наступит. Три дня беспрерывно лило, и снега растаяли у нас на глазах. На четвертый с гор побежали потоки воды; бурая пустыня обнажилась, хотя и не надолго; через неделю она покрылась цветочным ковром. Пришла пора отправляться в путь.

— Куда вы идете? Куда вы идете? — в замешательстве спросил старый настоятель. — Чем вам здесь плохо? Вы же продвинулись далеко вперед по Пути; это видно по вашим благочестивым беседам. Все, что у нас есть, принадлежит и вам. Почему же вы нас покидаете?

— Мы странники, — отвечали мы, — и, если видим перед собой горы, непременно должны их пересечь.

Куен проницательно посмотрел на нас и спросил:

— Что вы там ищете, за горами? И приобретете ли вы святую заслугу, братья мои, если будете скрывать правду от старика, ведь подобные умолчания отделены от лжи всего лишь на величину ячменного зерна. Скажи же мне, чтобы я, по крайней мере, мог за вас молиться.

— Святой настоятель, — сказал я, — недавно в библиотеке ты сделал нам одно признание.

— Не напоминай, — сказал он, поднимая руки. — Зачем ты меня мучаешь?

— Ничто не может быть дальше от нашего намерения, о добрейший друг, святой праведник, — ответил я. — Но история, которую ты рассказывал, тесно переплетена с историей нашей жизни, где важную роль играет та же самая жрица.

— Продолжай, — сказал он, сильно заинтересованный.

Мой рассказ длился более часа, и все это время, сидя напротив нас, он молча поводил головой, как черепаха. Но вот мой рассказ подошел к концу.

— Ну а теперь, — сказал я, — пусть светильник твоей мудрости рассеет мрак незнания. Не удивлен ли ты, не считаешь ли нас лжецами?

— О братья из великого монастыря, называемого Миром, — с обычным своим хихиканьем ответил Куен, — с какой стати мне считать вас лжецами; с первого же взгляда я понял, что вы люди честные и правдивые. И чему я должен удивляться: ведь вы только соприкоснулись с тем, что нам уже известно много-много веков.

Эта женщина показала вам в видении наш монастырь и привела сюда, откуда можно добраться до гор, где, как вы полагаете, Она возродилась. Почему бы и нет? Для тех, кто познал Высшую Истину, нет ничего невозможного, хотя то, что ее последняя жизнь так затянулась, странно и противоречит опыту. Не сомневаюсь, там вы ее найдете; не сомневаюсь также, что ее духовная суть — та же самая, что некогда ввела меня в грех.

Но думать, что она бессмертна, — заблуждение: на свете нет ничего бессмертного. Именно гордыня или, если хотите, величие мешает ей приблизиться к Нирване. Но ее гордыня будет усмирена, как уже бывало не раз; чело ее величия припорошит прах перемен и смерти, а грешный дух очистится печалями и разлуками. О брат Лео, если ты и обретешь ее, то лишь для того, чтобы потерять; и тогда тебе вновь придется карабкаться по лестнице. Брат Холли, для тебя, как и для меня, потеря есть единственное приобретение, ибо избавляет от мучительной скорби. Оставайтесь же здесь и молитесь вместе со мной. Зачем биться лбом о скалу? Зачем лить воду в треснутый кувшин, она все равно уйдет в песок бесполезного опыта, тщетно расточится, так и не утолив жажду.

— Вода оплодотворяет песок, — ответил я. — Где вода, там и жизнь, а печаль — это семя радости.

— Любовь — закон жизни, — вмешался Лео. — Без любви нет и жизни. Я ищу любовь, чтобы продолжать жить, и верю, что все это предназначено для неведомой нам цели. Судьба повелевает — я подчиняюсь ее велению.

— И тем оттягиваешь свое конечное избавление. Но не буду спорить с тобой, брат, ибо ты должен идти своей собственной дорогой. Вспомни о том, что эта женщина, проповедница ложной веры, навлекла на тебя в прошлом. В одном из своих существований ты был, как я слышал, жрецом богини Природы по имени Исида, дал обет верности ей — и только ей. Какая-то женщина соблазнила тебя — и ты бежал вместе с ней. И что же? Преданная тобой богиня — или если не сама богиня, то ее Посланница, которая вкусила от ее мудрости и стала орудием возмездия, — убила тебя. С помощью усвоенной ею мудрости эта Посланница — будь она женщина или дух — отсрочила свою смерть, потому что полюбила тебя, и продолжала жить, ожидая, когда ты возродишься и отыщешь ее, хотя она гораздо быстрее встретилась бы с тобой в Дебачане, если бы умерла, но нет, она предпочла жить в неслыханных мучениях. Ты возвратился к ней, но она умерла или как бы умерла, а потом, как было назначено, возродилась; несомненно, вы опять увидитесь, и опять случится какая-нибудь страшная беда. О мои друзья, не уходите за горы, оставайтесь здесь и кайтесь в своих прегрешениях.

— Нет, — ответил Лео, — мы поклялись встретиться, и наша клятва нерушима.

— Тогда, братья, отправляйтесь, а когда вы пожнете плоды своего неразумия, вспомните мои слова: я уверен, что вино из давильни страсти будет цвета крови и что, поглощая его, вы не обретете ни забвения, ни покоя. Ослепленные жгучей страстью, о могуществе которой я слишком хорошо знаю, вы хотите соединить зло с прекрасным лицом и свою жизнь, уповая, что их союз породит всезнание и радость великую.

Не лучше ли проводить дни в святом затворничестве, пока ваши жизни не вольются в Неизреченное Добро, в Вечное Блаженство, которое заключено в Конечной Пустоте? Сейчас вы мне не верите, качаете головой и улыбаетесь: и все же настанет день, может быть, после многих перевоплощений, когда вы падете ниц и в слезах молвите: «Брат Куен! Твои слова были исполнены мудрости, а мы поступили безрассудно». — И с глубоким вздохом старик повернулся и оставил нас.

— Нечего сказать, утешительная религия, — сказал Лео, глядя ему вслед. — Живи бесчисленное количество веков в убийственной однообразной тоске, пока твое сознание не растворится в некой пустоте, в бесформенной абстракции, что называется «вечным блаженством»! Нет, лучше уж я поживу в этом несовершенном мире, не теряя надежды оказаться в мире более совершенном. Не думаю, чтобы он что-нибудь знал об Айше и ее судьбе.

— И я не думаю, — ответил я, — хотя и допускаю, что, в сущности, он прав. Кто знает? И какой смысл в рассуждениях? У нас нет выбора, Лео: мы только повинуемся велениям Судьбы. Куда она нас приведет — мы узнаем в свое время, не раньше.

Было уже поздно, и мы пошли отдохнуть, но в эту ночь я почти не спал. Предостережения дряхлого настоятеля, человека доброго и ученого, с богатым жизненным опытом и той мудрой прозорливостью, какая дается немногим, лежали на моей душе тяжким бременем. Он предрек, что за горами нас ждут горе и кровопролитие, а затем смерть и возрождение в горчайших мучениях. Скорее всего, так и будет. Но ничто уже не остановит нас, никакие страдания. Чтобы вновь увидеть ее лицо, я готов преодолеть любые мучения. А что же тогда сказать о Лео?

Странное предположение высказал Куен: будто Айша была древнеегипетской богиней, а Калликрат — ее жрецом либо же если не богиней, то ее Посланницей. Будто его соблазнила царственная Аменарта и он бежал с ней, нарушив клятву верности богине. Будто эта богиня, воплощенная в Айше или используя ее страсти как свое орудие, отомстила в Коре им обоим; но молния поразила ту, что ее метнула.

То же самое часто думал и я. Но я был уверен, что Она не богиня, хотя и возможно ее воплощение: жрица, Посланница, призванная вершить ее волю, мстить или вознаграждать, с человеческой душой, исполненная надежд и страстей и со своей собственной судьбой. Сейчас, когда все уже позади и я пишу свое повествование, я вижу много такого, что подтверждает это предположение, и мало такого, что идет с ним вразрез, ибо невероятно долгая жизнь и сверхчеловеческие способности сами по себе еще не признаки божества. С другой стороны, следует помнить, что по крайней мере единожды Айша недвусмысленно заявила, что была некогда «дщерью небес»; есть люди, среди них старый шаман Симбри, которые считают ее сверхъестественное происхождение само собой разумеющимся. Но обо всем этом я надеюсь еще поговорить позже.

Так что же там за горами? Найдем ли мы ту, что со скипетром в руке творит на земле волю разгневанной Исиды, а с ней и другую женщину, изначально во всем виноватую? И если так, достигнет ли своей кульминации непримиримая, нечеловеческая борьба за греховного жреца? Через несколько месяцев, а может быть, и дней мы наконец получим ответ на этот вопрос.

С этой глубоко волнующей мыслью я и уснул.

 Утро второго после той ночи дня застало нас уже в пустыне. Оглядываясь, на расстоянии мили мы видели полуразрушенную статую Будды, восседавшего перед старинным монастырем, и в этом ясном воздухе различали даже сгорбленную фигурку нашего друга, старого настоятеля Куена, который, опираясь рукой о статую, провожал нас взглядом, пока мы не скрылись вдали. Все монахи плакали, прощаясь, и горше всех Куен, ибо он искренне полюбил нас.

— Я очень опечален, — сказал он, — очень опечален, хотя мне давно уже следовало бы отринуть все мирские привязанности. Скоро я покину этот мир, но нахожу утешение в уверенности, что мы еще встретимся во многих будущих воплощениях; и после того, как вы отрешитесь от всех своих безрассудств, мы вместе пойдем по Пути, ведущему к Избавлению. Примите же на прощание мои благословения и помните, что я буду за вас молиться, а если вы останетесь в живых, — тут он с сомнением покачал головой, — вы всегда встретите здесь теплый прием.

Мы обняли его и ушли с грустью на сердце.

Как я уже говорил, когда мы увидели таинственный сноп света на вершине, у меня лежал перед собой компас и я запомнил его показания. Теперь в соответствии с его показаниями мы направились на северо-восток. Погода была чудесная, и весь день мы шли по усеянной цветами пустыне: нам встречались стада разных животных, среди них и диких ослов, которые спустились с гор, чтобы полакомиться свежей травой. Вечером мы подстрелили антилопу, и разбили лагерь — ибо мы взяли с собой яка и шатер — в тамарисковой роще, и, наломав хвороста, развели костер. Хватало и питьевой воды: стоило разгрести еще влажный от растаявшего снега песок, и на дне ямки собиралась маленькая лужица. Мы были рады сберечь наш небольшой запас сушеной провизии и с удовольствием поужинали жареным мясом антилопы, запивая его чаем.

На другое утро мы хорошенько осмотрелись и прикинули, что прошли около четверти пустыни, если мы и ошиблись, то совсем не намного, ибо на четвертый день путешествия мы достигли нижних склонов противоположных гор; никаких происшествий за это время не случилось, мы даже не очень устали. Лео сказал, что все «идет как по маслу», но я напомнил ему, что хорошее начало еще не залог благополучного исхода. И я был прав: наши трудности только-только начинались. Горы оказались куда выше, чем мы полагали: два дня ушло только на преодоление нижних склонов. Солнце уже размягчило снег, идти стало трудно, и даже у таких опытных путешественников, как мы, его постоянный блеск вызывал мучительную резь в глазах.

Утром седьмого дня мы достигли устья извилистого ущелья, которое уходило в самое сердце гор. Это был единственно возможный путь, по нему мы и направились и очень обрадовались, когда по некоторым признакам поняли, что некогда здесь пролегала дорога. Видеть ее под толщей снега мы, конечно, не могли. Но то, что мы идем по дороге, не вызывало никаких сомнений; даже когда мы проходили по самому краю пропасти, наша тропа, как бы крута ни была, всегда имела плоскую поверхность; более того, окаймлявшая ее с одной стороны каменная стена была кое-где подрублена человеческими руками. Снег с этой отвесной стены давно уже стаял, и мы видели отчетливо следы инструментов.

В некоторых местах — обычное в Тибете дело — дорога некогда проходила через деревянные мостики; эти мостики вместе со всеми опорами давно уже сгнили. Мы вынуждены были делать большие крюки, чтобы обходить подобные провалы, но каждый раз, хотя и с долгими задержками, преодолевая трудности и опасности, все же выбирались обратно на дорогу.

Особенно для нас мучительными — и тут не могли помочь ни ловкость, ни опыт, приобретенные в многочисленных восхождениях, — были морозы, весьма суровые на такой высоте: всю ночь напролет бушевали пронизывающие ледяные ветры, их шум не смолкал ни на минуту.

Наконец, уже на десятый день, мы достигли конца ущелья, и, так как близилась ночь, нам не оставалось ничего, кроме как остановиться на ночлег. У нас не было топлива, чтобы вскипятить воду: мы утоляли жажду, глотая комки смерзшегося снега; боль в глазах не давала нам спать, и, как ни жались мы к яку, как ни кутались в меховые одеяла, зубы у нас стучали, точно кастаньеты, от холода.

Занялась заря, взошло солнце. Мы выползли из шатра и, не сворачивая его, кое-как разминая онемевшие ноги, доковыляли до поворота ущелья, надеясь там отогреться в солнечных лучах, которые еще не скоро достигли бы нашего лагеря.

Лео первый свернул за угол, и я услышал его изумленное восклицание. Через несколько секунд я присоединился к нему и тоже замер от удивления: перед нами открылась Земля Обетованная!

Далеко под нами, по меньшей мере в десяти тысячах футов, поскольку мы смотрели с самой вершины горы, до самого окоема простиралась равнина. Она была совершенно плоская, явно аллювиального характера: давным-давно, в века незапамятные, здесь, видимо, находилось дно одного из тех обширных озер, которых в Центральной Азии довольно много, и почти все они постепенно высыхают. Среди ее унылого однообразия высилась одна-единственная гигантская гора в снежном венце: и даже на таком отдалении мы ясно видели ее очертания. И не только очертания, но и гигантский плюмаж дыма над ее закругленной вершиной; это был активно действующий вулкан; на краю его кратера чернел огромный Знак жизни.

Да, вот он перед нами — тот самый символ, который привиделся нам в вещем сне и который мы искали столько лет; наши сердца забились быстрее, дыхание участилось. Пока мы перебирались через горы, стены ущелья и многочисленные пики скрывали от нас эту громаду, но теперь мы увидели, что она выше всех окрестных гор. И нам стало ясно, каким образом сноп света, проходя через каменную петлю, достигал снежной вершины по ту сторону пустыни, откуда мы за ним наблюдали.

Поняли мы и каков источник этого света: столб дыма за петлей объяснил эту тайну. Несомненно, по временам вулкан пробуждается, и тогда высоко вздымающееся пламя излучает свет необыкновенной интенсивности, который, проходя через петлю, концентрируется в направленный сноп.

В тридцати милях от нас мы различали белые крыши города, возведенного на холме, среди деревьев, на берегах широкой реки, которая пересекала равнину. Очевидно было, что эта страна густо населена людьми, по большей части земледельцами; с помощью полевого бинокля, одной из немногих оставшихся у нас вещей, которые мы очень берегли, мы даже различали зеленеющие поля, ирригационные каналы и межевые линии деревьев.

Да, перед нами Земля Обетованная и та самая таинственная Гора: остается спуститься по снежным склонам и войти в наиболее удобном месте в эту страну.

Так мы думали в своем безрассудстве, не догадываясь, что нас ждет, какие ужасы и тяжкие страдания нам предстоит преодолеть, прежде чем мы будем наконец стоять под сеныо Знака жизни.

Усталости как не бывало; мы возвратились в шатер, наспех позавтракали сухим мясом, запивая, вернее, заедая его большим куском снега, от которого ломило зубы и замерзало все внутри, но у нас не было другого способа утолить жажду; затем мы подняли бедного яка, нагрузили его и отправились в путь.

Так велика была наша спешка и так заняты были мы своими мыслями, что за все это время, если память мне не изменяет, не обменялись ни словом. Мы быстро, без всяких колебаний, спустились по снежным склонам, ибо дорога здесь была отмечена парами каменных столбов, отстоящими друг от друга на равные промежутки. Глядя на эти столбы, мы не сомневались, что она ведет к Земле Обетованной.

Но мы не могли не заметить, что дорогой никто уже давно не пользуется: за исключением немногочисленных следов диких овец, медведей и горных лисиц, ничто не свидетельствовало, что здесь ходят другие звери и люди. Это обстоятельство мы, однако, объяснили для себя тем, что дорогой, несомненно, пользуются лишь летом. А может быть, обитатели этой страны заделались большими домоседами и никуда не путешествуют?

Склоны оказались более высокими, чем мы предполагали; уже сгустилась тьма, а мы все еще не достигли подножия. Нам пришлось провести еще одну ночь среди снегов, разбив шатер под нависающей скалой. Но мы спустились на много тысяч футов, и здесь было уже не так холодно — вероятно, не ниже восемнадцати или двадцати градусов. За день в снегу образовались проталины, мы смогли напиться воды, а бедный старый як набил себе брюхо чахлым горным мхом, считая, видимо, что это все же лучше, чем ничего.

Снова взошла заря, набросив свой багряный покров на бесчисленные пустынные горы, мы кое-как поднялись, растирая окоченевшие ноги, доели остатки еды и тронулись к путь. Мы уже не могли видеть равнину под нами; и ее, и гигантскую гору скрыл горный кряж, прорезанный лишь одним узким ущельем, куда мы и направились. Судя по столбам, дорога вела именно туда. К полудню казалось, что проход уже совсем близко, и в лихорадочном нетерпении мы ускорили шаг. Однако спешить было незачем — мы убедились в этом через час.

Между нами и устьем ущелья, или прохода, лежала пропасть глубиной в триста-четыреста футов, с самого ее дна слышался гул, похожий на шум воды: там, видимо, протекала река.

Дорога подводила к самому краю пропасти, где стоял один из каменных столбов, и обрывалась. Мы остановились в глубокой растерянности.

— По всей видимости, — с невеселым смешком сказал Лео, — ущелье образовалось уже после того, как построили дорогу, в результате вулканического процесса.

— А возможно, здесь был деревянный мост или лестница, но они сгнили. Какая разница! Мы должны найти другой путь, — ответил я как можно более бодрым тоном.

— Да, и поскорее, — ответил он, — если не хотим остаться здесь навсегда.

Мы повернули направо и пошли вдоль пропасти; через милю мы набрели на ледник с большими вмерзшими в него камнями. Ледник ниспадал в пропасть наподобие застывшего водопада, но достигает ли его язык подножия — мы не могли определить. Во всяком случае, спускаться по нему казалось делом немыслимым. Но мы увидели, что далее пропасть углубляется и везде, на сколько хватает взгляд, ее стена совершенно отвесная.

Мы вернулись обратно и направились налево от дороги. Здесь горы отступали, над нами с одной стороны возвышались могучие, покрытые ослепительно сверкающим снегом склоны, с другой — зияла все та же беспощадная, непроходимая пропасть. День уже угасал, когда мы заметили в полумиле от нас высокую нагую скалу и поспешили туда, надеясь, что с ее вершины откроется лучший обзор.

Скала была в полтораста футов вышиной, и когда мы наконец взобрались на нее, то увидели, что и здесь пропасть гораздо глубже, мы даже не видели дна, только слышали гул реки. К тому же ущелье здесь было шириной с полмили.

Пока мы осматривались, солнце скрылось за горой, и, так как небо было обложено хмурыми тучами, свет померк так же мгновенно, как гаснет задутая свеча. Подняться на эту крутую скалу было нелегко, в одном месте пришлось перебираться с выступа на выступ, как по лестнице, — естественно, мы не решились спуститься с нее во мгле. Поскольку на вершине скалы и на снежной равнине у ее подножия было одинаково холодно и неуютно и мы очень устали, мы решили заночевать здесь, что, как потом выяснилось, спасло нам жизнь.

Разгрузив яка, мы поставили шатер с подветренной стороны глыбы на самой вершине и съели по паре пригоршней сушеной рыбы и по нескольку лепешек. Это было последнее, что мы взяли с собой из монастыря, и мы не без растерянности поняли, что единственная наша надежда — подстрелить какую-нибудь дичь, ибо у нас нет никаких запасов провианта, кроме мяса нашего старого друга — яка.

Незадолго до рассвета мы проснулись от ужасающего грохота, подобно выстрелу из большой пушки; грохот сопровождался оглушительной трескотней, как будто стреляли из тысяч ружей.

— О Небо! Что это? — воскликнул я.

Мы выползли из шатра, и хотя впотьмах ничего не могли видеть, зато могли слышать и чувствовать. Грохот и треск прекратились, но вместо них звучал какой-то отвратительный скрежет. Непрерывно дул необъяснимо странный ветер: его напор был силен, как напор струи из пожарного рукава. Наконец рассвело, и мы увидели, что происходит.

Со склона горы на нас надвигалась огромная снежная лавина.

Зрелище было устрашающее. Лавина находилась еще в двух милях от нас. Она напоминала живое существо: катилась, скользила, ползла, громоздилась длинными, перекатывающимися через преграды волнами, разверзалась большими провалами, точно штормовое море, и над ее поверхностью клубились облака снежной пыли.

Мы наблюдали, в ужасе держась друг за друга; когда первая из волн обрушилась на нашу могучую скалу, вся скала задрожала, словно яхта под ударом океанской волны или осина при неожиданном порыве ветра. Лавина медленно разделилась надвое и двумя величественными потоками стала низвергаться в пропасть, с глухим шумом разбиваясь внизу. Это была головная ее часть, за ней медленным, змеиным движением следовала основная масса, то волнистая, то ровная. Упираясь в нашу скалу, она громоздилась все выше и выше: оставалось всего пятьдесят футов до того места, где мы находились, и мы уже опасались, что она с корнями вырвет нашу скалу и сбросит ее, как небольшой валун, в пропасть. А какой невероятный стоял шум! Неистово завывал сжатый, как под давлением, ветер; с непрерывным глухим стуком рушились миллионы тонн снега.

И это было еще не самое худшее: по мере того как стаивал глубокий снежный покров, веками погребенные под ним большие валуны расшатывались и с грохотом катились вниз. Сперва они двигались медленно, взметая крупинки твердого снега, как нос корабля — пену. Затем, набирая скорость, мчались прыжками, словно ядра, пущенные рикошетом вдоль поверхности моря; в конце концов они со свистом и ревом проносились мимо нас, иногда совсем рядом, и исчезали в бездне. Некоторые, ударяясь о нашу скалу, разлетались, как взорвавшиеся ядра из корабельных орудий, или отбивали от нее большие куски и рушились вместе с ними в пропасть, точно метеоры, окруженные осколками. Ни один артиллерийский обстрел не мог бы быть и наполовину столь ужасен и столь разрушителен.

Это проявление необузданной, непреодолимой мощи, тем более неожиданное, что началось среди полного спокойствия, порождало изумление и ужас. Здесь, на склоне спокойной горы, под ласковым мирным небом, неожиданно пробудились грозные силы, скрытые в груди Природы, и с величественными раскатами грома и завыванием вихрей обрушили свой гнев на головы двух человеческих атомов.

При первом же натиске лавины мы укрылись за каменной глыбой на самой вершине скалы и, простершись во весь свой рост, изо всех сил цеплялись за нее, чтобы ветер не снес нас в пропасть. Шатер давно уже улетел вниз, точно палый лист, сорванный осенним ветром, и временами казалось, что вот-вот мы за ним последуем.

Валуны продолжали катиться; один ударился о глыбу, которая служила нам прикрытием, повредив ее и разбившись на множество осколков, каждый из которых полетел прочь со своей дикой песней. Нас, к счастью, не задело, но як, обезумев от ужаса, имел неосторожность вскочить и теперь лежал мертвый, с оторванной головой. Мы застыли в ожидании смерти; оставалось только гадать, какова она будет: погребет ли нас под собой снег, снесет ли нас с горы, раздавят ли летающие валуны, или поднимет и унесет ураганом?

Сколько времени все это продолжалось? Не знаем. Может быть, десять минут, а может быть, и два часа, ибо ужас странно смещает временные пропорции. Наконец мы осознали, что ветер прекратился, смолкли и скрежет, и грохот, и гул. Мы осторожно встали на ноги и стали оглядываться.

Гора, покрытая глубоким, во много футов, снегом, обнажилась на высоту в две мили и на ширину в тысячу футов. Почти до самой вершины нашей скалы поднимался язык снега, спрессованного до плотности льда; кое-где в нем застряли валуны. Сама вершина скалы была вся в следах мощных ударов, и на ее гладкой поверхности и в глубоких отколах блестела слюда или какой-то другой подобный минерал. Пропасть была наполовину заполнена снегом, землей и камнями. Но в основном все было по-прежнему, над головой у нас сверкало ласковое солнце, и его лучи отражались в торжественных снегах гор. Мы выдержали весь этот кошмар и остались живы, живы и даже невредимы.

Но в каком положении мы очутились! Спуститься со скалы мы не решались, опасаясь утонуть в мягком снегу. Со склонов гор, там, где еще недавно покоились снега, продолжали грохоча скатываться валуны, а вместе с ними и небольшие снежные лавины, каждой из которых было достаточно, чтобы смести сотню людей. Было совершенно ясно, что, пока положение не изменится или нас не вызволит смерть, нам придется остаться на вершине скалы.

Там мы и сидели, голодные и испуганные, раздумывая, что сказал бы наш старый друг Куен, если бы увидел нас сейчас. Постепенно, однако, голод вытеснил все другие чувства, и мы стали исподтишка поглядывать на безголовую тушу яка.

— Надо его освежевать, — сказал Лео. — Какое-никакое, а занятие; к тому же сегодня ночью нам понадобится его шкура.

С признательностью и даже с почтением мы совершили этот обряд над телом нашего товарища, спутника долгого путешествия: единственным нашим утешением было то, что не мы виноваты в его гибели. Долгое пребывание среди народов, которые верят, что человеческие души могут поселяться в телах животных, наложило свой отпечаток и на наши убеждения. Вряд ли было бы приятно, если бы в каком-нибудь будущем воплощении мы встретились бы со своим верным другом в человеческом облике и он обвинил бы нас в его убийстве.

Но поскольку он был уже мертв, эти соображения не мешали нам съесть его, мы были уверены, что он не осудит нас за это. Мы отрезали от его тела небольшие куски, вываляли их в снегу, как в муке, и, терзаемые голодом, стали их глотать. Это было отвратительно, мы чувствовали себя каннибалами, но что мы могли поделать?

Закончился и этот — казалось бы, нескончаемый — день, и, проглотив еще несколько кусков мяса, мы накрылись шкурой яка и попробовали уснуть, зная, что, по крайней мере, можем больше не опасаться снежного обвала. Мороз был сильный, и, если бы не шкура яка и наши уцелевшие меховые одеяла и одежды, нам пришлось бы совсем худо. Но все равно это была мучительная ночь.

— Хорейс, — сказал Лео на рассвете, — я собираюсь спуститься с этой скалы. Если нам суждено умереть, я хотел бы умереть в движении. Но я не думаю, что нам суждено умереть.

— Ну что ж, — согласился я, — пошли. Оттого что мы будем здесь сидеть, снег не станет прочнее.

Мы связали шкуру яка и меховые одеяла в два узла, нарезали еще несколько кусков мороженого мяса и стали спускаться. Скала была высотой в двести футов, но, к счастью для нас, с широким основанием, в противном случае ее опрокинуло бы могучим натиском снежной лавины, поэтому навалы снега полого спускались к равнине.

Сойти со скалы спереди из-за ее конфигурации было невозможно, хотя снег там и закаменел; нам пришлось спускаться сбоку, где снег был более рыхлым. Ждать было нечего, и мы начали спуск; Лео шел впереди, на каждом шагу прощупывая ногой снег. К своей радости, мы обнаружили, что после ночного мороза здесь образовался наст, достаточно крепкий, чтобы нас выдержать.

Оставалось всего двадцать шагов до подножия, но нам предстояло преодолеть мягкий сугроб, наметенный из снежной пыли, поднятой лавиной. Лео благополучно проскользнул через него, я шел на один-два ярда правее своего друга, как вдруг наст проломился; вполне естественно, но не очень разумно я стал барахтаться, как бьется выброшенная на песок камбала, и с пронзительным, быстро приглушенным воплем провалился под снег.

Всякий, кому приходилось погружаться в глубокую воду, знает, что это ощущение не из приятных; могу заверить, что проваливаться в рыхлый снег еще меньшее удовольствие, ужаснее только тонуть в болоте. Я опускался все ниже и ниже, пока не уперся в выступ скалы, только это и спасло меня от неминуемой гибели. Снег тут же сомкнулся над моей головой, стало темно и трудно дышать. Однако снежный нанос был так мягок, что я смог разгрести его над собой, образовавшаяся полость медленно наполнилась воздухом. Затем я уперся руками в скалистый выступ и попробовал приподняться, но это мне не удалось: слишком тяжел был груз надо мной.

Оставив надежду, я стал мысленно готовиться к смерти. Это было не так уж неприятно. Я не вспоминал всю свою прошедшую жизнь, как это бывает с утопающими, нет, в этот миг перед моими глазами появилась Айша — это лишний раз показывает, как сильна ее власть надо мной. Она была не одна, а с кем-то еще, и все мы находились в темном скалистом ущелье. Одета Айша была в длинную, удобную для путешествия накидку; ее прекрасные глаза выражали дикий страх. Я приподнялся, чтобы приветствовать ее и рассказать о случившемся, но она вскричала громким, полным сосредоточенной ярости голосом:

— Что здесь произошло, какая беда? Я вижу, ты жив, а где же мой господин Лео? Говори, где ты спрятал моего господина, говори — или я тебя убыо.

Видение было необыкновенно ярким и отчетливым и в свете последующих событий весьма и весьма примечательным, но оно исчезло так же быстро, как и возникло.

И тут сознание оставило меня.

Я увидел свет. И услышал голос Лео.

— Хорейс, — кричал он, — Хорейс, держись за ложе моего ружья, да покрепче!

Я отчаянно ухватился за протянутое мне ружье, Лео потянул вверх. Это было бесполезно, я даже не пошевельнулся. Подумав, я напрягся и по счастливой случайности или по милости Небес уперся ногами в скалу. Лео вновь потянул ружье, и я изо всех сил оттолкнулся. И вдруг снег раздался, и я выскочил наружу, как лисица из своей норы.

Выскакивая, я опрокинул Лео на спину, и мы с ним покатились по крутому склону; остановились мы уже на самом краю пропасти. Я присел, судорожно глотая — такой сладостный! — воздух. Взглянув на руку, я увидел, что вены на ее тыльной стороне вздулись и стали черными-черными. Ясно, что я был уже при смерти.

— Сколько времени я там пробыл? — задыхаясь, спросил я Лео, он сидел рядом со мной, вытирая пот, который ручьями бежал по его лицу.

— Не знаю. Минут двадцать, вероятно.

— Двадцать минут? А мне показалось, двадцать столетий! Как тебе удалось меня вытащить? Ты же не мог стоять на этом мягком снегу?

— Нет, конечно; я лег на шкуру яка там, где снег потверже, и стал разгребать снежную пыль; я знал, где ты провалился; это было недалеко. Наконец я увидел кончики твоих пальцев; они так густо посинели, что сначала я принял их за камни; затем я сунул тебе ружье. К счастью, ты смог за него ухватиться. Не будь мы оба так сильны, мне ни за что не удалось бы тебя спасти.

— Спасибо, старина, — просто сказал я.

— Не стоит благодарности, — ответил он с одной из своих быстрых улыбок. — Или ты полагаешь, что я хотел продолжать это путешествие один? Надеюсь, ты немного отдышался, пошли дальше. Ты лежал в холодной яме, тебе надо размяться. Смотри, мое ружье сломано, а твое потерялось в снегу. Ну что ж, зато нет необходимости тащить патроны. — И он уныло улыбнулся.

Идти вперед явно не имело никакого смысла, и мы повернули к тому месту, где кончалась дорога, милях в четырех от нас. В конце концов мы достигли его благополучно. Однажды перед нами пронеслась глыба снега величиной с церковь, в другой раз на нас ринулся, точно нападающий лев, большой валун с горы, подобный тем камням, которые Полифем швырял в корабль Одиссея; перепрыгнув через наши головы, валун с разгневанным воплем исчез в глубинах ущелья. Но мы не обращали на все это внимания, наши нервы были перенапряжены, и мы уже утратили чувство опасности.

Достигнув конца дороги, мы увидели на снегу свои собственные следы и следы яка. Я смотрел на них с волнением, так странно было, что мы остались в живых и вот стоим, их разглядываем. Затем мы заглянули в пропасть. Нечего было и думать о спуске по отвесной стене.

— Пошли к леднику, — предложил Лео.

Мы подошли к леднику, спустились и попробовали заглянуть вниз. Глубина ущелья, насколько мы могли судить, составляла здесь около четырехсот футов. Но достигает ли свешивающийся язык льда дна — мы не могли определить, ибо через две трети расстояния он загибался внутрь, словно конец лука, и строение нависающих по обеим сторонам скал было таково, что мы не могли видеть, где он кончается. Мы поднялись обратно и сели, нами завладело горькое, беспросветное отчаяние.

— Что же нам делать? — спросил я. — Впереди — смерть, позади — смерть, ведь мы не можем пересечь горы, не имея ни еды, ни ружей, чтобы ее добывать. Здесь — тоже смерть, голодная смерть. Мы сделали все возможное, но потерпели неудачу. Развязка уже близка, Лео. Нас может спасти только чудо.

— Чудо? — повторил он. — Но что же, как не чудо, позволило нам, сидя на вершине скалы, спастись от снежной лавины? Что, как не чудо, остановило твое погружение, внушило мне мысль и дало силы вызволить тебя из снежной могилы? Что, как не чудо, семнадцать лет оберегало нас среди опасностей, какие мало кому удалось пережить? Здесь действует какая-то Высшая Сила. Осуществляется воля Судьбы. Почему же Сила перестанет действовать? Что помешает осуществлению воли Судьбы?

Он помолчал и с яростной убежденностью добавил:

— Говорю тебе, Хорейс, будь даже у нас ружья, еда и яки, я не повернул бы обратно, ибо не хочу оказаться недостойным ее трусом. Я буду продолжать путь.

— Как? — спросил я.

— Попробую спуститься здесь. — Он показал на ледник.

— Это дорога к смерти.

— Ну что ж, Хорейс, в этой стране люди обретают жизнь в смерти — так, по крайней мере, они верят. Если мы умрем, то умрем в пути; если это случится именно здесь, у нас есть шанс на возрождение. Мое намерение твердо, выбирай, Хорейс.

— Я уже давно выбрал. Лео, мы начали наши странствия вместе и вместе их закончим. Айша, вероятно, знает, что с нами происходит, и придет нам на помощь. — Я грустно улыбнулся. — А нет так нет, пошли, мы только теряем время.

Мы посоветовались и решили разрезать меховое одеяло и крепкую шкуру яка на полосы, из этих полос мы связали два достаточно прочных ремня, каждый из нас закрепил один его конец на поясе, а другой оставил свободным; эти ремни могли пригодиться нам при спуске. Обрезками другого мехового одеяла мы обмотали ступни и коленки, чтобы не ободрать их о лед и камни, с той же целью мы надели и толстые кожаные рукавицы. После этого мы взяли оставшиеся вещи и тяжелые одежды и, завернув в них камни, сбросили в пропасть, надеясь подобрать их, если нам удастся все же достичь ее дна. На этом наши приготовления закончились, далее нам предстояло выполнить один из самых отчаянных замыслов, которые когда-либо рождались у людей.

Мы немного помедлили, участливо глядя друг на друга, не в силах произнести ни слова. Затем обнялись, и, признаюсь, на глаза у меня навернулись слезы. Нами овладела горькая безысходность. Тосковать столько лет, столько лет провести в утомительных путешествиях — и вот чем все это заканчивается! Страшно было даже думать, что через несколько коротких минут мой приемный сын, самый дорогой друг, спутник всей моей жизни, это великолепное воплощение красоты и энергии, превратится в груду исковерканного, трепещущего мяса. О себе я не думал. Я уже стар, пора и честь знать. Позади у меня жизнь, не обремененная никакими грехами, кроме, может быть, поисков прекрасной пещерной Сирены, которая властвует нашей судьбой.

Нет, в этот момент я думал не о себе, а о Лео: он собирался с силами для последней попытки, и, глядя на его решительное лицо, сверкающие глаза, я почувствовал, что горжусь им. Запинаясь, я благословил его и пожелал счастливой жизни в бесчисленных веках и втайне помолился, чтобы я остался его спутником до конца времен. В нескольких словах и он поблагодарил меня, тоже благословил, затем пробормотал:

— Пошли!

Бок о бок мы начали этот ужасный спуск. Сначала он проходил достаточно легко, хотя стоило одному из нас поскользнуться — и он тотчас низринулся бы в вечность. Но мы были сильны и ловки, привыкли к всевозможным трудностям и не оступались. Примерно через четверть пути мы остановились на большом, впаянном в лед валуне, повернулись спиной к горе и стали внимательно присматриваться. Место было и впрямь ужасное, мы так и не смогли рассмотреть то, что хотели, ибо в ста двадцати ярдах от нас вздымался горб, который не позволял заглянуть дальше.

Опасаясь, что наши нервы не выдержат слишком продолжительного разглядывания зияющей бездны под нами, мы опустили глаза и двинулись дальше. Спускаться стало труднее, камни попадались теперь реже, несколько раз нам приходилось скатываться к ним, не зная, сумеем ли мы задержаться. Но мы цеплялись ремнями за острые выступы скал и льда, а когда добирались до места, где можно было передохнуть, подтягивали их к себе — только эта предосторожность и спасла нас от гибели.

Наконец мы добрались до горба, уже более чем на полпути вниз, — по моим прикидкам, мы находились в двухстах пятидесяти футах от начала ледника и в ста пятидесяти футах от темнеющего дна узкого ущелья. Здесь не было камней, только шероховатый лед, на него мы и сели, чтобы отдышаться.

— Надо посмотреть, — сказал Лео.

Но вопрос заключался в том, как это сделать. Чтобы разглядеть, что там внизу, надо было повиснуть за изгибом ледника. Мы без слов поняли друг друга, и я хотел было начать спуск.

— Нет, — сказал Лео, — я моложе и сильнее. Помоги мне. — И он прикрепил конец своего ремня к прочному выступу льда. — А теперь, — сказал он, — держи меня за лодыжки.

Замысел был явно безумный, но у нас не оставалось никакого выбора; я уперся пятками в углубление льда, схватил его за ноги, и он медленно заскользил вниз, пока его тело не скрылось наполовину. Что он там увидел — не имеет особого значения, ибо все это вскоре увидел я сам, его тяжелое тело рванулось с такой силой, что я не смог удержать его ног. А может быть, кто знает, я сам выпустил их, повинуясь инстинкту самосохранения. Да, простит меня Небо, если это так было, но не разожми я пальцев, я неминуемо рухнул бы в пропасть. Ремень, которым был привязан Лео, размотался и натянулся.

— Лео! — закричал я. — Лео! — В ответ мне послышалось: «Спускайся!» Но, к чести моей будь сказано, я не раздумывал ни минуты: лицом к пропасти, как я сидел, я заскользил вниз.

Через две секунды я достиг горба, через три — оказался по ту его сторону. Подо мной висело что-то вроде короткой гигантской сосульки, которая отстояла всего на четыре ярда от стены пропасти. Сосулька была не более пятнадцати футов длиной и некруто изгибалась наружу, поэтому спуск был достаточно пологим. Более того, в самом ее конце соскальзывающие капли смерзлись в небольшой выступ, шириной в ладонь. Поверхность льда подо мной была шероховатая, цеплялась за мои одежды, к тому же я по возможности притормаживал руками. Поэтому я спускался довольно плавно, пока мои пятки не уперлись в небольшой выступ. Здесь я и застыл, стоя почти прямо и раскинув руки, будто распятый на ледяном кресте.

Лишь тогда я увидел все, и кровь как будто остановилась в моих жилах. В четырех-пяти футах под сосулькой висел Лео: он медленно крутился на своем ремне, как — в голову мне пришло совершенно нелепое, абсурдное сравнение — как баранья нога на вертеле. Внизу зияла черная пропасть, а на самом ее дне, далекодалеко внизу, слабо поблескивал белый снежный сугроб. Вот что я увидел.

Только подумать! Я распят на льду, мои пятки упираются в небольшой ледяной порог, мои руки держатся за ледяные наросты, где с трудом уместилась бы и птица, а вокруг меня и подо мной — разверстая пустота. Вернуться на прежнее место невозможно, даже шевельнуться невозможно: одно неосторожное движение — и я в пропасти.

А подо мной, как паук на паутинке, медленно вращался и вращался Лео.

Я видел, как зеленый ремень удлиняется под его тяжестью и крепко затягиваются двойные узлы; помню, я даже подумал: что лопнет сначала — ремень или узлы — или же он так и будет висеть, пока у него не отгниют руки и ноги.

Много опасностей довелось мне испытать на своем веку: я прыгал, например, с шатающейся каменной плиты на дрожащий выступ скалы — и промахнулся, но никогда еще я не был в таком опасном месте. Мое сердце затопило отчаяние, изо всех пор тела выступил холодный пот. Подобно слезам, он бежал по моему лицу; волосы у меня встали торчком. А внизу, в полном безмолвии, все вращался и вращался Лео, и при каждом повороте его поднятые кверху глаза встречались с моими: не могу передать ужасное выражение его взгляда.

И хуже всего было безмолвие, безмолвие и беспомощность. Если бы он кричал, барахтался, и то было бы лучше. Но знать, что он жив и что он весь сейчас в чудовищном напряжении! О господи! Господи!

Руки и ноги у меня стали побаливать, но я не смел пошевельнуться. А боль все усиливалась, или так мне казалось; мой рассудок не выдержал этой душевной и физической пытки: мне вдруг вспомнилось, как в раннем детстве я залез на дерево и застрял там, ни подняться, ни спуститься, и что я тогда претерпел. И еще мне вспомнилось, как однажды в Египте один мой безрассудный друг взобрался на вершину пирамиды и почти полчаса провел, пригвожденный к ее сверкающей вершине, на высоте четырехсот футов. Я снова видел, как он тянет свою обтянутую чулком ногу в тщетной попытке нащупать какую-нибудь трещину, а затем поджимает ее; видел его искаженное страхом лицо: белое пятно на фоне красноватого гранита.

Затем его лицо исчезло, вокруг меня сгустилась тьма, и в этой тьме передо мной сменяются различные картины: неодолимо, как живая, шевелясь, скатывается лавина; я погружаюсь в снежную могилу; склоняясь надо мной, Айша требует отчета за жизнь Лео. Черная пустота и безмолвие, только слышно, как потрескивают мои мышцы.

Вдруг что-то сверкнуло в этой черной пустоте, послышался какой-то непонятный звук. Оказалось, что это Лео вытащил нож и с яростью перерезает ремень, чтобы покончить все счеты с жизнью. А непонятный звук оказался полным полувызова, полуужаса криком, который издал Лео, когда с третьего раза ему удалось надрезать ремень.

Там, где он сделал надрез, полоски ремня стали закручиваться кверху и книзу, походя на губы рассвирепевшего пса, оставшаяся часть медленно-медленно растягивалась, становясь все тоньше и тоньше. Наконец ремень лопнул; он взвился вверх и, словно бич, ударил меня по лицу.

Еще мгновение — и я услышал приглушенный звук падения. Лео ударился оземь. Лео мертв, превратился в ту самую исковерканную груду мяса и костей, которую я недавно себе представлял. Этого я не мог выдержать. Ко мне вернулось самообладание и чувство собственного достоинства. Нет, я не буду ждать, пока мои силы окончательно истощатся и я упаду со своего насеста, как раненая птица с дерева. Я последую за ним немедленно, и не вынужденно, а по своей собственной воле.

С чувством большого облегчения я опустил руки. Выпрямился, стоя на пятках, в последний раз посмотрел на небо, прошептал последнюю молитву. Одно мгновение я балансировал над пропастью.

Затем крикнул: «Иду за тобой», поднял руки над головой и, как ныряльщик, бросился в черную бездну внизу.

О, этот неудержимый полет по воздуху! Принято считать, что падающие теряют сознание; смею вас заверить, это не так. Никогда еще не были так обострены мои мысли и чувства, как во время падения с ледника; и никогда еще короткое падение не казалось таким долгим. Навстречу мне, словно живой, стремительно мчался белый сугроб, затем последовал удар.

Но что это? Я еще жив. Я находился не в снегу, а в холодной воде и погружался все глубже и глубже. Я боялся, что не смогу всплыть с такой глубины, но все же всплыл, хотя мне и казалось, будто мои легкие вот-вот лопнут. Уже у самой поверхности я вспомнил, что ударился обо что-то твердое, наверняка это лед. Стало быть, сейчас я натолкнусь на лед. Подумать только, пережить такой кошмар и утонуть, точно котенок, под коркой льда. Вот уже я коснулся руками льда: он сверкал надо мной, как матовое стекло. Хвала Небесам! Моя голова вынырнула наружу: в этом защищенном от холодных ветров ущелье корка льда, образовавшаяся ночью, оказалась не толще пенни. Едва вынырнув, я стал осматриваться, работая ногами.

И тут я вдруг обрадовался, как никогда в жизни, ибо менее чем в десяти ярдах от себя увидел Лео — живого, а не мертвого. Проламывая тонкий лед руками, он плыл к берегу глубокой реки[67], и с его головы и бороды ручьями струилась вода. И он увидел меня, и его серые глаза чуть не вылезли из орбит.

— Живы! Оба живы! И пропасть позади! — закричал он звенящим, ликующим голосом. — Я же говорил, что нас оберегают и показывают нам путь.

— Но куда? — спросил я, направляясь к берегу.

Только тут я понял, что мы уже не одни; на берегу реки, в тридцати ярдах от нас, стояли две фигуры: мужчина — он опирался на длинную палку — и женщина. Мужчина очень стар: глаза его затянуты роговой пленкой, длинные белоснежные волосы и борода закрывают впалую грудь и плечи, лицо с застывшей на нем усмешкой — восковато-желтого цвета и походит на посмертную мраморную маску. Одетый в просторную накидку наподобие монашеской рясы, опираясь на свою палку, он наблюдал за нами, недвижный, как изваяние. Все это, до мельчайших подробностей, я бессознательно запечатлел в своей памяти, пока мы оба плыли к берегу, и впоследствии смог припомнить. Я также заметил, что женщина — она была очень высокого роста — показывает на нас.

Ближе к берегу, точнее, к скалистой кромке река была свободна ото льда, что объяснялось стремительным течением. Видя это, мы поплыли бок о бок, чтобы в случае необходимости помочь друг другу. Необходимость не заставила себя ждать: едва мы достигли чистой воды, как силы, так долго мне служившие, оставили меня, к тому же руки и ноги закоченели от холода, и, не схвати меня Лео за одежду, я наверняка утонул бы где-нибудь пониже по течению. Некоторое время я продолжал барахтаться, и вдруг он сказал:

— Меня сносит. Держись за мой ремень.

Я схватился за болтающийся конец ремня: высвободив таким образом руки, Лео сделал последнюю великолепную попытку удержать нас обоих на плаву, тогда как мокрые, свинцово-тяжелые одежды тянули нас ко дну. Более того, ему удалось совершить то, чего не смог бы сделать ни один менее сильный пловец. И все же мы, вероятно, оба утонули бы, ибо течение достигало здесь наивысшей скорости; однако старик на берегу, видя наше бедственное положение и повинуясь настояниям своей спутницы, с удивительным для его возраста проворством подбежал к скалистому мыску, мимо которого нас проносило, и, присев, протянул нам свою длинную палку.

Нас обоих крутило и вертело, но Лео все же отчаянным усилием сумел поймать конец палки. В этом месте был водоворот, мы кое-как поднялись на ноги, нас тут же повалило и ударило о камни. Но мы все же не отпускали спасительной палки, другой конец которой удерживал старик, изо всех сил цепляясь за камень; женщина, как могла, помогала ему. Лежа на груди, — мы все еще были в большой опасности, — старик протянул нам руку. Но мы не могли за нее ухватиться, хуже того, у него вырвало палку, и нас понесло вниз по течению.

И тут женщина совершила поистине благородный поступок, она вошла в воду по самые подмышки и, левой рукой крепко держась за старика, правой схватила Лео за волосы и вытащила его на берег. Встав на ноги, он тотчас же обвил одной рукой стройную талию женщины и оперся о нее, другой поддерживая меня. Последовало долгое, отчаянное барахтанье, но в конце концов мы трое — старик, Лео и я — оказались на берегу, где легли, тяжело отдуваясь.

Я поднял глаза. Женщина стояла над нами, вся мокрая; с ее одежды стекали струи воды; она, словно сомнамбула, смотрела в лицо Лео, залитое кровью, которая струилась из глубокой раны на его голове. Женщина была очень статная и красивая. Вдруг она как будто проснулась и, глядя на одежды, плотно облегающие ее дивное тело, что-то сказала своему спутнику, повернулась и побежала к утесу.

Мы продолжали лежать в полном изнеможении; старик поднялся и пристально осмотрел нас своими мутными глазками. Затем что-то сказал, мы не поняли. Он попробовал заговорить на другом языке, но безуспешно. В третий раз, к нашему изумлению, он употребил греческий язык; да, здесь, в Центральной Азии, он обращался к нам на греческом языке, хотя и не очень чистом, но все же на греческом языке.

— Вы не колдуны? — спросил он. — Как вы сумели достичь живыми этой страны?

— Нет, — ответил я на ломаном греческом языке, ибо не практиковался уже много лет. — Будь мы колдунами, мы явились бы сюда другим путем. — Я указал на наши ушибы и раны и на пропасть.

— Они знают древний язык, это соответствует тому, что нам сообщили с Горы, — тихо пробормотал он и уже громче спросил: — Чего вы здесь ищете, странники?

Я решил схитрить и не ответил прямо, опасаясь, как бы, узнав правду, он не столкнул нас обратно в реку. Но Лео еще плохо соображал и повел себя неосмотрительно.

— Мы ищем, — с запинкой проговорил он, ибо он и всегда плохо знал греческий язык, а сейчас изъяснялся на каком-то варварском наречии с примесью тибетских слов, — мы ищем страну Огненной горы, увенчанной Знаком жизни.

Старик изумленно уставился на нас.

— Стало быть, вы знаете? — начал он и, не договорив, спросил: — А кого вы ищете?

— Ее, — буркнул Лео, — царицу.

Должно быть, он хотел сказать «жрицу» или «богиню», но не мог припомнить никакого другого слова, кроме «царица». Или он употребил это слово потому, что высокая женщина, спутница старика, выглядела истинной царицей.

— Так, — сказал старик, — вы ищете царицу, значит вы те самые, кого нам велено было встретить. Как же мне удостовериться?

— Сейчас не время для вопросов, — рассерженно сказал я. — Скажи лучше, кто ты такой?

— Я, чужеземцы? Мой титул «Хранитель ворот», а госпожа, что со мной, — Хания Калуна.

В этот момент Лео стало дурно.

— Он болен, — сказал Хранитель. — Теперь, когда вы отдышались, вас надо отвести. И немедленно. Пойдем, помогай мне.

Поддерживая Лео с обеих сторон, мы потащились прочь от проклятого утеса и этой реки, которую вполне уместно было бы назвать Стиксом, вдоль по узкому извилистому ущелью. Чуть поодаль оно расширялось, мы увидели лужайку, а за ней ворота. Я все еще не пришел в себя окончательно; в моей памяти сохранилось лишь расплывчатое, смутное воспоминание о том, что я тогда увидел, и о последующем разговоре, но все же я помню, что ворота закрывали проход, высеченный в могучей скале: некогда здесь, видимо, и пролегала дорога. С одной стороны была вырублена лестница; по ней мы стали подниматься с большим трудом, ибо Лео был в полубеспамятстве и еле передвигал ноги. На первой же площадке он рухнул, и наших сил оказалось недостаточно, чтобы его поднять.

Пока я раздумывал, что делать, я услышал шаги и, подняв голову, увидел, что к нам спускается его спасительница в сопровождении двух людей с монголоидным типом лица, маленькими глазками, желтоватой кожей и с совершенно невозмутимым видом. Даже заметив нас, они не выказали ни малейшего изумления. Она сказала им несколько слов, они без труда подняли тяжелое тело Лео и понесли наверх по лестнице.

Следом за ним мы вошли в комнату, высеченную в скале над воротами, и здесь женщина, которую называли Ханией, оставила нас. Мы прошли целую анфиладу комнат, среди них и кухню с пылающим очагом, пока не оказались в просторной спальне, где стояли деревянные кровати с матрасами и коврами. Лео положили на кровать и с помощью одного из слуг Хранитель раздел его, жестом показав мне, чтобы я тоже снял свои одежды. Я с радостью повиновался; впервые за много дней, хотя и с мучительным трудом, я разделся и увидел, что все мое тело в синяках и ранах.

Наш хозяин дунул в свисток, и тут же появился другой слуга с горячей водой в кувшине, и мы вымылись. Затем Хранитель смазал наши раны и завернул нас в одеяла. Принесли бульон; подмешав в него свое снадобье, старик дал мне поесть, затем положил голову Лео к себе на колено и влил остаток бульона ему в горло. Все мое тело налилось удивительной теплотой, больная голова закружилась. Больше я ничего не помню.

После этого мы долго спали. Не знаю точного медицинского названия нашей болезни, знаю только, что она является следствием большой потери крови, физического переутомления, нервного шока, ножевых ран или контузии. Все это, вместе взятое, приводит к периоду длительного полубеспамятства, который сменяется периодом лихорадочного жара и бреда. Недели, пока мы были гостями Хранителя ворот, могут быть подытожены одним словом: сны. И это продолжалось до тех пор, пока я наконец не пришел в себя.

Самих снов я уже не помню, да это, вероятно, и к лучшему, потому что они были совершенно бессвязными и по большей части ужасными: спутанный клубок кошмаров, в которых, без сомнения, нашли отражение свежие воспоминания о перенесенных нами невероятных муках и страданиях. Иногда — видимо, когда меня кормили — я ненадолго просыпался и наблюдал за тем, что происходит вокруг. В частности, помню, как надо мной, точно призрак в лунном свете, стоял желтолицый Хранитель; поглаживая длинную бороду, он пристально всматривался в мое лицо, как будто хотел проникнуть в самую суть моей души.

— Те самые люди, — тихо бормотал он, — конечно же, те самые. — И, подойдя к окну, он возвел глаза к небу, внимательно изучая расположение звезд.

Помню какой-то шум и среди этого шума звучные переливы женского голоса и шорох шелков о каменный пол. Открыв глаза, я увидел нашу спасительницу, ведь она и в самом деле спасла нас от смерти: высокую, благородной наружности женщину с красивым утомленным лицом и горящими лучистыми глазами. Одета она была в накидку, и я подумал, что она только-только возвратилась из поездки.

Она стояла, глядя на меня, затем отвернулась с миной безразличия, если не отвращения, и тихо заговорила с Хранителем. Ничего не ответив, он поклонился, показывая на кровать, где лежал Лео, туда она и направилась величественной медленной походкой. Наклонилась, подняла край одеяла, прикрывавшего его раненую голову, и, издав приглушенное восклицание, повернулась к Хранителю, видимо собираясь задать ему несколько вопросов.

Но его уже не было, и, оставшись одна, ибо она считала, что я в беспамятстве, женщина пододвинула грубый табурет к кровати Лео, села и стала смотреть на него с почти ужасающей серьезностью; в этом взгляде, казалось, сосредоточивалась и выражалась вся ее душа. Прошло долгое время, прежде чем она поднялась и стала быстро ходить взад и вперед по комнате, прижимая руки то к груди, то ко лбу; похоже было, что она в сильном смятении, напряженно пытается что-то вспомнить, но не может.

— Где и когда? — шептала она. — О, где и когда?

Не знаю, чем закончилась эта сцена, хотя я и боролся с забытьем, оно все же оказалось сильнее меня. Царственная женщина — Хания — все время находилась в нашей комнате и ухаживала за Лео с величайшей заботой и нежностью. Иногда даже, когда Лео не нуждался в ее услугах или же ей просто нечего было делать, она подходила и ко мне. По всей вероятности, я возбуждал ее любопытство, и, чтобы утолить его, она ждала моего выздоровления.

В следующий раз я проснулся уже ночью. Комната была озарена светом луны, сияющей в ясном небе. Проникая через окно, яркие лучи попадали на кровать Лео, и я увидел, что рядом с ним стоит эта темноволосая величественная женщина. Каким-то образом он, должно быть, ощущал ее присутствие, ибо бормотал во сне то по-английски, то по-арабски. Все ее движения показывали, что она очень заинтересована. Внезапно она встала и подошла на цыпочках ко мне. Я прикинулся спящим, да так искусно, что сумел ее обмануть. Должен признаться, что я и сам был заинтересован. Кто эта женщина, которую Хранитель называет Ханией Калуна? Не та ли, кого мы разыскиваем? Почему бы и нет? Но ведь будь это Айша, я сразу же узнал бы ее, у меня не было бы никаких сомнений.

Она возвратилась к Лео, стала на колени, и в глубоком безмолвии — ибо Лео прекратил бормотать — мне казалось, что я слышу, как бьется ее сердце. Затем она тихо заговорила — все на том же варварском греческом языке с примесью монгольских слов, изобилующих во многих наречиях Центральной Азии. Я плохо ее слышал и не понимал всего, но несколько фраз я все же понял, и они не на шутку меня испугали.

— Человек моих снов, — прошептала она. — Откуда ты? Кто ты? Почему Хесеа велела тебя встретить? — последовало несколько непонятных фраз. И потом: — Ты спишь, а глаза сна открыты. Отвечай же, велю я тебе, отвечай, что связывает меня с тобой. Почему ты всегда снишься мне? Откуда я тебя знаю? Откуда? — Ее мелодичный, с богатыми модуляциями голос постепенно стихал и наконец замолк совсем; она как будто не решалась произнести вслух то, что вертелось у нее на языке.

Когда она нагнулась над Лео, длинная прядь волос, выбившихся из-под диадемы, упала на его лицо. Легкое прикосновение этой пряди пробудило Лео, он поднял худую белую руку, коснулся своих волос и сказал по-английски:

— Где я? А... вспоминаю... — Он попробовал подняться, но не смог; их глаза встретились. — Ты та самая госпожа, что вытащила меня из воды, — произнес он на ломаном греческом языке. — Скажи, не та ли ты самая царица, которую я так долго ищу? Ради которой я перенес столько мук?

— Не знаю, — ответила она тихим, дрожащим, медово-сладким голосом. — Но я действительно царица, и зовут меня Хания.

— Скажи, царица, помнишь ли ты меня?

— Я часто встречалась с тобой во сне, — ответила она. — Мы, вероятно, виделись в далеком прошлом. Да, я поняла это, как только увидела тебя в реке. Незнакомец со знакомым лицом, умоляю тебя, назови свое имя.

— Лео Винси.

Покачав головой, она шепнула:

— Имени твоего я не слышала, но самого тебя знаю.

— Ты знаешь меня? Откуда? — с трудом выговорил он и тут же погрузился в сон или забытье.

Несколько минут она не сводила с него глаз. Затем, не в силах, видимо, совладать с собой, наклонилась над его лицом. Наклонилась, быстро поцеловала его в губы и, покраснев до корней волос, выпрямилась, стыдясь непреодолимого порыва своей безумной страсти.

Тогда-то она и заметила меня.

Я был так изумлен, озадачен и зачарован, что невольно приподнялся на кровати, чтобы лучше видеть и слышать все происходящее. Это было, конечно, неделикатно, но ведь мной владело отнюдь не заурядное любопытство, в этой драме у меня, как известно, своя роль. И не только неделикатно, но и неразумно, однако сильное изумление и болезнь помрачили мой рассудок.

Да, она заметила, что я за ней наблюдаю, и ее охватила такая ярость, что я испугался за свою жизнь.

— Как ты смел, несчастный! — воскликнула она громовым шепотом и протянула руку к поясу.

В ее руке сверкнул кинжал, и я не сомневался, что он нацелен мне в сердце. В эту минуту смертельной опасности ко мне вдруг вернулась всегдашняя находчивость, я протянул к женщине дрожащую руку и сказал:

— Умоляю тебя, дай попить, у меня все горит внутри. — Я повел головой, точно слепец, и повторил: — Дай мне попить, Хранитель. — И обессиленно упал на кровать...

Она остановилась, точно ястреб, внезапно прерывающий свой полет, и быстро убрала кинжал в ножны. Взяла со столика рядом чашу с молоком, поднесла ее к моим губам, вглядываясь в мое лицо глазами, полными такой ярости и страха, что, казалось, они пылали ярким пламенем. Я выпил молоко затяжными глотками, хотя мне и стоило величайшего труда проглотить его.

— Ты дрожишь, — сказала она, — тебе снились кошмары?

— Да, друг, — ответил я. — Мне снилась эта ужасная пропасть и наш последний прыжок.

— И ничего больше? — спросила она.

— Разве этого мало? Какое путешествие — ради того, чтобы поклониться царице!

— Поклониться царице? — озадаченно повторила она. — Что ты хочешь сказать? Ты же клялся, что тебе не снилось ничего другого.

— Да, я клянусь Знаком жизни, Горой колышущегося пламени и тобой, о древняя царица!

Я вздохнул и прикинулся, будто лишился сознания, ибо не мог придумать ничего лучшего. Перед тем как закрыть глаза, я увидел, что ее лицо — только что розовое, словно заря, — стало бледным и сумрачным, как вечер; мои слова заставили ее задуматься: что кроется за ними? Она все еще сомневалась, потому что ее пальцы то и дело стискивали рукоять кинжала. Она заговорила вслух, обращаясь ко мне, хотя и не знала, слышу ли я ее.

— Я рада, — сказала она, — что он не видел никаких других снов; если бы ему привиделись другие сны, да еще он стал бы о них болтать, это было бы дурным предзнаменованием, а мне очень не хотелось бы отдавать человека, который прибыл к нам так издалека, на растерзание псам-палачам; к тому же, хотя он стар и безобразен, у него вид человека мудрого и неболтливого.

Я плохо представлял себе, что такое «псы-палачи», но мысленно вздрогнул; в этот момент, к большой своей радости, я услышал с лестницы шаги Хранителя, услышал, как он вошел в комнату, и, чуть приоткрыв глаза, увидел, как он поклонился.

— Как чувствуют себя больные, племянница?[68] — безучастно поинтересовался он.

— Оба без сознания.

— В самом деле? А я думал, они уже пришли в себя.

— Что же ты слышал, шаман? — гневно спросила она.

— Я? Я слышал звон кинжала в ножнах и отдаленный лай псов-палачей.

— И что ты видел, шаман, — вновь спросила она, — глядя через ворота, которые ты охраняешь?

— Странное зрелище, племянница Хания. Но я думал, они оба очнулись.

— Может быть, — ответила она. — Вели перенести этого, спящего, в другую комнату, ибо он нуждается в перемене места, тогда как его благородный друг нуждается в просторе и чистом воздухе.

Хранитель, которого она называла шаманом, держал в руке лампаду, и при ее свете я краешком глаза видел его лицо. Странное — странное и зловещее — было на нем выражение. Если до сих пор я с подозрением относился к старику, чей вид не оставлял сомнений в его мстительности, то теперь он вызывал у меня страх.

— В какую комнату? — спросил он со значением.

— Я думаю, — не спеша ответила она, — в достаточно хорошую, где он сможет поправиться. Человек он мудрый, — добавила она, как бы объясняя, — к тому же мы получили послание с Горы, причинить ему вред было бы опасно. Но почему ты спрашиваешь?

Он пожал плечами:

— Я же тебе говорил, что слышал, как пролаяли псы-палачи, вот и все. Я так же, как и ты, думаю, что он мудр; пчела должна собрать мед с цветка, прежде чем он увянет. И бывают повеления, которым опасно не подчиняться, поскольку мы не знаем их тайного значения.

Он подошел к двери и засвистел, в тот же миг я услышал шаги слуг на лестнице. По его приказу они с достаточной осторожностью подняли матрас вместе со мной и, пройдя через несколько коридоров и лестниц, внесли меня в другую комнату, похожую на прежнюю спальню, но поменьше и с одной кроватью.

Некоторое время Хранитель наблюдал, не проснусь ли я. Положил руку мне на сердце, прощупал пульс; результат этого обследования оказался для него неожиданным: он издал нечленораздельное восклицание и покачал головой. Оставив комнату, он запер ее снаружи на засов. И тут я уснул, ибо и в самом деле был очень слаб.

Проснулся я уже в самый разгар дня. Голова у меня была ясная, и чувствовал я себя куда лучше, чем все эти дни: верный признак того, что жар спал и я уже на пути к выздоровлению. Я вспомнил — и тщательно обдумал — все, что случилось накануне. Для этого было много причин, и среди них — сознание угрожавшей и все еще угрожающей мне опасности.

Я слишком много видел и слышал, а эта женщина — Хания — догадалась, что я видел и слышал. Хотя моя находчивость и утихомирила ее ярость, я был уверен, что лишь мое упоминание о Знаке жизни и Огненной горе помешало ей отдать повеление старому Хранителю, шаману, чтобы он тем или иным способом отправил меня на тот свет; можно не сомневаться, что он не колеблясь выполнил бы это повеление.

Я пощажен потому, что по неизвестным мне соображениям она не решается меня убить, а также потому, что хочет выяснить, много ли я знаю, хотя «псы-палачи уже пролаяли», что бы это ни означало. Ну что ж, пока я в безопасности, а там посмотрим. Разумеется, надо быть начеку и в случае чего прикидываться, будто я ничего не знаю. От размышлений о своей судьбе я перешел к размышлениям о значении сцены, свидетелем которой я только что был.

Окончились ли наши поиски? Айша ли эта женщина? Так померещилось Лео, но он все еще в бреду, поэтому на сказанное им полагаться не приходится. Самое примечательное — в том, что она, очевидно, чувствует какую-то связь между собой и больным Лео. Почему она его поцеловала? Я был уверен, что женщина она отнюдь не легкомысленная, да ни одна женщина просто так, без всякой причины, не совершит подобного безрассудства, тем более по отношению к незнакомцу, который висит между жизнью и смертью. Она поступила так, повинуясь неодолимому импульсу, порожденному знанием или по меньшей мере воспоминаниями, хотя знание и неполное, а воспоминания — неотчетливые. Кто, кроме Айши, может знать что-либо о предыдущем воплощении Лео? Ни одна живая душа на земле!

Но, может быть, вера настоятеля Куена и десятков миллионов других — вера истинная? Если и в самом деле существует строго ограниченное количество душ, последовательно вселяющихся в бесконечное число тел, меняя их, как мы меняем изношенные одежды, Лео в его предыдущих воплощениях могли знать и другие? Например, фараонова дочь, которая «силой своей любви принудив его нарушить священный обет», знала некоего Калликрата, жреца «Исиды, возлюбленной богов и повелительницы демонов», искушенная в магии Аменарта? Может быть, «магия моего народа, которой я обладаю», о чем говорится в надписи на черепке вазы, помогла ей проникнуть в глубокую тьму минувшего и узнать жреца, некогда очарованного и похищенного у богини? Что, если это не Айша, а Аменарта в новом воплощении, правящая этой отрезанной от внешнего мира страной и снова пытающаяся заставить любимого человека нарушить обет? Я вздрогнул при мысли о том, какими бедами это грозит. Надо выяснить правду, но как?

Пока я раздумывал, дверь отворилась и вошел старик с насмешливым, непроницаемым лицом, которого Хания называла шаманом, а он, в свой черед, называл ее племянницей.

Шаман подошел ко мне и учтиво осведомился, как я себя чувствую.

— Лучше, — ответил я. — Куда лучше, чем было, о мой хозяин, — прости, я не знаю, как тебя зовут.

— Симбри, — сказал он, — и как я тебе уже говорил около реки, мой титул «Потомственный Хранитель ворот». Я — лекарь, пользую повелителей этой страны.

— Так ты лекарь или колдун? — с напускной беспечностью спросил я.

Он посмотрел на меня с любопытством:

— Я сказал — лекарь, и достаточно искусный, как ты мог убедиться вместе со своим товарищем. Иначе, я полагаю, ты не дожил бы до нынешнего дня, о мой гость, — как тебя зовут?

— Холли.

— О мой гость Холли.

— Не окажись, на мое счастье, на берегу той темной реки тебя, почтеннейший Симбри, и госпожи Хании, нас, конечно, не было бы в живых. Место такое пустынное, что ваше там появление можно объяснить лишь с помощью магии. Вот почему я высказал предположение, что ты колдун; но, может быть, ты просто ловил рыбу.

— Да, ловил, о чужеземец Холли, но только не рыбу, а людей и выудил двоих.

— Случайно, хозяин Симбри?

— Нет, не случайно, гость Холли. Я не только врачую, но и предсказываю будущее, ибо я старший шаман, или предсказатель, этой страны; я был предупрежден о вашем прибытии и ждал вас.

— Странно, хотя и очень любезно с твоей стороны. Стало быть, лекарь и колдун здесь означают одно и то же.

— Как видишь, — сказал он с почтительным поклоном, — но объясни мне, если можно, каким образом вы отыскали путь в эту страну, куда не забредают случайные странники?

— Возможно, мы просто странники, — ответил я, — а возможно, мы тоже изучали... врачевание.

— И, судя по всему, вы изучили его довольно хорошо, иначе вы не выжили бы, перебираясь через эти горы в поисках... что вы здесь ищете? Там, на берегу потока, твой товарищ, помнится, говорил о царице.

— Да? В самом деле? Но ведь он, по-моему, уже нашел ту, что искал: эта величественная госпожа Хания, которая прыгнула в реку и спасла нас, должно быть, и есть царица?

— Да, царица, настоящая царица, ибо «Хания» означает «царица», хотя я не могу взять в толк, каким образом человек, который лежал в беспамятстве, мог это узнать? И откуда тебе известен наш язык?

— Это-то просто, вы здесь говорите на древнем языке, который я не только изучал, но даже преподавал у себя в стране. Это греческий язык, на нем все еще говорят в мире, но как его занесло сюда — выше моего понимания.

— Могу тебе объяснить, — сказал он. — Много поколений назад Великий Завоеватель, что принадлежал к народу, который говорит на этом языке, прошел со своим войском южнее нашей страны. Он вынужден был отступить, но один из его военачальников — этот принадлежал к другому народу — пересек горы и покорил здешних обитателей; он принес с собой язык своего повелителя и свою веру. Он основал династию, которая все еще сохраняет здесь власть, ибо эта земля окружена пустынями и непроходимыми горными снегами, у нас нет никакого сообщения с миром внешним.

— Да, я уже кое-что об этом слышал; это был Александр Великий?

— Да, так его звали, а его военачальника звали Рассеном, он был египтянином, так гласит наша летопись. Его потомки до сих пор восседают на престоле, его кровь течет и в жилах Хании.

— Он поклонялся богине Исиде?

— Нет, — ответил он, — Хес.

— Это, — перебил я, — лишь другое ее имя. Сохраняется ли у вас поклонение ей? Я спрашиваю потому, что в Египте ее давно уже не почитают.

— На Горе есть храм, — равнодушно ответил он, — где жрецы и жрицы исповедуют какую-то древнюю веру. Но и ныне, как во времена Рассена, истинный бог этого народа — огонь, обитающий в Горе; иногда он вырывается наружу и убивает людей.

— А богиня обитает в огне? — спросил я.

Он скользнул по мне холодными глазами и ответил:

— Чужеземец Холли, я ничего не знаю о богине. Гора священная, и всякий, стремящийся проникнуть в ее тайны, умирает. Почему ты спрашиваешь об этом?

— Только потому, что интересуюсь древними религиями; увидев Знак жизни на вершине, я направился сюда, чтобы изучить вашу религию, традиции которой все еще сохраняются среди людей просвещенных.

— Оставь это намерение, друг Холли, ибо ты рискуешь быть растерзанным челюстями псов-палачей или пасть под копьями дикарей. Да и изучать там нечего.

— Что это за «псы-палачи»?

— Псы, которым, по нашему старинному обычаю, отдают на растерзание всех, преступивших закон или нарушающих волю Хана.

— Волю Хана? Стало быть, у Хании есть муж?

— Да, — ответил он, — двоюродный брат, который правил половиной этой страны. Теперь с их женитьбой страна объединена... Но наш разговор затянулся; я пришел сказать, что тебя ждет завтрак. — И он повернулся, собираясь уйти.

— Еще один вопрос, друг Симбри. Как я попал в эту комнату и где мой товарищ?

— Ты спал, когда тебя отнесли сюда, и, как видишь, перемена места пошла тебе на пользу. Ты что-нибудь помнишь?

— Ничего, абсолютно ничего, — серьезно произнес я. — Но что с моим другом?

— Ему стало лучше. За ним ухаживает Хания Атене.

— Атене? — сказал я. — Это же старое египетское имя. Означает оно «солнечный круг»; обладательница этого имени — она жила тысячи лет назад — славилась своей красотой.

— А разве моя племянница Атене не прекрасна?

— Мне трудно судить, о дядя Хании, — устало ответил я. — Я ее почти не видел.

После его ухода желтолицые молчаливые слуги принесли мне завтрак.

Позднее дверь открылась вновь, и вошла Хания Атене, одна, без какого бы то ни было сопровождения, — и сразу же заперла дверь изнутри. Это, естественно, меня встревожило, но, не подавая вида, я приподнялся и приветствовал ее с надлежащей почтительностью. Она, видимо, догадалась о моих опасениях, потому что сказала:

— Лежи спокойно. Тебе ничто не угрожает от меня. Скажи мне, кем тебе приходится этот человек по имени Лео. Уж не твой ли он сын? Но нет, этого не может быть, ибо — прости меня — свет не рождается из мглы.

— Я всегда думал, что так именно и происходит, Хания. Но ты права: он мой приемный сын, человек, которого я люблю.

— Чего вы ищете здесь? — спросила она.

— Здесь, на этой увенчанной пламенем Горе, должна свершиться наша судьба.

При этих словах она побледнела, но голос ее не дрогнул.

— Тогда вы обречены, вы даже не сможете подняться на ее склоны, охраняемые дикарями. Там находится Община Хес, и вторжение в ее Святилище карается смертью, смертью в вечном огне.

— И кто стоит во главе этой Общины, Хания, — жрица?

— Да, жрица, чьего лица я никогда не видела, ибо она так стара, что прячет его от любопытных глаз.

— Она прячет свое лицо? — переспросил я, и кровь быстрее побежала по моим жилам, я вспомнил дряхлую женщину, которая скрывала свое лицо от любопытных глаз. — Впрочем, не имеет значения, мы все равно посетим ее и надеемся, что нам будет оказана доброжелательная встреча.

— Нет, вы ее не посетите, — сказала она, — это против закона, и я не хочу, чтобы ваша кровь была на моей совести.

— Кто же из вас более могуществен, — спросил я у нее, — ты, Хания, или жрица Горы?

— Конечно я, Холли, так тебя зовут? В случае необходимости я могу собрать шестьдесят тысяч воинов, в ее же распоряжении только жрецы и необученные свирепые племена.

— Меч не единственная сила в этом мире, — ответил я. — Скажи мне, эта жрица посещает когда-нибудь Калун?

— Нет, никогда, много веков назад после великой последней войны между Общиной и жителями Равнины был заключен договор; в соответствии с ним, если жрица когда-нибудь перейдет реку, это станет началом войны до победного конца, и победитель будет править обеими частями страны. Точно так же ни один Хан или Хания Калуна не имеет права подниматься на Гору, кроме тех случаев, когда сопровождает умерших особ царской крови для похорон или исполняет какой-то другой высокий долг — естественно, без всякой охраны.

— Кто же тогда истинный владыка — Хан Калуна или глава Общины Хес? — снова спросил я.

— В делах духовных — жрица Хес, наш Оракул и Глас Небесный. В делах же мирских — Хан Калуна.

— Хан? Ты ведь замужем, госпожа?

— Да, — ответила она, вспыхнув. — И я скажу тебе то, что все равно скоро узнаешь, если еще не узнал: мой муж — безумец, и я его ненавижу.

— Я уже знаю это, Хания.

Она посмотрела на меня проницательным взглядом:

— Что? Неужели мой дядя, шаман, Хранитель ворот, успел проболтаться? Нет, ты подслушал, я знаю, что ты подслушал, и лучше всего было бы убить тебя; что ты теперь обо мне подумаешь?

Я ничего не ответил, потому что и впрямь не знал, что думать, кроме того, я опасался, что опрометчивое признание может повлечь за собой немедленную расправу.

— Теперь ты считаешь, — продолжала она, — будто я, что всегда ненавидела мужчин и чьи губы, клянусь, чище, чем эти горные снега, Хания Калуна, прозванная Ледяным Сердцем, будто я бесстыдница. — И, закрыв лицо рукой, она застонала в горьком отчаянии.

— Нет, — сказал я. — Должны быть какие-то причины, объяснения, если ты соблаговолишь их привести.

— Странник, причины, конечно же, есть; если уж ты знаешь так много, почему бы тебе не узнать и их. Как и мой муж, я обезумела. Как только впервые увидела лицо твоего товарища, вытаскивая его из реки... я... я...

— Полюбила его, — договорил за нее я. — Такое и прежде случалось с людьми отнюдь не безумными.

— О, — продолжала она, — это было что-то большее, чем любовь; я стала как одержимая, не знала, что делаю в ту ночь. По велению какой-то Высшей Силы и самой Судьбы отныне и до конца дней своих я люблю его, только его. Да, его, и клянусь, он будет моим. — С этим откровенным признанием, таящим в себе большую угрозу и опасность для нас, она повернулась и выбежала из комнаты.

Утомленный борьбой, ибо это была борьба, я откинулся навзничь. Почему ею овладела эта неожиданная страсть? Кто эта Хания, что она собой представляет, размышлял я, а самое главное — что о ней думает Лео? Если бы только я мог с ним повидаться, прежде чем он скажет или совершит что-нибудь непоправимое.

В течение трех дней я больше не видел Хании; шаман Симбри сообщил мне, что она вернулась в город, чтобы сделать необходимые приготовления для встречи гостей; солгал ли он или сказал правду, я не знал. Я попросил его, чтобы меня переселили обратно к Лео, но он твердым тоном, хотя и учтиво, ответил, что моему приемному сыну лучше побыть одному. Это насторожило меня, я опасался, как бы с Лео не случилось какой-нибудь беды, но не представлял себе, как выяснить, что с ним. Снедаемый беспокойством, я хотел передать Лео записку, написанную на листке бумаги с водяными знаками, вырванном из моей записной книжки, но желтолицый слуга отказался даже притронуться к ней, а Симбри сухо сказал, что не станет передавать того, что не может прочесть. На третью ночь я решил попытаться повидать Лео, чего бы мне это ни стоило.

К тому времени я уже окреп и был почти здоров. И вот в полночь, с восходом луны, я тихо слез с кровати, оделся и, взяв с собой нож — единственное мое оружие, — открыл дверь и вышел.

Когда меня несли из той, высеченной в скале комнаты, где мы находились вместе с Лео, я старался запомнить дорогу. От моей спальни начинался коридор длиной в тридцать шагов, я знал это точно, потому что просчитал шаги носильщиков. Поворот налево — и еще один коридор, в десять шагов, и наконец около ступеней, ведущих неизвестно куда, резкий поворот направо — там-то и должна находиться комната, которую я ищу.

Я прошел крадучись по длинному коридору, отыскал в кромешном мраке поворот налево и достиг крутого поворота направо, оттуда начиналась галерея, к которой примыкали лестницы. Едва завернув, я тотчас же попятился, ибо увидел Ханию с лампадой в руке: она как раз запирала дверь в комнату Лео.

Первым моим побуждением было вернуться к себе, но я тотчас отбросил эту мысль. Не сомневаясь, что меня сразу же заметят, я решил: если Хания наткнется на меня, я не буду юлить и прямо скажу, что хотел найти Лео, узнать о его самочувствии. Я прижался к стене и стал ждать с бьющимся сердцем. Она быстро прошла по коридору и начала подниматься по лестнице.

«Что делать? — задумался я. — Идти дальше — бесполезно, ибо она заперла дверь на ключ. Вернуться к себе? Нет, я последую за ней и, если мы столкнемся, повторю ту же отговорку. Таким образом, я смогу получить какие-нибудь вести или удар кинжалом».

С бесшумностью змеи я завернул за угол и стал подниматься по лестнице. Лестница была длинная и спиральная, как в церковной башне, но в конце концов я добрался до верхней площадки и увидел дверь. Дверь была очень старая, растрескавшаяся; сквозь нее пробивался свет и слышались голоса — шамана Симбри и Хании.

— Тебе удалось что-нибудь выяснить, племянница? — спросил мужской голос.

И женский отозвался:

— Немногое, очень немногое.

Желание знать, что происходит, придало мне смелости; я подкрался ближе и посмотрел в широкую трещину. Прямо передо мной, в свете висячей лампады, опираясь рукой о стол, за которым сидел Симбри, стояла Хания. Она была очень хороша собой, в пурпурной мантии и небольшой золотой диадеме, из-под которой ее волосы волнами сбегали на лебединую шею и грудь. Ясно было, что она нарядилась для какого-то особого случая, подчеркнув свою природную красоту всеми известными женщинам ухищрениями. Симбри пристально смотрел на нее; и даже в его холодных, бесстрастных чертах угадывались страх и сомнения.

— О чем был ваш разговор? — спросил он.

— Я расспрашивала его, зачем они прибыли в эту страну; мне только удалось выяснить у него, что они ищут какую-то прекрасную женщину, больше он ничего не хотел сказать. Когда я спросила его, красивее ли она, чем я, он любезно ответил — я думаю, то была простая любезность, — что нас трудно сравнивать, она совершенно другая. На это я сказала: хотя и не приличествует мне высказывать свое мнение, все мужчины считают, что ни одна женщина в стране не может соперничать со мной красотой, к тому же я — владычица страны и его спасительница. Сердце мне подсказывает, добавила я, что именно я та женщина, кого он ищет.

— Ладно, племянница, — нетерпеливо сказал Симбри, — мне не хотелось бы слышать о твоих уловках, без сомнения весьма искусных. Что дальше?

— Он сказал: «Вполне вероятно», ибо он полагает, что та, о ком речь, возродилась, — и внимательно меня осмотрел, а затем спросил, погружалась ли я в огонь. Я ответила, что меня и сейчас сжигает огонь — огонь мук. Тогда он сказал: «Покажи мне свои волосы», — и я вложила свой локон ему в руку. Он выронил его и из этой сумочки, что он не снимает с шеи, достал длинную прядь — более прекрасных волос я не видела в своей жизни, ибо эта прядь была мягкая, словно шелк, и длиной от моей диадемы до земли. И ни одно вороново крыло не может сверкать так ярко в солнечных лучах, как сверкала эта благоухающая прядь.

«Твои волосы очень красивы, — сказал он, — но, как видишь, они отличаются от этих».

«Возможно, — ответила я. — Таких волос нет ни у одной смертной женщины».

«Верно, — подтвердил он, — та, кого я ищу, отнюдь не смертная женщина».

Несмотря на все мои ухищрения, он больше ничего не сказал, поэтому, чувствуя, что в моем сердце вскипает ненависть против этой таинственной незнакомки, и опасаясь, как бы не наговорила чего-нибудь такого, о чем лучше было бы молчать, я оставила его. Прошу тебя, загляни в книги, открытые твоей мудрости, и узнай хоть что-нибудь об этой женщине: кто она, где обитает. И поторопись, чтобы я успела найти ее и убить, если смогу.

— Да, если сможешь, — сказал шаман. — И если она — среди живых. Но скажи, с чего нам начать наши поиски? Да, вот это письмо с Горы, которое недавно прислал верховный жрец Орос. — Он вытащил пергамент из груды бумаг на столе и поглядел на нее.

— Читай, — велела она. — Я хочу прослушать его еще раз.

И он прочитал:

От Хесеа из Дома огня — Атене, Хании Калуна

Сестра!

Я получила предупреждение, что в твою страну скоро прибудут два иноземца из западной земли; они хотят задать вопрос моему Оракулу. Поэтому в первый день следующей луны я повелеваю, чтобы ты и Симбри, твой двоюродный дед, мудрый шаман, Хранитель ворот, были на берегу реки в ущелье — в том месте, где обрывается древняя дорога, — ибо именно там спустятся иноземцы. Окажите им всевозможную помощь и благополучно препроводите их на Гору; знайте, что вы оба — и ты и он — в ответе за них. Сама я не могу их встретить, дабы не нарушить заключенный между нами договор, который не позволяет Хесеа из Святилища посещать Калун, кроме как во время войны. Их прибытие предопределено.

— Выходит, — сказал Симбри, откладывая пергамент, — они отнюдь не случайные странники, их ожидает сама Хесеа.

— Нет, не случайные странники, — отозвалась Атене, — одного из них ожидало мое сердце. По причинам, тебе известным, Хесеа не может быть этой женщиной.

— На Горе живет много женщин, — сухо проронил шаман, — если женщины имеют ко всему этому какое-то отношение.

— Я, во всяком случае, имею, и я не отпущу его на Гору.

— Племянница, Хес могущественна, и в ее вроде бы мирных словах заключена ужасная угроза. Она могущественна исстари, у нее есть слуги на земле и в небесах; они-то предупредили ее о прибытии этих людей и, конечно, сообщат обо всем, что с ними будет. Я — ее враг, я знаю это; вот уже много поколений знает это и дом Рассенов. Поэтому не перечь ее воле, чтобы ее месть не обрушилась на нас всех, ведь она — дух и ужасна в гневе. Она пишет, что прибытие предопределено.

— А я говорю, что один из них останется здесь. Другой, если захочет, может отправляться.

— Скажи прямо, Атене, чего ты добиваешься: чтобы этот человек, которого зовут Лео, стал твоим любовником?

Она поглядела ему в глаза и смело ответила:

— Нет, я хочу, чтобы он стал моим мужем.

— Но и у него должно быть такое желание, а этого что-то не заметно. И как одна женщина может иметь двух мужей?

Она положила руку ему на плечо:

— У меня нет мужа. И ты хорошо это знаешь, Симбри. Заклинаю тебя узами нашего близкого родства: приготовь новое зелье...

— Чтобы мы были связаны более тесными узами — узами убийства? Нет, Атене; твой грех и так уже лежит тяжким бременем на моей совести. Ты очень хороша собой; попробуй уловить его в свои сети или же отпусти, что было бы гораздо лучше.

— Не могу отпустить. Хотела бы, чтобы смогла, но не могу. Я люблю его так же сильно, как ненавижу ту, кого он любит, но что-то отвращает от меня его сердце. О великий шаман, ты, что смотришь и шепчешь заклятия, ты, что читаешь книгу Будущего и Прошлого, скажи мне, что говорят твои звезды, твое провидение.

— Много утомительных часов я занимался своим делом в тайном уединении, и вот что я узнал, Атене, — сказал он. — Ты права, судьба этого человека тесно сплетена с твоей, но между вами — стена, непроницаемая для моих глаз; не могут перебраться через нее и мои слуги. Но мне удалось выяснить, что тебе и ему, а также и мне угрожает смерть.

— Тогда пусть приходит смерть, — с мрачной гордостью воскликнула она, — уж тогда-то я смогу отрешиться от своих мук.

— Это еще неизвестно, — сказал он. — Сила, нас преследующая, может спуститься за нами в темную бездну смерти. И я чувствую, что за всем, происходящим в глубине наших душ, день и ночь наблюдают глаза Хес.

— Попробуй запорошить их пылью иллюзий — ты это умеешь. Завтра пошли гонцов на Гору, пусть передадут Хесеа, что прибыли два старых незнакомца, — запомни, два старых, что они очень больны, сломали себе кости при падении в реку и что, когда они поправятся, луны через три, я отошлю их, чтобы они могли задать свой вопрос Оракулу. Возможно, она поверит и будет терпеливо ждать, а если нет, по крайней мере не будет больше никаких объяснений. А сейчас я должна отдохнуть — или моя голова не выдержит. Дай мне снотворное, чтобы я спала покрепче, без всяких снов, я никогда так не нуждалась в отдыхе, как сейчас, ведь я тоже чувствую на себе ее глаза. — И она повернулась к двери.

Я поспешил отойти — и как раз вовремя: идя по темному коридору, я услышал, как скрипнула отворяемая дверь.

На следующее утро, часов около десяти или чуть позже, шаман Симбри вошел в мою комнату и спросил, как мне спалось.

— Очень хорошо, — ответил я, — я спал как убитый. Даже если бы выпил снотворного, я не мог бы спать крепче.

— В самом деле, друг Холли? Вид у тебя, однако, усталый.

— Мне снились тревожные сны, — ответил я. — Такие сны мешают выспаться. Но по твоему лицу, друг Симбри, видно, что ты вообще не спал, никогда не видел тебя таким разбитым.

— Я очень устал, — вздохнул он, — всю эту ночь я волхвовал — наблюдал за воротами.

— За воротами? — спросил я. — За теми, через которые мы вошли в эту страну? Если да, то лучше за ними наблюдать, чем проходить через них.

— Я наблюдал за воротами Прошлого и Будущего. Ведь через них вы и проходили на своем пути из удивительного Прошлого к еще неведомому Будущему.

— Тебя интересует и то и другое, не правда ли?

— Возможно, — ответил он и добавил: — Я пришел сказать вам, что через час вы отправляетесь в город; туда только что отбыла Хания, чтобы сделать все нужные приготовления.

— Помнится, ты говорил, что она уехала несколько дней назад... Ладно, я вполне здоров и готов к путешествию, но как чувствует себя мой приемный сын?

— Все лучше и лучше. Ты сам его увидишь. Так повелела Хания. Рабы уже принесли тебе одежды, и я покидаю тебя.

Слуги помогли мне надеть чистое добротное белье, широкие шерстяные шаровары и безрукавку и, наконец, очень удобное длинное черное пальто из верблюжьей шерсти, подбитое мехом, если слово «пальто» здесь уместно. Мой наряд довершили плоская шапка из такого же материала и пара сапог из сыромяти.

Как только я был готов, желтолицые слуги взяли меня за руку и провели по коридорам и лестницам к наружной двери.

Здесь, к большой своей радости, я нашел Лео, он был бледен и встревожен, но выглядел достаточно хорошо для человека, который перенес тяжелую болезнь. Одет он был так же, как и я, но его одежды были лучшего качества, а пальто — белого цвета и с капюшоном, подшитым, очевидно, для того, чтобы уберечь его раненую голову и от холода, и от жары. Белое пальто было очень ему к лицу, хотя и не представляло собой ничего необычного или даже просто примечательного. Он бросился ко мне, крепко пожал руку и спросил, как я себя чувствую и где меня прятали все это время; я заметил, что теплота его приветствия не ускользнула от Симбри, стоявшего рядом.

Я ответил, что чувствую себя неплохо, тем более что мы наконец вместе, а об остальном поговорим позднее.

Нам подали паланкины, в длинные шесты которых были впряжены два пони — один впереди, другой сзади. Мы сели в паланкины, по знаку Симбри рабы взяли пони под уздцы и отправились в путь, оставив позади мрачный старый дом над воротами; мы были первыми чужестранцами, которые побывали в нем в течение многих поколений.

На протяжении мили дорога шла по дну извилистого скалистого ущелья, затем круто повернула — и перед нашими глазами открылась страна Калун. У наших ног бежала река, вероятно та же самая, что текла недалеко от ворот, питаемая горными снегами. Стремительная здесь, ниже, на обширных аллювиальных землях, она разливалась широким, неторопливым потоком, который, извиваясь, катил по бескрайним равнинам, пока не терялся в голубой дымке.

На севере, однако, однообразие ровного ландшафта нарушалось той самой Горой, которая служила нам ориентиром, — Домом огня.

До нее была добрая сотня миль, но эта величественная громада была хорошо видна в прозрачном воздухе. Еще за много лиг от ее основания начинались зубчатые бурые холмы, а за ними вставала уже сама священная Гора, ослепительно-белая вершина которой парила в небесах на высоте не менее двадцати тысяч футов.

На краю ее кратера стоял гигантский каменный столб, увенчанный еще более гигантской петлей: ее чернота мрачно контрастировала с синевой неба и белизной снега.

С благоговейным страхом взирали мы на этот путеводный маяк наших надежд, который мог оказаться и их надгробным памятником; там, и только там, чувствовали мы, решится наша судьба. Я заметил, что все наши сопровождающие при виде Горы почтительно склонили голову и наложили большой палец правой руки на большой палец левой, — как мы потом узнали, это делалось, чтобы отвратить зло. К моему удивлению, уступая врожденному предрассудку, поклонился даже Симбри.

— Бывал ли ты когда-нибудь на Горе? — спросил у него Лео.

Симбри покачал головой и уклончиво ответил:

— Обитатели Равнины никогда не поднимаются на Гору. На ее склонах, за омывающей их подножие рекой, живут отважные дикие племена, с которыми у нас бывают частые стычки: если им нечего есть, они похищают у нас скот и обирают поля. А когда Гора пробуждается, с нее низвергаются багровые потоки лавы и сыплется горячий пепел, смертоносный для путников.

— Пепел сыплется и в вашей стране? — спросил Лео.

— Бывало и такое, когда Дух Горы гневался; вот почему мы его страшимся.

— Кто этот дух? — с любопытством спросил Лео.

— Не знаю, господин, — нетерпеливо ответил шаман. — Может ли смертный человек лицезреть духа?

— Но у тебя такой вид, как будто ты видел духа совсем недавно, — сказал Лео, устремив взгляд на восковое лицо и беспокойно бегающие глаза старика. Обычно бесстрастные под роговой пленкой, они, казалось, видели нечто, очень его тревожащее.

— Ты слишком лестного обо мне мнения, господин, — ответил Симбри. — Ни мое искусство, ни зрение не достигают такой изощренности... А вот уже и причал, где нас ожидают лодки; дальнейший наш путь по воде.

Лодки оказались достаточно просторными и удобными, с плоскими носами и кормами; хотя иногда на них и поднимали паруса, весел не было, и тянули их с помощью бечевы. Лео и я сели на самую большую, где, к нашей радости, не было никого, кроме рулевого.

За нами следовала лодка со слугами, рабами и воинами, вооруженными луками и стрелами. Пони выпрягли из паланкинов, сами паланкины убрали; к железным кольцам, приделанным к носам лодок, привязали длинные зеленые ремни, соединенные с упряжью, в которую вновь запрягли животных. И мы поплыли по реке; запряженные попарно пони тащили лодки по бечевнику; везде, где река соединялась с каналами либо притоками, через них были переброшены деревянные мостики.

— Хвала Небесам, — сказал Лео, — мы снова вместе! А помнишь, Хорейс, как мы плыли на лодке во время первого своего путешествия — в страну Кор? История повторяется.

— Охотно верю, — ответил я. — Я готов верить всему, чему угодно, Лео. Ведь мы всего-навсего мошки, запутавшиеся в паутине: соткана эта паутина Ханией, а сторожит нас Симбри. Но расскажи обо всем, что с тобой случилось, и побыстрее, ибо неизвестно, долго ли еще мы останемся вдвоем. Если, конечно, ты помнишь.

— Хорошо, — сказал он. — Разумеется, я помню, как мы прибыли в этот дом над воротами, после того как госпожа и старик выудили нас из реки. А уж если ты завел разговор о паутине, не могу не вспомнить, Хорейс, как болтался на ремне из яковой кожи. По правде говоря, я и без напоминаний вряд ли когда-нибудь об этом забуду. Знаешь ли ты, что я перерезал ремень, потому что боялся сойти с ума и хотел умереть в здравом рассудке? А что случилось с тобой? Ты соскользнул?

— Нет, я прыгнул вслед за тобой. Подумал: лучше умереть вместе, с тем чтобы вместе начать все сначала.

— Браво, старина Хорейс, — растроганно сказал он, и в его серых глазах блеснули слезы.

— Прекратим этот разговор, — сказал я. — Как видишь, ты был прав, когда предрек, что все кончится благополучно; все и кончилось благополучно. А теперь рассказывай.

— Мой рассказ будет, возможно, интересен, но не очень долог, — ответил Лео, краснея. — Я уснул, а когда проснулся, то увидел, что надо мной склоняется красивая женщина, я подозреваю, что ты знаешь кто, Хорейс, а затем она поцеловала меня, но, по всей вероятности, это был сон.

— Нет, не сон, — ответил я, — я все это видел.

— Сожалею, очень сожалею. Во всяком случае, женщина была красивая, сама Хания, я много раз видел ее впоследствии и даже говорил с ней на своем современном греческом языке, как уж умею, — кстати, Айша знала старый греческий; любопытно, весьма любопытно.

— Она знала несколько древних языков, немало и других, кто их знает. Продолжай.

— Она выхаживала меня очень заботливо, но, насколько мне известно, до вчерашней ночи не выказывала чрезмерной привязанности, и у меня хватило ума не распространяться о нашем — столь богатом событиями — прошлом. Я сделал вид, будто ничего не понимаю, говорил, что мы просто путешественники, ну и в таком духе, и все спрашивал, где ты. Похоже, я ее рассердил; она все хотела что-то у меня выпытать, а я, как ты догадываешься, сам хотел выпытать у нее побольше. Мне не удалось выяснить ничего, кроме того, что она Хания, здешняя властительница. Но тут у меня и так не было никаких сомнений: если кто-нибудь из слуг или рабов осмеливался помешать нашей беседе, она тотчас же приказывала вышвырнуть его из окошка, и только быстрота ног спасала несчастного.

Итак, мне ничего не удалось у нее выяснить, как, впрочем, и ей у меня; вот только никак не пойму, почему она проявляет такие нежные чувства к человеку, ей незнакомому, если, конечно, если... Кто она, по-твоему, Хорейс?

— После того как закончишь свой рассказ, я скажу, что думаю. Все в свое время.

— Очень хорошо. Я уже чувствовал себя вполне сносно, но вся эта история, что случилась прошлой ночью, сильно меня расстроила. После того как этот старый звездочет Симбри принес мне ужин, я поел и хотел уже укладываться спать, и вдруг вошла Хания в царском облачении. Ну просто принцесса из волшебной сказки: на голове — диадема, темно-каштановые волосы так и развеваются.

И вот, Хорейс, она начинает объясняться мне в любви этак туманно, обиняками, смотрит на меня, вздыхает и говорит, будто мы знали друг друга еще в прошлом — и довольно-таки близко, как я понял, а затем высказывает желание возобновить наши прежние отношения. Я изворачивался, как только мог, но, должен тебе сказать, мужчина в довольно беспомощном состоянии, когда лежит на спине, а над ним стоит очень высокая и очень величественная дама и осыпает его комплиментами.

В конце концов ее расспросы загнали меня в угол, и, чтобы прекратить этот разговор, я сказал ей, что ищу потерянную жену, ибо, что там ни говори, Айша — моя жена, Хорейс. Она с улыбкой сказала, зачем далеко искать, она и есть моя потерянная жена, спасшая меня от гибели в реке. Говорила она с такой убежденностью, что у меня не осталось никаких сомнений в ее искренности и я даже склонен был поверить ей, ибо если Айша и жива, то наверняка сильно переменилась.

Я просто не знал, что делать, когда вдруг вспомнил о локоне — единственном, что у меня сохранилось от Нее. — Лео притронулся к груди. — Я вытащил его и сравнил с волосами Хании, и тут она вся передернулась — должно статься, от ревности, потому что локон был длиннее и не походил на ее волосы.

Поверь, Хорейс, прикосновение к этому локону, а она его коснулась, подействовало на нее, как азотная кислота на фальшивое золото. В ней сразу проступило все дурное. Разгневанный голос зазвучал грубо, она стала почти вульгарной, а ты знаешь, когда Айша впадала в ярость, она могла совершить злой в нашем понимании поступок, наводила на всех ужас, но в ней, как в молнии, не могло быть ничего грубого или вульгарного.

В этот момент я уверился, что Хания — кто бы она ни была, — во всяком случае, не Айша; они разнятся так же сильно, как их волосы. Поэтому я лежал тихо, слушая, как она говорит, упрашивает, угрожает; наконец она выпрямилась и гордо вышла из комнаты, и я услышал, как она заперла дверь снаружи. Вот и весь мой рассказ; я не думаю, что Хания успокоилась, и, сказать честно, я ее побаиваюсь.

— Да, тут есть над чем поразмыслить, — сказал я. — А теперь сиди тихо, не шевелись и не разговаривай; этот рулевой, возможно, соглядатай, и я чувствую на своей спине пристальный взгляд старого Симбри. И не прерывай меня, потому что, боюсь, у нас не так много времени.

Настал мой черед рассказывать, и он слушал меня с неподдельным изумлением.

— Ну и чудеса! — воскликнул он, когда я закончил. — Кто же эта Хесеа, что послала свое письмо с Горы? И кто же тогда Хания?

— А что подсказывает тебе догадка, Лео?

— Аменарта? — с сомнением шепнул он. — Та, что сделала надпись на черепке вазы? Египетская принцесса, которая, по словам Айши, была моей женой две тысячи лет тому назад? Аменарта в своем новом воплощении?

Я кивнул:

— Так я думаю. Почему бы и нет? Я уже много раз говорил тебе: я твердо убежден, что, если нам суждено будет увидеть следующий акт пьесы, ведущую роль в нем будет играть Аменарта, вернее, дух Аменарты; это, если ты помнишь, я и написал в своем повествовании.

Если старый буддийский монах Куен, как и тысячи других, по их уверениям, может вспомнить прошлое и даже проследить цепь перевоплощений своего «я», почему бы и этой женщине, что поставила столь многое на карту, не припомнить с помощью дяди-колдуна, пусть смутно, ее прошлое?

Как бы то ни было, Лео, это прошлое, по-видимому, все еще тяготеет над ней: именно поэтому, помимо своей воли, она с первого взгляда безумно полюбила того самого человека, которого любила прежде; тут нет никакой ее вины.

— Твои доводы достаточно убедительны, Хорейс; в таком случае я сочувствую Хании, ведь у нее не было никакого выбора, ее, так сказать, принудили полюбить.

— Так-то оно так, но получается, что твоя нога в западне. Берегись, Лео, берегись. Я полагаю, это — ниспосланное тебе испытание, несомненно, за ним последуют и другие. И еще я полагаю, что лучше тебе умереть, чем сделать ошибку.

— Я знаю, — ответил он, — но у тебя нет оснований опасаться. Кем бы некогда ни была для меня Хания, если кем-то и была, — отныне это далекое прошлое. Я ищу Айшу, только Айшу, и сама Венера не сможет отвлечь меня от этих поисков.

Мы с надеждой и страхом заговорили о таинственной Хесеа, которая прислала Симбри повеление встретить нас, о духе или жрице, «могущественной исстари», имеющей «слуг на земле и в небесах».

Нос нашей лодки ударился о берег, и, оглянувшись, я увидел, что Симбри готовится перебраться в нее. Это он и сделал, с мрачно-серьезным видом уселся перед нами и сказал, что близится ночь, поэтому он хочет развлечь и успокоить нас своим присутствием.

— И присмотреть, чтобы мы не удрали впотьмах, — буркнул себе под нос Лео.

Погонщики подстегнули пони, и мы продолжали плавание.

— Оглянитесь, — немного погодя сказал Симбри, — и вы увидите город, где сегодня — ваш ночлег.

Мы обернулись и увидели милях в десяти от нас множество домов с плоскими крышами, это и был город, не очень большой, но и не маленький. Расположен он довольно выгодно, на острове, который возвышается более чем на сто футов над уровнем равнины; у его подножия река разделяется на два рукава, которые сливаются затем вместе.

Холм, где возведен город, по всей видимости, насыпной, но вполне возможно, что за долгие века его постепенно намыли паводки; так что илистая отмель посреди реки превратилась в высокий остров. Единственное здесь большое здание — возвышающийся над городом, окруженный садами дворец с колоннами и башнями.

— Как называется город? — спросил Лео у Симбри.

— Калун, — ответил тот, — как называлась и вся эта страна еще в те далекие времена, двадцать веков назад, когда мои победоносные предки перешли через горы и захватили ее. Они сохранили это древнее название, но Гору и прилегающие к ней земли назвали Хес, сказав, что петля на каменном пике является символом богини, которой поклоняется их военачальник.

— Там все еще живут жрицы? — спросил Лео, пытаясь, в свою очередь, докопаться до правды.

— Да, и жрецы тоже. Их Община была основана победителями, которые покорили всю страну. Она вытеснила Общину тех, кто построил и Святилище, и храм, кто поклонялся огню, как и сейчас еще поклоняются обитатели Калуна.

— Кому же там поклоняются ныне?

— Говорят, богине Хес, но мы мало что знаем, между нами и горцами — исконная вражда. Мы убиваем их, а они — нас, ибо строго охраняют свою святыню, посетить ее можно лишь с позволения жрецов, чтобы посоветоваться с Оракулом, помолиться или принести жертву во время бедствий: когда умирает Хан либо пересыхает река и сгорает весь урожай либо когда падает горячий пепел, бывает землетрясение или великий мор. Но мы избегаем столкновений и беремся за оружие, только если подвергаемся нападению; любой из наших людей обучен воинской науке и умеет сражаться, но мы народ миролюбивый, из поколения в поколение возделываем землю и богатеем. Оглянитесь кругом. Это ли не мирная картина?

Мы встали, оглядели окрестный буколический пейзаж. Повсюду лужайки, где пасутся стада скота, много мулов и лошадей; квадраты полей, засеянных злаками и окаймленных деревьями. Селяне в длинных серых халатах, работающие на земле или, если их трудовой день закончен, гонящие скотину домой по дорогам, проложенным на насыпях вдоль ирригационных каналов к деревушкам, расположенным на холмах, среди высоких тополиных рощ.

После того как мы столько лет бродили по безводным пустыням и крутым горам, эта страна, по контрасту, показалась нам просто восхитительной; в тот весенний день в алом свете заходящего солнца она зачаровывала той особой красотой, которая свойственна Голландии. Нетрудно было догадаться, что все эти селяне, включая и богатых землевладельцев, по натуре своей люди миролюбивые, и, конечно же, их богатства представляют большой соблазн для голодных полудиких горных племен.

Нетрудно было также догадаться, что почувствовали остатки греческих войск во главе с их египетским военачальником, когда перевалили через железный, пояс снежных гор и увидели эту чудесную страну — со всеми ее домами, стадами и созревающими злаками; должно быть, они все воскликнули в один голос: «Хватит с нас трудных переходов и сражений. Мы поселимся здесь навсегда». Так они, несомненно, и поступили, взяв себе жен из завоеванного ими народа. Одного сражения, вероятно, было достаточно для его покорения.

Когда свет померк, клубы дыма, что висели над отдаленной Огненной горой, пронизало мерцание. По мере того как сгущалась мгла, мерцание становилось все ярче, приобретая зловещий алый цвет, и в конце концов эти клубы дыма превратились в сгустки огня, изрыгнутые чревом вулкана; в большую каменную петлю на вершине устремился исходящий от них сноп лучей, которые прокладывали светящуюся тропу к белым вершинам пограничных гор. Высоко в небе тянулась эта тропа — над темными крышами городских домов, над рекой, прямо над нами, над горами; мы не видели ее всю до конца, но она наверняка пересекла пустыню и достигла той высокой вершины, откуда мы за ней наблюдали. Зрелище изумительное, впечатляющее, но на наших сопровождающих оно наводило страх: и рулевые в лодках, и погонщики на берегу громко застонали и стали истово молиться.

— Что они говорят? — спросил Лео у Симбри.

— Они говорят, господин, что Дух Горы разгневался и ниспослал на нашу страну этот летучий свет — его называют Тропой Хес, — чтобы покарать ее обитателей. Они молятся Хес, чтобы она их пощадила.

— Стало быть, это случается не так уж часто?

— Очень редко. Второй раз за много лет: три месяца назад и сегодня. Будем и мы молиться, чтобы этот свет не принес несчастья Калуну и его обитателям.

Зловещая иллюминация длилась несколько минут и прекратилась так же внезапно, как и началась; осталось лишь тусклое свечение над вершиной Горы.

Взошла луна, белый сверкающий шар, и мы увидели, что подплываем к городу. Но прежде чем достичь его стен, нам суждено было испытать еще одно потрясение. Мы спокойно сидели в своей лодке. Стояла полная тишина, слышался лишь плеск воды о борта, да иногда бечева, провиснув, задевала гладь реки; и вдруг мы услышали дальний лай — так заливаются охотничьи собаки, преследующие зверя.

Лай приближался, становился все громче и громче. С бечевника на западном берегу — противоположном тому, по которому шли наши пони, — гулко отдаваясь от утоптанной земли, послышался стук копыт яростно скачущего коня. Вскоре мы его увидели — великолепное белое животное с седоком на спине. Когда мчащийся молнией конь поравнялся с нами, седок привстал на стременах и повернулся в нашу сторону; в лунном свете мы увидели его искаженное страхом лицо.

Еще мгновение — и он исчез в темноте. А ужасный лай все усиливался. На бечевнике показался огромный рыжий пес: на всем бегу он опустил слюнявую морду к земле, затем поднял ее и издал нечто похожее на грозный боевой клич. За ним следовала огромная свора, должно быть, их было около сотни; все они принюхивались и с лаем мчались дальше.

— Псы-палачи! — шепнул я, схватив Лео за руку.

— Да, — ответил он, — гонятся за тем бедолагой. А вот и охотник.

В этот миг из темноты вынырнул второй всадник, тоже на великолепном коне, в свободно ниспадающей накидке и с длинным хлыстом в руке. Это был большой, довольно нескладный человек; проезжая мимо, он обратил к нам свое лицо, лицо безумца. Тут не могло быть никаких сомнений: безумие сверкало в его пустых глазах, звенело в диком пронзительном хохоте.

— Хан! Хан! — сказал Симбри, кланяясь, и я увидел, что он испуган.

За Ханом последовали его телохранители. Их было восемь, все с хлыстами, которыми они настегивали своих коней.

— Что все это значит, друг Симбри? — спросил я, когда лай и стук копыт затихли вдали.

— Это значит, друг Холли, — ответил шаман, — что Хан вершит правосудие, как он его понимает: охотится за человеком, который его прогневал.

— В чем же его вина? И кто этот несчастный?

— Очень важный вельможа, ханской крови, а его вина состоит в том, что он объяснился Хании в любви и предложил убить ее мужа, если она согласится выйти за него замуж. Но она ненавидит этого человека, как и вообще мужчин, и рассказала обо всем Хану. Вот что случилось.

— Как счастлив должен быть владыка, имеющий такую добродетельную супругу! — невольно проговорил я елейным голосом, но с тайным значением.

Старый хитрец-шаман повернулся ко мне и стал поглаживать свою белую бороду.

Немного погодя мы вновь услышали приближающийся лай псов-палачей. Они мчались прямо в нашу сторону. Опять появился белый конь с всадником, оба были уже в крайнем изнеможении; бедное животное с трудом взобралось на бечевник. И тут же в бок ему вцепился большой рыжий пес с черным ухом; и оно заржало с непередаваемым ужасом, как могут лишь кони. Всадник соскочил и, к нашему ужасу, кинулся к реке, надеясь, видимо, укрыться в нашей лодке. Но прежде чем он смог добежать до воды, эти дьявольские отродья уже схватили его. Не хочу описывать последующее, но я никогда не забуду этой сцены: две своры копошащихся волков и радостно вопящий маньяк Хан, подстрекающий своих псов-палачей довершить их кровавое дело.

С тяжелым сердцем, в страхе и негодовании продолжали мы наше плавание. Неудивительно, что Хания ненавидит этого безумного деспота. Но эта женщина любит Лео, а ее муж дико ревнует, и мы только что видели, как он мстит тем, кто имеет несчастье возбудить его ревность. Приятная перспектива для нас всех! Однако наглядный урок, который мы получили, наблюдая за страшной расправой, впоследствии нам пригодился.

Достигнув оконечности острова, где река раздваивалась, мы высадились. На пристани нас ожидал отряд воинов под командованием начальника придворной стражи. Сопровождаемые ими, мы прошли через ворота в высокой крепостной стене, которая окружала город, и стали подниматься по узкой, вымощенной булыжником улице, между двумя рядами типичных центральноазиатских домов, не очень больших и, насколько мы могли судить при лунном свете, без особых архитектурных притязаний.

Нашего прибытия, очевидно, ждали с большим любопытством; по всей улице стояли группы людей; наблюдали за нами и в окна, и с крыш. Длинная улица заканчивалась базарной площадью; мы перешли через эту площадь вместе со следовавшей за нами толпой зевак, которые отпускали по нашему адресу какие-то непонятные замечания, и приблизились к воротам во внутренней городской стене. Нас окликнули часовые, по слову Симбри они открыли ворота, и мы оказались среди садов. Дорога — или подъездная дорожка — привела нас к большому каменному дому или дворцу с высокими башнями, построенному беспорядочно, но прочно; тяжелое, убогое подражание египетскому стилю.

Мы прошли во внутренний двор, окруженный одной сплошной верандой, откуда короткие коридорчики вели в разные комнаты. Начальник стражи показал нам наши апартаменты, состоящие из гостиной и двух спален, отделанных панелями, обставленных с варварской роскошью и хорошо освещенных масляными плошками.

Здесь Симбри оставил нас, сказав, что начальник стражи будет ждать снаружи и, как только мы будем готовы, препроводит нас в трапезную. Мы с Лео разошлись по своим спальням, где нас встретили слуги и рабы, предупредительные и услужливые. Они поменяли нашу обувь на более легкую, сняли с нас тяжелые дорожные одежды и надели на нас что-то вроде европейских сюртуков, но из белой ткани и отороченных горностаевым мехом.

Облачив нас во все это, они показали поклонами, что наш туалет закончен, и отвели нас в большую прихожую, где нас ждал начальник стражи. Пройдя через несколько комнат, просторных и, очевидно, никем не занятых, мы очутились в большой зале, озаренной множеством светильников; ночи были все еще холодные, и воздух здесь подогревался торфяными печами. Потолок залы был плоский и опирался на толстые каменные колонны с резными капителями; стены были увешаны гобеленами, что создавало впечатление приятного уюта.

В самом начале залы, на помосте, стоял длинный узкий стол, застланный скатертью и уставленный серебряными блюдами и кубками. Здесь мы ждали, пока откуда-то из-за занавесок не появились распорядители с жезлами в руках, за неимением лучшего слова назову их дворецкими. За ними вышел человек, который бил в серебряный гонг, а затем около дюжины придворных, все, как и мы, в белых сюртуках, и примерно столько же дам, среди них немало молодых и красивых, по большей части белокожих, с точеными чертами лица, хотя попадались среди них и желтокожие. Мы обменялись приветственными поклонами.

Последовала недолгая тишина, пока мы изучали друг друга взглядами, затем зазвучала труба, и, предшествуемые лакеями в желтых ливреях, из-за штор появились Хан и Хания Калуна. Впереди них шел Симбри, позади следовало много придворных.

Глядя сейчас на Хана, в его праздничном белом наряде, трудно было даже вообразить, что это тот самый безумный зверь, который совсем недавно подстрекал своих адских псов, чтобы они разорвали на куски и пожрали всадника и беспомощную лошадь. Перед нами был крупный, неуклюжий человек, крепко сложенный и отнюдь не безобразный, но с бегающими глазами, туповатый на вид и, судя по всему, неспособный на утонченные чувства.

Вряд ли есть необходимость описывать Ханию. Выглядела она точно так же, как в доме над воротами, только вид у нее был еще более утомленный, да и выражение глаз сильно встревоженное: чувствовалось, что события предыдущей ночи не прошли для нее бесследно. Увидев нас, она слегка покраснела, показала жестом, чтобы мы подошли, и сказала мужу:

— Мой господин, вот те самые чужестранцы, о которых я вам говорила.

Его тусклые глаза остановились сперва на мне; моя наружность, видимо, его позабавила, потому что он грубо рассмеялся и сказал на варварском греческом языке с примесью слов из местного наречия:

— Какой смешной старый козел!.. Я никогда еще тебя не видел?

— Нет, великий Хан, — ответил я. — Но я видел ночью, как ты охотился. Удачная была охота?

Он как-то весь встрепенулся и сказал, потирая руки:

— Отменная. Наездник он был неплохой, но в конце концов мои собачки поймали его и... гам! — Он щелкнул своими мощными челюстями.

— Прекрати этот грубый разговор, — с яростью перебила его жена, и, отпрянув от нее, он натолкнулся на Лео, который ждал, когда его представят.

Увидев этого большого, с золотой бородой человека, Хан ошарашенно уставился на него, потом сказал:

— Не тот ли ты самый друг Хании, которого она ездила встречать к воротам? Тогда я не мог понять, почему она так хлопочет, теперь понимаю. Берегись — или я затравлю и тебя!

Лео, взбешенный, хотел что-то ответить, но я положил ладонь на его руку и сказал по-английски:

— Не отвечай. Ведь он безумец.

— Не знаю, безумец ли он, но что негодяй — это точно, — пробурчал Лео. — И если он попробует напустить своих проклятых псов на меня, я сверну ему шею.

Хания пригласила Лео сесть рядом с ней, а меня — по другую руку, между собой и ее дядей, Хранителем, тогда как Хан сел на стул чуть поодаль и позвал двух самых хорошеньких дам составить ему компанию.

Так нас представили ко двору Калуна. Что до самой трапезы, то она была очень обильна, хотя и не слишком изысканна, и состояла по большей части из рыбы, баранины и сластей — все это подавалось на больших серебряных блюдах. Было много забористого вина, что-то вроде пшеничной водки, и почти все пили чересчур много. Задав мне несколько вопросов о нашем плавании, Хания повернулась к Лео и разговаривала с ним весь вечер, тогда как я посвящал все свое время старому шаману Симбри.

Вот вкратце то, что мне удалось выяснить от него тогда и впоследствии.

Торговля как таковая незнакома обитателям Калуна по той причине, что всякое сообщение с югом прервано на протяжении многих веков; все мосты через пропасть постепенно сгнили и обрушились. Страна очень велика и плотно населена, со всех сторон, кроме севера, где возвышается Огненная гора, ее окружают непроходимые горы. На склонах и в прилегающих к пустыне местах живут свирепые горные племена, которые убивают всех пришельцев. Хотя в стране в некоторых количествах добываются простые и драгоценные металлы, изготавливаются различные орудия и украшения, ни горцы, ни жители Равнины не знают, что такое деньги, все сделки основываются на натуральном обмене, и даже налог взимается натурой.

Среди десятков тысяч исконных жителей Калуна правящий класс составляет лишь небольшую прослойку людей, которые считаются и, возможно на самом деле, являются потомками завоевателей, вторгшихся во времена Александра. Однако их кровь в значительной мере перемешалась с кровью древних жителей Калуна, которые, судя по их внешности и желтой коже их потомков, принадлежат к какому-то ответвлению великой монгольской расы. Правление огромной страной, довольно мягкое, хотя и весьма деспотичного характера, осуществляется Ханом или Ханией, в зависимости от того, кто является первым потомком.

Религии здесь две: одна — поклонников Духа Огненной горы, другая — правителей, — эти верят в магию, гадания и привидения. Но и это слабое, если можно так сказать, подобие религии умирает, как и ее последователи, из поколения в поколение число белых правителей сокращается, они растворяются в общей массе народа.

Однако их не свергают. Я спросил Симбри почему, ведь их всего горсточка, но он только вздернул плечами и ответил, что местные жители лишены честолюбия. К тому же наша хозяйка Хания — последняя из прямой линии правителей, у ее мужа, двоюродного брата, меньше царской крови в жилах, поэтому народ привязан больше всего к ней.

Как это часто бывает со смелыми красивыми женщинами, она пользуется особой популярностью, тем более что справедлива и очень щедра по отношению к беднякам. А бедняков много, потому что страна перенаселена, чем и объясняется необыкновенно тщательная обработка земли. Помимо всего прочего, они верят, что она достаточно умна и смела, чтобы защитить их от постоянных нападений горных племен, разоряющих их поля и похищающих стада. Единственная причина их недовольства: что у нее нет детей, которые могли бы стать правителями, и в случае ее смерти, как уже было после кончины ее отца, разгорится борьба за престол.

— Да, — многозначительно добавил Симбри, краешком глаза поглядывая на Лео, — люди открыто выражают надежду на смерть притесняющего их Хана, которого они ненавидят; в этом случае Хания, пока она еще молода, могла бы взять себе другого мужа. Хотя он и безумен, Хан это знает, потому-то он так ревнует ее ко всем, кто смеет на нее смотреть; да и вы сами сегодня видели, как он расправляется с ними. Рассен считает, что, если кому-нибудь удастся добиться ее милости, он обречен на смерть.

— Может быть, он сильно привязан к жене? — предположил я шепотом.

— Может быть, — ответил Симбри, — но она не любит его и никого другого из них. — И он обвел взглядом трапезную.

Сидевшие за столом мужчины и впрямь не отличались привлекательностью, почти все они захмелели, и даже женщины были не слишком трезвы. Особенно неприятно было смотреть на самого Хана: откинувшись на спинку стула, он что-то зычно выкрикивал о своей охоте. Одна из хорошеньких подруг обнимала его рукой за шею, другая подносила вино в золотом кубке; он уже успел забрызгать свою белую одежду.

Как раз в эту минуту Атене оглянулась, увидела его, и на ее прекрасном лице появилось выражение ненависти и презрения.

— Посмотри, — сказала она Лео, — посмотри на спутника моей жизни и узнай, что это такое — быть Ханией Калуна.

— Почему бы тебе не очистить двор? — спросил он.

— Потому что тогда, господин, двора не останется. Свинья любит грязь, а эти мужчины и женщины, живущие трудом простого народа, любят вино и убогую роскошь. Ну что ж, конец близок, такая жизнь убивает их, у них мало детей, дети слабые и болезненные, ибо их древняя кровь разжижилась, все больше застаивается. Но вы устали, пора отдыхать. Завтра мы поедем все вместе. — И, позвав начальника стражи, она приказала ему отвести нас в наши спальни.

Мы вместе с Симбри поднялись, поклонились ей и направились к двери. Она стояла, глядя нам вслед, величественная, трагическая фигура среди этого всеобщего беспутства. Хан поднялся тоже, он был достаточно хитер, чтобы догадаться о происходящем.

— Вам не нравится наше веселье? — крикнул он. — А почему бы нам не веселиться, если мы даже не знаем, долго ли нам осталось жить? Ты, Желтая Борода, не позволяй Атене глядеть на тебя такими глазами. Говорю тебе, она моя жена, и, если ты будешь ее поощрять, мне придется натравить на тебя своих псов.

При этой пьяной выходке придворные громко загоготали; Симбри схватил Лео за руку и быстро вывел из трапезной.

— Друг, — сказал Лео, — этот ваш Хан угрожает мне смертью.

— Не бойся, мой господин, — ответил Хранитель, — пока тебе не угрожает Хания, твоя жизнь в безопасности. Истинная повелительница этой страны — она, а я здесь второй по старшинству.

— Тогда прошу тебя, — сказал Лео, — сделай так, чтобы я был подальше от этого пропойцы; имей в виду: если на меня нападут, я буду защищаться.

— Кто осудит тебя за это? — ответил Симбри с одной из своих медленных, таинственных улыбок.

Расставшись с Симбри, мы составили обе наши кровати в одну спальню и сразу же крепко уснули, ибо очень устали; проснулись мы уже утром от лая этих отвратительных псов-палачей: псарня была рядом и в это время их как раз кормили.

В городе Калун нам было суждено провести три мучительно долгих месяца; это было едва ли не самое неприятное время в нашей жизни. По сравнению с пребыванием здесь наши бесконечные скитания по снегам и пескам Центральной Азии были просто увеселительными прогулками, а наша жизнь в монастыре за горами — райским блаженством. Подробно описывать это время и нудно, и бесполезно, поэтому я расскажу лишь о наиболее важных событиях.

На другое утро после нашего прибытия Хания Атене прислала двух прекрасных белых скакунов чистой древней породы. Сначала она показала нам псарню, где держали псов-палачей: конуры, большие мощеные дворы, обнесенные решетчатыми оградами, с запираемыми на замок калитками. Никогда еще не видел я таких огромных яростных собак; по сравнению с ними тибетские мастифы — просто болонки. Они были черно-рыжие, гладкошерстные и с мордами ищеек и, едва завидев нас, начинали бросаться на железные прутья с тем же неистовством, с каким штормовые волны накатывают на скалы.

Выращивали и натаскивали их потомственные псари. Псы охотно повиновались им и Хану, но не подпускали к себе ни одного незнакомого человека. Они действительно были палачами, им отдавали на растерзание убийц и других преступников, с ними Хан охотился на всех, кто имел несчастье навлечь на себя его немилость. Использовались они и для менее жестокой цели — охоты на антилоп и козлов, которые сохранились в лесах и тростниковых болотах. Понятно, что они наводили ужас на всю страну, каждый мог стать их добычей. «Проваливай к псам!» — выражение не слишком приятное, но в Калуне оно имело особенное, зловещее значение.

После того как мы — не без недоброго предчувствия — осмотрели псарню, мы проехали по городским стенам, настолько широким, что горожане пользовались ими для вечерних прогулок. Однако с них не было видно ничего, кроме реки и Равнины; более того, несмотря на всю их ширину и высоту, при езде приходилось соблюдать осторожность, потому что местами они были разрушены, — наглядное свидетельство неспособности правящего класса поддержать необходимый порядок.

Сам город не представлял особого интереса, потому что здесь жила преимущественно придворная челядь. Поэтому мы с радостью пересекли высокий мост, где в последующие времена мне было суждено увидеть одно из самых необыкновенных зрелищ, какие доводилось видеть смертным, и сразу же оказались в сельской местности. Здесь все было другим, ибо мы были среди селян, потомков старинных обитателей страны, которые жили плодами своего труда. Удивительная система орошения позволяла использовать каждый клочок земли. Для полива применялись водяные колеса, приводимые в движение мулами, а кое-где женщины носили воду в ведрах, на коромыслах.

Лео спросил Ханию, что бывает в неурожайные годы. Она мрачно ответила, что начинается голод, уносящий тысячи человеческих жизней, и за голодом следует мор. Если бы не этот периодический голод, добавила она, люди давно бы перебили друг друга, как злые крысы, ибо страна отрезана от внешнего мира и, как она ни велика, не смогла бы прокормить их всех.

— А какие виды на урожай в этом году? — спросил я.

— Не очень хорошие, — ответила она, — паводок был не очень большой, и прошло мало дождей. Свет, который горел вчера ночью над Огненной горой, считается недобрым предзнаменованием: Дух Горы разгневан и может наслать засуху. Будем надеяться, что они не возложат всю вину на чужеземцев, не скажут, что те принесли им несчастье.

— В таком случае, — со смешком сказал Лео, — нам придется бежать и укрыться на Горе.

— Вы хотите найти убежище в смерти? — хмуро спросила она. — Можете не сомневаться, мои гости: пока я жива, я не разрешу вам пересечь реку, отделяющую Гору от Равнины.

— Почему, Хания?

— Потому что, мой господин Лео, — ведь тебя зовут Лео? — такова моя воля, а моя воля здесь закон. Поехали домой.

В ту ночь мы ужинали не в большой зале, а в комнате рядом с нашими спальнями. Мы были не одни: трапезу разделяли с нами Хания и неразлучный с ней шаман. В ответ на наше удивленное приветствие Хания коротко сказала, что стол накрыли здесь по ее распоряжению: она не желает, чтобы мы подвергались оскорблениям. Она добавила, что начался праздник, который будет длиться неделю, и она также не желает, чтобы мы видели низменные обычаи здешних людей.

Этот вечер, как и многие последующие, — мы больше ни разу не ужинали в большой зале — мы провели достаточно приятно, ибо по просьбе Хании Лео рассказывал ей о родной Англии, о странах, где он побывал, их народах и обычаях. Я рассказывал историю Александра Великого, один из чьих военачальников — Рассен, ее отдаленный предок, завоевал страну Калун, и о родине Рассена — Египте; это продолжалось до полуночи; Атене жадно слушала, ни на миг не сводя глаз с Лео.

Много подобных вечеров провели мы во дворце, где фактически были пленниками. Но коротать дни было мучительно трудно. Если мы выходили из своих комнат, нас тут же окружали придворные и их челядинцы и засыпали нас вопросами, ибо, как все люди ленивые и праздные, они были очень любопытны.

Под тем или иным предлогом с нами заговаривали женщины, среди которых было немало хорошеньких, они так и льнули к Лео: широкогрудый, золотоволосый незнакомец, столь непохожий на их тонких, хрупкого сложения мужчин, явно пришелся им по вкусу. Через своих слуг или воинов они присылали букеты цветов и послания, назначая Лео встречи, на которые он, разумеется, не ходил.

Оставались только конные прогулки с Ханией, но и они через три-четыре раза прекратились, так как ревнивый Хан пригрозил, что натравит на нас своих псов, если мы еще раз выедем все вместе. Поэтому если мы и выезжали, то только одни, без Хании, в сопровождении большого отряда воинов, чтобы мы не смогли бежать, а очень часто и целой толпы селян, которые с мольбами и угрозами требовали, чтобы мы вернули якобы похищенный нами дождь. Ибо наступила уже сильная засуха.

В конце концов у нас осталось одно-единственное спасение: притворяться, будто мы ходим ловить рыбу, хотя река была такая мелкая и прозрачная, что мы не могли поймать ни одной рыбешки и только наблюдали за Огненной горой, которая маячила вдалеке, таинственная и недостижимая, тщетно ломая голову, как нам бежать туда или, по крайней мере, снестись с верховной жрицей: за все это время мы не узнали о ней ничего нового.

Два чувства раздирали наши души. Желание продолжать поиски и обрести наконец заветную награду, которая, по нашему убеждению, ждала нас на снежной вершине, лишь бы как-нибудь туда добраться; и предчувствие неминуемого столкновения с Ханией Атене. После той ночи в доме над воротами она больше не домогалась любви Лео, да это было бы и трудно сделать, так как я не оставлял его одного ни на час. Ни одна дуэнья не присматривала за испанской принцессой более бдительно, чем я за Лео.

Но я хорошо видел, что ее страсть не угасает, напротив, с каждым днем разгорается все сильнее, как огонь в сердце вулкана, и вот-вот начнется губительное извержение. Знаки надвигающейся беды можно было прочесть в ее словах, жестах и полных трагизма глазах.

Однажды вечером Симбри пригласил нас отужинать с ним в его комнате, в самой высокой башне дворца, — тогда мы еще не знали, что здесь суждено разыграться последнему акту великой драмы, и охотно приняли его приглашение, радуясь любым переменам. После ужина Лео глубоко задумался и вдруг сказал:

— Друг Симбри, я хочу попросить тебя об одолжении: скажи Хании, чтобы она отпустила нас.

Хитрое старое лицо шамана тотчас же стало похожим на маску из слоновой кости.

— Я думаю, мой господин, со всеми просьбами тебе лучше обращаться к самой Хании. Вряд ли она откажет в какой-нибудь разумной просьбе, — ответил он.

— Не будем ходить вокруг да около, — сказал Лео. — Посмотрим правде в глаза. Мне показалось, будто Хания Атене не слишком счастлива со своим мужем.

— Твои глаза очень проницательны, господин, и кто может утверждать, что они тебя обманывают?

— Мне тоже показалось, — продолжал Лео, краснея, — будто она обратила на меня... незаслуженно добрый взгляд.

— А, ты, вероятно, догадался еще в доме над воротами, если, конечно, ты не забыл того, что помнит большинство мужчин.

— Я кое-что помню, Симбри, — о ней и о тебе.

Шаман погладил бороду и сказал:

— Продолжай!

— Я только хочу добавить, Симбри, что не сделаю ничего, что могло бы навлечь позор на имя правительницы страны.

— Хорошо сказано, господин, хорошо, но здесь не обращают внимания на такие вещи. Думаю, впрочем, никакого позора не будет. Если бы, например, Хания решила взять себе другого мужа, вся страна радовалась бы, потому что она последняя, в чьих жилах течет царская кровь.

— Но ведь она замужем?

— Ответ очень прост: все люди смертны. А Хан слишком много пьет в последнее время.

— Ты хочешь сказать, что все люди могут быть убиты, — сердито сказал Лео. — Я не хочу иметь ничего общего с подобным преступлением. Ты понимаешь?

В тот миг, когда он это произносил, я услышал шорох и повернул голову. Здесь, за шторами, была комната-альков, где шаман спал, хранил принадлежности для гадания и составлял свои гороскопы. Шторы были раздвинуты, и между ними, в своем царском одеянии, недвижная, как статуя, стояла Хания.

— Кто говорил о преступлении? — холодно спросила она. — Уж не ты ли, господин Лео?

Он встал со стула, лицом к ней:

— Госпожа, я рад, что ты слышала мои слова, даже если они и раздосадовали тебя.

— Почему я должна испытывать досаду, узнав, что при нашем дворе появился один честный человек, который не хочет иметь ничего общего с убийством? Эти слова заслуживают лишь уважения. Знай, мне и в голову не приходили подобные мысли. И все же, Лео Винси, то, что начертано, должно свершиться.

— Без сомнения, Хания; и что же начертано?

— Скажи ему, шаман.

Симбри зашел за шторы и вернулся оттуда со свитком, развернул его и стал читать:

Небеса возвещают знаками, в истолковании которых не может быть ошибки, что еще до следующей луны Хан Рассен падет от рук чужестранца, который прибыл в эту страну из-за гор.

— Стало быть, Небеса возвещают ложь, — презрительно проронил Лео.

— Кто знает, — ответила Атене, — но он непременно падет — не от моей руки и не от рук моих слуг, а от твоих. Что тогда?

— От моих рук? А почему не от руки Холли? Но если так все же случится, меня заслуженно покарает его безутешная вдова, — раздраженно выпалил Лео.

— Тебе угодно издеваться надо мной, Лео Винси. Ты же хорошо знаешь, что он никакой мне не муж.

Я почувствовал: настал критический момент; то же самое почувствовал и Лео; он поглядел ей прямо в глаза:

— Продолжай, госпожа, выскажи все, что у тебя на душе; возможно, так будет лучше для нас обоих.

— Повинуюсь тебе господин. Я ничего не знаю о самом начале, но я прочла первую открытую для меня страницу. В ней говорится об этом моем существовании. Послушай, Лео Винси, ты со мной с самого детства. Когда я увидела тебя в реке, я сразу же узнала твое лицо — оно снилось мне чуть ли не каждую ночь. С того самого времени, как однажды, еще совсем маленькой девочкой, я задремала среди цветов на берегу реки — и впервые увидела тебя; правда, тогда ты был моложе, — спроси моего дядю, правду ли я говорю, он подтвердит. И я уверилась, что ты предназначен мне самой судьбой, так твердила мне волшба моего сердца.

Прошло много лет, и все это время я чувствовала, что ты приближаешься ко мне медленно-медленно, но неуклонно, приближаешься, переходя из страны в страну — через горы, через равнины, через пески, через снега. И наконец случилось то, что должно было случиться: однажды ночью, менее трех лун назад, этот мудрый человек, мой дядя, и я сидели, пытаясь постигнуть тайны прошлого, как вдруг наступило прозрение.

Я была в том зачарованном сне, когда дух высвобождается из тела и, блуждая далеко-далеко, может видеть все, что уже было и что еще будет. И тогда я увидела тебя и твоего спутника, вы цеплялись за выступ ледника над ущельем, где протекает река. Я не лгу: это начертано на свитке. Да, это был ты, человек моих снов, я узнала место, поспешила туда и стала ждать тебя у реки, опасаясь, что ты лежишь уже на самом дне, мертвый.

И вот, пока мы стояли там в ожидании, далеко вверху, на ледяном языке, куда не смог бы взобраться ни один человек, мы увидели две крохотные фигурки; остальное вы знаете. Мы стояли как заколдованные, смотрели, как ты поскользнулся и повис, смотрели, как ты перерезал ремень и упал; да, и как этот храбрец Холли, не раздумывая, бросился за тобой.

Своей рукой я вытащила тебя из потока, где ты неминуемо потонул бы, не приди я тебе на помощь, — ты, кого я любила в далеком прошлом, люблю сейчас и буду любить всегда. Ты — и никто другой, Лео Винси. Это мое сердце прозрело угрожавшую тебе опасность, и это моя рука спасла тебя от смерти, так неужто ты хочешь отказаться от моего сердца и от моей руки, которые предлагаю тебе я, Хания Калуна?

И, опираясь о стол, она умоляющими глазами впилась в его лицо; ее губы заметно подрагивали.

— Госпожа, — сказал Лео, — я вновь благодарю тебя за свое спасение, хотя, может быть, было бы лучше, если бы я утонул. Но прости меня за вопрос: если все, что ты сказала, правда, почему ты вышла замуж за другого человека?

Она качнулась, как будто ударенная кинжалом.

— Не вини меня, — простонала она, — я вышла замуж за этого безумца, которого всегда ненавидела, лишь по политическим соображениям. Они все настаивали, даже ты, Симбри, мой дядя, — проклятье на твою голову, — все так настаивали, говоря, что необходимо покончить с войной между людьми, верными Рассену, и моими. Что я последняя представительница царской династии, которая должна быть продолжена; что мои сны и воспоминания — плоды воспаленного воображения. И увы, увы, я уступила ради блага своего народа.

— И не в последнюю очередь ради своего собственного, если все это правда, — отрезал Лео, ибо он был намерен положить конец этой мелодраматической сцене. — Я не виню тебя, Хания, хотя ты и говоришь, будто я должен разрубить завязанный тобой узел, убив мужа, которого ты выбрала себе сама, ибо так предопределено судьбой, той судьбой, которую ты вылепила своими руками. Я, видите ли, должен совершить то, чего ты не желаешь сделать сама, и убить его. Кроме того, вся эта история с изъявлением воли Небес и прозрением, которое якобы побудило тебя встретить нас в ущелье, сплошное измышление. Госпожа, ты встретила нас у реки потому, что так повелела тебе могущественная Хесеа, Дух Горы.

— Откуда ты знаешь? — вскричала Атене, глядя на него в упор.

У Симбри отвалилась челюсть, и его тусклые глазки заморгали.

— Оттуда же, откуда я знаю многое другое. Госпожа, было бы куда лучше, если бы ты сказала чистую правду.

Лицо Атене стало пепельно-серым, щеки ввалились.

— Кто тебе сказал? — шепнула она. — Ты, шаман? — Она напоминала готовую к броску змею. — Если так, я наверняка узнаю об этом, и, хотя мы одной крови и всегда любили друг друга, ты дорого поплатишься за предательство.

— Атене, Атене, — перебил ее Симбри, подняв свои ручки, похожие на когтистые лапки. — Ты же хорошо знаешь, что это не я.

— Тогда это ты, странник с обезьяньей мордой, посланник злых духов. Почему я не убила тебя сразу же? Ну, эта ошибка поправимая.

— Госпожа, — мягко ответил я, — уж не думаешь ли ты, что я колдун?

— Да, — отрезала она, — я думаю, ты колдун и твоя повелительница обитает в огне.

— Тогда, Хания, — сказал я, — лучше не навлекать на себя гнев таких слуг и таких повелительниц. Скажи, каков был ответ Хесеа на твое сообщение о нашем прибытии.

— Послушай, — подхватил Лео, прежде чем она успела ответить. — Я хочу задать один вопрос Оракулу на той горной вершине. Нравится это тебе или нет, я все равно пойду туда, а уж потом вы можете выяснить, кто из вас сильнее: Хания Калуна или Хесеа из Дома огня.

Атене молчала, может быть, потому, что ей нечего было ответить. Наконец она сказала со смешком:

— Стало быть, таково твое желание? Но там нет никого, на ком ты захотел бы жениться. Огня там больше чем достаточно, но нет прекрасного, бесстыдного духа в обличье женщины, который сводил бы мужчин с ума, внушая им вожделение. — Тут ее, видимо, осенила какая-то тайная мысль; лицо исказилось гримасой боли, дыхание стало прерывистым. Тем же холодным голосом она продолжала: — Странники, эта земля имеет свои тайны, заповедные для чужеземцев. Повторяю вам: пока я жива, путь на Гору вам заказан. А ты, Лео Винси, знай, что я обнажила перед тобой свое сердце, ты же говоришь, что ищешь так долго не меня, как я в своей наивности полагала, а демона в женском обличье, которого никогда не найдешь. Мне не пристало обращаться к тебе с униженными просьбами, но ты знаешь слишком многое.

Поэтому я даю тебе на размышления всю ночь и весь завтрашний день до заката. Я не беру обратно своих предложении; завтра вечером ты скажешь мне, согласен ли ты взять меня в жены, когда придет время, а оно непременно придет, согласен ли ты править этой страной, обрести величие и счастье в моей любви; в случае отказа ты умрешь вместе со своим другом. Выбирай же между местью и любовью Атене, ибо я не допущу, чтобы со мной обращались как с ветреницей, которая пожелала незнакомца — и была отвергнута.

Эти слова, произнесенные медленным-медленным шепотом, одно за другим падали с ее губ, точно капли крови из смертельной раны. Наступило молчание. Никогда не забуду этой сцены. Старый колдун пристально наблюдает за нами, его тусклые глазки моргают, как глаза ночной птицы. Лицом к лицу с Лео стоит величественная женщина в царском одеянии: ее взгляд полон холодной ярости и ненависти. Перед ней — высокий, широкоплечий Лео, спокойный, решительный, железной рукой воли подавляющий все страхи и сомнения. А справа я, внимательно следящий за всем, что происходит, и размышляющий, долго ли еще остается жить злополучному «другу», который снискал ненависть Атене.

Так мы стояли, глядя друг на друга, и вдруг я заметил, что пламя светильника заколыхалось, мое лицо овеяло сквозняком. Оглянувшись, я увидел, что нас уже не четверо. В тени стоял высокий человек. Ничего не говоря, человек неуклюже шагнул вперед, и я увидел, что ноги у него босые. Достигнув круга, очерченного светильником, он разразился свирепым хохотом.

Это был Хан.

Атене подняла глаза на мужа; если меня что-нибудь и восхищало в этой страстной женщине, то только ее красота, но на этот раз я был восхищен ее поразительной смелостью. На ее лице не было ни гнева, ни страха, лишь презрение. А ведь для страха у нее были веские причины, и она это знала.

— Что ты здесь делаешь, Рассен? — спросила она. — И зачем ты явился сюда с босыми ногами? Иди пей вино и ухаживай за своими придворными дамочками.

В ответ послышался хохот — хохот гиены.

— Что ты слышал? — спросила она. — Отчего так развеселился?

— Что я слышал? — прохрипел Рассен между взрывами отвратительного веселья. — Я слышал, как Хания, последняя представительница царского рода, правительница страны, гордая владычица, не позволяющая прикоснуться к своему платью этим «придворным дамочкам», и моя супруга, моя супруга, которая — заметьте, чужестранцы, — сама предложила мне жениться на ней, потому что я, ее двоюродный брат, правил половиной этой страны и был самым богатым вельможей во всей стране, потому что надеялась приобрести еще большую власть, — так вот, я слышал, как эта самая Хания навязывается безымянному страннику с желтой бородой, который ее ненавидит и хотел бы от нее бежать, — он закатился визгливым хохотом, — а он отверг ее с пренебрежением, с каким я не отверг бы последнюю женщину в этом дворце.

Я также слышал, но это я и так знал, что я — безумец, но ведь я потому и безумен, странники, что Старая Крыса, — он показал на Симбри, — подмешал мне в вино какое-то зелье — и где? — на моем свадебном пиру. Зелье подействовало: ни одного человека на свете я не ненавижу так, как Ханию. Меня просто тошнит от одного ее прикосновения. Я не могу быть в одной комнате вместе с ней, меня всего переворачивает, ибо ее дыхание отравляет воздух; от нее разит колдовством.

И тебя тоже это отвращает, Желтая Борода? В таком случае попроси, чтобы Старая Крыса сварил приворотное зелье, тут он мастак: выпьешь, и она покажется тебе и нежной, и добродетельной, и красивой; несколько месяцев проживешь счастливо. Не будь же дураком. Кубок, который тебе подсовывают, выглядит так заманчиво. Выпей же его до дна. Если ты и заметишь, что в вино подмешана отравленная кровь мужа, то только завтра. — И Рассен снова дал волю необузданному веселью.

На все эти оскорбления, тем более горькие, что у них был привкус истины, Атене ничего не ответила. Она повернулась к нам и поклонилась.

— Мои гости, — сказала она, — извините, что я не могла избавить вас от этой сцены. Вы забрели в мерзкую страну, продажную, и перед вами воплощение всего в ней худшего. Хан Рассен, ты обречен, и я не буду ускорять предначертанного тебе Роком, помня о нашей давнишней близости, хотя вот уже много лет ты для меня все равно что змея, живущая в моем доме. Если бы не эти воспоминания, следующий же кубок, который ты выпьешь, прекратил бы твои безумства и заставил бы замолчать твой ядовитый язык. Пошли, дядя. Дай мне свою руку, я совсем ослабела от стыда и горя.

Старый шаман заковылял к двери, но, поравнявшись с Ханом, остановился и внимательно, с головы до пят, оглядел его своими тусклыми глазками.

— Рассен, — сказал он, — я присутствовал при твоем рождении; твоя мать была дурная женщина, и только я знал твоего отца. В ту ночь над Огненной горой полыхало пламя и все звезды отвратили свои лица; ни одна из них не хотела взять тебя под свое покровительство, даже те, что ниспосылают зло и несчастье. Я видел, как ты поднялся пьяный из-за свадебного стола, обнимая какую-то потаскуху. Я наблюдал, как ты правишь, разоряя всю страну ради своих жестоких развлечений, превращая плодородные земли в заповедники для охоты, так что земледельцам оставалось лишь умереть от голода на дороге или утопиться с отчаяния в оросительной канаве. А скоро я увижу, как ты умрешь, корчась от боли, весь в крови; и тогда с этой благородной женщины, которую ты поносишь, спадут все цепи, твое место займет человек куда более достойный, родится наконец престолонаследник и вся страна обретет необходимое ей спокойствие.

Я слушал эти слова — трудно даже представить себе, какой ужасающей горечью они были напоены, — каждый миг ожидая, что Хан выхватит свой короткий меч и зарубит колдуна на месте. Но нет, он только весь съежился, точно пес под окриком строгого хозяина, тяжесть чьего хлыста он хорошо знает. Видя, что Симбри с Атене уходят, он стоял, забившись в угол. У массивной кованой двери шаман остановился и, указывая палкой на сгорбившуюся в углу фигуру, сказал:

— Хан Рассен, я тебя вознес — я тебя и низвергну. Вспомни обо мне, когда будешь умирать, корчась от боли, весь в крови.

Только когда их шаги затихли, Хан, тревожно озираясь, вышел из угла.

— Крыса ушел? Вместе с ней? — спросил он, вытирая рукавом влажное надбровье; и я увидел, что страх совершенно отрезвил его; только что безумные, глаза прояснились.

Я отвечал, что они ушли.

— Вы считаете меня трусом? — взволнованно продолжал он. — Я и впрямь боюсь и его, и ее; и ты тоже задрожишь, Желтая Борода, когда пробьет твой час. Говорю вам, они отобрали у меня всю мою силу, лишили меня рассудка, опоив своим отравленным зельем; превратили меня в ничтожество, ибо кто может противостоять их колдовству? Послушайте! Некогда я был властителем половины страны, с благородной наружностью и честным, справедливым сердцем, но она покорила меня своей красотой, как покоряет всех, на кого обращает взгляд. А она обратила на меня свой взгляд, предложила мне жениться на ней; это ее предложение передал мне Старая Крыса.

Я отменил уже задуманную войну, женился на Хании и стал Ханом, но лучше бы мне быть поваром у нее на кухне, чем мужем в ее опочивальне. Она с самого начала возненавидела меня, и чем больше я ее любил, тем сильнее становилась ее ненависть; наконец на нашем свадебном пиру она напоила меня зельем, которое отвратило меня от нее и разлучило нас; кроме того, это зелье как будто огнем прожгло мой мозг.

— Но если она так сильно ненавидела тебя, Хан, почему она не отравила тебя?

— Почему? Из политических соображений, ведь я был правителем половины страны. И еще она оставила меня в живых, хотя и превратила в презренное ничтожество, чтобы ей не навязывали других мужей. Она не женщина, колдунья, предпочитающая жить одна, — так, по крайней мере, я думал до сегодняшнего вечера. — И он сверкнул глазами на Лео. — Она также знала, что, хотя я и вынужден от нее отдалиться, в глубине души я все еще ее люблю, люблю и ревную и поэтому могу защитить ее от всех мужчин. Она-то и натравила меня на этого вельможу, которого недавно разорвали мои псы, потому что он был человеком могущественным, домогался ее милости и отвергнуть его было не так-то просто. Но теперь, — и он снова сверкнул глазами на Лео, — теперь я понял, почему она всегда была так холодна. Она знала, что на свете есть человек, чей лед ей надо будет растопить своим огнем.

Лео все время молчал, но при этих словах он выступил вперед.

— Послушай, Хан, — сказал он. — И что же, по-твоему, этот лед растаял?

— Нет, если ты не солгал. Но если и нет, то только потому, что ее огонь еще не разгорелся по-настоящему. Подожди, пока он разгорится, и она непременно растопит лед твоего сердца, ибо чья воля может устоять против Хании?

— Но что, если лед хотел бы бежать от огня? Хан, они сказали, что я должен убить тебя, но я не жажду твоей крови. Ты полагаешь, будто я хочу похитить у тебя жену? Ничего подобного. Мы хотели бы бежать из вашего города, но не можем, потому что ворота заперты, мы пленники, день и ночь под охраной. Слушай же! В твоей власти освободить нас и тем избавиться от нас.

Хан посмотрел на него с хитрым прищуром:

— А если я освобожу вас, куда вы направитесь? Вам удалось благополучно упасть в ущелье, но только птицы могут достичь краев пропасти.

— Мы должны побывать на Огненной горе.

Рассен удивленно уставился на него:

— Кто же из нас безумец, я или ты, желающий побывать на Огненной горе? Но какая, в конце концов, разница, только я тебе не верю. Ты можешь возвратиться, да еще не один, а приведешь с собой целое войско. Ты покорил правительницу этой страны, а теперь ты, может быть, хочешь покорить и саму страну. Там, на Горе, у нее много врагов.

— Нет, — заверил его Лео, — как мужчина мужчине говорю тебе: это не так. Не надо мне ни улыбки твоей жены, ни пяди твоей земли. Будь же мудр и помоги нам бежать, а там можешь спокойно жить, как тебе хочется.

Несколько минут Хан стоял неподвижно, с рассеянным видом размахивая длинными руками, затем его осенила мысль, которая показалась ему такой забавной, что он разразился очередным приступом своего омерзительного хохота.

— Я думаю, — сказал он, — что скажет Атене, когда проснется и увидит, что ее милая пташка улетела. Она примется тебя искать и очень рассердится.

— Она и так уже очень рассержена, — сказал я. — Лишь бы у нас была в запасе ночь, ей ни за что нас не догнать.

— Ты забываешь, странник, что они со Старой Крысой постигли тайны колдовства. Если они знали, где вас встретить, они могут знать и где вас найти. И все же, и все же приятно было бы поглядеть на ее ярость. «О Желтая Борода, где ты, о Желтая Борода? — продолжал он, передразнивая голос жены. — Вернись, я растоплю твой лед, Желтая Борода».

Он снова захохотал, затем спросил:

— Сколько времени вам понадобится на сборы?

— Полчаса, — ответил я.

— Хорошо. Идите к себе и готовьтесь. Я скоро приду за вами. И мы ушли.

Мы добрались до наших комнат, никого по пути не встретив, и стали готовиться. Прежде всего сменили наши праздничные наряды на более теплые одежды, в которых мы плыли в Калун. Затем вышли в прихожую, где всегда стояли запасы еды, поели и попили, не зная, когда еще нам удастся подкрепиться; остатки мяса и питья, а также кое-какие вещи мы положили в наплечные сумки, которые носят здесь люди. Мы заткнули за пояса большие охотничьи ножи и вооружились короткими охотничьими копьями.

— Возможно, он замышляет нас убить, мы хотя бы сможем защищаться, — сказал Лео.

Я кивнул; в моих ушах все еще звенели отголоски последнего хохота Хана. Хохот был зловещий.

— Вполне возможно, — согласился я. — Не доверяю я этой безумной скотине. Но ведь он хочет избавиться от нас.

— Да, хочет, но он же сказал, что живые возвращаются, а мертвые — никогда.

— Атене думает иначе.

— Но и она угрожает нам смертью.

— Она обезумела от позора и страсти, — сказал я, и на том наш разговор закончился.

Дверь отворилась, вошел Хан, закутанный в просторную накидку, которая делала его неузнаваемым.

— Если вы готовы, — сказал он, — пошли. — Увидев в наших руках копья, он добавил: — Вам это не понадобится. Вы же отправляетесь не на охоту.

— Кто может сказать, — ответил я, — возможно, и на охоту — только мы будем не охотниками, а дичью.

— Если вы трусите, может быть, вам лучше оставаться здесь, пока Желтая Борода не надоест Хании и она сама не откроет для вас ворота? — сказал он, поглядывая на меня хитрыми глазами.

— Я думаю, нет, — сказал я, и мы отправились вслед за Ханом, который предупредил нас жестом, чтобы мы молчали.

Мы прошли через пустые комнаты на веранду, спустились во двор; Хан шепнул нам, чтобы мы держались в тени. Ибо в ту ночь луна сверкала так ярко, что я отчетливо видел не только травинки, пробивающиеся между плитами, но и тень каждого отдельного побега на истертой поверхности камней. Хания недавно выставила удвоенную стражу, и я не знал, как мы пройдем через ворота. Но мы оставили ворота справа и пошли по тропе: она вела в большой огороженный сад, где за кустами была калитка, которую Рассен отпер своим ключом.

Мы были уже за дворцовыми стенами; далее дорога шла мимо псарни. Учуяв нас, огромные псы, которые беспокойно метались взад и вперед, словно львы в клетке, залаяли громким хором. Я вздрогнул, опасаясь, как бы не проснулись псари. Но Хан подошел к решетчатой ограде, звери сразу же его узнали и перестали лаять.

— Не бойтесь, — сказал он, вернувшись. — Псари знают, что псов не кормили, потому что завтра им предстоит растерзать преступников.

Мы подошли к воротам дворца. Хан велел нам укрыться в портальном проеме и ушел. Мы переглянулись, нам пришла в голову обоим одна и та же мысль: сейчас он приведет своих людей и нас убьют. Но мы были к нему несправедливы; вскоре мы услышали стук копыт о камни, и Хан возвратился, ведя на поводу двух белых коней, подаренных нам Атене.

— Я оседлал их своими руками, — шепнул он. — Кто сделал бы больше для уезжающих гостей? Садитесь, закутайте свои лица, как я, и — за мной.

Мы сели на коней, а Хан побежал перед нами рысцой, как пеший лакей перед вельможами Калуна, когда они выезжают куда-нибудь по делам или на прогулку. Нырнув в один из боковых переулков, он углубился в квартал, который пользуется дурной славой. Здесь нам встретилось несколько гуляк; из дверей выпархивали ночные пташки, откинув покрывало, вопросительно на нас смотрели и, так как мы не делали никаких знаков, прятались в свои гнездышки, полагая, видимо, что у нас свидание с кем-то другим. Мы достигли пустынной пристани, где для нас приготовили широкий паром.

— Загоняйте на паром лошадей, беритесь за весла и переправляйтесь на ту сторону, — сказал Рассен. — Все мосты охраняются, и я выдам себя, если прикажу, чтобы вас пропустили.

С некоторым трудом мы загнали коней на паром, я схватил их под уздцы, а Лео взялся за весла.

— Проваливайте, проклятые странники, — крикнул Хан, отталкивая паром от причала, — и молитесь Духу Горы, чтобы Старая Крыса и его ученица — твоя возлюбленная, Желтая Борода, — не увидели вас в своем волшебном зеркале. Если так, мы еще свидимся.

Когда течение вынесло нас на середину реки, он разразился своим омерзительным хохотом и прокричал нам вслед:

— Скачите быстрее, странники, скачите быстрее: позади у вас смерть!

Лео изо всех сил принялся табанить, и паром двинулся к берегу.

— Я думаю, нам надо вернуться и прикончить этого негодяя, на уме у него явно недоброе, — сказал он.

Он говорил по-английски, но Рассен, очевидно, уловил стальные нотки в его голосе и с присущей безумцам хитростью догадался о смысле его слов.

— Слишком поздно, глупцы! — Он в последний раз захохотал, побежал по пристани с такой быстротой, что полы накидки разлетались в обе стороны, и исчез в темноте.

— Греби через реку, — сказал я, и Лео нагнулся над веслами.

Паром был тяжелый, течение — сильное, и нас снесло далеко вниз, прежде чем мы смогли приблизиться к противоположному берегу. Наконец мы достигли тихой заводи, увидев причал, подгребли к нему и высадили коней. Затопить паром уже не было времени, и мы пустили его вниз по реке, затем проверили подпруги и уздечки, вскочили на коней и поскакали в направлении мерцающего столба дыма, который, точно путеводный маяк, высился над вершиной Дома огня.

Однако продвигались мы медленно, ибо здесь не было дорог, приходилось ехать напрямик по полям и искать мосты через оросительные каналы, если те были слишком широки, чтобы их можно было перескочить с ходу. Через час мы подъехали к деревне, где все спали крепким сном, и увидели дорогу; как нам показалось, она вела к Горе; уже впоследствии мы узнали, что она окольная и отклоняется на много миль в сторону. Лишь тогда наконец мы смогли перейти на рысь, хотя и не слишком быструю, ибо мы берегли силы коней и боялись, как бы они не споткнулись в призрачном лунном свете.

Перед самой зарей луна скрылась за громадой Горы, и нам пришлось остановиться; пользуясь этой вынужденной передышкой, мы попасли коней на поле, где уже наливались молодые колосья. Небо посерело; столб дыма, наш ориентир, померк; затем снег отдаленной вершины окрасился багрянцем, и через каменную петлю устремился пучок огненных стрел: наступила заря. Мы напоили наших коней из оросительного канала, сели на них и медленно поехали вперед.

С исчезновением ночных теней исчез и страх, который тяжким грузом лежал на наших сердцах. Мы были полны надежды, даже радости. Проклятый город позади. Позади — Хания с ее неукротимыми роковыми страстями и ее похожей на бурное море красотой; старый, погрязший в тайных грехах колдун, ее наставник, с затянутыми роговой пленкой глазами; странный безумец, полудьявол-полумученик, одновременно жестокий и трусливый, ее муж Хан и отвратительный двор. Впереди — огонь, снега и тайна, разгадки которой мы ищем уже много бесплодных лет. На этот раз мы все же разрешим ее — либо умрем. Мы весело ехали навстречу судьбе, какова бы она ни была.

В течение многих часов дорога вилась между возделанными полями: при нашем появлении селяне откладывали орудия труда и, собираясь группами, следили, как мы проезжаем, тогда как женщины в деревнях — необычные это были деревни, с плоскими крышами домов, — хватали своих ребятишек и прятались. Они принимали нас за каких-то важных чиновников, которые явились притеснять и обирать: их ужас свидетельствовал, какому тяжкому угнетению подвергается страна. Пик оставался так же далеко, как и был, но к полудню характер местности изменился: она стала полого подниматься кверху и поэтому была уже непригодна для орошения.

Весь этот большой край зависел от своевременного выпадения дождей, а их этой весной не было вообще. Население здесь было такое же плотное, вся земля, до последней пяди, распахана, но урожай погибал на корню. Горестно было видеть, как зеленые, еще не налившиеся колосья желтеют из-за нехватки влаги, как стада домашних животных тщетно рыщут в поисках корма, а бедные селяне пытаются разбить мотыгой железную почву или бродят крутом в полном отчаянии.

Местные жители догадывались, что мы те самые чужеземцы, о которых они наслышались; отчаяние придавало им смелости, и, когда мы проезжали мимо, они громко требовали, чтобы мы вернули им похищенный дождь, — так, во всяком случае, мы поняли их крики. Женщины и дети простирались перед нами ниц и, показывая сперва на Гору, а затем на пламенное голубое небо, также молили, чтобы мы послали им дождь. Однажды нам хотела преградить путь угрожающая толпа крестьян, пришлось пустить лошадей галопом и прорваться через этот заслон. Постепенно местность становилась все пустыннее и бесплоднее, попадались лишь отдельные пастухи, которые перегоняли скот с одного выжженного пастбища на другое.

К вечеру мы уже достигли пограничной полосы, которая явно подвергалась набегам горных племен: здесь были возведены прочные каменные башни, которые, несомненно, использовались как сторожевые вышки или для укрытия. Не знаю, охранялись ли они, думаю, что навряд ли, ибо мы не видели ни одного воина. Вероятнее всего, эти укрепления сохранились еще с тех времен, когда страну Калун защищали от нападений отнюдь не такие слабодушные правители, как нынешний Хан и его непосредственные предшественники.

Наконец позади и сторожевые башни; к вечеру мы очутились на широкой необитаемой равнине, где не было видно ни одного живого существа. Мы решили дать отдых нашим коням, с тем чтобы продолжить путь с восходом луны: за спиной у нас была разгневанная Хания, и медлить было нельзя. К этому часу она уже, несомненно, обнаружила наш побег, ведь до захода солнца Лео должен был сделать свой выбор и дать окончательный ответ. Мы были уверены, что действовать она будет быстро. Возможно, ее гонцы уже развезли по всей стране повеление схватить нас — и преследование в полном разгаре.

Мы расседлали коней, чтобы они могли передохнуть, покататься по песку и поесть, выдирая грубые пучки чахлой травы поблизости. Воды тут не было, но не более чем за час до этого и они, и мы попили из небольшого грязного озерца, что встретилось нам на пути. Сильно нуждаясь в подкреплении после бессонной ночи и продолжительной скачки, мы доедали остатки наших съестных припасов, когда моя стреноженная лошадь снова легла, чтобы покататься. Со связанными передними ногами это было не так легко; я лениво наблюдал за ее усилиями, наконец, уже с четвертой попытки, она опрокинулась на спину, задрав высоко ноги, и перекатилась в мою сторону.

— Почему у нее красные копыта? Это — кровь? — равнодушно спросил Лео.

Только сейчас я впервые заметил этот красный цвет, особенно в стрелках копыт. Я встал и посмотрел внимательнее, полагая, что это, может быть, игра вечернего света или же остатки красноватой глины, по которой мы проезжали. Копыта действительно были красны, как будто пропитались насквозь красной краской. И от них шел резкий неприятный запах, как если бы кровь смешали с мускусом и пряностями.

— Очень странно, — сказал я. — Осмотрим ноги твоей лошади.

Ее копыта тоже были в красной жидкости.

— Может быть, это какой-то особый состав для сохранения копыт? — предположил Лео.

Я задумался; у меня мелькнула ужасная догадка.

— Не хочу тебя пугать, — сказал я, — но я думаю, что нам надо садиться на коней и скакать дальше.

— Почему? — спросил он.

— Я думаю, тут приложил руки этот негодяй Хан.

— Но с какой целью? Чтобы они охромели?

— Нет, Лео, чтобы они оставляли сильно пахнущий след на сухой земле.

Он побледнел:

— Ты так думаешь? Для псов?

Я кивнул. Не теряя времени, мы с лихорадочной поспешностью принялись седлать коней. Я уже затягивал последнюю подпругу, когда вдруг услышал дальний звук.

— Послушай, — сказал я.

Звук донесся снова; сомнений не оставалось: это был лай собак.

— Дьявольщина! — выругался Лео. — Псы-палачи!

— Да, — ответил я спокойным голосом: в эту критическую минуту мои нервы сделались как сталь; я не испытывал ни малейшего страха, — наш друг Хан выехал на охоту. Вот почему он так заливался смехом.

— Что же нам делать? — спросил Лео. — Спешиться?

Я посмотрел на Гору. До ее ближайших склонов оставалось много миль.

— Еще успеется, — сказал я, — пешком нам не добраться до Горы, а найдя наших лошадей, они смогут догнать нас по следу, если мы не окажемся в пределах прямой видимости. Нет! Скачи во весь опор! Как никогда в жизни!

Мы вспрыгнули в седла, но, прежде чем натянуть поводья, я оглянулся и посмотрел назад. Все это время мы ехали по плавно поднимающейся равнине, которая в нижней своей части, в трех милях от нас, заканчивалась холмистым гребнем. Солнце уже опустилось за этот гребень, и вся равнина тонула в тени. На самой равнине ничего не было видно, но всякий, кто взобрался бы на гребень, в этом прозрачном воздухе был бы далеко заметен, во всяком случае людям с зорким взглядом.

И вот что мы увидели. Через гребень как раз переваливали небольшие на таком расстоянии, быстро движущиеся пятна; за ними ехал человек на коне; на поводу за ним скакал второй, запасной конь.

— Вся свора в сборе, — мрачно произнес Лео. — Рассен прихватил с собой и запасного жеребца. Теперь я понимаю, почему он не хотел, чтобы мы взяли с собой копья, и я думаю, — крикнул он, когда мы перешли на галоп, — что предсказание шамана вполне может еще сбыться.

Тьма уже сгущалась, мы направлялись к Горе. На скаку я рассчитывал наши шансы. Кони у нас — из лучших в этой стране, они все еще крепки и свежи; до сих пор мы щадили их, и они в отличном состоянии. Но и псы-палачи, вероятно, не слишком устали: Рассен, видимо, рассчитывал захватить нас врасплох, когда мы будем спать, и не торопил псов, узнавая у селян, какой дорогой мы едем, и пустил их по следу уже за последней деревней, которую мы миновали.

К тому же у него две лошади, не исключена возможность, что за ним следует отряд воинов, тоже с запасными лошадьми. Впоследствии, однако, выяснилось, что он хотел отомстить нам один и чтобы никто об этом не знал. Отсюда неизбежно вытекало, что, если мы не достигнем склонов Горы, где будем уже в безопасности, а до них оставалось еще много миль, нам от него не уйти. Можно было лишь надеяться, что собаки выбьются из сил раньше нас и прекратят погоню.

Впрочем, рассчитывать на это не стоило: псы были необыкновенно сильны и бегали очень быстро; если эти свирепые твари почуяли кровь, которой, без сомнения, обмазаны копыта коней, они скорее падут бездыханные, чем остановятся. И Хания, и Симбри часто рассказывали нам об их нраве. Так же маловероятно было, что они потеряют след; слишком резкий запах оставляли копыта наших коней. Даже наши английские охотничьи собаки могут часами преследовать убегающую добычу, а здесь использовался хитроумный состав с запахом, который может держаться не один день. И последний шанс. Если нам все же придется спешиться, нельзя ли найти на этой широкой равнине место, где мы могли бы спрятаться. Если мы где-нибудь не укроемся, псы будут и видеть, и чуять нас, и тогда...

Казалось, все против нас, но так бывало уже не однажды; мы на три мили впереди, и, возможно, с Горы еще подоспеет какая-нибудь непредвиденная помощь. Стиснув зубы, мы стрелой помчались вперед, стараясь проскакать засветло как можно большее расстояние.

Однако очень скоро стемнело, а луна еще скрывалась за горами.

Псы постепенно нагоняли нас, потому что тьма никак не затрудняла их бег, тогда как мы не смели скакать во весь опор, боясь, что наши кони могут споткнуться, повредить себе ногу, а то и упасть. И вот тогда, во второй раз с тех пор, как мы находились в стране Калун, над вершиной Горы вспыхнул огонь. В первый раз, сосредоточиваясь в каменной петле, он прорезал небо огромным снопом лучей, наподобие света маяка; на этот раз он пронзил небо, словно огненное копье. Но сейчас, когда мы были ближе к его источнику, нас обволакивало таинственное мягкое свечение, похожее на фосфоресцирование летнего моря. Это свечение, вероятно, отражалось от облаков и массивной крыши каменной петли и рассеивалось среди снегов внизу.

Неяркое сияние оказалось для нас спасительным; если бы не оно, псы наверняка настигли бы нас, потому что земля здесь была очень неровная и вся в сурочьих норах. Так в самое опасное для нас время подоспела помощь с Горы, но, как только взошла луна, вулканический огонь померк так же быстро, как и возник, оставив после себя лишь обычный столб красноватого дыма.

Общепринято сравнивать лай охотящихся псов с музыкой, но я всегда задумывался над тем, как эта музыка звучит в ушах оленя или лисицы, старающихся спастись бегством от смерти. И вот я сам оказался в роли преследуемой дичи; смею вас заверить, что ни один зверь не обладает таким отвратительным голосом, как собака. Лай был уже недалеко, и в унылом безмолвии ночи эта адская какофония звучала особенно устрашающе. И все же я мог различить в общем хоре лай отдельных псов, особенно одного из них — звонкий и заливистый.

Я вспомнил, что слышал именно этот лай в ту ночь, когда мы плыли по реке в лодке и увидели расправу над вельможей, повинным в столь тяжком преступлении, как любовь к Хании. Когда псы пробегали тогда мимо нас, я заметил, что лает вожак, огромный рыжий зверь с угольно-черным ухом, клыками, сверкающими, точно слоновая кость, и с похожей на пылающий очаг пастью. Я даже знал кличку вожака: впоследствии с особенной радостью мне назвал ее Хан. Его звали Хозяином, потому что ни одна собака в своре не осмеливалась драться с ним, и, как сказал Хан, этот пес может в одиночку одолеть вооруженного человека.

Судя по лаю, Хозяин был менее чем в полумиле от нас.

При лунном свете мы могли скакать быстрее, к тому же земля здесь была ровная, покрытая тонким слоем сухого дерна; и за два последующих часа мы смогли оторваться от своры. Да, всего два часа, может быть, и меньше, но показались они нам целой вечностью. Подножие Горы было не более чем в десяти милях от нас, но наши лошади уже выдыхались. До сих пор бедные животные проявляли чудеса выносливости, ведь и Лео, и я — тяжелые седоки, но и их сила имела свои пределы. Они были все в мыле, дышали тяжело и прерывисто, их бока вздымались, точно кузнечные мехи, и они уже не отзывались на уколы копьем. Они перешли с галопа на тряскую рысь, видно было, что долго им не выдержать.

Мы перевалили через небольшой холм, откуда начинался плавный спуск к находившейся еще в нескольких милях реке, окаймляющей огромное основание Горы: кое-где здесь были разбросаны кусты и скалы. Вскоре нам пришлось повернуть, чтобы проехать между двумя нагромождениями скал. Поворачивая, мы увидели свору в трехстах ярдах от нас. Их было уже гораздо меньше, многие, вероятно, отстали в пути. Позади ехал Хан, но запасного жеребца у него уже не было, или, может быть, на нем-то он и ехал, пересев с загнанного.

Увидели их наши бедные лошади, и страх придал им прыти, они поняли, что речь идет о спасении их жизни. Когда лай приближался, они начинали дрожать, но не так, как дрожат лошади в приятном возбуждении охоты, а в непередаваемом ужасе, какой они испытывают, когда рядом с лагерем слышится рев рыщущего тигра. Они понеслись вперед так, будто только что выехали из конюшни, и проскакали еще четыре мили; река была уже совсем близко, мы даже слышали поплескивание ее вод.

И тут свора стала уверенно нас нагонять. Мы проехали через кустарник и были уже в двухстах ярдах от него, когда, чувствуя, что кони уже полностью выдохлись, я крикнул Лео:

— Вернемся назад и спрячемся в кустах.

Так мы и сделали, и едва мы успели соскочить с коней, как псы промчались мимо. Они были в пятидесяти ярдах от нас, проделывая ту же петлю, что и мы; ни один из них не лаял, они были слишком измучены и берегли свои последние силы.

— Побежали, — сказал я Лео, — сейчас они вернутся.

И мы бросились направо от направления их бега, так чтобы не пересечь собственные следы.

В ста ярдах от нас была скала, которую нам посчастливилось достичь, прежде чем псы повернули обратно, поэтому они нас не заметили. Здесь мы подождали, пока псы не вернутся и не скроются за кустарником. Тогда мы изо всех сил кинулись бежать вперед. Обернувшись, я увидел, как два обреченных животных скачут по равнине, к счастью для нас, почти в том же направлении, в каком мы съезжали с вершины холма. Их силы были на исходе, но, освободясь от тяжелых седоков, подхлестываемые диким страхом, они все еще могли скакать, опережая псов, но мы знали, что долго это не продлится. Я также увидел, что Хан, догадавшись о хитрости, к которой мы прибегли в минуту отчаяния, пытался отозвать псов, но бесполезно; они продолжали преследовать добычу, которая была у них перед глазами.

Вся эта картина хорошо запечатлелась в моей памяти, хотя у меня и не было времени на рассматривание. Могучая, облаченная в снежный покров вершина, увенчанная столбом мерцающего дыма и отбрасывающая свою тень далеко через пустыни; равнина с разбросанными по ней отдельными скалами и серыми кустами; обреченные лошади, мчащиеся судорожными прыжками; цепочка преследующих их больших псов; одинокая и маленькая среди этого обширного пространства фигура Хана и его черного скакуна, покрытого хлопьями пены. И в нежно-голубом небе — полная луна, высвечивающая своим спокойным, ровным сиянием все вокруг, вплоть до мельчайших подробностей.

Но я уже был не юношей и даже не мужчиной средних лет, и, хотя для своего возраста я был все еще очень силен, я уже не мог бежать с прежней быстротой. К тому же я очень устал, ноги у меня одеревенели и были в потертостях от долгой езды, поэтому передвигался я медленно; ко всему еще я поранил левую ногу о камень. Я умолял Лео оставить меня и побежать вперед, ибо мы думали, что, как только мы достигнем реки, наш след затеряется; во всяком случае, был еще шанс спастись. Как раз в этот миг я услышал звонкий лай Хозяина. Он приближался. Хан принял решение последовать за нами. Конец был неотвратим.

— Беги, беги! — закричал я. — Я могу задержать их на несколько минут, этого тебе хватит. Ведь это твои поиски, не мои. Айша ожидает тебя, а не меня, а мне уже опостылела жизнь. Я хочу умереть и покончить со всем этим.

Я прокричал все это не сразу, а разрозненными словами, держась за руку Лео. Но он только тихо ответил:

— Тише! А то они услышат, — и продолжал бежать, волоча меня за собой.

Мы были уже совсем близко от воды, даже видели, как она посверкивает под нами; о боже, как мне хотелось пить: всего один глоток, один долгий глоток, ни о чем другом я даже не мог думать.

Но и псы были совсем рядом, мы уже слышали стук их лап по сухой земле и звон копыт скачущего коня. Мы достигли уже прибрежных скал, когда Лео вдруг воскликнул:

— Нет, нам не добраться до реки. Остановись. Что будет, то будет. Здесь мы будем стоять до конца.

Мы повернулись и уперлись спиной в скалу. Псы-палачи были в ста ярдах от нас, но, хвала Небесам, их осталось всего три. Остальные кинулись за убегающими лошадьми и, конечно, уже настигли их, возможно достаточно далеко, и теперь пируют. Стало быть, они не будут участвовать в схватке. Только три — и Хан, в диком азарте скачущий вслед за ними, но среди этих трех — рыжий черноухий Хозяин и еще два, почти таких же свирепых и огромных.

— Могло быть и хуже, — сказал Лео. — Если ты займешься собаками, я возьму на себя Хана. — И, нагнувшись, он натер песком потные ладони; я последовал его примеру. Мы взяли копья в правую руку, ножи — в левую и стали ждать.

Завидев нас, псы с рычанием и ужасным лаем дружно устремились в нашу сторону. Без стыда признаюсь, что у меня оборвалось сердце, ибо псы были такими же огромными, как львы, и еще более свирепыми. Один из них — тот, что поменьше, — обогнул других и бросился на меня, намереваясь вцепиться прямо в горло.

Сам не знаю, как это случилось, но, повинуясь внезапному импульсу, я прыгнул ему навстречу, так что вся его тяжесть пришлась на острие моего копья, которое подпиралось всей моей тяжестью. Копье вонзилось ему в грудь, между передними лапами, и таким сильным было столкновение, что меня опрокинуло. Когда я вскочил на ноги, то увидел, что пес катается по земле, пытаясь перегрызть клыками копье, которое вырвал из моей руки.

Два других набросились на Лео, но промахнулись, хотя один из них и выдрал большой лоскут из его куртки. Лео сгоряча метнул в него свое копье, но оно прошло ниже брюха и вонзилось глубоко в землю. Однако они не повторили нападения. Вероятно, их остановило зрелище агонизирующего пса. Они стояли, рыча, на небольшом расстоянии, а мы, лишившись своих копий, не могли их достать.

Тут подоспел Хан на своем коне; он яростно сверкал глазами; казалось, это был сам дьявол. Я надеялся, что он не решится напасть, но, как только увидел его глаза, понял, что ошибаюсь. Он был безумен от ненависти, ревности, долгого охотничьего возбуждения и полон решимости убить — или быть убитым. Соскользнув с седла, он выхватил свой короткий меч, ибо то ли потерял копье, то ли вообще его не взял, — и свистнул собакам, показывая на меня мечом. Они прыгнули, а он ринулся на Лео, и кто сможет описать точно то, что случилось после этого?

Мой нож вонзился по рукоять в тело одного пса, и он повалился наземь, у него были парализованы задние конечности — тем не менее он продолжал рычать, скалиться и пытался меня укусить. Но другой — демон по кличке Хозяин — схватил меня за правую руку под локтем, и я почувствовал, как хрустнули мои кости в его мощных челюстях; боль была так сильна, что я выронил нож. Зверь оттащил меня от скалы и стал теребить мое предплечье, хотя и я изо всех сил лягал его в брюхо. Я упал на колени, и тут мне подвернулся камень величиной с большой апельсин. Я встал на ноги и принялся молотить его этим камнем по голове, но он не ослаблял хватки, что было не так уж и плохо, ибо, отпустив меня, он тотчас же вцепился бы мне в горло.

Мы крутились, метались, человек и зверь вместе. Однажды мне показалось, будто Лео и Хан, сцепившись, катаются по земле, в другой раз — будто Хан сидит на камне и смотрит на меня, и я подумал, что он убил Лео, а теперь наблюдает, как пес приканчивает меня.

Я уже терял сознание, когда вдруг кто-то поднял огромного пса на воздух. Его челюсти разжались, моя рука высвободилась и повисла как плеть. Да, пес висел в воздухе. Лео держал его за задние лапы и изо всех своих могучих сил раскручивал и раскручивал.

И вдруг голова пса с глухим стуком ударилась о скалу, он упал и лежал бесформенной массой, рыжий, с черными пятнами.

Как ни странно, я сохранил сознание: от беспамятства меня спасли, вероятно, боль и сильное нервное напряжение. Я услышал, как Лео, с трудом переводя дыхание, сказал будничным тоном:

— Ну что ж, все кончено, и я осуществил пророчество шамана. На всякий случай надо удостовериться.

Он подвел меня к одной из скал, и там, опираясь о нее спиной, сидел Хан, еще живой, но не способный пошевелить ни руками, ни ногами.

— Вы смелые люди, — медленно произнес он. — И очень сильные: убили моих псов и сломали мне хребет. Стало быть, предсказание Старой Крысы все же сбылось. Ведь я охотился на Атене, а не на вас, но она осталась в живых, чтобы отомстить если и не за меня, то за себя саму. А она охотится за тобой, Желтая Борода, и ее псы — псы ее отвергнутой страсти, куда опаснее моих. Прости меня и беги на Гору, Желтая Борода; туда же попаду и я, еще раньше тебя, ибо там обитает владычица более могущественная, чем Атене.

Челюсть у него отпала, он умер.

— Умер, — сказал я, тяжело дыша. — Сдается мне, мир потерял немного.

— Но ведь мир и дал ему немного, не будем говорить плохо об этом бедолаге, — произнес Лео, в изнеможении бросившись наземь. — Возможно, он был вполне приличным человеком, до того как они опоили его зельем, которое лишило его рассудка. Как бы то ни было, смелости ему не занимать, и я не хотел бы еще раз иметь дело с таким смельчаком.

— Как ты сумел с ним справиться? — спросил я.

— Увернулся от его меча, схватил его и швырнул на каменную глыбу. Превосходство в физической силе, ничего больше. Схватка шла не на жизнь, а на смерть. Хорошо еще, что я успел помочь тебе, — не то бы этот зверь разодрал тебе горло своими острыми клыками. Видывал ли ты когда-нибудь такого пса? С молодого осла? Как ты себя чувствуешь, Хорейс?

— Он изгрыз мне предплечье, но это, кажется, и все. Давай спустимся к реке. Я просто умираю, хочу пить. А ведь вся остальная свора где-то здесь, их не меньше пятидесяти.

— Не думаю, чтобы они стали нас разыскивать. Они сейчас пируют: жрут наших бедных лошадей. Обожди минуту, сейчас я вернусь.

Он поднялся, подобрал меч Хана, прекрасное древнее оружие, и одним ударом зарубил второго, раненного мной пса, который продолжал выть и рычать на нас. Затем он поднял оба копья и мой нож, сказав, что они могут еще нам понадобиться, без особого труда поймал коня Хана — тот стоял с опущенной мордой, такой измученный, что даже эта отчаянная схватка не отпугнула его.

— Ну а теперь, — сказал он, — садись, старина. Пешком ты недалеко уйдешь. — И он помог мне взобраться в седло.

Намотав повод на руку, Лео повел коня, который с трудом передвигал ногами, к реке; река находилась всего в четверти мили от нас, но я испытывал такую сильную боль и так устал, что это расстояние показалось мне неимоверно большим.

Все же мы добрались до реки, и, забыв на короткий миг о своей ране, я кое-как слез с коня, бросился наземь и пил, пил, выпив, вероятно, больше, чем когда-либо в своей жизни. За всю свою жизнь я не пил ничего более вкусного, чем эта вода. Утолив жажду, я окунул голову, а затем, подвинувшись, раненую руку, ибо прохлада, казалось, утишала боль. Наконец поднялся и Лео; по всему его лицу и бороде струилась вода.

— Что нам делать? — спросил он. — Река широкая, около ста ярдов, но неглубокая, хотя в самой середине могут быть и ямы. Попробуем ли мы перейти через нее с риском утонуть либо останемся здесь до рассвета с риском подвергнуться нападению псов-палачей?

— Я не могу сделать и шагу, — тихо прошептал я. — Куда уж мне переправляться через незнакомую реку.

В тридцати ярдах от берега лежал остров, заросший тростником и травой.

— Может быть, добраться хоть туда, — сказал он. — Залезай ко мне на спину, попробуем.

Я с трудом забрался к нему на спину, и он побрел к острову, прощупывая дно древком своего копья. Река в этом месте была мелкая, не выше его колен, и мы без особых затруднений достигли острова. Лео уложил меня на мягкий тростник и, вернувшись на берег, привел черного коня и принес оставшееся оружие; расседлав коня, он стреножил его и отпустил, и тот сразу же улегся, ибо был слишком утомлен, чтобы пощипать травы.

Затем Лео принялся за мои раны. Мне сильно повезло, что на мне была плотная одежда, даже через рукав пес разодрал все мое предплечье и, кажется, сломал кость. Лео взял две пригоршни мягкого влажного моха, вымыл мою руку, перевязал ее носовым платком, а сверху наложил мох. Затем вторым платком и несколькими полосками полотна, оторванного от нижнего белья, привязал к моей раненой руке две расщепленные тростинки вместо шин. И я то ли уснул, то ли потерял сознание. Во всяком случае, ничего больше не помню.

В ту ночь Лео приснился странный сон, о котором он рассказал мне на следующее утро. Вероятно, я все же спал, ибо ничего не видел и не сознавал. Лео приснилось — по возможности я пользуюсь его собственными словами, — что он снова услышал лай этих проклятых псов. Они подошли по нашему следу прямо к берегу реки — вся свора, которая загнала наших коней. У самой воды они остановились и перестали лаять. Один из них учуял наш запах, донесенный порывом ветра, и громко гавкнул. Остальные сгрудились вокруг него, и все вместе бросились в воду.

Лео все видел и слышал. Он понимал, что мы обречены на растерзание, но, скованный по руками и ногам кошмарным сном, если это был сон, не мог даже разбудить и предостеречь меня.

А дальше произошло чудо. Громко лая, полувплавь псы приближались к нашему острову. И вдруг Лео увидел, что мы не одни. Перед нами, у самой воды, стояла женщина в темной одежде. Он не мог описать ни ее лица, ни облика, ибо она стояла к нему спиной. Он только знал, что она там: стоит, словно охраняя нас, держа в поднятой руке какой-то предмет; и вдруг псы увидели ее. Они были как будто парализованы страхом, их яростный лай сменился испуганным визгом. Некоторые из них, что поближе, упали, их унесло течением. Остальные вернулись на берег и что было мочи, как побитые щенки, пустились наутек.

А затем величественная темная фигура — Лео подумал, что это Дух Горы, ее охранительница, — исчезла. Утром мы попробовали найти следы, но никаких следов не было.

Когда, пробужденный острой болью в руке, я открыл глаза, уже светало. Над рекой и островом висел редкий туман; рядом со мной крепко спал Лео, тут же пасся и черный конь. Я лежал неподвижно, вспоминая все, что нам пришлось вынести, и удивляясь, что остался в живых, как вдруг, к своему ужасу, услышал голоса более громкие, чем плеск воды. Я приподнялся, раздвинул тростник и увидел на берегу двоих всадников — мужчину и женщину; в тумане они казались неестественно большими.

Всадники рассматривали следы на песке. Мужчина сказал, что собаки, вероятно, не посмели вторгнуться на территорию Горы; когда Лео рассказал мне о своем сие, я еще раз вспомнил эти слова. И тут я осознал всю опасность нашего положения.

— Проснись, — шепнул я Лео, — проснись, за нами погоня.

Он вскочил, протирая глаза, и схватил копье. Всадники заметили его, сквозь туман до нас донесся приятный женский голос:

— Положи оружие, мой гость; мы не причиним тебе никакого вреда.

Голос принадлежал Хании Атене; возле нее был старый шаман.

— Что же нам делать, Хорейс? — простонал Лео: на всем белом свете не сыскалось бы двух людей, которых он так не хотел бы видеть.

— Ничего, — ответил я. — Пусть делают ход первыми.

— Идите сюда, — прокричала Хания. — Клянусь, мы не причиним вам никакого вреда. Ведь мы одни.

— Не знаю, — ответил Лео. — Весьма сомневаюсь. Во всяком случае, мы останемся там, где мы есть, пока не сможем продолжать путь.

Атене заговорила с Симбри. Но так тихо, что мы ничего не слышали: она, очевидно, пыталась его убедить сделать нечто такое, против чего он решительно возражал. Затем они оба вместе въехали в воду и направились к острову. Достигнув острова, они спешились, и мы все стояли, не сводя глаз с друг друга. Старик был явно очень утомлен и в подавленном состоянии духа, но Хания была так же неутомима и прекрасна, как всегда; ни страсть, ни усталость не оставили никаких следов на ее непроницаемом лице. Наконец она нарушила общее безмолвие:

— Вы мчались быстро и успели уехать далеко, мои гости, после нашей последней встречи, да еще и оставили недобрый знак на своем пути. Там среди скал лежит мертвец. На нем — никаких ран. Кто же его убил?

— Я, — сказал Лео, широко разводя руками.

— Я знала это, — ответила она, — и не виню тебя, ибо ему было предначертано умереть, воля судьбы исполнилась. Но есть люди, перед которыми ты должен ответить за пролитую кровь, и только я могу защитить тебя от них.

— Или предать в их руки, — ответил Лео. — Чего ты хочешь, Хания?

— Ответа, который ты должен был дать двенадцать часов назад. Но помни, прежде чем ответить: только я могу спасти тебе жизнь, и не только спасти, но и увенчать тебя короной, что носил этот безумец, облачить тебя в его мантию.

— Ты получишь ответ на Горе, — сказал Лео, указывая на вершину, — там же, где я должен получить свой.

Она побледнела и сказала:

— Смерть — вот тот ответ, который ты получишь, ибо я уже говорила тебе, что Гора охраняется горцами, которые никого не щадят.

— Ну что ж, смерть так смерть — это тоже ответ. Пошли, Хорейс, навстречу своей смерти.

— Клянусь тебе, — перебила она, — там нет женщины твоих снов. Эта женщина — я, да, я, точно так же, как ты — мужчина моих снов.

— Докажи это там, на Горе, — сказал Лео.

— Там нет никакой женщины, — продолжала убеждать Атене, — там нет ничего. Это обиталище огня — и голоса.

— Какого голоса?

— Голоса Оракула, вещающего из пламени, Голоса Духа, которого никогда еще не видел и не увидит ни один человек.

— Пошли, Хорейс, — сказал Лео и направился к коню.

— Послушайте, — вмешался старый шаман, — к чему торопиться навстречу смерти? Я уже бывал однажды в этом заколдованном месте, ибо это я, согласно обычаю, провожал туда тело покойного отца Атене для погребения; и я вас предупреждаю, чтобы вы не вступали в храм.

— Твоя госпожа уверена, что мы никогда его не достигнем, — съязвил я, но Лео только сказал:

— Спасибо за предупреждение, — и добавил: — Хорейс, наблюдай за ними, пока я буду седлать коня, кто знает, что у них на уме.

Я взял копье в здоровую руку и приготовился. Но они не выказали никаких враждебных намерений, отъехали немного назад и стали переговариваться возбужденным шепотом. Мне было ясно, что они в большом смятении. Через несколько минут конь был оседлан, и Лео помог мне взобраться на него. Затем он сказал:

— Мы направляемся навстречу нашей судьбе, какова бы она ни была, но, прежде чем проститься, Хания, я хочу поблагодарить тебя за твою доброту; пожалуйста, веди себя разумно и забудь о нашем существовании. Против своего желания я был вынужден убить твоего мужа, на руках у меня — его кровь, уже одно это навсегда разделило нас. Между нами стена смерти и судьбы. Возвращайся к своему народу и прости меня, если, помимо своей воли, я внес в твою жизнь сомнения и горе. Прощай.

Она слушала, склонив голову, затем горестно сказала:

— Спасибо тебе за добрые слова, Лео Винси, но мы не можем расстаться так легко. Ты позвал меня на Гору, и я последую туда за тобой. Да, и там я встречусь с ее Духом, я всегда знала, что эта встреча предопределена; и шаман знал. Я пущу в ход свою силу против ее силы и мое волшебство — против ее. А победительнице достанется та корона, за которую мы сражались веками.

Атене вскочила в седло и, повернув коня, поехала к берегу. За ней, с выражением горя и страха, воздев к небу крючковатые руки, последовал и шаман.

— Ты въехала в заповедную реку, Атене, — бормотал он, — отныне — и для нас, и для нее — грядет решающее время, время разрушений и войны.

— Что они имеют в виду? — спросил у меня Лео.

— Не знаю, — ответил я, — но не сомневаюсь, что мы это скоро узнаем и нас не ждет ничего хорошего. А теперь — в реку!

Переправились мы с большим трудом, и я не раз думал, что для нас тоже настало решающее время — время гибели в реке: быстрина едва не сбила нас с ног. Лео, ведя моего коня на поводу, тщательно прощупывал дно копьем, и в конце концов мы благополучно достигли противоположного берега.

Там простиралась полоса болот, которые, несомненно, переполнялись во время паводков, но сейчас были сухи. Через них мы и двинулись вперед, опасаясь, что Хания отправилась за своим эскортом, который, может быть, ждал ее за холмом, и вскоре вернется, чтобы догнать и схватить нас. Тогда мы еще не знали того, что узнали впоследствии: начиная с пограничной реки, Гора считалась священной и ни один житель Равнины не смел перейти через нее. И хотя подданные Калуна в нескольких войнах вторгались на запретную территорию, они неизменно терпели поражение или же на них обрушивалось ужасное бедствие. Ничего удивительного, что в конце концов они уверились, что Дом огня находится под покровительством некоего непобедимого Духа.

Перейдя через болото, мы достигли пустынной, полого поднимающейся равнины, которая тянулась к самому подножию Горы в трех-четырех милях от нас. Каждый миг мы ожидали нападения дикарей, о которых так много наслышались, но кругом не было видно ни одной живой души. Вокруг нас — только пустыня с многочисленными выходами базальта. Больше я ничего не помню; боль в моей руке была так нестерпима, что не позволяла запоминать подробности. Далее начиналась широкая, лишенная какой бы то ни было растительности донга[69]; ее дно было покрыто базальтом и осколками скал, принесенными дождями или тающими снегами. Донга упиралась вдали в утес футов в тридцать высотой, без каких бы то ни было расщелин.

И все же мы пошли по этой темной каменистой донге, затопленной густым мраком, и вдруг заметили, что ее дно усеяно какими-то белыми предметами. Подойдя ближе, мы рассмотрели скелеты людей. Здесь была настоящая Долина Костей, тысячи и тысячи скелетов, гигантское кладбище. Невольно зарождалась мысль, будто некогда здесь погибло огромное войско.

Впоследствии мы узнали, что так оно и было: когда в одну из войн обитатели Калуна решили напасть на горные племена, они были застигнуты врасплох и уничтожены в этом ущелье, а их кости остались как свидетельство и предупреждение. Среди этих мрачных скелетов мы и блуждали в отчаянии, не зная, как перебраться через утес, пока наконец не остановились. Вот тогда и случилось первое странное происшествие.

Мы оба молчали; само ущелье и эти бренные останки нагоняли на нас тоску, а если честно признаться, то и страх. Даже конь, казалось, был напуган, дрожал и, низко опустив морду, похрапывал. Совсем рядом с нами лежала груда костей, очевидно останки тех несчастных, кого — мертвыми или живыми — сбрасывали с утеса; и на этой груде лежало что-то похожее на скелет.

— Если мы не сможем выбраться отсюда, мы пополним число обитателей этого кладбища, — сказал я, оглядываясь.

И в этот миг краешком глаза я увидел, что нечто белое, лежавшее на груде костей, вдруг зашевелилось. Я присмотрелся. Да, так. Перед нами поднялась человеческая фигура, очевидно женская, закутанная с головы до ног в белое и с капюшоном или маской на лице. Она направилась к нам; конь трубно заржал и едва не сбросил меня. На расстоянии десяти шагов фигура остановилась и поманила нас запеленатой, как у мумии, рукой.

— Кто ты такая, черт побери! — закричал Лео, и его голос загрохотал мрачным эхом среди этих обнаженных скал.

Таинственное существо, ничего не отвечая, продолжало манить нас рукой.

Лео подошел ближе, чтобы убедиться, что мы не жертвы галлюцинации. Существо взобралось на груду костей и стояло там, как привидение, внезапно явившееся среди этих ухмыляющихся смертных останков, или, вернее, как труп в пеленах.

Лео хотел было притронуться к существу, чтобы убедиться в его реальности, но оно подняло запеленатую руку и слегка ударило его в грудь. Его как будто отбросило. Существо показало рукой сперва вверх — то ли на вершину, то ли на небо, — затем на каменную стену перед нами.

Лео вернулся ко мне и спросил:

— Что нам делать?

— Следовать за ней, — сказал я. — Возможно, это посланница свыше. — И я показал на вершину Горы.

— Скорее, это посланница снизу, — пробормотал Лео. — Что-то наша проводница не внушает мне доверия.

Все же он махнул рукой, чтобы существо шло дальше. Очевидно, оно поняло, потому что повернуло налево и быстро и бесшумно пошло между камнями и скелетами. Через несколько сот ярдов мы достигли неглубокой расселины в скале. Эту расселину мы уже видели, она показалась нам глубиной футов в тридцать, и мы прошли мимо. Существо вошло в нее и скрылось.

— Должно быть, тень, — с сомнением сказал Лео.

— Вздор, — ответил я, — тень не может ударить в грудь. Пошли.

Он довел коня до расселины; оказалось, что в самом ее конце есть крутой поворот направо, там и стоит, ожидая нас, наша проводница. Она направилась вперед, следом за ней и мы по небольшой горловине, которая становилась все темнее, пока не закончилась то ли пещерой, то ли высеченным в скале туннелем.

Проводница подошла к нам, очевидно с намерением взять коня за повод, но при ее приближении животное захрапело и поднялось на дыбы, едва не опрокинувшись вместе со мной на спину. Когда оно опустилось на передние ноги, проводница ударила его по голове с тем же странным, нечеловеческим бесстрастием, с каким она ударила Лео; конь задрожал, весь покрылся мылом и больше не пытался сопротивляться или убежать. Проводница взяла один повод запеленатой рукой, Лео взял другой, и мы углубились в туннель.

Положение наше было не из самых приятных, ибо мы не знали, куда ведет нас эта ужасная фигура, и подозревали, что нам уготована смерть в темноте. К тому же я догадывался, что тропа узкая и проходит по самому краю пропасти, ибо я слышал, как падают на дно камешки, глубина, очевидно, была значительная, а наш бедный конь очень осторожно переставлял ноги и храпел в отчаянном страхе. Наконец мы увидели дневной свет, и никогда еще я не был так рад видеть его, хотя это и доказывало, что справа и впрямь находится пропасть и что тропа, по которой мы идем, не шире десяти футов.

Мы вышли из туннеля, сократив, очевидно, дорогу на немалое расстояние, и впервые оказались на нижнем склоне Горы; склон уходил вверх на много миль, вплоть до кромки снегов. И здесь мы тоже увидели признаки человеческой жизни: кругом были обработанные клочки земли, паслись стада горных овец и крупного рогатого скота.

Вскоре мы углубились в лощину и пошли неровной тропой вдоль берега бушующего потока. Лощина была пустынная, в полмили или более шириной, по ее склонам были разбросаны валуны самой причудливой формы. Не успели мы пройти и мили, как послышался пронзительный свист: из-за валунов выскочило человек пятьдесят. Все они были дюжие, дикого вида молодцы, по большей части рыжеволосые и рыжебородые, хотя и довольно смуглого цвета кожи, в накидках из белого козьего меха, с копьями и щитами. Такими, вероятно, представлялись древние пикты и скотты[70] глазам атакующих римлян. Они мчались вперед с громкими криками и свистом с явным намерением прикончить нас на месте.

— Ну что ж, надо опять приниматься за дело, — сказал Лео, обнажая свой меч; бежать было невозможно; они уже окружили нас со всех сторон. — Прощай, Хорейс.

— Прощай, — ответил я довольно слабым голосом, понимая теперь, что имели в виду Хания и старый шаман, когда сказали, что нас убьют, прежде чем мы сможем подняться на самый нижний склон.

Наша проводница, кто бы она ни была — призрак или живая женщина, — зашла за большой валун; я подумал, что ее роль в трагедии сыграна и теперь она удалится, предоставив нас нашей судьбе. Но я был к ней несправедлив, ибо она, видимо, для того и явилась, чтобы спасти нас от неминуемой смерти. Когда дикари были уже в нескольких ярдах от нас, она внезапно появилась на верху валуна, настоящая аэндорская ведьма, — и протянула руку. Ни слова, только это движение, но эффект был мгновенный и потрясающий.

Все дикари повалились навзничь, как будто пораженные молнией. Она опустила руку и поманила к себе рослого мужчину, видимо главаря всей шайки, он поднялся, наклонив голову, и тихо направился к ней, покорный, как побитая собака. Она что-то объяснила ему жестами, показывая на нас, показывая на далекую вершину, вновь и вновь скрещивая руки, но, насколько я мог слышать, не произнеся ни единого слова. Было совершенно ясно, что главарь понял ее, ибо он что-то сказал на своем гортанном языке. Затем он пронзительно засвистел, вся шайка поднялась и тут же рассыпалась во все стороны, так же быстро, как и нагрянула.

Проводница показала, чтобы мы шли дальше, и пошла вверх так спокойно, как будто не произошло ничего особенного.

Мы поднимались более двух часов, пока не вышли из ущелья на травянистый склон. Здесь, к нашему удивлению, мы нашли пылающий костер; над ним висел кипящий глиняный горшок, хотя не было никого, кто присматривал бы за ним. Проводница сделала знак, чтобы я слез с коня, и показала на горшок, приглашая нас отведать еду, которую, несомненно, по ее велению сварили для нас дикие горцы; я повиновался ей с большой радостью. Не забыт был и конь — для него приготовили большую охапку травы.

Пока Лео расседлывал и кормил коня, я, взяв с собой пустой глиняной кувшин, приготовленный для нас, отправился к потоку, чтобы напиться и окунуть раненую руку в ледяную воду. Облегчение было большое. По различным симптомам к этому времени я уже уверился, что клыки Хозяина повредили или сломали лишь одну из костей, что было наименьшим для меня злом. Покончив со всем этим, я наполнил кувшин водой.

Когда я возвращался, меня осенила неожиданная мысль, и, подойдя к нашей таинственной проводнице, которая стояла такая же неподвижная, как жена Лота, обращенная в соляной столп[71], я предложил ей воды, надеясь, что она откроет свое лицо. Тогда-то я впервые заметил в ней некоторые признаки человеческого существа, ибо она слегка поклонилась в знак благодарности. Если и так — тут я могу ошибаться, — в следующий же миг она повернулась ко мне спиной, отклонив мое предложение. Она не хотела, а может быть, и не могла пить. Не стала она и есть: когда Лео потом решил угостить ее едой, она точно так же отклонила и его предложение.

Между тем он успел уже снять горшок с огня, и, как только его содержимое немного остыло, мы жадно накинулись на пищу, ибо просто умирали от голода. Когда мы наелись и напились, Лео как мог перевязал мне руку, и мы отдохнули. Мы были так утомлены, что стали уже задремывать, когда на нас упала тень, и, подняв глаза, я увидел, что над нами стоит похожая на труп проводница и показывает сперва на солнце, затем на коня, как бы объясняя, что нам предстоит еще долгий путь. Мы оседлали коня и вновь двинулись вперед, немного отдохнувшие и по крайней мере уже не голодные.

До самого конца дня мы продолжали подниматься по травянистым склонам, и нигде ни одной живой души, лишь изредка пронзительный свист выдавал, что за нами следят дикие горцы. К вечеру характер местности изменился, травы здесь уже не было, одни голые скалы и среди них чахлые ели. Предгорье осталось позади, дальше надо было идти по самой Горе.

Солнце зашло, наползли сумерки. Сумерки сгустились в ночную тьму, теперь нам путь освещали звезды и неяркое мерцание дымного столба над вершиной, отраженное мантией вечных снегов. Мы упорно карабкались все выше и выше, следуя по пятам за своей неутомимой проводницей. Она и ранее выглядела таинственным неземным существом, но теперь ее вполне можно было принять за призрак: в своем белом, слегка светящемся кладбищенском одеянии, не говоря ни слова и не оборачиваясь, она бесшумно скользила среди черных скал и скрученных темно-зеленых елей и можжевельников.

Вскоре мы потеряли всякую ориентировку. Поворачивали налево, поворачивали направо, проходили по открытой местности и через тенистые рощи, наконец углубились в ущелье, которое вывело нас к большому амфитеатру — более удачного слова я не могу подобрать, — высеченному руками Природы в скалистой Горе. Это место, очевидно, использовалось для защиты от врагов, ибо тропа, ведущая к амфитеатру, была извилистой и узкой, а в самом конце ее еще обложили камнями, оставив проход лишь для одного человека. С той стороны амфитеатра к скале лепились низкие каменные дома. Перед домами, в разливе лунного света, отдельными группами полукругом стояли несколько сот женщин и мужчин: они, видимо, совершали какой-то обряд.

Сцена разворачивалась дикая. Прямо перед нами, в самом центре полукруга, возвышался рыжебородый исполин в набедренной повязке. Уперев руки в боки, он раскачивался взад и вперед, выкрикивая что-то вроде: «Хо, хаха, хо». Когда он наклонялся, наклонялись и все собравшиеся, а когда выпрямлялся, его крик «хо» подхватывали с такой силой, что звенели окрестные скалы. И это еще не все: на его косматой голове, выгибая спину и помахивая хвостом, стоял большой белый кот.

Ничего более странного, более фантастического, чем сцена, которая происходила на этой первозданной арене, освещенной яркой луной, мне еще не доводилось видеть. Рыжеволосые, полунагие мужчины и женщины, исполин-жрец, таинственный белый кот, что стоял, запустив когти в его волосы и махая хвостом, и, казалось, тоже был участником ритуала; жуткий возглас, который громко подхватывал хор, — все это производило необыкновенное впечатление. Впечатление тем более сильное, что мы не понимали происходящего, могли только предположить, что готовится какое-то жертвоприношение. Это был сущий кошмар, воспринимаемый нашими обостренными чувствами во всей его безумной, лишенной всякого значения реальности.

Открытое пространство, где дикари вершили свой непонятный обряд, было обнесено грубой каменной стеной около шести футов вышины — в стене виднелась калитка. К ней-то мы и направились, никем не замеченные, ибо по эту сторону стены росло много скрюченных сосен. Здесь, в сосновой роще, в нескольких ярдах правее калитки, наша проводница знаком велела нам остановиться.

Она подошла к стене, там, где стена была пониже, и стала наблюдать за происходящим. Вероятно, она увидела нечто для себя неожиданное и была то ли в недоумении, то ли в гневе. Придя, видимо, к какому-то решению, она жестом велела нам остаться там, где мы стоим, и коснулась закрытого лица, как бы призывая нас к молчанию. В следующий миг она исчезла. Как и куда — я даже не успел заметить: просто ее не стало видно.

— Что нам делать? — шепотом спросил Лео.

— Оставаться на месте до ее возвращения, если ничего, конечно, не случится.

Так мы вынуждены были поступить, надеясь, что конь не выдаст нас неожиданным ржанием и что наше присутствие не будет никем замечено, ибо мы были уверены, что нам угрожает смертельная опасность. Вскоре, однако, со все большим и большим интересом наблюдая за страшной сценой, которая перед нами разворачивалась, мы забыли о своих тревогах и опасениях.

Оказалось, все описанное лишь пролог к самой трагедии: жестокому суду над людьми. Так подсказывала нам догадка: крики «хо» смолкли, толпа перед великаном с котом на голове расступилась, а позади него поднялись клубы дыма — по-видимому, от разведенного в яме костра.

В образовавшийся проход ввели семь человек со связанными за спиной руками. Среди них были старик и высокая, стройная женщина, совсем еще юная. Всех семерых выстроили в ряд; они были в сильном страхе, старик упал на колени, а одна из женщин громко зарыдала. Их не трогали, очевидно, в ожидании, пока разгорится костер, и скоро он запылал яростным пламенем, высвечивая все вокруг до мельчайших подробностей.

Один из дикарей подал большой деревянный поднос рыжебородому жрецу, который сейчас уже сидел на табурете, а кот еще раньше спрыгнул ему на колени. Жрец взял поднос за ручки, и по его слову кот перескочил туда. Среди всеобщего молчания рыжебородый исполин поднялся и забормотал заклятия, обращенные к глядящему на него коту. Затем он развернул поднос так, что кот оказался к нему хвостом, и стал ходить взад и вперед, с каждым разом подходя к пленникам все ближе и ближе.

Наконец жрец протянул поднос к лицу крайнего слева пленника, кот поднялся, выгнул спину дугой и замахал передними лапами. Так он переходил от пленника к пленнику, пока не оказался перед той самой молодой женщиной, о которой я уже говорил. Кот вдруг рассвирепел, мы ясно слышали в тишине, как он шипит и фыркает. Затем он поднял передние лапы и царапнул ее по лицу; она в ужасе взвизгнула. И все стали громко выкрикивать одно слово; это слово мы поняли, потому что слышали очень похожее на Равнине. Означало оно: «Ведьма!»

Все это время палачи ждали, какую жертву выберет кот; они накинулись на молодую женщину и потащили ее к костру. Пленник, что стоял рядом с ней, как мы догадались, ее муж, пробовал ее защитить, но что мог поделать этот бедняга со связанными руками? Один из палачей повалил его ударом дубины. На какой-то миг жене удалось вырваться, она упала на него, но эти звери подняли ее и потащили к костру под дикое улюлюканье всей толпы.

— Я не могу допустить это убийство, хладнокровное убийство, — сказал Лео, обнажая свой меч.

— Лучше не вмешивайся в эту историю, — нерешительно возразил я, хотя и в моих жилах кипела вся кровь.

Не знаю, слышал он меня или нет, но в следующий миг он уже вбежал в калитку, размахивая мечом Хана и крича во все горло. Я пришпорил пятками коня и помчался за ним. Через десять секунд мы были уже в самой гуще толпы. При нашем приближении толпа раздалась в обе стороны; все смотрели на нас изумленными глазами, должно быть принимая нас за призраков.

Палачи и их жертва были уже возле костра, сложенного из смолистых сосновых кругляков в яме, которая имела восемь футов в поперечнике. Тут сидел жрец на своем табурете, с жестокой улыбкой наблюдая за происходящим и вознаграждая кота кусочками сырого мяса, которые доставал из кожаной сумки на боку; он был так глубоко поглощен этим занятием, что увидел нас лишь в последнее мгновение, совсем рядом.

Крича: «Отпустите ее, негодяи!» — Лео бросился на палачей и одним ударом отсек руку тому, кто держал женщину за шею.

Взвыв от боли и ярости, палач отпрыгнул и стоял, махая обрубком и глядя на него безумными глазами. В последующей суматохе я увидел, как жертва вырвалась из рук ошарашенных убийц и тотчас же скрылась во мгле. Колдун — он все еще держал поднос с котом — вскочил и обрушил на Лео поток яростной брани; тот помахал мечом и ответил крепкими ругательствами на английском и других языках.

И тут вдруг кот, взбешенный шумом и неожиданной помехой его пиршеству, прыгнул прямо в лицо Лео. Лео поймал его левой рукой и изо всех сил швырнул на землю, где он лежал, беспомощно корчась и визжа. Затем, осененный новой мыслью, он нагнулся, схватил это дьявольское отродье и метнул в самое сердце огня, ибо он был вне себя и уже не сознавал, что делает.

При виде подобного кощунства, а именно таким представлялся поступок Лео этим дикарям, они ахнули от ужаса и разразились громкими проклятиями. Толпа хлынула на нас, словно огромный морской вал. Я успел заметить, что Лео зарубил одного из нападающих, в следующий миг меня стащили с коня и поволокли к костру. Лео был уже около ямы, он отчаянно отбивался, ибо силен он был невероятно, и дикари все еще побаивались его.

— И дернула же тебя нелегкая убить эту тварь! — воскликнул я в идиотской запальчивости, ибо я был в полном смятении и уже ждал неминуемой смерти. Меня подтащили к самому краю ямы, пламя уже опаляло мои волосы, я чувствовал на себе его жгучее дыхание — и вдруг грубые руки, что держали меня, разжались; я упал на землю и лежал вверх лицом.

И вот что я увидел. Подле костра, вся дрожа от сдерживаемой ярости, стояла наша — так похожая на привидение — проводница; она указывала на огромного рыжеволосого колдуна. Она была уже не одна, ее сопровождали свыше двадцати человек в белых одеждах, с копьями в руках: все — черноглазые, аскетического вида, с чисто выбритыми лицами и макушками, озаренными отблесками огня.

Всю толпу охватил невыразимый ужас, недавние разъяренные быки превратились в кротких овечек, которые разбегались во все стороны, как будто завидели волка. Верховный жрец в белых одеждах, человек с милым, симпатичным лицом, постоянно освещенным улыбкой, обратился к колдуну с несколькими словами, которые я понял.

— Пес, — проговорил он ровным, размеренным и в то же время наводящим ужас голосом, — проклятый пес, зверопоклонник, как ты хотел поступить с гостями могущественной Матери Гор? А ведь тебя долго щадили, хотя и знали, что ты вершишь варварские обряды. Что ты можешь сказать в свое оправдание? Отвечай быстро, у тебя мало времени.

С воплем ужаса великан упал на колени, но не перед верховным жрецом, который его допрашивал, а перед нашей все еще дрожащей от ярости проводницей, именно к ней обращал он свои нечленораздельные мольбы о милосердии.

— Молчи! — оборвал его верховный жрец. — Она и Судия, и разящий Меч. А я ее Око и Голос. Отвечай же мне! Ты получил повеление оказать этим людям гостеприимство, а хотел бросить их в огонь, потому что они спасли жертву твоих дьявольских злоумышлений и убили это бесовское отродье, твоего выкормыша. Я все это видел. Знай же, это была нарочно устроенная западня: слишком долго ты творишь свои мерзопакостные дела.

Но злосчастный колдун все еще продолжал пресмыкаться перед нашей проводницей, умоляя ее о сострадании.

— Посланница, — сказал верховный жрец, — здесь повелеваешь ты. Объяви же свою волю!

Наша проводница медленно подняла руку и указала на костер. Колдун смертельно побледнел, застонал и повалился навзничь; он был мертв, убитый собственным страхом.

Многие успели убежать, но кое-кто еще остался; жрец холодным тоном велел им подойти ближе. Они испуганно повиновались.

— Смотрите! — сказал он, показывая на умершего колдуна. — Смотрите — и трепещите перед правосудием Матери, Хес. Знайте, что такая же судьба постигнет любого, кто посмеет нарушить ее волю, заниматься колдовством, убивать ни в чем не повинных людей. Поднимите этого дохлого пса, который был вашим вождем!

Несколько человек вышли вперед и выполнили его повеление.

— А теперь швырните его на ложе, которое он приготовил для своих жертв.

Они, пошатываясь, подошли к краю ямы, раскачали и бросили огромное тело в костер, где оно с треском погрузилось в груду пылающих сучьев.

— Слушайте, люди, — сказал жрец, — этот человек заслужил такую жестокую участь. Знаете ли вы, почему он хотел убить женщину, которую спасли иноземцы? Вы думаете, потому, что она и впрямь ведьма? Говорю вам — нет! Эта женщина красива, и колдун хотел отобрать ее у мужа, как он уже сделал со многими другими, но она отвергла его. И все же Око узрело, Голос молвил свое слово, и Посланница вынесла свой приговор. Он попался в ловушку, которую сам и расставил; то же ожидает всякого из вас, кто посмеет умышлять или творить зло.

Таков справедливый суд Хес, который она свершила, восседая на своем троне среди огней.

Один за другим испуганные дикари тихо разошлись.

После ухода последнего верховный жрец подошел к Лео и положил руку на его лоб в знак приветствия.

— Господин, — сказал он на том искаженном греческом языке, что был в ходу у придворных Калуна, — я не спрашиваю, ранен ли ты, ибо с того момента, как ты пересек священную реку и вступил в эту страну, тебя и твоего спутника охраняет незримая сила, ни человек, ни дух не могут причинить вам никакого вреда, как бы велика ни казалась грозящая вам опасность. Но на вас посмели наложить свои руки низкие людишки, поэтому Мать, которой я служу, повелела, чтобы все они были казнены у вас на глазах, если, конечно, такова ваша воля. Скажите, такова ли ваша воля?

— Нет, — ответил Лео, — они просто слепые безумцы, и мы не хотим, чтобы из-за нас пролилась их кровь. Мы просто просим, друг, — прости, как тебя зовут?

— Зовите меня Орос, — сказал он.

— Друг Орос, — подходящее имя для человека, обитающего в горах[72], — мы только просим, чтобы нас покормили, напоили и отвели к той, что ты называешь Матерью, к Оракулу, ради чьего мудрого слова мы прибыли сюда издалека.

Он ответил с поклоном:

— Еда и кров ожидают вас; завтра, после того как вы отдохнете, мне велено препроводить вас туда, куда вы хотите. Прошу вас, следуйте за мной. — И он направился мимо костра к дому, который стоял ярдах в пятидесяти от нас, пристроенный к каменной стене амфитеатра.

Это, очевидно, был дом для гостей, — во всяком случае, его приготовили для нашего ночлега: затеплили светильники и растопили очаг, ибо воздух был холодный. Дом имел две комнаты, вторая служила спальней; туда и отвел нас Орос.

— Входите, — пригласил он, — вам надо умыться, привести себя в порядок, а тебе, — обратился он ко мне, — надо подлечить руку, искусанную клыками большого пса.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я.

— Не важно, но я знаю и приготовил все необходимое для лечения, — серьезно ответил Орос.

Вторая комната освещалась и отапливалась, как и первая; кроме того, на полу в металлических тазах стояла подогретая вода, на кроватях были разложены чистые льняные одежды и темные, подбитые дорогим мехом мантии с капюшоном. Я был немало удивлен, увидев на маленьком столике баночки с мазями, повязки и деревянные шины, стало быть хозяева уже знали, что понадобится для лечения моей раны. Но я был слишком утомлен, чтобы задавать вопросы; к тому же я знал, что это бесполезно.

Орос помог мне снять мою драную одежду, осторожно размотал грубую повязку, промыл раны теплой водой со спиртом и осмотрел их взглядом опытного лекаря.

— Клыки вонзились глубоко, — сказал он, — и сломана одна небольшая кость, но все это можно залечить, хотя шрамы и останутся. — Он смазал раны бальзамом и забинтовал руку так искусно, что я не чувствовал почти никакой боли; в заключение он сказал, что наутро опухоль спадет и он вправит мне руку. Так оно и произошло.

Покончив с врачеванием, он помог мне вымыться и облачиться во все чистое, затем повесил мою руку на перевязь. Тем временем переоделся и Лео, вышли мы неузнаваемые, ничего похожего на тех перепачканных грязью и кровью бродяг, которые вошли так недавно. В первой комнате нас действительно ожидала еда, мы поели с благодарностью, не задавая никаких вопросов. Затем, полуживые от усталости, возвратились в спальню, сняли с себя верхнюю одежду, растянулись на постелях и почти сразу же уснули.

Ночью я вдруг пробудился — даже не могу сказать, в котором часу; есть люди, и я в том числе, которые просыпаются, когда кто-нибудь входит в комнату, пусть даже совершенно бесшумно. Еще не открыв глаза, я уже знал, что мы не одни. И я не ошибался. В самом углу мерцала небольшая плошка, наполненная маслом, при ее свете я различил смутную тень возле двери. Сначала я подумал, что это привидение, но потом понял, что это наша проводница в ее погребальных пеленах: она пристально смотрела на спящего Лео, — по крайней мере, так мне почудилось, ибо ее голова была наклонена в ту сторону.

Безгласная все это время, тень вдруг тихо застонала: этот ужасный стон, казалось, исторгся из самых глубин ее души.

Стало быть, наша проводница отнюдь не нема, как я полагал. Она может страдать и выражать свои страдания, как и все люди. Но что это! В избытке горя тень заломила свои запеленатые руки. По-видимому, и Лео почувствовал ее присутствие: он зашевелился, что-то забормотал во сне — так тихо, что я не мог ничего расслышать, только понял, что он говорит по-арабски. И вдруг он явственно произнес:

— Айша! Айша!

Тень подплыла к нему и замерла. Он сел, все еще продолжая спать, глаза его были закрыты. Затем он протянул руки, словно бы хотел кого-то обнять, и заговорил страстным шепотом:

— Айша! Я долго искал тебя и в жизни, и в смерти. Приди же, моя богиня! Приди же, моя желанная!

Тень подплыла еще ближе, и я увидел, что она вся дрожит и тоже простирает к нему руки.

У самой кровати она остановилась, Лео вновь улегся. Одеяло спало у него с груди, где, как всегда, висела кожаная сумочка с локоном Айши. Лео крепко спал, тень устремила взгляд на эту сумочку. И вдруг запеленатые пальцы с поразительной ловкостью открыли застежку и вытащили длинный сверкающий локон. Долго и внимательно смотрела тень на эту реликвию, потом убрала ее в сумочку; у нее был такой вид, будто она плачет. В это время спящий Лео снова вытянул руки и заговорил все тем же страстным шепотом:

— Приди же ко мне, моя дорогая, моя прекрасная, моя прекрасная!

При этих словах тень тихо вскрикнула, точно испуганная ночная птица, и выскользнула из комнаты.

Уверясь, что она ушла, я облегченно перевел дух.

Меня терзало недоумение: что все это означает? Конечно же, это не сон, а явь, ведь я хорошо сознавал все происходящее. Так что же все это означает? Кто это существо, похожее и на призрак, и на мумию, которое вызволило нас из стольких опасностей, кто эта Посланница, вселяющая во всех трепет, которая одним мановением руки может обречь на смерть дикаря-исполина? И зачем оно, это существо, пробралось к нам в комнату глухой ночью, точно некий дух, навещающий своего любимого? Почему я проснулся, а Лео продолжал крепко спать? Зачем тень извлекла локон, откуда она знала, что там хранится? И почему она упорхнула, как испуганная летучая мышь, услышав слова, полные нежности и страсти?

Жрец Орос называет нашу проводницу Посланницей и Мечом, значит она исполнительница чьей-то воли. Но чьей — не своей ли собственной? Уж не та ли она, кого мы ищем, — сама Айша? Почему же эта мысль отзывается во мне дрожью, ведь если она и впрямь Айша, значит мы достигли наконец своей цели, наши поиски окончены. Не потому ли я трепещу, что в этом существе есть что-то устрашающее, что-то сверхчеловеческое? Если в эти пелены закутана Айша, то не та Айша, которую мы знали и боготворили, — совсем иная. Я хорошо помнил Ту, чье слово закон, в ее белых покрывалах, и как еще задолго до того, как она открыла свое несравненное лицо, мы уже догадывались о ее красоте и величии, ибо никакие покрывала не могли притушить сияние ее жизненной энергии и воплощенной красоты.

Но это существо? Я не решался довести свою мысль до ее логического завершения. Конечно же, я ошибаюсь. Орос, несомненно, сказал правду — это полусверхъестественное существо, обладающее удивительными способностями; несомненно и то, что она приходила посмотреть на нас, чтобы затем рассказать о своем посещении Той (или Тому), кто наделил ее подобными способностями.

Успокаивая себя этими размышлениями, я снова уснул, — в конце концов утомление пересилило все мои сомнения и страхи. Утром, когда эти чувства утратили свою остроту, я решил, по разным соображениям, ничего не говорить Лео. И несколько дней придерживался этого решения.

Когда я проснулся, было уже совсем светло, у моей кровати стоял жрец Орос. Я сел и спросил, который час; он, улыбаясь, тихо ответил, что уже позднее утро, добавив, что он пришел вправить мою сломанную руку. Только тогда я понял, что он говорит так тихо, чтобы не разбудить Лео.

— Ему надо хорошенько отдохнуть, — сказал жрец, снимая с моей руки повязку. — Он перенес много страданий, и, — добавил он многозначительно, — возможно, ему придется перенести еще больше.

— Что ты имеешь в виду, друг Орос? — резко спросил я. — Ты же сказал, что на этой Горе мы в полной безопасности.

— Я сказал тебе, друг... — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Меня зовут Холли.

— Я сказал, друг Холли, что ваши тела в безопасности. Но я ничего не говорил об остальном. Человек не только плоть и кровь. У него есть и ум и душа, — и они не защищены от ран.

— И кто же может их ранить? — спросил я.

— Друг, — ответил он серьезно, — ты и твой спутник — в заколдованной стране; будь вы случайно забредшими сюда скитальцами, вы были бы уже давно мертвы, но вы не случайные скитальцы, вы стремитесь сбросить покров с вековых тайн. Об этом здесь знают, и, возможно, вы достигнете цели. Но то, что вы обнаружите, сбросив покров, может не только ввергнуть вас в отчаяние, но и поразить безумием. Скажи, вы не боитесь?

— Не очень сильно, — ответил я. — Мы с моим приемным сыном видели много необыкновенного и странного и, как видишь, остались живы. Мы видели величественное сияние Источника жизни, были в гостях у Бессмертия, наблюдали, как Смерть все-таки восторжествовала над Бессмертием, хотя и пощадила нас, смертных. Пристало ли нам праздновать труса? Нет, мы должны шествовать навстречу своей судьбе.

Слушая меня, Орос не выказывал ни любопытства, ни изумления, как если бы я сообщал ему нечто уже известное.

— Хорошо. — Он улыбнулся и почтительно склонил бритую голову. — Через час вы отправитесь навстречу своей судьбе. Прости меня за предупреждение — мне было велено предостеречь вас, возможно, чтобы испытать вас. Нужно ли повторить это предупреждение господину?.. — И он опять посмотрел на меня.

— Лео Винси, — подсказал я.

— Лео Винси, да, Лео Винси, — повторил он, как будто уже знал имя, но оно выскользнуло у него из памяти. — Но ты не ответил на мой вопрос. Следует ли мне повторить предупреждение?

— Я думаю, нет никакой необходимости, но ты можешь это сделать, когда он проснется.

— Я, как и ты, думаю, что это излишне, ибо — прости за сравнение — если уж волк не боится, — он посмотрел на меня, — то тигр, — тут он перевел взгляд на Лео, — и подавно не испугается... Смотри, опухоль спала, раны подживают. Сейчас я завяжу руку, и через несколько недель кость будет такой же крепкой, какой была перед тем, как ты встретился с Ханом Рассеном и его псами... Кстати, ты скоро его увидишь — его самого и его прелестную жену.

— Увижу его? На этой Горе мертвые воскресают?

— Нет, но некоторых приносят сюда для погребения. Это привилегия правителей Калуна; и, по моим предположениям, Хания хочет также задать кое-какие вопросы Оракулу.

— Кто этот Оракул? — с любопытством спросил я.

— Оракул, — уклончиво ответил он, — это Голос. Так было всегда.

— Да, Атене мне говорила, но если есть Голос, должен быть и Говорящий или Говорящая. Не та ли это, кого ты называешь Матерью?

— Возможно, друг Холли.

— Эта Мать — дух?

— По этому поводу существует разномыслие. Так сообщили тебе на Равнине? Но и горные племена думают то же самое. И для подобного предположения есть свои основания, ведь все мы, живущие, — плоть и дух. Ты можешь составить собственное мнение — мы его обсудим... С твоей рукой все в порядке. Только береги ее; смотри, твой спутник просыпается.

Через час мы двинулись дальше, продолжая подъем. Меня вновь усадили на того же, но почищенного, накормленного и отдохнувшего коня, который принадлежал Хану; Лео же предложили сесть в паланкин. Но он отказался, заявив, что чувствует себя хорошо и не хочет, чтобы его несли, точно слабую женщину. Он пошел рядом с моим конем, опираясь на копье. Мы прошли мимо ямы, где накануне пылал костер, — она была полна белого пепла, в грудах которого находились останки колдуна и его ужасного кота; всю процессию по-прежнему возглавляла проводница в белых пеленах; едва завидев ее, все жители селения падали ниц и не вставали, пока она не проходила мимо.

Но одна молодая женщина, прорвав окружение жрецов, подбежала к Лео, бросилась перед ним на колени и поцеловала ему руку. Женщина была та самая, которую он спас: благородного вида, с пышной копной рыжих волос; рядом с ней был и ее муж, на его руках все еще багровели рубцы от веревок. Наша проводница — уж не знаю, каким образом, — заметила это происшествие. Она обернулась и сделала знак, который Орос хорошо понял.

Он подозвал женщину и строго спросил ее, как смеет она, недостойная, притрагиваться к чужеземцу губами. Она ответила, что поступила так, потому что ее сердце переполнено благодарностью. Орос сказал, что только поэтому ее и прощают; более того, в награду за перенесенные ими муки ее муж возводится в сан вождя племени — таково милостивое соизволение Матери. Он велел всему племени беспрекословно повиноваться новому вождю в соответствии с их обычаями; в случае же если он будет вести себя неподобающим образом, надлежит немедленно о том донести и он понесет наказание. И Орос махнул рукой, приказав паре отойти, и пошел дальше, не слушая ни их изъявлений благодарности, ни радостных криков толпы.

Когда мы проходили по той же самой расселине, что и вчера, но только в обратную сторону, мы услышали звуки торжественного пения. Вскоре, за поворотом, мы увидели процессию, которая двинулась нам навстречу по мрачной горловине, где и днем не показывалось солнце. Впереди ехала не кто иная, как прекрасная Хания, за ней — ее старый дядя, шаман, далее тянулась вереница бритых жрецов в белых одеждах: они несли гроб с телом Хана — покойник лежал с открытым лицом, обряженный во все черное. Мертвый он выглядел более пристойно, чем при жизни: этот безумный, распутный человек обрел в смерти что-то похожее на достоинство.

Так состоялась наша встреча. При виде нашей проводницы в ее белых пеленах конь Хании взвился на дыбы, и я испугался, что всадница упадет. Но ударом хлыста и повелительным окриком она заставила коня смириться.

— Кто эта старая ведьма в белом тряпье, которая смеет преграждать путь самой Хании Атене и ее покойному повелителю?! — воскликнула она. — Мои гости, я вижу, вы в дурном обществе; если вы будете следовать за этим злым духом, вам не миновать беды. И ваша проводница, должно быть, сущий урод, иначе она не прятала бы своего лица.

Шаман потянул Ханию за рукав, а жрец Орос с поклоном попросил ее не произносить слов столь кощунственных — кто знает, куда их может занести ветер. Но в Атене клокотала необъяснимая ненависть, и она никак не унималась, обращаясь к нашей проводнице без всякой почтительности.

— А мне все равно, куда их занесет ветер, — кричала она. — Сними с себя это тряпье, колдунья: в такое обряжают только труп, чтобы не видеть его безобразия. Покажись в своем истинном облике, ночная сова; уж не думаешь ли ты испугать меня этим лохмотьем, в которое закутывают мертвецов, да ты и есть мертвец.

— Замолчи, госпожа, умоляю тебя, замолчи, — попросил Орос, чья всегдашняя невозмутимость была поколеблена. — Она сама Посланница, облеченная высшим могуществом.

— Все ее могущество бессильно против меня, Хании Калуна, — ответила Атене. — Так я думаю. Да и какое у нее могущество? Пусть она его покажет. А если могущество и есть, то не ее собственное, а этой горной ведьмы, которая прикидывается духом и всякими колдовскими штучками сманила моих гостей, — она показала на нас, — да еще и погубила моего мужа.

— Замолчи, племянница! — вскричал старый шаман, чье морщинистое лицо побелело от ужаса; Орос же воздел руки, как бы взывая к некой незримой силе:

— О ты, всевидящая и всеслышащая, будь милосердна, молю тебя, прости эту безумицу, дабы кровь гостьи не обагрила руки твоих слуг и не потерпела урона в глазах людских древняя честь служения тебе.

Так он молил, но, хотя его руки были подняты к небу, его глаза, как, впрочем, и наши, были устремлены на проводницу. Я увидел, что она тянет вверх руку точно таким же жестом, каким убила, вернее, обрекла на смерть колдуна. Но затем, видимо передумав, она указала на Ханию. Не пошевелилась, не произнесла ни слова, лишь указала на Ханию — и в тот же миг гневные слова застыли на устах Атене, ее глаза утратили яростный блеск, кровь отхлынула от щек. Да, она стала такой же бледной и безмолвной, как и тело, что покоилось в гробу позади нее. Укрощенная невидимой силой, она хлестнула коня с таким бешенством, что он молнией пронесся мимо нас в селение, где должна была остановиться погребальная процессия.

Когда шаман Симбри проезжал мимо Ороса, жрец схватил его коня за узду и сказал:

— Мы уже встречались с тобой, шаман, еще когда хоронили отца твоей госпожи. Предупреди же ее, чтобы она не смела больше так отзываться о властительнице этой страны: ты-то знаешь, как велико ее могущество. Передай ей от меня, что, не будь она вестницей смерти, чья особа, как известно, неприкосновенна, она наверняка разделила бы участь своего господина. Прощай, завтра мы поговорим вновь. — И, отпустив узду, Орос пошел дальше.

Вскоре траурная процессия была уже на большом отдалении от нас; мы вышли из горловины и направились вверх по склону, к нижнему краю сверкающих снегов. В тот миг, когда мы выбрались из темного ущелья, где нависающие сосны преграждали доступ дневному свету, мы вдруг хватились нашей проводницы: она куда-то исчезла.

— Уж не вернулась ли она, чтобы усмирить Ханию? — спросил я у Ороса.

— Нет, — слегка усмехнулся он, — я думаю, что она поспешила вперед, чтобы предупредить о приближении гостей Хесеа.

— В самом деле? — ответил я, пристально разглядывая голые склоны, где и мышь не могла бы проскользнуть незамеченной. — Понимаю — она поспешила вперед.

На том разговор и кончился. И все же я так и не понял: как она скрылась. Может быть, нырнула в одну из многочисленных пещер и галерей, которыми, как соты, была пронизана вся Гора.

Подъем продолжался до самого вечера; мы медленно приближались к краю снегов; все это время мы расспрашивали жреца Ороса обо всем нас интересовавшем. Вот что мы от него узнали.

В самом начале мира, так сказал Орос, тысячи и тысячи лет назад, на Горе господствовал культ огня; во главе этого культа стояла женщина, верховная жрица. Однако около двадцати веков назад страна была захвачена военачальником Рассеном, который объявил себя Ханом Калуна. Рассен привел с собой новую верховную жрицу, которая поклонялась египетской богине Хес, или Исиде. Эта женщина заменила чистый и простой культ огня на новую религию, которая сочетает некоторые старые обряды с поклонением Духу жизни, или Природе, чьей земной представительницей и является жрица.

Об этой жрице Орос не хотел сказать ничего, кроме того, что она «никогда не отсутствует», но мы все же выяснили, что, когда жрица умирает, или, как он выразился, «предается сожжению», ее место занимает родная или приемная дочь, все под тем же именем Хес, Хесеа или Мать. Когда мы полюбопытствовали, увидим ли мы эту «Мать», он ответил, что она очень редко являет свой лик. О том, как она выглядит, и о ее атрибутах он сказал только, что ее обличье постоянно меняется и, когда пожелает, она пускает в ход «все свое могущество».

Вся община, по его словам, насчитывает всегда ровно триста жрецов и столько же жриц. Желающим разрешается жениться или выйти замуж, из их детей и вырастают новые поколения жрецов и жриц. Поэтому они отличаются своими расовыми особенностями от всех остальных. Это, собственно, было ясно и без его объяснений; все, кто составлял наш эскорт, очень походили друг на друга: утонченно-красивые, темноглазые, с четко вылепленными чертами лица и оливковой кожей, они могли быть потомками восточных вельмож с примесью египетской или греческой крови.

Мы спросили Ороса, человеческими ли руками создан этот огромный каменный Знак жизни, возносящийся над вершиной Горы. Он ответил: нет, это творение самой Природы, а сноп света, проникающий иногда через петлю, исходит от огня, бушующего в кратере вулкана. В гигантской каменной скале первая жрица узнала знакомый египетский Знак жизни; под ним она и расположила свои жертвенники.

Гора с ее широкими склонами и прилегающими землями населена множеством полудиких людей, признающих верховную власть Хесеа, приносящих ей все необходимое, включая еду и металлы. Жрецы, однако, выращивают много скота и зерна, даже на затененных участках; металлы же они обрабатывают собственными руками. Их власть зиждется на чисто моральной основе; в течение многих веков Община не вела никаких завоевательных войн, а сама Мать ограничивается лишь наказанием преступников — мы уже видели, как это делается. Жрецы не несут никакой ответственности за мелкие стычки между племенами и обитателями Равнины; вождей, которые их ведут, смещают, если, конечно, они не стали жертвами нападения. Но все племена приносят клятву защищать Хесеа и Общину и, несмотря на внутренние распри и междоусобицы, готовы погибнуть за нее все до последнего. Но они убеждены, что надвигается решительная война между жрецами Горы и обитателями Калуна, и уже делают все необходимые приготовления.

Таковы были сообщенные им сведения, и все дальнейшее подтвердило их достоверность.

К закату мы достигли большой, в несколько тысяч акров, чаши, расположенной ниже снегов и наполненной плодородной землей, смытой, как я полагаю, с верхних склонов. Это место — оно находилось с юго-западной стороны Горы — и самой своей конфигурацией, и нависающими скалами было хорошо укрыто от холодных ветров, и даже на такой высоте здесь снимали обильные урожаи пшеницы и других злаков, выращиваемых обычно в странах с умеренным климатом. Поля принадлежали Общине и были прекрасно возделаны. В эту долину, снизу она была невидима, мы вошли через узкий проход, который можно легко оборонять от целой армии.

Не буду описывать другие особенности долины, скажу только, что почва здесь подогревается вулканическим теплом, а если время от времени случаются извержения, то потоки лавы проходят севернее или южнее.

Миновав поля, огороды и сады, мы подошли к небольшому городку с красивыми домами из базальта. Здесь обитали жрецы, здесь они находились, если не исполняли священные обязанности; но горцам и чужеземцам путь в это место был строго заказан.

Идя по главной улице, мы уперлись в отвесный каменный склон, где был высечен портал с массивными железными воротами поистине фантастической работы. Тут, прихватив с собой моего коня, наш эскорт повернул обратно — и мы остались одни вместе с Оросом. При нашем приближении ворота открылись сами. С какими чувствами мы вошли внутрь — я даже не берусь описывать; пройдя по короткому темному коридору, мы оказались перед высокими окованными дверями. Они также растворились сами; в следующий миг мы попятились назад, пораженные и полуослепленные ярчайшим светом, который хлынул нам в глаза.

Попробуйте представить себе неф самого большого алтаря, что вам когда-либо приходилось видеть, удвойте, утройте его размеры — и вы получите кое-какое представление о храме, где мы очутились. Можно предположить, что некогда здесь была огромная пещера, но кто может сказать с уверенностью? И гладкие стены, и многочисленные колонны, что возносились к сводчатому потолку далеко вверху, были плодом труда людей, давно уже умерших, вне всякого сомнения тех огнепоклонников, что жили здесь тысячи лет назад.

Но самое любопытное — как освещался этот огромный храм; ни за что не догадаетесь. С помощью витых столбов пылающего огня. Я насчитал восемнадцать, но, может быть, их было и больше. Они поднимались из отверстий в полу, как бы отделяя своими рядами боковые приделы. Огненные столбы возносились до самого потолка, одинаково высокие и широкие, — так могуч был напор газа; верхушки их терялись в вытяжных трубах, проделанных в толще Горы. От огня не исходило ни запаха, ни дыма, ни хотя бы тепла, которое было бы хорошо ощутимо в большом холодном Святилище, — лишь ослепительно-белый, как от расплавленного чугуна, свет и такое громкое шипение, будто здесь собрались тысячи и тысячи разгневанных змей.

Во всем этом обширном Святилище не было ни единой души, и если бы не этот шипящий звук, который заполнял все кругом, стояла бы мертвая тишина; мы были подавлены этим ужасающим величием.

— Неужели эти свечи никогда не гаснут? — спросил Лео у Ороса, прикрывая ослепленные глаза.

— Как они могут погаснуть? — ответил жрец своим ровным, бесстрастным тоном, как бы констатируя очевидный факт. — Ведь они питаются от вечного огня, которому поклонялись строители храма. Так они горели с самого начала и так будут гореть вечно, хотя при желании мы можем гасить их свет[73]. Следуйте за мной, я покажу вам кое-что еще более поразительное.

Мы последовали за ним в благоговейном молчании — три маленькие, жалкие фигуры, такие одинокие в этом грандиозном Святилище, озаренном молнийным светом. Мы уже подошли к дальней стене, когда увидели, что направо и налево отходят такие же гигантские приделы, освещенные все тем же необыкновенным способом. Орос велел нам остановиться; пока мы стояли в ожидании, с обеих сторон послышалось торжественное пение, и мы увидели, что из глубины приделов к нам направляются процессии жрецов в белых одеяниях.

Обе процессии шли медленно, очень медленно; когда они приблизились, мы увидели, что справа идут жрецы, а слева — жрицы, и тех и других было около ста.

Жрецы выстроились перед нами шеренгой; жрицы встали позади, тоже шеренгой; все они пели какой-то древний, глубоко волнующий гимн; затем по знаку Ороса мы двинулись дальше — по узкой галерее, которая замыкалась двойными деревянными дверями. При нашем приближении и эти двери растворились: перед нами открылось самое дивное чудо во всей этой изумительной святыне — большая эллипсоидная апсида[74]. Только теперь мы поняли: планировка храма повторяет форму каменной скалы на вершине Горы, и, как мы догадались, размеры были те же самые. По всему эллипсу, с одинаковыми промежутками, горели огненные столбы, однако было пусто.

Впрочем, не совсем, в дальнем конце апсиды, между двумя огненными столбами, стоял простой квадратный алтарь размером с небольшую комнату, задернутый впереди шитыми серебром занавесями. Сверху, на фоне полированной черной скалы, высилась большая серебряная статуя, вся в отсветах пламени.

Описать это прекрасное творение искусства — дело почти непосильное. Статуя изображала задрапированную в покрывала крылатую женщину зрелых лет, чьи очертания поражали своей чистотой и грациозностью; крылья были выгнуты вперед, и между ними, под их прикрытием, мы увидели малютку-мальчика: мать прижимала его к груди левой рукой, правая же ее рука была протянута к небу. Это был, очевидно, образ Материнства, но как передать то, что было запечатлено в ее лице и в личике ребенка?

Начну с младенца, маленького крепыша, пышущего здоровьем и радостью жизни. Он только что проснулся, и во сне ему привиделся кошмар, будто на него пала темная тень Смерти и Зла. Страх таился в его милых губках, щеки еще трепетали. Обвив ручонкой шею матери и прильнув к ее груди, как бы умоляя о защите, другая его ручонка с вытянутым пальчиком, направленная вниз назад, указывала, откуда исходит опасность. Но кошмарный сон быстро забывался, обращенные вверх глаза уже выражали вновь обретенное доверие, мир и спокойствие.

Теперь о матери. Она не посмеивалась над его страхами, не укоряла его, напротив, ее прелестное лицо было озабоченно и встревоженно. И в то же время выражало неизменную нелепость, непобедимую силу, готовность защитить и своего ребенка, и все другие беспомощные существа от любого зла. Необыкновенно выразительны были большие спокойные глаза, полураскрытые губы нашептывали о незыблемой, неумирающей надежде, а вскинутая рука указывала на источник этой надежды. Вся ее задумчивая поза была исполнена любви, человечности, столь глубокой, что она казалась уже божественной; трепещущие крылья готовы были вознести ее в широко распахнутые небеса. Ноги, к которым были прикреплены крылья, несли свое богоданное бремя с необыкновенной легкостью: они уже как будто достигли обители вечного успокоения, такой далекой от всех земных ужасов.

В сущности, это было изображение испуганного младенца в объятиях матери, но какой-то безвестный гений сумел вложить в это изображение простую символику, понятную даже самым неискушенным умам, — богиня спасает человечество.

Пока мы любовались завораживающей красотой статуи, жрецы и жрицы стали вперемежку расходиться налево и направо, образуя большой круг внутри кольца огненных столбов, что горели по всей святыне. Окружность была так велика, что жрецы и жрицы стояли с большими промежутками и походили на одиноких маленьких детей, а их пение доносилось до нас, как отголоски со дна пропасти. Впечатление от этой святыни и затерявшихся в ней жрецов было не только восторженное, но и угнетающее, я, по крайней мере, испытывал что-то вроде страха.

Орос подождал, пока последний жрец займет предназначенное ему место. Затем повернулся и сказал с обычной своей кротостью и почтительностью:

— Подойдите, дорогие странники, и приветствуйте Мать. — Он указал на статую.

— Где же она? — спросил Лео шепотом, ибо здесь мы не смели говорить громко. — Я никого не вижу.

— Хесеа обитает там, — сказал Орос и, взяв нас обоих за руки, повел через огромную пустую апсиду к алтарю в дальнем ее конце.

Пение зазвучало громче, в него вплелись радостные, торжествующие ноты, и мне даже почудилось — вероятно, только почудилось, — что огненные столбы засверкали еще ярче.

Мы пересекли всю апсиду; отпустив наши руки, Орос трижды простерся перед алтарем. Встал и, отойдя назад, молча застыл с опущенной головой и сплетенными пальцами. Мы тоже молчали; наши сердца, как чаша с вином, были наполнены смешанной надеждой и страхом.

Неужели наши мучительные странствия окончились? Увенчались ли долгие поиски успехом, или же, может быть, мы запутались в паутине какой-то удивительной мистерии и сейчас соприкоснемся с тайной новой религии? Позади остались годы поисков, позади остались тягчайшие испытания духа и тела — и наконец нам предстоит узнать, не напрасно ли оказалось все нами пережитое? Да и Лео узнает, исполнится ли данное ему обещание, или та, которую он боготворит, — лишь утраченная тень, которую можно найти уже за Вратами смерти. Удивительно ли, что он весь дрожит и бледен как полотно в ожидании рокового мгновения?

Над нами, казалось, пролетали часы, годы, века, целые эпохи, а мы все стояли перед сверкающими серебряными занавесями, которые скрывали от нас черный алтарь, увенчанный сияющим изваянием его загадочной, как сфинкс, хранительницы с лицом, где застыла улыбка вечной любви и сострадания. В то время как мы барахтались в темных водах сомнений, перед нами проходило все минувшее. Событие за событием, во всех подробностях, вновь разворачивалась та эпопея, которая началась в пещерах Кора; наши мысли давно уже были созвучны, и каждый из нас читал в душе у другого, как в своей собственной.

И тут мы поняли, что наши мысли открыты не только для нас, но и для кого-то третьего. Мы не видели ничего, кроме алтаря и статуи, не слышали ничего, кроме медленного пения жрецов и жриц и змеиного шипения огня. Но мы знали, что наши сердца — открытая книга для Той, что наблюдала за нами, стоя под сенью крыльев Матери.

Занавеси раздвинулись. Перед нами была небольшая алтарная, высеченная в большом черном камне; в самом ее центре — трон. Женская фигура, вся с головой в волнах белого покрывала, спадающего на мраморные ступени. В полутьме, которая царила в алтарной, мы видели только, что под складками покрывала Оракул держит в руке драгоценный скипетр с петлей наверху.

Повинуясь какому-то властному импульсу, мы, как и Орос, опустились на колени. Послышался тихий звон — как будто бы звенели колокольчики, и, подняв глаза, мы увидели, что Оракул протянул к нам свой скипетр в форме систра. Раздался негромкий, отчетливый и, как мне показалось, слегка дрожащий голос. Говорил он на греческом языке, куда более чистом, чем у всех остальных.

— Добро пожаловать, странники; я знаю, вы прибыли в эту древнюю святыню издалека и, хотя, несомненно, исповедуете другую религию, не стыдитесь отдать долг поклонения той недостойной, что является сейчас Оракулом, хранительницей тайн. Встаньте, у вас нет причин опасаться меня, ведь это я послала свою проводницу и слуг, чтобы они привели вас в Святилище.

Мы медленно поднялись и стояли безмолвно, не зная, что сказать.

— Приветствую вас, странники, — повторил голос. — Скажи мне, — скипетр показал на Лео, — как тебя зовут?

— Лео Винси.

— Лео Винси? Красивое имя, вполне достойное человека столь благородной наружности. А как зовут тебя, спутник Лео Винси?

— Хорейс Холли.

— Так скажите же мне, Лео Винси и Хорейс Холли, чего вы ищете здесь, у нас в стране?

Мы переглянулись, и я сказал:

— Это долгая и странная история. Но как мне называть тебя, о Оракул?

— Тем именем, которым меня здесь называют, — Хес.

— О Хес, — начал я, а сам подумал: «Каким именем, любопытно, называлась она прежде?»

— Я хочу слышать эту историю, — перебила она, и я уловил нетерпение в ее голосе. — Не всю, конечно, ибо я знаю, что вы оба устали, хотя бы часть. Жизнь в этом доме благочестивых размышлений однообразна, о чужеземцы; и ни одно сердце не может жить только минувшим. Я с удовольствием послушаю о том, что происходит в мире. Расскажи же мне, Лео, как можно короче, но только истинную правду, ибо в присутствии Той, чьей Посланницей я являюсь, нельзя говорить ничего, кроме правды.

— О жрица, — заговорил он с обычной своей лаконичностью, — я повинуюсь. Много лет назад, когда я был совсем еще молод, мой друг и приемный отец и я, прочитав древнюю надпись, отправились в дикую страну и там нашли некую божественную женщину, Что сумела восторжествовать над временем.

— Эта женщина была безобразной дряхлой старухой?

— Я сказал, о жрица, что она восторжествовала над временем, а не пала его жертвой, ибо она обрела дар бессмертной молодости. Нет, она не была безобразна, наоборот, в ней, казалось, воплотилась сама красота.

— И поэтому, иноземец, ты поклонялся ей, как это свойственно мужчинам?

— Не поклонялся — просто любил ее, это не одно и то же. Вот жрец Орос поклоняется тебе, зовет тебя Матерью. А я любил эту бессмертную женщину.

— И ты все еще любишь ее? Нет, любовь не долговечна.

— Да, я все еще люблю ее, хотя она умерла.

— Как так? Ты же сказал, она бессмертна.

— Может быть, это была только иллюзия, видимость смерти, на самом же деле это был переход, перевоплощение. Как бы то ни было, я потерял ее и вот уже много лет как пытаюсь найти.

— Почему же ты ищешь ее здесь, на моей Горе, Лео Винси?

— Потому что мне было видение, это видение и привело меня сюда — посоветоваться с Оракулом. Я хочу узнать о судьбе потерянной возлюбленной, а это можно сделать только здесь, и нигде больше.

— А ты, Холли, ты тоже любишь эту бессмертную женщину, чье бессмертие, однако, склонилось перед смертью?

— О жрица, — ответил я, — я тоже поклялся принять участие в поисках; куда бы ни направился мой приемный сын, я следую за ним. А он ищет утраченную красоту...

— Стало быть, ты следуешь за ним. И оба вы ищете утраченную красоту, как и все мужчины, эти слепцы и безумцы.

— Нет, — возразил я, — будь они слепцами, они не смогли бы различить красоту, а будь они безумцами, они не смогли бы оценить ее, даже если бы и видели. Только мудрецам дано видеть и понимать, Хес.

— Я вижу, ты скор на ответ и находчив, о Холли, как... — Не договорив, она вдруг спросила: — Скажите мне, оказала ли вам должное гостеприимство моя слуга Хания; послала ли она вас сразу ко мне, как я ей велела?

— Мы не знали, что она твоя слуга, — ответил я. — Гостеприимство она оказала нам более чем достаточное, мы бежали из ее города, а по пятам за нами гнался ее муж Хан со своими палачами-псами. Но скажи, жрица, что ты знаешь о нашем путешествии сюда?

— Немногое, — небрежно обронила она. — Более трех лун назад мои лазутчики заметили вас в дальних горах; ночью они подползли ближе и подслушали ваш разговор — вы как раз говорили о цели своего путешествия, они тут же вернулись и доложили мне обо всем. И я повелела Хании Атене и этому старому колдуну, ее двоюродному деду, Хранителю ворот, чтобы они встретили вас за древними воротами Калуна и как можно быстрее послали сюда. Для людей, жаждущих получить ответ на свой вопрос, вы не очень-то торопились.

— Мы очень торопились, о Хес, — сказал Лео, — и если твои лазутчики смогли перейти через горы, где нет ни одной живой души, и спуститься в эту адскую пропасть, они должны были доложить тебе о причине нашей задержки. А нас, прошу тебя, не спрашивай.

— Что ж, я спрошу у самой Атене, она ждет у входа; уж она-то мне ответит, — холодно произнесла Хесеа. — Орос! Введи Ханию — и побыстрее!

Жрец повернулся, поспешил к деревянным дверям, через которые мы вошли в святыню, и исчез.

Наступила тишина, затем Лео — он явно нервничал — сказал по-английски:

— Хорошо бы оказаться сейчас в каком-нибудь другом месте: разговор будет пренеприятнейший.

— Не думаю, — ответил я, — а если и будет, то это, может быть, к лучшему: в таких вот неприятных разговорах часто выясняется правда, а она нам так нужна... — Тут я запнулся, вспомнив, что это странная женщина утверждала, будто ее лазутчики подслушали, о чем мы разговаривали в горах, но ведь мы говорили только по-английски.

Мои опасения оказались вполне обоснованными, ибо Хесеа спокойно повторила за мной:

— Ты прав, Холли, в неприятных разговорах, как вино из порванного бурдюка, нередко выплескивается истина.

Она замолчала; излишне говорить, что я не настаивал на продолжении этой беседы.

Двери распахнулись, вошла процессия людей в черном, за ней следовал шаман Симбри, за ним восемь жрецов несли гроб с телом Хана. Гроб сопровождала Атене, с головы до пят закутанная в черное покрывало, а в самом конце шествовала еще группа жрецов. Перед алтарем гроб поставили на пол, жрецы отошли назад. Атене и Симбри остались перед гробом одни.

— С какой просьбой обращается ко мне мой вассал Хания Калуна? — холодно осведомилась Хесеа.

Атене шагнула вперед и с явной неохотой преклонила колена:

— О Древняя Мать! Я чту твою священную миссию, как чтили многие поколения моих предков. — Она наклонила голову. — Мать! Этот покойник имеет право на погребение в огненном кратере твоей священной Горы: это право было с самого начала даровано всем нашим правителям.

— Да, это право даровано всем правителям, — подтвердила Хесеа, — еще моими предшественницами; не будет в нем отказано ни твоему покойному господину, ни тебе, Атене, когда пробьет твой час.

— Благодарю тебя, о Хес, и молю, чтобы ты письменно закрепила это право, ибо твоя почтенная глава убелена уже снегом старости и не сегодня завтра ты покинешь нас. Посему вели писцам занести свое повеление в книгу законов, дабы та Хесеа, что сменит тебя, могла свершить погребальный обряд, когда придет для него время.

— Перестань, — остановила ее Хесеа. — Перестань изливать свою желчную злобу по поводу того, что тебе следует почитать, о глупое дитя. Может быть, завтра огонь поглотит и недолговечную молодость и красоту, которыми ты так гордишься. Повелеваю тебе: замолчи; расскажи мне, каким образом погиб твой господин.

— Спроси этих странников, что были его гостями: его кровь — на их руках и взывает к отмщению.

— Я убил его, — сказал Лео, — ради спасения собственной жизни. Он хотел затравить нас своими собаками; вот следы их клыков. — Он показал на мою руку. — Жрец Орос знает, он перевязывал раны.

— Как же это случилось? — спросила Хесеа у Атене.

— Мой господин был не в своем уме, — смело ответила Атене. — У него было жестокое развлечение — охотиться на людей.

— Так. И к тому же твой господин ревновал? Я вижу, твои уста готовы изрыгнуть ложь, — не лги! Лео Винси, ответь мне ты... Нет, нет, я не хочу, чтобы ты разглашал тайны женщины, которая предлагала свою любовь. Говори ты, Холли, — и только правду.

— Правда такова, о Хес, — ответил я. — Эта госпожа и ее родственник — шаман Симбри спасли нас от гибели в водах реки, что протекает на дне ущелья, рядом с Калуном. Оба мы занемогли, за нами заботливо ухаживали, но Хания полюбила моего приемного сына.

Жрица зашевелилась под своим полупрозрачным покрывалом, и Голос спросил:

— А не полюбил ли и твой приемный сын Ханию, как полюбил бы любой другой мужчина на его месте, ибо она, без сомнения, очень хороша собой?

— Спроси его сама, о Хес. Я только знаю, что он стремился бежать от нее и в конце она потребовала, чтобы он сделал выбор между женитьбой и смертью, и дала ему один день на размышление. Каким образом она собиралась освободиться от своего супруга — я не знаю. С помощью Хана, который сильно ее ревновал, мы бежали из города. И тогда Хан, человек безумный и вероломный, пустил по нашему следу собак. Мы убили его и, ускользнув от преследования этой госпожи и ее родственника-шамана, добрались до Долины Костей; там нас встретила проводница с закутанной головой; она повела нас дальше и дважды спасла нашу жизнь. Вот и весь рассказ.

— Что ты можешь на это сказать, женщина? — угрожающе спросила Хесеа.

— Немногое, — не дрогнув, ответила Атене. — Долгие годы я была связана замужеством с безумцем, грубым животным, а этот человек был мне люб, я была люба ему; естественно, что в нас заговорил голос Природы. Но он, видимо, испугался мести Рассена, а может быть, его отговорил этот Холли — жаль, что его не растерзали собаки! Они бежали из города и оказались здесь, на твоей Горе. Но мне надоел этот разговор; разреши мне удалиться, чтобы отдохнуть перед завтрашним обрядом.

— Ты утверждаешь, Атене, — сказала Хесеа, что в этом человеке и в тебе заговорил голос Природы, что его сердце — твое, но ведь он как будто бы не трус, неужто же он покинул тебя из страха перед твоим господином? Скажи, эта прядь волос, что он хранит в сумочке на груди, — залог твоей любви?

— Не знаю, что он прячет в своей сумочке, — угрюмо заявила Хания.

— И все же, когда он лежал больной в доме над воротами, он сравнивал эту прядь с твоими волосами — теперь припоминаешь?

— Я вижу, Хес, он выболтал тебе все наши тайны, хотя большинство мужчин хранят их в своей груди. — Она презрительно покосилась на Лео.

— Я ни о чем не рассказывал ей, Хания! — запальчиво воскликнул Лео.

— Нет, странник, ты мне ничего не говорил; обо всем этом поведала мне моя мудрость: от нее ничто не укроется. Неужто ты надеялась, Хания, скрыть правду от всевидящих глаз Хесеа, Властительницы Горы? Можешь не утруждать себя признанием, я знаю все — и знала с самого начала. Так и быть, прощаю тебе ослушание, а обращать внимание на твои лживые увертки — ниже моего достоинства. По своим собственным соображениям я, пренебрегающая временем, позволила тебе держать в плену моих гостей и даже пытаться с помощью угроз завоевать любовь одного из них. — Она помолчала, затем бесстрастно добавила: — Мало того что ты виновата, женщина, ты еще смеешь мне лгать здесь, в этом Святилище.

— Хотя бы и так, — последовал дерзкий ответ. — Уж не любишь ли ты этого человека сама? Это чудовищно. Против подобного непотребства восстанет сама Природа! Не дрожи от ярости! Я знаю, Хес, что ты способна на любое зло, но я также знаю, что я твоя гостья и в этом священном месте, под символом вечной Любви, ты не посмеешь пролить кровь. К тому же ты не можешь причинить мне вреда, Хес, ибо я равна тебе могуществом.

— Атене, — сдержанно ответил Голос, — если бы только пожелала, я могла бы уничтожить тебя прямо здесь. Но ты права, я не причиню тебе вреда, бессовестная слуга. Я отправила тебе — через этого звездочета, шамана Симбри, — повеление встретить моих гостей и немедленно препроводить их в святыню. Как ты посмела ослушаться? Говори, я хочу знать.

— Так знай. — Хания заговорила серьезным голосом, уже без горечи и лжи. — Я ослушалась потому, что этот человек не твой, а мой, только мой, потому что я люблю его, и люблю еще с древних времен. С тех самых пор, как наши души появились на свет; и он любит меня. Так подсказывает мне мое сердце, так подсказывает и волшебство моего дяди, хотя мне и неведомо, как и когда мы с ним полюбили друг друга. Поэтому я и явилась к тебе, о Хранительница тайн минувшего, чтобы узнать правду. Ты не можешь лгать здесь, где твой алтарь; и именем той Высшей Силы, которой повинуешься ты, я настаиваю, чтобы ты ответила здесь и сейчас. Кто этот человек, к которому так стремится мое сердце? Кем он был для меня? Какое ты имеешь отношение к нему? Говори, о Оракул, раскрой тайну. Говори, я требую, даже если впоследствии ты убьешь меня; не знаю только, сможешь ли.

— Да, говори, говори! — подхватил и Лео. — Ибо знай, что я в мучительном неведении. И меня тоже осаждают воспоминания, мое сердце разрывается между надеждой и отчаянием.

— Говори же! — откликнулся и я.

— Лео Винси, — сказала Хесеа после недолгого размышления, — кто я, по твоим предположениям?

— По моим предположениям, — торжественно заявил он, — ты та самая Айша, от руки которой я некогда принял смерть в пещерах Кора, в Африке. По моим предположениям, ты та самая Айша, которую около двадцати лет назад я встретил и полюбил в этих пещерах; там, перед тем как умереть ужасной смертью, ты поклялась возвратиться в этот мир...

— Какое безумное заблуждение! — торжествующе перебила Атене. — «Около двадцати лет назад»! Уж я-то знаю, что прошло более восьмидесяти лет с тех пор, как мой дед — тогда еще молодой человек — видел эту жрицу восседающей на троне в Святилище.

— А что думаешь ты, Холли? — спросила жрица; она как будто бы даже не слышала слов Хании.

— Я думаю точно то же, что и он, — ответил я. — Мертвые, случается, воскресают. Но только ты знаешь всю правду, и только ты можешь ее открыть.

— Да, — проговорила она в раздумье, — мертвые — случается — воскресают, и воскресают в странном обличье; возможно, я и знаю всю правду. Завтра, когда тело будет поднято для погребения, мы продолжим этот разговор. А до тех пор вы все отдыхайте и готовьтесь встретиться лицом к лицу с правдой, как бы ужасна она ни была.

Пока Хес договаривала последние слова, серебряные занавеси сдвигались так же таинственно, как и открылись. Словно по сигналу, подошли жрецы в черном. Окружили Атене и повели ее прочь вместе со старым шаманом, который — то ли от усталости, то ли от пережитого страха — еле держался на ногах и щурил подслеповатые глаза, как будто их резал ослепительный свет. После их ухода жрецы и жрицы — все это время они стояли вдоль стен, слишком далеко, чтобы слышать наш разговор, — разделились на две группы и, продолжая петь, покинули храм; остались лишь мы, Орос да еще покойник в своем гробу.

Верховный жрец Орос жестом пригласил нас следовать за ним, что мы и сделали. И честно признаться, я с облегчением оставил это пустынное, точно кладбище, место; как ни странно, оно казалось еще более пустынным от потоков ослепительного света: это впечатление еще усугублялось зрелищем гроба с покоящимся в нем телом, а ведь нервы и без того были сильно потрясены всем, что нам пришлось перенести. А уж как я был рад, когда мы пересекли Святилище во всю его длину, миновали окованные двери, каменный коридор и ворота, которые, как и прежде, распахнулись при нашем приближении, и полной грудью втянули в себя приятно освежающий в этот предрассветный час воздух!

Орос отвел нас в хороший, с удобной обстановкой дом; мы выпили поднесенное им зелье и тут же уснули мертвым сном. Пробудился я на удивление бодрым и здоровым. Странно только было, что в комнате горел светильник, стало быть еще продолжалась ночь, а значит, я проспал совсем недолго.

Я попытался снова заснуть, но мне это не удалось, тогда я стал размышлять и размышлял, пока совсем не запутался. Ибо размышления были тут бесполезны: нужна правда, и только правда, «как бы ужасна она ни была», вспомнились слова жрицы.

А что, если это не Айша, которую мы разыскивали, а некое существо, ужасное, как эта правда? Что кроется под намеками Хании? Ее дерзость, несомненно, опирается на какое-то тайное знание. А не встать ли мне и не перевязать ли руку? Нет, одному не справиться. Может быть, разбудить Лео, чтобы он помог? Что угодно, только бы отвлечься от этих мучительных размышлений в ожидании того часа, когда мы узнаем наконец правду, радостную ли, горькую.

Я сел на кровати, и ко мне тут же с лампадой в руке подошел Орос.

— Долго же ты спал, друг Холли, — сказал он. — Пора вставать и приниматься за дело.

— Долго? — изумился я. — Но ведь еще темно.

— Начинается уже вторая ночь, друг. Ты проспал много часов. Ты поступил благоразумно, хорошо отдохнув: кто знает, когда тебе удастся поспать снова... Позволь-ка я промою твои раны.

— Скажи мне... — начал было я.

— Нет, друг, — решительно отрезал он, — скажу только, что скоро тебе предстоит присутствовать на похоронах Хана, а потом ты, возможно, получишь ответ на свой вопрос.

Через десять минут он отвел меня в трапезную, где сидел уже полностью одетый Лео, ибо Орос разбудил его первого и велел ему приготовиться к завтраку. Орос сказал нам, что Хесеа распорядилась не тревожить нас, чтобы мы хорошо отдохнули, так как нам предстоит трудный день. Мы быстро перекусили и отправились в Святилище.

Мы снова прошли через ярко освещенный зал в эллипсоидную апсиду. Теперь здесь было совершенно пусто, убрали даже тело Хана; серебряные занавеси были задернуты, стало быть Оракул не восседает на троне в алтарной.

— Как повелевает древний обычай, Мать отправилась отдать последний долг покойному, — объяснил Орос.

Мы прошли мимо алтаря; за статуей в каменной стене апсиды была дверь, оттуда начинался проход, который вел в зал, какие бывают в жилых домах; множество дверей, что там находились, по словам нашего проводника, служили для входа в покои самой Хесеа и ее служанок. Покои выходили прорубленными в отвесном склоне Горы окнами на сады; они хорошо освещались и проветривались. В зале нас ожидали шестеро жрецов: каждый держал под мышкой связку факелов, а в руке — зажженную лампаду.

— Нам придется идти в полной темноте, — сказал Орос. — Будь сейчас день, мы смогли бы подняться по снегам, но ночью это опасно.

Он зажег факелы от лампады и дал каждому из нас по одному.

Начался подъем. Вверх и вверх — по бесконечным галереям, высеченным в скальной породе неимоверно тяжким трудом огнепоклонников. Галереи протянулись на многие мили, и, хотя поднимались они достаточно полого, понадобилось более часа, чтобы пройти всю эту анфиладу. В конце концов мы оказались у подножия уходящей ввысь лестницы.

— Отдохните здесь, мой господин, — сказал Орос, кланяясь Лео с тем особым почтением, которое он выказывал с самого начала, — ибо лестница очень крутая и длинная. Сейчас мы стоим на вершине Горы; теперь нам придется взобраться на самый верх каменной петли, что венчает эту вершину.

Мы присели в сводчатой пещере, наслаждаясь прохладой, которую несли с собой сквозняки, гулявшие по всем этим проходам, — мы были разгорячены долгой ходьбой по душным галереям. Услышав сильный шум, я спросил Ороса, откуда он доносится. Верховный жрец ответил, что мы находимся рядом с кратером вулкана: даже через толщу каменной стены слышно было, как бушует огонь.

И вновь начался подъем, не очень опасный, но очень утомительный: нам пришлось преодолеть около шестисот ступеней. До сих пор мы шли по проходам, похожим на галерею в великой пирамиде, протяженностью в несколько фарлонгов[75]; сейчас же у меня было такое впечатление, будто я поднимаюсь по бесконечной спиральной лестнице под самый купол кафедрального собора, но величиной этот купол с несколько обычных, поставленных один на другой.

Иногда мы останавливались, отдыхали, затем шли дальше по крутым, высотой каждая с добрый фут, ступеням; так мы поднялись по вертикальной башнеобразной скале, но нам оставалось еще проделать путь вверх по каменной петле. Мы последовали за Оросом; признаюсь, я был рад, что лестница проходит внутри петли, ибо чувствовал, как она содрогается под могучим напором ветра.

Наконец впереди блеснул свет; через двадцать ступеней мы оказались на площадке. Орос и еще один жрец подхватили под руки Лео, шедшего первым; на мой вопрос, зачем они это делают, Лео прокричал:

— Здесь может закружиться голова, и они боятся, чтобы я не упал. Будь осторожен и ты, Хорейс. — И он протянул мне руку.

Я уже вышел из туннеля, и, должен признаться, если бы не его своевременная помощь, я бы рухнул на каменный пол — так я был ошеломлен открывшимся передо мной видом. И тут нет ничего удивительного, вряд ли в этом мире можно увидеть что-нибудь подобное.

Мы стояли на самом верху петли, на плоской площадке длиной в восемьдесят ярдов и в тридцать шириной, под густо унизанным звездами небом. С южной стороны, более чем в двадцати тысячах футов, внизу смутно виднелась равнина Калуна, а с восточной и западной стороны — могучие, облаченные в снег плечи горной вершины и бурые склоны под ними. На севере открывалась иная картина, еще более ужасная. Прямо под нами — так, по крайней мере, казалось, ибо башнеобразная скала слегка изгибалась внутрь, — лежал обширный кратер с огненным озером в самой его середине; это озеро пузырилось, бурлило, клокотало, взметая ввысь огненные цветы, наподобие бушующего моря.

Над озером поднимались дым и газы, на лету вспыхивавшие; сливаясь все вместе, они образовали гигантскую огненную завесу прямо перед нашими глазами. Пройдя через каменную петлю, сноп исходящего от нее света мчался вдаль над равниной Калуна и над вершинами гор по ту ее сторону, исчезая где-то за окоемом.

Ветер дул с юга на север, его словно притягивало жаркое жерло вулкана; он яростно свистел в каменной петле, ударяясь о ее шероховатую поверхность; он сгибал верхний край завесы, как налетевший шквал закручивает гребень гигантской волны, и уносил с собой большие сгустки огня, которые плыли, как объятые пожаром парусники.

Если бы не этот неизменный сильный ветер, любое живое существо, что появилось бы на площадке, вероятно, задохнулось бы от миазмов, но его постоянный напор отгонял все миазмы к северу. По той же самой причине жар в этом холодном месте был не так силен, как можно было бы ожидать.

Глядя на это жуткое зрелище, более подходящее для ада, чем для нашей земли, и опасаясь, как бы ветер не швырнул меня, словно палый лист, в огненное озеро, я опустился на здоровую руку и колени и, крикнув Лео, чтобы он последовал моему примеру, стал оглядываться. Я увидел на площадке ряды молящихся коленопреклоненных жрецов в широких, напоминающих рясы одеяниях, но я не увидел ни Хес, ни Атене, ни тела мертвого Хана.

Пока я раздумывал, где они могут быть, к нам подошли несколько жрецов во главе с Оросом, который сохранял полнейшее хладнокровие среди всего этого ужаса, они окружили нас и повели по дорожке, в опасной близости от закругленного края скалы. Несколько ведущих вниз ступеней — и мы в укрытии, ибо ветер ревел теперь у нас над головой. Еще двадцать шагов — и мы в некоем подобии алькова, высеченного, вероятно, человеческими руками в боковой поверхности скалы и наполовину укрытого базальтовой крышей.

В этом достаточно большом алькове — или пещере — было уже много людей. На каменном троне восседала Хесеа в расшитой пурпурной мантии поверх полупрозрачных пелен, которые окутывали ее с ног до головы. Тут же стояли Хания Атене, старый шаман, явно чем-то обеспокоенный, и в багровых отблесках огня покоилось обнаженное тело Хана Рассена.

Мы подошли к трону и поклонились. Хесеа сидела с опущенной на грудь головой, то ли в печали, то ли в задумчивости; в ответ на наше приветствие она подняла голову и заговорила со жрецом Оросом. Здесь, под прикрытием массивных стен, было сравнительно тихо и можно было даже разговаривать друг с другом.

— Ты благополучно привел их сюда, мой слуга, — сказала Хесеа. — Благодарю тебя. Для людей непривычных эта дорога трудна и опасна. Мои гости, что скажете вы об этой бездне, где хоронят детей Хес?

— О госпожа, наши религия говорит, что существует место, именуемое адом, — ответил Лео. — Этот кипящий котел внизу очень походит на его раскрытый зев.

— Если и существует ад, — ответила она, — то только тот, который мы познаем, переходя из одного существования в другое, на этой маленькой звезде, что называется Землей. Лео Винси, я говорю тебе: истинный ад — здесь! — Она коснулась рукой груди, и ее голова вновь поникла под бременем тайного отчаяния.

Немного погодя она подняла голову и заговорила:

— Уже за полночь, нам предстоит еще до наступления зари свершить все скорбные обряды. Тьма должна быть обращена в свет, а свет может быть преображен в вечную тьму. О владычица! — обратилась она к Атене. — Твой господин будет погребен в этом святом месте: это его наследственное право; его останки, как и останки всех его предшественников, станут пищей для священного огня. Орос, мой служитель, призови Обвинителя и Защитника, вели им открыть свои книги, дабы я могла свершить суд, даровать его душе новую жизнь или осудить ее на вечную смерть.

О жрец! Судилище начинается!

Орос поклонился и ушел. Хесеа знаком велела, чтобы мы встали по правую от нее руку, а Атене — по левую. С обеих сторон тихо подходили все новые и новые жрецы и жрицы в капюшонах и выстраивались вдоль стен; их собралось уже около пятидесяти. Затем появились две фигуры в черных одеждах и масках, с пергаментными книгами в руках; они встали по обе стороны от покойника, тогда как возвратившийся Орос стоял у него в ногах — лицом к Хесеа.

Она подняла систр, и, повинуясь ее велению, Орос сказал:

— Откройте книги.

Обвинитель — он стоял справа, — сломав печать, приступил к чтению. Последовало перечисление грехов покойника, такое полное, как будто за ним неусыпно наблюдала его собственная совесть. Бесстрастно, во всех ужасающих подробностях рассказывалось о дурных поступках и злодеяниях, совершенных Ханом в детстве, юности и в зрелые годы; их описание производило поистине удручающее впечатление.

Я слушал в изумлении: какой тайный соглядатай мог с такой дотошностью проследить всю его жизнь; и еще я с содроганием думал, какие тяжкие обвинения могут быть выдвинуты против любого из нас, если бы мы были под таким надзором с колыбели до самой могилы; тут я вспомнил, что грехи запечатлевают писцы еще более бдительные, чем служители Хес.

Долгое перечисление подошло наконец к заключению. Обвинитель поведал об убийстве вельможи на берегу реки; о заговоре против нас, без каких-либо оправдательных причин; затем о том, как он пытался затравить нас псами и чем закончилась эта жестокая охота. Окончив чтение, Обвинитель закрыл книгу и бросил ее на пол.

— Таковы записи, о Мать, — провозгласил он. — Пусть же твоя мудрость подведет окончательный итог.

Ничего не ответив, Хесеа показала систром на Защитника, и он тоже сломал печать и приступил к чтению.

В его перечислении упоминалось обо всем добром, что совершил Хан, о каждом сказанном им благородном слове, каждом благородном поступке, о замыслах, которые он осуществил для блага своих подданных, об искушениях, которые ему удалось побороть, о его истинной любви к жене, о его молитвах и приношениях храму Хес.

Далее говорилось о том, как его ненавидела жена (имя ее не упоминалось), как она и колдун, который ее вырастил и выпестовал, ее родственник и наставник, подбивали других женщин, чтобы те его соблазняли: таким способом они надеялись отделаться от него. И о том, как они опоили его ядовитым зельем, которое лишило его рассудка, посеяло зло у него в сердце и своим губительным влиянием отвратило от той, чьей любви он все еще хотел.

Однако там отмечалось, что тягчайшие из своих преступлений он совершил по наущению жены; она всячески стремилась опорочить его в глазах подданных, которых он притеснял по ее же внушению; именно ревность к ней заставляла его поступать жестоко и подло, хуже всего, что он предательски нарушил закон гостеприимства, напав на ни в чем не повинных люден, от рук которых он и пал.

Окончив чтение, Защитник закрыл книгу и бросил ее на пол.

— Таковы записи, о Мать, — провозгласил он. — Пусть же твоя мудрость подведет окончательный итог.

Все это время Хания стояла с холодным безучастным видом, но тут она выступила вперед, видимо собираясь что-то сказать, за ней вышел и шаман Симбри. Но прежде чем Атене успела произнести хоть слово, Хесеа запрещающим жестом подняла скипетр.

— День твоего суда еще не настал, — сказала она, — мы здесь собрались не для того, чтобы слышать твои оправдания. Когда ты будешь лежать там, где лежит твой супруг, и записи твоих деяний будут оглашены перед Судией, тогда пусть Защитник скажет все необходимое.

— Да будет так, — надменно уронила Атене и отошла назад.

Наступил черед верховного жреца Ороса.

— Мать! — сказал он. — Ты выслушала и ту и другую сторону. Взвесь же все, ими прочитанное, определи, какая чаша весов перетягивает, и суди, как подсказывает тебе твоя мудрость. Должны ли мы скинуть того, кто был Рассеном, в огненную бездну ногами вперед, дабы он мог снова вступить на путь жизни, или же головой вперед, дабы он уже никогда не мог восстать из мертвых?

Все замолчали в напряженном ожидании, когда великая жрица вынесет свой приговор.

— Я все выслушала, все взвесила, все определила, но права судить мне не дано. Это право принадлежит тому духу, который даровал ему жизнь, а затем ее отобрал. Покойник свершил много тяжких грехов, но еще более тяжкие грехи — на совести тех, кто злоумышлял против него. К тому же человек безумный не может отвечать за свои поступки. Скиньте же его в огненную могилу ногами вперед, да очистится имя его в глазах тех, кто еще не рожден, и да возвратится он в этот мир в определенный судьбой срок. Я сказала.

Обвинитель подобрал с пола брошенную им книгу и, подойдя к пропасти, швырнул ее вниз — в знак того, что все записи навсегда стерты. Затем он повернулся и ушел; Защитник поднял свою книгу и вручил ее Оросу для вечного хранения в Святилище. Окончив отпевание, жрецы обратились с торжественным молением к великому владыке мира подземного, дабы принял он и оправдал душу покойного, как оправдала ее его Посланница Хесеа.

Еще до окончания моления несколько жрецов медленно выступили вперед, подняли гроб и поднесли к краю пропасти, после чего по знаку Матери сбросили покойника ногами вниз в огненное озеро. Все наблюдали за падением тела; если бы оно перевернулось, это означало бы, что суд смертных отвергнут в обители бессмертных. Но тело не перевернулось, оно, как свинцовое грузило, упало в огонь, который пылал в нескольких сотнях футов внизу, — и навсегда скрылось. В этом, как потом выяснилось, не было ничего странного, ибо к ногам покойника был привязан груз.

Все в этом торжественном обряде, включая формулы приговора и осуждения, сохранялось неизменным с незапамятных времен; так хоронили здешних жрецов и жриц и кое-кого из правителей и вельмож с Равнины. Сама процедура судилища, без сомнения, заимствована из Древнего Египта; до сих пор еще ни одна жрица не решилась осудить душу покойного.

Самое примечательное в этом обычае — если не считать его торжественности и ужасной окружающей обстановки — заключается в точности сведений о жизни и деяниях усопшего, оглашаемых Обвинителем и Защитником в масках. Это доказывает, что Община Хес только делала вид, будто ее не интересовали все, включая и политические, дела обитателей Равнины, где они некогда правили; на самом же деле, провозглашая свое духовное превосходство, они втайне стремятся возвратить себе прежние владения, их равнодушие — показное. Кроме того, можно предположить, что столь полные и достоверные сведения нельзя получить даже с помощью необычайно разветвленной системы слежки: здесь, несомненно, не обошлось без применения дара ясновидения.

Заупокойная служба, если позволительно так ее назвать, закончилась; покойник вместе с записями своих грехов погрузился в огненную пучину; если от него что-нибудь и сохранилось, то только горстка праха. Однако книга нашей судьбы, в отличие от его книги, была все еще раскрыта — и на самой загадочной странице. Мы все знали это и в большом нервном напряжении ждали дальнейшего.

Хесеа сидела, размышляя, на своем каменном троне. И она тоже знала, что настал решительный час. Она вздохнула, махнула скипетром и, сказав несколько слов, отпустила жрецов и жриц. Остались лишь двое — Орос и верховная жрица Папаве, молодая женщина благородного облика.

— Слушайтесь, слуги мои, — сказала Хесса. — Прибытие иноземцев, которых, вы знаете, я ждала много лет, предвещает великие события. Даже я, в своем безмерном могуществе, не могу предвидеть их исход, ибо мне не дано прозревать грядущее. Этот трон может скоро опустеть, а это тело станет пищей для вечного огня. Нет-нет, не печальтесь, не печальтесь, ибо я бессмертна, и, даже если умираю, мой дух возвращается.

Внемли мне, Папаве! В тебе течет жреческая кровь, и только тебе я открыла все двери мудрости. Если я — сейчас или позже — покину этот мир, воссядь на этот древний трон, на мое место, и неукоснительно следуй всем моим наставлениям, да озаряет свет с нашей Горы весь мир! И еще я повелеваю тебе и тебе тоже, мой жрец Орос: если меня призовут в горнюю обитель, оказывайте радушное гостеприимство этим иноземцам, а как только это станет возможно, отведите их назад — той же самой дорогой, что они пришли, или через северные холмы и пустыни. Если же Хания Атене попытается задержать их насильно, именем Хесеа поднимите против нее племена, низложите ее, захватите ее земли и властвуйте ими. Слушайте и повинуйтесь!

— О Мать, мы слушаем и повинуемся, — ответили Орос и Папаве в один голос.

Хесса махнула рукой — в знак того, что разговор закончен, и после долгого раздумья обратилась к Хании:

— Атене, вчера ночью ты спросила, люблю ли я этого человека. — Она показала на Лео. — Ответ на этот вопрос напрашивается сам собой: разве не может он разжечь страсть в груди любой женщины, как и в твоей? Ты говорила, что твое сердце и мудрость твоего родственника-шамана подсказывают тебе, что ты любила этого человека еще в первом своем воплощении, и ты заклинала меня именем Высшей Силы, которой я повинуюсь, снять завесу с былого, дабы ты могла узнать истину.

Час настал, женщина, и я выполняю твою просьбу не потому, что уступаю тебе, но потому, что такова моя собственная воля. Я все же человек, а не богиня, поэтому ничего не могу поведать тебе о самом начале. Не знаю, почему судьба связала нас троих одним узлом; не знаю, что уготовано нам в самом верху лестницы перевоплощений, по бесчисленным ступеням которой мы карабкаемся в таких муках и страданиях, а если и знаю, лишена возможности сказать. Итак, я начинаю свой рассказ с того времени, которое сохранилось в моей памяти.

Хесеа замолчала, и мы увидели, что она вся дрожит в невероятном напряжении воли.

— Оглянитесь! — вскричала она, широко разбрасывая руки.

Мы обернулись и сперва не увидели ничего, кроме высокой завесы огня, верхняя кромка которой под натиском ветра загибалась, словно гребень океанской волны. По мере того как мы приглядывались к алой завесе, этому чудовищному светильнику, созданному самой Природой, в ее глубинах, как в магическом кристалле провидца, вырисовывалась все более отчетливая картина.

Среди песков, омываемый широкой, окаймленной пальмами рекой, — храм; по его двору, обнесенному кругом колоннами, шествуют жрецы с развевающимися знаменами. Но вот двор пустеет: я даже вижу, как по нему скользит тень соколиных крыльев, так хорошо заметная в ярких лучах солнца. Через южные портальные ворота входит бритоголовый, босоногий человек в белом жреческом облачении; он медленно направляется к раскрашенной гранитной святыне: там, среди цветущих лотосов, восседает статуя женщины в двойной египетской короне; в руке у нее священный систр. Внезапно, как будто заслышав какой-то шум, человек останавливается, смотрит на нас; клянусь Небесами, его лицо как две капли воды походит на лицо Лео Винси, только помоложе, и на лицо Калликрата, чье набальзамированное тело мы видели в пещерах Кора.

— Смотри, смотри! — выдохнул Лео, хватая меня за руку, но я только кивнул.

Человек идет дальше; преклонив колена перед богиней в храме, обнимает ее ноги и молится. Распахиваются ворота, и в святыню вступает процессия во главе с закутанной в покрывало утонченного вида женщиной; она возлагает приношения на столик и опускается на колени перед статуей. Исполнив свой священный долг, она поворачивается и, уходя, прикасается к руке наблюдающего за ней жреца, который после недолгих колебаний следует за ней.

Вся процессия скрывается за воротами, только женщина задерживается в тени колонны — она что-то шепчет жрецу, указывая на реку и лежащую на юге равнину. Он в явном смятении, неуверенно возражает; она же, быстро оглядевшись, сбрасывает с лица покрывало и тянется к нему — их губы встречаются.

Убегая, она взглядывает в нашу сторону: это вылитая Атене; в ее темных волосах — золотой урей[76], знак принадлежности к царскому роду. Она смотрит на бритоголового жреца, торжествующе смеется, показывает на заходящее солнце, на реку и исчезает.

В ответ на этот смех, донесшийся до нас из глубины веков, слышится торжествующий смех Атене, она громко кричит старому шаману:

— Верно подсказывали мне мое сердце и ты. Я покорила его сердце тогда.

Но холодный, точно лед, голос Хесеа остудил ее радость:

— Замолчи, женщина; сейчас ты увидишь, как ты его потеряла тогда.

Сцена меняется; на ложе дремлет прекрасная женщина. Она вздрагивает, — по-видимому, ей снится ужасный сон, а над ней склоняется тень с теми же эмблемами на одежде, что и у богини в храме, с шапочкой в виде стервятника, тень что-то шепчет ей на ухо. Женщина просыпается, оглядывается: это вылитая Айша, такая, какой мы ее видели в пещерах Кора, когда она впервые открыла свое лицо.

Горький вздох вырвался у нас с Лео: мы не могли проронить ни слова, вновь любуясь ее красотой.

Она засыпает, и над ней опять склоняется страшная тень и что-то шепчет ей на ухо. Куда-то показывает — дали разверзаются. Ладья среди бушующего моря, и в этой ладье сплелись в объятиях жрец и женщина с царственным обликом, а над ними, как символ возмездия, реет голошеий, со взъерошенным опереньем сокол — точно такой же, как на шапочке богини.

Картина стирается с полотна; теперь огненная завеса так же пуста, как и полуденное небо. Затем возникают новые видения. Хорошо нам памятная большая пещера с гладкими стенами и усыпанным песком полом. На песке — мертвое тело того самого жреца, но уже не с бритой головой, а золотокудрого; его остекленевшие глаза устремлены вверх, белая кожа — вся в кровавых потеках; над ним стоят две женщины. У одной в руках дротик; облачена она лишь в длинные, до пят, волосы; она несказанно прекрасна. Другая — в темной накидке; она гневно размахивает руками и, подняв глаза, как будто призывает проклятие Неба на соперницу. Одна — та самая женщина, которой тень что-то нашептывала на ухо; другая — царственная египтянка, которая целовала жреца возле портальных ворот.

Медленно все фигуры бледнеют, их как будто слизывает огонь, ибо сперва они становятся серо-белыми, словно зола, затем исчезают.

Хесеа — все это время она сидела наклонясь вперед — откидывается на спинку трона, вид у нее очень утомленный.

По огненной завесе, как в зеркале, беспорядочно проносятся смутные видения, такие видения как раз и могут родиться в уме, обремененном воспоминаниями двухтысячелетней давности и слишком измученном, чтобы внести какой-нибудь порядок в этот хаос.

Дикие места, людские толпы, большие пещеры, лица — среди них и наши собственные: уродливо искаженные, огромные, но тут же уменьшающиеся и истаивающие; высокие божественные тени; марширующие армии, бескрайние поля битв, тела в лужах крови — и парящие над ними души убитых.

И эти картины исчезли, как и все предыдущие; только пустая огненная завеса — и ничего больше.

И тогда Хесеа заговорила — вначале очень тихо, но затем громче и громче:

— Получила ли ты ответ на свой вопрос, Атене?

— Я видела странные видения, о Мать, достойные могучей силы твоего волшебства, но я не уверена, что им можно верить: не плоды ли это твоего воображения, которые ты изобразила в огне, чтобы посмеяться над нашей доверчивостью?[77]

— Послушай, — устало произнесла Хесеа, — сейчас я истолкую тебе все виденное, перестань раздражать меня своими сомнениями. Много столетий назад, вскоре после того, как началось это мое последнее, бесконечно долгое существование, на берегу Нила, в Бехбите, стоял священный Дом Исиды, великой египетской богини. Ныне этот храм в руинах, Исида покинула Египет, хотя и продолжает править миром, покорная той высшей силе, что создала и этот мир, и ее саму, ибо она — Природа. Верховным жрецом этой святыни был грек Калликрат, избранный самой богиней для служения себе: он принес обет вечной верности ей, и только ей; тому, кто посмеет нарушить такой обет, угрожает вечное проклятие.

Ты видела в огне этого жреца; сейчас он стоит рядом с тобой, возродившийся, чтобы выполнить предначертания своей и нашей судьбы.

Жила в те времена и дщерь фараонова дома, Аменарта, она полюбила этого Калликрата и, пустив в ход все свои колдовские чары, ибо тогда, как и ныне, занималась колдовством, принудила его нарушить обет и бежать вместе с ней — ты это видела. Так вот, ты, Атене, была Аменарта.

И жила еще аравитянка по имени Айша — мудрая прекрасная женщина; в полной опустошенности, изнемогая под бременем слишком большого знания, она посвятила себя служению Вселенской Матери, надеясь наконец обрести вечно ускользающую от нее высшую мудрость. И вот богиня явилась во сне к этой Айше и повелела ей настичь отступников и свершить возмездие; в награду за это богиня обещала даровать ей победу над смертью и красоту, какой не обладала еще ни одна женщина на земле.

Айша последовала за беглецами, даже опередила их. С помощью мудреца Нута, который должен был служить и ей, и той, другой, — этим человеком был ты, Холли, — она нашла тот источник, совершив омовение в котором можно переживать поколения, верования и империи.

«Я убью этих презренных, — пообещала она. — Убью их немедленно, как мне велено».

Но она не убила их, ибо впала в тот же грех, что и те двое: никогда прежде не любившая, она страстно возжелала жреца Калликрата. Поэтому она отвела их к Источнику жизни, надеясь, что там они вместе с Калликратом обретут бессмертие, Аменарта же найдет смерть. Но ее надежде не суждено было сбыться: тогда-то богиня и обрушила свой карающий удар. Айша, как ей и было обещано, все же обрела бессмертие, но не прошло и часа, как, обуянная яростной ревностью, ибо ее избранник предпочел божественной красоте смертную женщину, что была с ним рядом, она убила его, а сама, увы, осталась жить долгие тысячелетия.

Так разгневанная богиня покарала бесчестных ослушников: Калликрата она осудила на мгновенную смерть, Айшу — на долгое раскаяние и отчаяние, а царственную Аменарту — на ревность более мучительную, чем жизнь или смерть: вновь и вновь пытается она вернуть похищенного ею, вопреки священной воле Небес, возлюбленного и каждый раз лишается его.

Прошли долгие века; все это время бессмертная Айша в ожидании, когда возродится ее любимый, оплакивала свою утрату и горько каялась в содеянных ею грехах; и в назначенный судьбой срок тот, к кому так стремилось ее сердце, вернулся. Все, казалось бы, благоприятствовало их счастью, но богиня снова нанесла удар и отобрала у нее награду. На глазах у своего любимого, опозоренная, в полном отчаянии, она превратилась в уродливую старуху и, бессмертная, умерла. Но это была только видимость. На самом же деле, говорю тебе, Калликрат, она не умерла. В пещерах Кора Айша поклялась тебе, что вернется: даже в тот ужаснейший час эта решительная надежда согревала ей душу. Скажи, Лео Винси, или Калликрат, не ее ли дух посетил тебя во сне, не он ли показал тебе путь к этой самой вершине, что стала для тебя путеводным маяком? Не ее ли ты искал все эти долгие годы, не зная, что она сопровождает каждый твой шаг, оберегая тебя от опасностей, в предвкушении твоего возвращения?

Она посмотрела на Лео, как будто ожидая ответа.

— О госпожа! У меня нет никаких подтверждений первой части твоего рассказа, кроме надписи на черепке вазы, — сказал он, — все же остальное чистая правда; это могу удостоверить не только я, но и мой спутник. И все же я хочу задать вопрос, умоляю тебя, ответь мне коротко и сразу же. Ты сказала, что в назначенный судьбой срок я возвратился к Айше? Где же она? Не ты ли Айша? Почему же так изменился твой голос? Почему ты ниже ростом? Именем того божества, которое ты чтишь, — скажи мне, не ты ли Айша?

— Да, я Айша, — торжественно произнесла она, — та самая, которой ты поклялся в вечной верности.

— Она лжет, лжет, — закричала Атене. — Говорю тебе, мой супруг, — ведь она сама объявила, что ты мой супруг, — эта женщина, уверяющая, будто рассталась с тобой молодой и прекрасной около двадцати веков назад, не кто иная, как старая жрица, вот уже целый век восседающая в этом храме Хес. Пусть она попробует опровергнуть мои слова.

— Орос, — сказала Мать, — расскажи о смерти той самой старой жрицы.

Жрец поклонился и всегдашним своим спокойным голосом, как будто повествуя о самых будничных событиях, начал свой рассказ, но говорил он так, словно повторял заученное и, как мне показалось, не очень убедительно.

— Восемнадцать лет назад, в четвертую ночь первого месяца зимы в году две тысячи триста тридцать третьем от основания Святилища Хес на этой Горе, жрица, о которой говорит Атене, умерла в моем присутствии на сто восьмидесятом году своего правления. Через три часа мы подошли, чтобы снять ее с трона, на котором она умерла, и приготовить ее тело для сожжения в соответствии с древним обычаем в огне, и вдруг — о чудо! — она ожила — та же, но очень изменившаяся.

Полагая, что в старую настоятельницу вселилась нечистая сила, жрецы и жрицы Общины отвергли ее и хотели согнать с трона. Но вся Гора засверкала и загрохотала, погасли огненные столбы в Святилище; великий ужас обуял сердца людей. И тогда из кромешной тьмы над алтарем, где стоит статуя Матери всего человечества, загремел голос ожившей богини:

«Примите ту, кого я поставила над вами, дабы свершились мои веления и начертания!»

Голос умолк, огненные факелы снова вспыхнули, а мы поверглись на колени перед новой Хесеа, с тех пор мы зовем ее Матерью. Мой рассказ могут подтвердить сотни людей.

— Ты слышала, Атене? — сказала Хесеа. — Ты все еще сомневаешься?

— Да, — упорствовала Атене. — Я уверена, что и Орос лжет, а если не лжет, то, может быть, все это ему приснилось, а еще может быть, слышанный им голос — твой собственный. Если ты и впрямь бессмертная Айша, подтвердить это могут лишь те двое, что знали тебя еще в прежние времена. Сорви с себя покрывала, так ревниво охраняющие твою тайну. Яви нашим ослепленным глазам свой божественно прекрасный лик! Уж конечно, твой возлюбленный не мог позабыть твоих чар; конечно, он узнает тебя и, пав на колени, воскликнет: «Вот она — моя бессмертная любовь, она, не какая-нибудь самозванка!»

Только тогда я поверю, что ты та, за кого себя выдаешь, а именно: злой дух, что ценой убийства купил себе бессмертие и своей дьявольской красотой околдовывает души мужчин.

Хесеа на троне была в сильном замешательстве: она раскачивалась взад и вперед и ломала свои запеленатые руки.

— Калликрат, — скорее простонала, чем сказала она, — такова ли и твоя воля? Если такова, то знай, что я должна повиноваться. И все же я прошу тебя: не настаивай, ибо не пришло еще время для этого, еще не выполнено нерушимое обещание. С тех пор как там, в пещерах Кора, я поцеловала тебя в лоб и назвала моим, я изменилась, Калликрат.

Лео в отчаянии оглянулся; его глаза задержались на искаженном насмешкой лице Атене, которая кричала:

— Вели ей открыть лицо, господин. Клянусь тебе, я не буду ревновать.

Лео, вспыхнув, принял ее вызов.

— Да, — сказал он, — я хочу, чтобы она открыла лицо, ибо хочу знать правду, какой бы она ни оказалась; я не выдержу дальнейшего ожидания. Если она Айша, я узнаю ее; если она Айша, я все равно буду любить ее с прежней силой.

— Смелые слова, Калликрат, — ответила Хесеа. — Благодарю тебя от всего сердца за эти благородные слова надежды и веры — ты сам не знаешь чему. Узнай же правду, ибо я не могу ничего от тебя утаить. Когда я открою свое лицо, ты должен будешь — таково веление свыше — сделать окончательный выбор между этой женщиной, моей давнишней соперницей, и той Айшей, которой ты поклялся в вечной любви. Ты вправе, если пожелаешь, отвергнуть меня, ничто не угрожает тебе в этом случае, — напротив, ты обретешь многое, столь ценимое мужчинами: власть, богатство и любовь. Но тогда тебе придется навсегда вырвать память обо мне из своего сердца, ибо я оставлю тебя и ты будешь следовать своим путем, пока не станет ясна цель всех событий и страданий.

Предупреждаю — тебе предстоит нелегкое испытание. Подумай. Я не могу обещать тебе ничего, кроме любви, какой еще ни одна женщина не дарила мужчине, но здесь, на земле, эта любовь, может быть, останется неудовлетворенной.

Затем она повернулась ко мне:

— О Холли, мой верный друг, мой хранитель еще с древних времен, — ты, кого я люблю больше всех после него; может быть, твоей светлой, безгреховной душе будет дана мудрость, в которой отказано нам, маленьким детям, которых оберегают твои руки. Наставь его, мой Холли, дай ему разумный совет; я поступлю, как вы скажете: ты и он, — и, что бы ни воспоследовало, буду всегда искренне благословлять тебя. И если он отречется от меня, тогда в той стране, что лежит за всеми странами, на Звезде, которая станет нашим обиталищем, там, где угасают все земные страсти, мы будем вечно жить, соединенные узами нерушимой дружбы, — только ты и я.

Ибо ты, я знаю, не отречешься от меня; сталь твоей души, выплавленная в горниле чистой правды и твердой воли, не потеряет своей закалки в огне мелких искушений, не превратится в ржавую цепь, связывающую тебя с другой женщиной, пока эта цепь не перетрет твою и ее грудь.

— Благодарю тебя, Айша, — просто ответил я. — Этими словами и обещанием я, твой бедный друг — на большее я никогда не надеялся, — тысячекратно вознагражден за все перенесенные муки. Добавлю, что я лично совершенно уверен: ты та самая Она, которую мы потеряли, ибо и твои мысли, и слова — каковы бы ни были уста, их произносящие, — могут принадлежать только Айше, и никому другому.

Так я говорил, не зная, что еще сказать, переполненный радостью, невыразимым спокойным удовлетворением, которое рвалось наружу из моего сердца. Теперь я знал, что дорог Айше, как всегда был дорог Лео, самый близкий из ее друзей, с кем она хотела бы никогда не расставаться. Чего еще я мог желать?

Мы с Лео отошли в сторону и стали советоваться под пристальными взглядами обеих женщин. Не помню, что именно мы говорили, но в конце концов Лео, как и Хесеа, сказал, чтобы решал я. И тогда я услышал некое тайное веление, было ли это веление моей собственной души или чьей-либо еще — кто может сказать?

«Скажи, чтобы она открыла лицо, — велено было мне. — И да свершится воля судьбы!»

— Решай же! — поторопил меня Лео. — Я не могу больше выдержать. Как и эта женщина — кто бы она ни была, — я не буду ни в чем обвинять тебя, Хорейс.

— Хорошо, — ответил я, — я решил. — И, подойдя ближе к Хесеа, добавил: — Мы посоветовались: наше общее желание — знать правду, чтобы мы могли наконец успокоиться; открой свое лицо прямо сейчас и здесь.

— Слушаю и повинуюсь, — умирающим голосом сказала жрица. — Только умоляю вас обоих: будьте милосердны, не насмехайтесь надо мной, не подсыпайте угольев вашей ненависти и презрения в тот адский костер, который меня поджаривает, ибо только любовь к тебе сделала меня такой, как я есть, Калликрат. Да, и я тоже в нетерпении, тоже хочу знать правду, при всей своей мудрости, при всем своем могуществе я не знаю одного: чего стоит любовь мужчины и может ли она пережить ужасы могилы.

Хесеа медленно встала и подошла, точнее, подковыляла к самому краю пылающей бездны.

— Подойди ближе, Папаве, и сними пелены! — прокричала она резким, визгливым голосом.

Папаве вышла вперед и с выражением ужаса на своем красивом лице принялась за дело. Роста она была не очень высокого, и все же куда выше своей повелительницы, Хесеа.

Папаве сматывала пелены слой за слоем, пока перед нами не предстало то странное, похожее на мумию существо, которое встретило нас в Долине Костей, только как будто бы пониже. Стало быть, наша таинственная проводница и настоятельница храма Хес — одна и та же женщина?

А Папаве все продолжала разматывать пелены. Неужели им никогда не будет конца? Но какой маленькой, какой неестественно маленькой была та, что пряталась за ними! Мне стало дурно. Последние пелены упали, развеваясь, как стружки; показались две сморщенные ручки, если можно было назвать их руками. Затем ножки — точно такие я видел однажды у мумии египетской принцессы; по какому-то странному наитию я вспомнил, что на ее саркофаге была выведена надпись: «Прекраснейшая».

Папаве уже заканчивала, оставалось лишь нижнее платье и последний слой на голове. Хес махнула рукой, приказывая Папаве отойти; молодая женщина в полубеспамятстве упала на пол и лежала, прикрыв глаза рукой. С пронзительным визгом Хес схватила конец последней пелены своей ручкой, похожей на ястребиную лапку, сорвала ее и с жестом полного отчаяния повернулась лицом к нам.

Она была... нет, не буду ее описывать. Скажу лишь, что я сразу же ее узнал: такой я ее видел в последний раз, близ Источника жизни: как ни удивительно, под личиной глубочайшей дряхлости, под покровом тлена и распада все же угадывалось сходство с божественно прекрасной Айшей; таилось ли это сходство в форме лица или в запечатлевшемся на нем гордом вызове — не могу сказать, но сходство было несомненное.

Она стояла перед нами в ярких огненных бликах, которые безжалостно высвечивали все ее уродство.

Последовало ужасное молчание. Губы у Лео были мертвенно-бледны, ноги подкашивались, но все же усилием воли ему удавалось держаться прямо, хотя он и напоминал висящую на нити марионетку. К чести Атене следует сказать, что она отвернулась. Да, она хотела видеть унижение соперницы, но это ужасное зрелище потрясло ее до самой глубины души; сознание их женской общности на миг пробудило в ней сострадание. Только Симбри, должно быть, знал, чего следовало ожидать; сохранял невозмутимость и Орос; именно он нарушил гнетущее безмолвие; и я всегда с чувством восхищения вспоминаю его слова.

— Скудельный сосуд истлевает в могиле времени, плоть бренна, — сказал он. — Но помните, что вечный свет может сиять и в старой разбитой лампаде. Помните, что под телесным покровом скрывается бессмертная душа.

Эти благородные чувства всколыхнули все лучшее во мне. Я был того же мнения, что и Орос, но — о Небо! — рассудок мой мутился, и я даже радовался этому: только бы ничего больше не слышать и не видеть.

Вначале на сморщенном личике Айши еще мерцала надежда, но затем эта надежда угасла, вместо нее появилось отчаяние, беспредельное отчаяние.

Надо было что-то сделать, так не могло продолжаться. Но мои губы как будто слиплись, я не мог выговорить ни слова, ноги подламывались.

Я повернулся в сторону бездны. Какое изумительное зрелище — эта огненная завеса, колыхающаяся во всю свою ширину. И какое ужасное зрелище — ее гребень! Как хорошо было бы покоиться в этой алой бездне рядом с Рассеном! Разделить с ним пылающее ложе, лишь бы избавиться наконец от этих адских мук!

Благодарение Небу, Атене хочет что-то сказать. Она подошла к крохотному существу с открытым лицом и стоит возле нее во всем великолепии своей дивной красоты и безупречной женственности.

— Лео Винси, или Калликрат, — говорит Атене, — избери то имя, которое тебе больше нравится; возможно, ты думаешь обо мне плохо, но знай, что я считаю ниже своего достоинства насмехаться над соперницей в час ее горького унижения. Она только что рассказала нам какую-то дикую историю, то ли правдивую, то ли вымышленную, скорее всего вымышленную, будто бы я похитила жреца у богини и будто бы эта богиня — уж не сама ли Айша? — отомстила мне за любовь к этому человеку. Ну что ж, богини — если они существуют — могут творить что хотят и вымещать свой гнев на беспомощных людях, на то они и богини; я же, смертная женщина, буду поступать как хочу, пока десница судьбы не схватит меня за горло и не отнимет у меня жизнь и память; а стану ли я богиней или просто пригоршней праха — это покажет будущее.

Как бы то ни было, я не стыжусь признаться перед всеми этими свидетелями, что я люблю тебя, Лео Винси; и оказывается, что эта... эта женщина или богиня тоже любит тебя, она только что сказала, что сейчас, сию минуту, ты должен сделать окончательный выбор между нами. По ее собственным словам, если я виновна перед Исидой, чьей посланницей она себя объявляет, то ее вина куда более тяжкая. Ибо она похитила тебя, Лео Винси, и у твоей небесной властительницы, и у твоей земной невесты, да еще и обманом получила дар бессмертия. Поэтому если я грешница, то она куда большая; не так уж чист и ярок этот свет, который теплится в ветхой лампаде, как уверял нас Орос.

А теперь выбирай, Лео Винси, окончательно и бесповоротно. Не буду себя хвалить: ты знаешь и какой я была, и какая я сейчас. Я могу подарить тебе любовь, счастье, а может быть, и детей и вместе со всем этим — власть и могущество. Что может подарить тебе эта ведьма — угадать нетрудно. Россказни о временах минувших, картины на огне, мудрые речения и медово-сладкие слова, а может быть, и обещания посмертного блаженства, когда грозная богиня, которой она служит, соблаговолит сменить гнев на милость. Я сказала. Добавлю немногое.

О ты, ради кого, если верить Хесеа, я отреклась от своего высокого сана и не побоялась переплыть неведомое море, о ты, кого я готова была прикрыть своим хрупким телом от козней этой жестокой и своекорыстной колдуньи; о ты, кого совсем недавно с риском для собственной жизни я вытащила из реки, спасла от смерти, — выбирай, выбирай!

Всю эту долгую речь, как будто бы сдержанную, но, в сущности, такую жестокую, хорошо продуманную и тем не менее лживую, ибо строилась на внешних эффектах и умолчаниях, Айша, которая еще не оправилась от своего смятения, выслушала со скрытой яростью. Она не ответила ни единым словом, ни хотя бы единым жестом; она уже сказала все, что хотела, и не унижалась до смиренной мольбы.

Я смотрел на пепельно-серое лицо Лео. Он потянулся к Атене, привлекаемый, видимо, страстью, которой пылали ее прекрасные глаза, но тут же отшатнулся, покачал головой и вздохнул. Его лоб слегка порозовел, взгляд стал почти счастливым.

— В конце концов, — произнес он, как бы размышляя вслух, — я должен отталкиваться не от неведомого прошлого или мистического будущего, а от своей собственной жизни. Айша ждала меня две тысячи лет; Атене ради могущества и власти вышла замуж за человека, ей ненавистного, а затем отравила его, как, возможно, могла бы отравить и меня, если бы я ей опостылел. Не знаю, какие клятвы я давал Аменарте, если такая женщина в самом деле жила. Но я хорошо помню клятвы, какие давал Айше. Если я отвергну ее сейчас, значит вся моя жизнь — ложь, а моя вера — мыльный пузырь; значит любовь не может пережить не только могилу, но даже и старость.

Я помню Айшу, какой она была, и принимаю ее, какова она есть, надеясь и веря, что она еще преобразится. Любовь по самой сути своей бессмертна, и, если так суждено, она может питаться одними воспоминаниями, пока смерть не высвободит душу из ее темницы.

И, приблизившись к ужасному сморщенному существу, Лео опустился на колени и поцеловал его в лоб.

Да, он поцеловал это вопиющее уродство, и я убежден, что это один из самых великих и отважных подвигов, когда-либо совершенных человеком.

— Итак, ты выбрал, — холодно сказала Атене, — и я говорю тебе, Лео Винси, что твое благородство вызывает у меня еще большее сожаление о моей утрате. Забирай же свою... свою невесту, а я ухожу.

Но Айша все еще продолжала молчать: ни слова, ни жеста; затем она опустилась на свои костлявые колени и стала молиться. Я запомнил ее молитву дословно, хотя и не понял, к какой именно Высшей Силе она взывает; я так до сих пор и не знаю, кого — или что — она чтила в своем сердце.

— О Вершительница всемогущей Воли, острый Меч в руках судьбы, непреложный Закон, именуемый Природой, о ты, кому египтяне поклонялись под именем Исиды, богиня всех времен и народов, ты, соединяющая мужчину и женщину, возлагающая младенца на грудь матери, возвращающая наш прах в земной прах, ты, что даешь жизнь самой смерти и озаряешь светом жизни тьму вечную, ты, что заставляешь приносить обильные плоды землю, ты, чья улыбка — Весна, чей полуденный отдых — дремотное Лето и чей сон — Зимняя ночь, внемли мольбе твоей избранной дщери и посланницы.

Некогда ты наделила меня собственной силой, бессмертием и красотой, подобной которой нет ни у одной дщери этой Звезды. Но я свершила тяжкий грех перед тобой; этот грех я искупала бессчетными столетиями одиночества, ты покарала меня уродством, которое делает меня омерзительной в глазах моего возлюбленного и вместо диадемы великого могущества оскверняет мое чело этой шутовской короной. Но ты, чье дыхание, подобное быстрому ветру, приносило мне и радость и горе, — ты обещала мне, не знающей умирания, что увядший цвет моей бессмертной красоты снова взойдет на топкой почве позора.

О милосердная Мать, к тебе, коей обязана я жизнью, обращаю я свою молитву. Да послужит его верная любовь искуплением за мой грех, а если в этом мне отказано, даруй мне смерть — последний и благословеннейший из твоих даров.

Когда она кончила молиться, наступило долгое-долгое молчание. Мы с Лео переглянулись в замешательстве. Вопреки всякому здравому смыслу мы надеялись, что эта прекрасная, трогательная молитва, обращенная к великому бессловесному Духу Природы, будет услышана. Для этого должно было свершиться чудо, но почему бы ему не свершиться? Продление жизни Айши было само по себе чудом, притом что некоторые скромные рептилии, как утверждают, живут столь же долго, как и она.

Переселение ее духа из пещер Кора в этот храм также было чудом, во всяком случае для нас, людей западных: обитатели этих частей Центральной Азии могли бы и не согласиться с этим мнением. Чудо и то, что Она возродилась в том же самом безобразном теле. Но то же ли это тело? Не тело ли последней Хесеа? Все дряхлые старухи на одно лицо, и за восемнадцать лет изменившаяся духовная суть могла стереть незначительные различия и придать заимствованному телу некоторое сходство с покинутым.

Не чудо ли все эти изображения в огненном зеркале? Да нет. Сотни ясновидцев в сотнях городов могут производить подобный же эффект на воде или в хрустале, разница только в размерах. Это не более чем отражение сцен, запечатленных памятью Айши, а может быть, даже и не отражение, а фантомы, порожденные в нашем воображении с помощью некой месмерической силы.

Нет, все это не истинные чудеса, ибо при всей их необыкновенности они поддаются объяснению. Какие же у нас основания ожидать чуда сейчас?

Такие мысли роились в голове у нас с Лео. Рождались и умирали бесчисленные минуты, но ничего не происходило.

Наконец все же что-то произошло. Свет, который лился от огненной завесы, постепенно померк, а сама завеса опустилась вниз, в кипящую бездну. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: как мы уже видели издали, завеса постоянно менялась — обычно с приближением рассвета, а время было уже предутреннее.

И все же от наползающей тьмы это зрелище вселяло еще больший ужас. В последних лучах гаснущего света Айша встала и подошла к небольшому выступу скалы, откуда сбросили тело Рассена; здесь Она остановилась — черная безобразная карлица на фоне дымчатого мерцания, которое все еще поднималось снизу.

Лео хотел было последовать за ней, опасаясь, что Она хочет броситься вниз; честно сказать, я тоже думал, что именно таково ее намерение. Но жрец Орос и жрица Папаве, повинуясь, по-видимому, какому-то тайному велению, подбежали и схватили его за руки. Стало уже совсем темно, и впотьмах мы услышали, как Айша поет скорбный, словно похоронный, гимн на неизвестном нам священном языке.

Сквозь темноту, покачиваясь, как парящая птица, поплыл большой сгусток огня. В ту ночь мы уже видели много подобных огненных сгустков; как я уже описывал, ветер срывал их с верхнего края пылающей завесы. Но... но...

— Хорейс, — шепнул Лео, стуча зубами, — этот огонь плывет против ветра.

Ближе и ближе подлетал огненный сгусток — он был странной формы: два огромных крыла, и между ними что-то темное. Вот он достиг выступа скалы. Крылья подплыли к карлице, которая там стояла, ярко осветив ее на мгновение. Затем они вдруг померкли и растворились во мгле — все исчезло.

Прошла минута, а может быть, и все десять — и вдруг Папаве, услышав какой-то неслышимый для нас зов, тихо прошла мимо меня: я почувствовал легкое прикосновение ее одежды. И опять — безмолвие, тьма. Затем Папаве возвратилась на прежнее место, дышала она шумно и судорожно, как человек, сильно испуганный.

Итак, подумал я, Айша бросилась в пропасть. Трагедия закончена.

И вдруг полилась изумительная мелодия. Это могло быть пение жрецов у нас за спиной, хотя и навряд ли, потому что ни до, ни после этого я никогда не слышал ничего подобного, и не только в храме, но и вообще где-либо на земле.

Описать ее не в моих силах, могу лишь сказать, что мелодия внушала непонятный ужас — и в то же время была необыкновенно упоительна. Она струилась из черной дымящейся бездны, где еще недавно висела огненная завеса, и все росла, ширилась, умножая отголоски, — то слышался отдельный небесно-прекрасный голос, то согласный хор, то воздух сотрясался от громовых звуков, будто одновременно играла целая сотня органов.

Разнообразная, величественная мелодия вобрала в себя и выражала всю гамму человеческих чувств; впоследствии я часто думал, что этот гимн, пеан возрождения, в своем всеобъемлющем богатстве, широте порывов вполне мог бы символизировать бесконечную изменчивость, многоликость духа Айши. Но были в этой мелодии, как и в ее духе, преобладающие темы: могущество, страсть, страдание, тайна и красота. Не вызывало сомнений и основное содержание этого песнопения, кто бы его ни исполнял. Это была история великой души во всех ее превращениях: поклонение, поклонение, поклонение божественной владычице.

Звуки неземного песнопения постепенно слабели — так слабеет аромат курений, возносясь к высоким расписным сводам собора, — и наконец с печальными всхлипами они замерли где-то в глубинах пропасти внизу.

На востоке блеснул первый луч восходящего солнца.

— Занимается заря. Смотрите! — сказал спокойный голос Ороса.

Луч пламенным мечом рассек небо у нас над головой. Затем стал быстро снижаться. И вдруг упал — но не на нас, ибо мы находились в укрытии, а на выступ скалы с самого края.

И там — о чудо из чудес! — нашим глазам предстало небесное видение: фигура женщины в одном-единственном одеянии. Женщина, казалось, спала, глаза ее были закрыты. Или, может быть, она была мертва — ее лицо напоминало маску смерти. Но вот на ней заплясал солнечный свет: под тонким покрывалом засияли большие, точно у изумленного дитяти, глаза; на белой, цвета слоновой кости, груди, а затем и на бледных щеках заиграли алые краски жизни; на ветру затрепетали черные вьющиеся волосы, которые облекали ее наподобие одеяния; сверкнула голова драгоценной змеи, что обхватывала ее стан вместе с волосами.

Что это, иллюзия или же сама Айша — точно такая, какой она вошла в крутящийся столп пламени в пещерах Кора? У меня и у Лео подкосились колени; обняв друг друга за шею, мы бессильно опустились на каменный пол. И тогда заговорил Голос, что был слаще меда, нежнее, чем шелест вечернего ветерка в тростнике, — и вот что он сказал, этот Голос:

— Иди ко мне, о Калликрат, я хочу возвратить тебе искупительный поцелуй веры и любви, который ты мне только что подарил.

Лео с трудом поднялся на ноги. Пошатываясь, точно пьяный, он подошел к Айше и в избытке чувств пал перед ней на колени.

— Встань, — сказала она, — это я должна стоять перед тобой на коленях. — И протянула руку, чтобы помочь ему встать, все время что-то нашептывая ему на ухо.

А он все никак не вставал: то ли не хотел, то ли не мог. Она медленно нагнулась и притронулась губами к его лбу. Потом поманила меня. Я тоже хотел опуститься на колени, но она не позволила.

— Нет, — сказала Айша своим мелодичным, так хорошо памятным мне голосом, — тебе ли стоять в позе смиренного просителя? В обожателях и поклонниках у меня никогда не было недостатка. Но где я найду себе другого такого друга, как ты, Холли? Приветствую тебя. — И, склонившись, она коснулась губами и моего лба, только коснулась, чуть-чуть ощутимо.

Ее дыхание было напоено ароматом роз, ароматом роз веяло от прекрасных локонов; стройное тело мерцало, словно жемчуг; голова была увенчана слабым, но хорошо заметным сиянием; ни один ваятель не создал ничего более прекрасного, чем рука, поддерживающая покрывало; ни одна звезда в небе не сияла более чистым и ярким светом, чем ее задумчивые, спокойные глаза.

И все же, даже когда ее губы прикоснулись к моему лбу, я не ощутил ничего, кроме божественной любви, где не было места человеческим страстям. Не без стыда признаюсь, что это не всегда было так, но теперь я старый человек, чуждый плотских соблазнов. К тому же Айша назвала меня своим хранителем, защитником, другом, поклялась, что вместе с ней и Лео я буду обитать там, где умирают все земные страсти. Повторяю: чего же мне еще желать?

Айша взяла Лео за руку и увела его с открытой площадки под каменный навес; оказавшись в тени, она вздрогнула, как будто ей стало холодно. Помню, что, заметив это, я обрадовался, — значит, она все же земная женщина, хотя и в божественном облике. Жрецы и жрицы простерлись ниц перед ее новообретенным великолепием, но она жестом велела всем встать и благословила их всех, возлагая руку на голову каждому.

— Мне холодно, — сказала она. — Дайте мне мантию.

И Папаве набросила ей на плечи расшитое пурпурными узорами, истинно царское одеяние — такое надевают во время коронации.

— Нет, — продолжала она, — на холодном ветру дрожит не моя прежняя плоть, которую мой господин вернул мне своим поцелуем, — дрожит мой дух, овеянный суровым дыханием Судьбы. О мой любимый, мой любимый, не так легко умиротворяются разгневанные горные Силы, даже если и кажется, будто они смилостивились и простили; и, хотя отныне никто не посмеет насмехаться надо мной в твоем присутствии, я не знаю, долго ли нам быть вместе в этом мире, может быть, лишь короткий час. Но пока мы не покинули мир, будем наслаждаться жизнью, осушим до дна кубок радости, как испили чашу горя и позора. Это место мне ненавистно: здесь я перенесла более тяжкие муки, чем любая женщина на земле или призрак в самом глубоком аду. Оно не только мне ненавистно, но порождает недобрые предчувствия. Я хотела бы никогда больше его не видеть.

И вдруг она с яростным видом повернулась к шаману Симбри, который стоял рядом, скрестив руки на груди:

— О чем ты думаешь, колдун?

— О Прекрасная! — ответил он. — Мои мысли омрачены смутной тенью грядущего. Ведь я обладаю даром, которого лишена ты со всей твоей мудростью, — даром прозрения; и я вижу здесь мертвого человека...

— Еще одно слово, — перебила она с гневом, вызванным, видимо, тайным страхом, — и этим мертвецом будешь ты! Не напоминай мне, глупец, что теперь я снова могу освободиться от ненавистных древних врагов; смотри, как бы я не пустила в ход меч, который ты вкладываешь в мою руку. — Только что такие спокойные и счастливые, глаза ее полыхали жгучим огнем.

Старый колдун почувствовал их грозное могущество и попятился назад, до самой стены.

— О великая повелительница! Я приветствую тебя, как и прежде. Да, как и в те далекие времена, о которых ведаем только мы двое, — пробормотал он, запинаясь. — Я ничего не могу добавить: лица мертвого человека я не видел. Знаю только, что здесь будет покоиться новый Хан Калуна, как час назад лежал тот, кого поглотило пламя.

— Конечно же, здесь будут лежать еще многие Ханы Калуна, — холодно ответила она. — Не бойся, шаман, мой гнев остыл, но впредь будь благоразумнее, мой враг, не предвещай недоброго великим мира сего. Пойдем отсюда.

Все еще поддерживаемая Лео, она вышла из-под каменного навеса на открытую площадку на самой вершине Знака жизни. Уже взошедшее солнце ярко золотило склоны Горы, равнины Калуна далеко внизу и отдаленные, тонущие в туманной дымке горные пики. Айша стояла, любуясь величественной панорамой, затем сказала Лео:

— Как красив этот мир; дарю его тебе — весь целиком.

Тогда только впервые заговорила Атене:

— Уж не хочешь ли ты, Хес, — если ты все еще Хесеа, а не демоница, восставшая из бездны, — предложить мои владения как свадебный дар этому человеку? Если так, говорю тебе, ты еще должна завоевать их.

— Неблагородны твои слова и повадки, — ответила Айша. — Но я прощаю тебя, ибо считаю ниже своего достоинства глумиться над соперницей в час своего торжества. Когда ты была красивее меня, не предлагала ли ты ему эти самые земли? Но скажи, кто из нас сейчас красивее? Смотрите вы все — и судите. — Она встала рядом с Атене и улыбнулась.

Хания была прелестной женщиной. За всю мою жизнь мне не доводилось видеть никого прелестнее, но какой грубой и невзрачной выглядела она близ Айши с ее первозданной эфирной красотой! Ибо в этой красоте было еще меньше земного, чем в пещерах Кора; теперь это была красота духа.

Всегда сияющее чело; широко поставленные глаза с их вселяющим безумие взглядом: то полные звездного огня, то той глубокой тьмы, в которой плавают звезды; плавно изгибающиеся губы, застенчивые и в то же время гордые; шелковистые пряди волос, что, ниспадая волнами, как бы жили своей отдельной жизнью; не столько величие во всем облике, сколько неудержимая тайная сила, которая переполняла ее хрупкое тело и бросалась в глаза даже самым невнимательным; то духовное пламя, о котором говорил Орос, — только теперь уже оно сверкало не в «скудельном сосуде», а в драгоценной, отделанной жемчугами алебастровой вазе, — ничто из всего этого не могло принадлежать земной женщине. Я почувствовал это со страхом. То же самое почувствовала и Атене, ибо она ответила Айше:

— Я только женщина. Кто ты такая — лучше всего знаешь ты сама. Можно ли сравнивать свечу с пламенем вулкана или светлячка со звездой? Как моей бренной красоте соперничать с сиянием, которое ты получила от Владыки ада в награду за свои дары и поклонение? И все же как женщина я тебе равна, а как дух я буду твоей повелительницей, когда, лишенная своей заемной красоты, сгорая от стыда, ты предстанешь перед Высшим Судией, которого ты предала и оскорбила, — да, ты будешь стоять перед Ним, как только что стояла на краю огненной бездны; тебе суждено нескончаемо бродить, оплакивая свою потерянную любовь. Ибо я знаю, врагиня, что человек и дух не могут быть вместе. — И Атене замолчала, задыхаясь от горькой ярости и ревности.

Пристально наблюдая за Айшей, я заметил, что она вздрогнула, услышав это зловещее пророчество; на ее карминовых губах появился серый налет, а задумчивые глаза потемнели от тревоги. Но она тут же подавила свои опасения, ее голос зазвенел, словно серебряный колокольчик:

— Напрасно ты безумствуешь, Атене: что может поделать недолгий паводок против нерушимой громады утеса? Неужели ты надеешься, бедное дитя одного дня, сокрушить пеной и пузырями скалу моей вековечной силы? Слушай же и молчи. На что мне твои жалкие владения, ведь я, если только пожелаю, могу повелевать всем этим миром. Но запомни: ты правишь страной лишь с моего милостивого соизволения. И еще запомни: я скоро посещу твой город, сама выбирай, с чем я приду — с миром или войной.

Поэтому, Хания, очисти свой двор от пороков и зла, отмени несправедливые законы, чтобы в твоей стране царило довольство, ныне отсутствующее, — лишь тогда я смогу подтвердить твое право на власть. И еще я советую тебе выйти замуж за достойного человека по своему выбору, был бы только он честен и праведен и ты могла бы всецело на него положиться, ибо ты нуждаешься в мудрых советах, Атене.

— Пошли же отсюда, мои гости. — И она пошла мимо Хании, бестрепетно ступая по самому краю пропасти, где бушевал ветер.

Дальнейшее произошло так стремительно, что нам с Лео понадобилось потом сопоставить наши впечатления, чтобы понять, что случилось. Когда Айша проходила мимо, взбешенная Хания выхватила припрятанный кинжал и со всей силы ударила соперницу в спину. Мне показалось, что кинжал погрузился по самую рукоять, но этого не могло быть, потому что он упал на пол, а та, кого Атене пыталась убить, осталась цела и невредима.

Поняв, что покушение не удалось, Атене, качнувшись, как корабль в бурю, бросилась на Айшу, намереваясь низвергнуть ее в бездну. Но ее протянутые руки повисли в пустоте, Айша даже не пошевелилась. В пропасть упала бы сама Атене, если бы Айша не успела схватить ее за руку и легко, без всякой натуги, как будто она была маленькой девочкой, вытащила оттуда.

— Глупая женщина, — с жалостью проговорила Айша. — Ты так разъярилась, что готова была расстаться с приятным обликом, которым наделило тебя Небо. Это безумие, Атене, ведь ты даже не знаешь, кем тебе суждено возродиться. Может быть, ты будешь не правительницей, а крестьянской девочкой, непригожей, даже уродливой: говорят, именно такая кара предуготовлена самоубийцам. А может быть, как полагают многие, ты станешь животным: змеей, кошкой, тигрицей. Посмотрите, — она подобрала с пола кинжал и швырнула его в воздух, — острие у него отравлено. Стоило тебе уколоться... — Она улыбнулась и покачала головой.

Но Атене больше не могла выносить этих насмешек, более убийственных, чем яд, которым она смазала лезвие кинжала.

— Ты не смертная женщина, — простонала она. — Как же мне одолеть тебя? Пусть же отомстит за меня Небо! — Она села и зарыдала.

Ближе всех к ней стоял Лео, и он не мог спокойно видеть отчаяние этой царственной женщины. Он подошел, поднял ее и прошептал несколько добрых слов. На какой-то миг она оперлась на его руку, но тут же отпрянула и взяла руку, протянутую ей старым Симбри.

— Я вижу, — сказала Айша, — ты, как всегда, великодушен, мой господин Лео; но будет лучше, если о ней позаботится ее собственный родственник, она могла припрятать еще кинжал. Пойдем, уже светает, нам надо еще отдохнуть.

Все вместе мы спустились по многочисленным ступеням, прошли через бесконечные туннели и наконец оказались у дверей покоев настоятельницы. В зале, куда нас ввели, Айша простилась с нами, сказав, что сильно устала: она и в самом деле была на пределе своих сил, если не физических, то душевных. Ее тонкая фигура клонилась, точно лилия под тяжелыми каплями дождя; глаза потускнели, как во время транса, а голос снизился до мягкого, нежного шепота, так разговаривают иногда во сне.

— Всего вам доброго, — попрощалась она. — Орос приглядит за вами обоими, а в назначенный час приведет обратно ко мне. Отдыхайте спокойно.

Она ушла, а жрец отвел нас в прекрасные покои, которые открывались на затененный сад. Мы были так измучены всем перенесенным и виденным, что с трудом могли говорить, тем более обсуждать все эти удивительные события.

— У меня все плывет перед глазами, — признался Лео Оросу. — Я хочу спать.

Жрец поклонился и провел нас в спальню, мы бросились на кровати и уснули безмятежным младенческим сном.

Проснулись мы уже к вечеру. Встали, умылись, а затем уединились в саду, где даже на этой высоте в конце августа было тепло и приятно. За скалой, около клумбы с колокольчиками и другими горными цветами и папоротниками, на берегу ручья стояла скамья, на нее мы и уселись.

— Ну что скажешь, Хорейс? — спросил Лео, положив ладонь на мою руку.

— Что скажу? Что нам очень повезло; что наши мечты сбылись и мы вознаграждены за все наши муки; что ты должен быть счастливейшим из смертных.

Он поглядел на меня как-то странно и ответил:

— Да, конечно, она так прекрасна, но... — Тут он перешел на тишайший шепот. — Я бы хотел, Хорейс, чтобы в ней было чуть больше от земной женщины, чтобы она была хотя бы такой же, как в пещерах Кора. Я не уверен, что она — плоть и кровь; я сомневаюсь в этом с тех пор, как она поцеловала меня, если это можно назвать поцелуем, она едва прикоснулась к моему лбу. Да и какой она может быть после столь быстрого преображения. Плоть и кровь не рождаются в огне, Хорейс.

— А ты уверен, что это и впрямь было возрождение? — спросил я. — Может быть, безобразное обличье, которое мы видели, лишь внушенная нам иллюзия, как эти картины в огне. Может быть, она та же Айша, что мы знали в Коре, не возродившаяся, а перенесенная сюда какой-то магической силой?

— Возможно, Хорейс, этого мы не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем, но не могу от тебя скрыть, что меня гложет страх. Я испытываю к ней непреодолимое влечение, ее взгляды воспламеняют мою кровь, прикосновения ее рук сводят меня с ума. Но мы все еще разделены незримой стеной. Может быть, воображаемой. И у меня такое впечатление, Хорейс, будто Она боится Атене. Случись это в прежние времена, через час Атене была бы мертва и забыта, вспомни Устане.

— Но ведь Она, как и мы, прошла через тяжкие испытания, Лео, может быть, ее нрав стал мягче?

— Надеюсь, — ответил он, — только теперь в ней больше божественного; о Хорейс, могу ли я быть супругом такого необыкновенного создания, если, конечно, дело дойдет до женитьбы?

— Конечно дойдет — какие тут могут быть сомнения? — резко ответил я, потому что его слова действовали мне на нервы, и без того сильно напряженные.

— Не знаю, — сказал он. — Но если рассуждать отвлеченно, ты полагаешь, что такое счастье возможно для человека? И что имела в виду Атене, когда сказала, что человек и дух не могут быть вместе... и все остальное?

— Я думаю, она выражала только свою затаенную надежду, Лео; напрасно ты изводишь себя дурными предчувствиями, скорее свойственными моему возрасту, чем твоему, и, по всей вероятности, ни на чем не основанными. Будь философом, Лео. Ты шел удивительными путями, которых не знала еще история мира, и достиг своей цели! Принимай же щедрые дары богов: любовь, славу и власть — и не думай о будущем; чему быть, того не миновать.

Прежде чем он успел ответить, из-за скалы появился Орос; он поклонился Лео с еще большим, чем обычно, подобострастием и сказал, что Хесеа хочет, чтобы мы присутствовали на служении в Святилище. Обрадованный, что увидит ее раньше, чем предполагал, Лео вскочил, и, следуя за Оросом, мы вернулись в свои покои.

Здесь нас уже ожидали жрецы; не спрашивая согласия Лео, они подстригли его волосы и бороду и уже подступили было ко мне, но я отверг их услуги. На нас надели расшитые золотом сандалии, затем Лео облачили в великолепную белую мантию, также богато украшенную золотым и пурпурным шитьем; такую же мантию, но менее изысканную дали и мне. В руку Лео вложили серебряный скипетр, в мою же — просто жезл. Скипетр был изогнутой формы, что позволило мне угадать, какова будет предстоящая церемония.

— Посох Осириса, — шепнул я Лео.

— Послушай, — сказал он, — я не хочу рядиться под египетского бога, не хочу участвовать в этих языческих церемониях — не хочу и не буду.

— Лучше не возражать, — посоветовал я, — все это, вероятно, чистая символика.

Но Лео, хотя обстоятельства его жизни и сложились так странно, свято хранил религиозные убеждения, которые я внушал ему с детства, и наотрез отказался сделать хоть шаг, пока ему не объяснят значение предстоящего служения. Это он в самых энергичных выражениях и изложил Оросу. Жрец сначала был в недоумении, не знал, что делать, но потом объяснил, что это будет обряд обручения.

Узнав это, Лео перестал возражать, только с некоторой тревогой спросил, будет ли присутствовать Хания. Орос сказал: нет, она уже отправилась в Калун, пригрозив войной и возмездием.

Через длинные коридоры мы вышли к галерее, как раз перед большими деревянными дверями апсиды. Они сами распахнулись, и мы вошли в Святилище: впереди — Орос, за ним — Лео, за Лео — я, а позади процессия сопровождающих нас жрецов.

Как только наши глаза привыкли к ослепительному сверканию огненных столбов, мы увидели, что в храме происходит торжественная церемония: перед божественным воплощением Материнства двумя тесными рядами стояли около двухсот жрецов и столько же жриц в белых одеяниях. Лицом к ним, перед двумя огненными столбами, что пылали по обеим сторонам святыни, на высоком — так чтобы ее могли видеть все собравшиеся — троне сидела Айша; такой же высокий трон стоял и справа от нее; не составляло труда догадаться, для кого он предназначается.

Айша сидела с открытым лицом, ее облачение — если не считать белого платья под мантией — подобало скорее царице, чем настоятельнице храма. Ее сияющее чело венчала узкая золотая диадема, украшенная рубиновой головой кобры с капюшоном; выбиваясь из-под диадемы, ее вьющиеся волосы ниспадали широким каскадом, закрывая даже складки ее пурпурной мантии.

Под распахнутой мантией, как я уже говорил, виднелось белое шелковое платье с низким вырезом, перехваченное золотой опояской в виде двуглавой змеи, очень похожей на ту, что она носила в Коре, на руках не было никаких украшений; в правой руке она держала систр с драгоценными камнями и колокольчиками.

Ни одна императрица не могла бы выглядеть более величественно, и ни одна женщина не была хотя бы наполовину так прекрасна, ибо человеческая красота Айши сочеталась с особым, свойственным только ей сиянием духа. Увидев ее, мы уже не могли отвести от нее глаз. Ритмическое покачивание тел жрецов и жриц, их торжественно-величавое приветственное песнопение, что отдавалось мощным эхом от сводчатого потолка, ослепляющие факелы — все это ускользало от нашего внимания. Перед нами с широко разведенными в знак приветствия руками восседала совершенная, бессмертная женщина, нареченная одного из нас, подруга и повелительница другого; весь ее божественный облик дышал тайной, любовью и силой.

Мы прошли между шеренгами иерофантов; Орос и жрецы оставили нас вдвоем, лицом к лицу с Айшей. Она подняла скипетр — пение смолкло. В наступившей тишине она встала с престола, спустилась по ступенькам, подошла к Лео и коснулась его лба систром.

— Вот он, Избранник Хесеа! Смотрите! — воскликнула она звучным, мелодичным голосом.

Жрецы и жрицы откликнулись громовым криком:

— Слава Избраннику Хесеа!

Еще не замолкли звуки этого радостного приветствия, как Айша сделала знак, чтобы я встал рядом с ней, взяла Лео за руку и притянула его поближе — так, чтобы он стоял лицом к шеренгам жрецов и жриц в белых одеяниях. Продолжая держать его руку, она заговорила; голос ее звучал ясно и звонко, как серебряный колокольчик:

— О жрецы и жрицы Хес, служители ее и Матери Вселенной, внемлите моим словам. До сих пор вы видели меня только в пеленах и капюшоне и не знали, каков мой истинный облик; сегодня впервые предстаю перед вами с открытым лицом. Почему — вы сейчас узнаете. Видите ли вы этого человека, которого считали незнакомцем, забредшим в нашу святыню вместе со своим спутником? Я говорю вам, этот незнакомец мне хорошо знаком: некогда, в прежнем забытом существовании, он был моим господином; и вот он снова отыскал меня, свою возлюбленную. Так ли это, о Калликрат?

— Да, так, — подтвердил Лео.

— Жрецы и жрицы Хес, как вы знаете, те, кто восседает на этом троне, испокон веков обладают правом выбирать себе господина — это право освящено древним обычаем. Так ли это?

— Да, так, о Хес, — ответил общий хор.

Она помолчала, с бесконечно нежным выражением лица повернулась к Лео, троекратно ему поклонилась и медленно опустилась на колени.

— Скажи, — молвила Айша, глядя на него своими восхитительными глазами, — скажи перед всеми, здесь присутствующими, и перед всеми свидетелями, которых ты не можешь видеть, принимаешь ли ты меня как свою нареченную, свою невесту?

— Да, госпожа, — ответил он тихим, дрожащим голосом. — Отныне и навсегда я принимаю тебя.

Среди общего молчания Айша поднялась, бросила свой скипетр-систр на пол и протянула руки к Лео.

Лео наклонился и хотел поцеловать ее в губы. Но его лицо вдруг смертельно побледнело. В сиянии, которое струилось от ее лба, его волосы ярко засверкали. Но странно, этот сильный человек весь дрожал, как тростинка, впечатление было такое, будто он сейчас упадет.

Айша, видимо, заметила это; прежде чем их губы соприкоснулись, она оттолкнула его, и ее лицо вновь заволоклось серой пеленой страха.

Все это произошло в одно мгновение. Айша отодвинулась, но тут же взяла его за руку й поддерживала, пока он не перестал пошатываться и не обрел прежнюю силу.

Орос возвратил ей скипетр, она подняла его и сказала:

— О мой возлюбленный, мой повелитель, займи предназначенное тебе место, где отныне ты будешь всегда восседать рядом со мной, ибо вместе с собой я отдаю тебе нечто, чего ты даже не можешь представить и о чем ты узнаешь в свое время. Воссядь же на трон, о Нареченный Хес, и прими поклонение жрецов.

Услышав это, Лео вздрогнул.

— Нет, — ответил он. — Здесь и сейчас я объявляю во всеуслышание: я простой человек и ничего не знаю о чужих богах, об их всевластии и о том, как им следует поклоняться. Я не допущу, чтобы хоть кто-нибудь преклонил колена передо мной, свои же колена здесь, на земле, я могу преклонить лишь перед тобой, Айша.

Его смелая речь вызвала сильное удивление, все зашептались, и в это время послышался громовой Голос:

— Берегись гнева Матери, о Избранник!

И опять лицо Айши омрачилось тревогой, но она тут же овладела собой и со смешком сказала:

— Я должна удовольствоваться этим. Ты будешь почитать лишь меня, о мой любимый, и в твою честь прозвучит обручальная песнь, вот и все.

Лео не оставалось ничего иного, кроме как взойти на трон; в этой сверкающей мантии он был необыкновенно хорош собой, однако чувствовал себя неловко, как, впрочем, на его месте чувствовал бы себя любой другой человек такой же веры и происхождения. К счастью, если и предполагалось совершить какой-либо полуязыческий обряд, Айша нашла способ предотвратить его; и вскоре и увлеченные певцы, и мы, слушавшие их стройное пение, забыли обо всем происшедшем.

К сожалению, мы почти не понимали слов, ибо пели они неотчетливо и на тайном жреческом языке, хотя мы и улавливали общий смысл.

Начали очень тихо женские голоса: в их пении как-то странно смещались время и пространство. Мотивы радостные перемежались с печальными, в которых слышались вздохи, всхлипывания, отзвуки долгих страданий; заканчивалось же все ликующим пеаном, пели попеременно то мужчины, то женщины, а затем все вместе, единым хором, который с каждым повторением припева становился все громче и громче, пока не достиг оглушительной кульминации, — и тогда вдруг смолк.

Айша поднялась и взмахнула скипетром; все, кто там находился, трижды поклонились и с тихой сладкозвучной песней, похожей на колыбельную, направились — через все Святилище — к резным дверям, которые, пропустив последнего из них, сами затворились.

Остались только мы, жрец Орос и жрица Папаве — она должна была прислуживать своей госпоже; только тогда Айша — все это время она сидела, глядя прямо перед собой пустыми дремотными глазами, — как будто пробудилась; она поднялась и сказала:

— Замечательная, не правда ли, песнь — и такая древняя! Ее пели на свадебном пиру Исиды и Осириса в Бехбите, в Египте, там я ее и слышала — задолго до того, как поселилась в темных пещерах Кора. Я часто замечала, мой Холли, что мелодия живет дольше, чем что-либо другое в этом изменчивом мире, хотя слова редко остаются неизменными. Скажи, любимый, каким именем тебя называть? Ты же Калликрат и...

— Зови меня Лео, Айша, — ответил он. — Этим христианским именем меня нарекли в том единственном существовании, которое я знаю. Калликрат, видимо, был несчастливцем, а его поступки — если только он не простое орудие судьбы — не принесли добра ни наследникам его тела либо души, ни женщинам, с которыми переплелась его жизнь. Зови же меня Лео, я и так уже слишком много слышу об этом Калликрате с той ночи, когда в последний раз видел его останки в пещере Кора.

— Да, я помню, — сказала она, — как ты увидел самого себя на узком каменном ложе, а я спела тебе песню о прошедшем и будущем. Я уже забыла эту песню, в моей памяти уцелели лишь две строки:

Да, мой Лео, сейчас мы «в прекрасном облачении славы», но близится сужденный судьбой срок. А там и наступит ночь. — Она вздохнула и нежно поглядела на него. — Я говорю с тобой на арабском языке. Ты не забыл его?

— Нет.

— Тогда мы всегда будем говорить с тобой по-арабски: это мой самый любимый язык, ведь на нем, ползая у ног матери, я лепетала свои первые слова. А теперь оставьте меня — я должна подумать. И еще, — добавила она задумчиво, со странной многозначительной интонацией, — я должна кое-кого принять в этом Святилище.

Мы все ушли, предполагая, что Айша ожидает депутацию вождей горных племен, которые хотят поздравить ее с обручением.

Прошел час-другой, а мы все не ложились, чье-то незримое присутствие мешало мне уснуть.

— Почему так задерживается Айша? — наконец произнес Лео, прекращая шагать взад и вперед по комнате. — Я хочу видеть ее опять, все время тоскую по ней. У меня такое чувство, будто она зовет меня.

— Что я могу тебе сказать? Спроси Ороса, он за дверью.

Лео пошел и спросил Ороса, но жрец только улыбнулся и ответил, что Хесеа еще не возвращалась в свои покои: она, несомненно, вес еще в Святилище.

— Тогда я схожу за ней. Пойдем, Орос, и ты тоже, Хорейс.

Орос поклонился, но сопровождать нас не пошел, сказав, что ему велено быть здесь, у наших дверей, мы же, если хотим, можем вернуться в храм, ибо для нас «все дороги открыты».

— Я хочу ее видеть, — резко сказал Лео. — А ты, Хорейс, пойдешь вместе со мной или останешься здесь?

Я колебался. Святилище, конечно, место общественное, но ведь Айша выразила желание побыть одна. Лео, однако, не проронил больше ни слова, только пожал плечами и отправился за Айшей.

— Ты заблудишься, — сказал я, следуя за ним.

Через длинные, тускло освещенные коридоры мы вышли к галерее. Здесь было совсем темно, но мы все же кое-как на ощупь добрались до деревянных дверей. Они были закрыты. Лео нетерпеливо толкнул их, и одна из створок приоткрылась, так что мы смогли протиснуться внутрь. Дверь тотчас же бесшумно затворилась.

Мы были уже в самом Святилище, обычно ярко озаренном столбами живого огня. Но сейчас, если мы, конечно, не заблудились, тьма здесь стояла непроглядная — ни единого проблеска. Мы попробовали вернуться к дверям, но не смогли их найти.

Что-то сильно угнетало нас, мы даже не смели переговариваться. Сделав несколько шагов вперед, мы остановились, ибо поняли, что мы не одни в храме. Казалось, мы стоим в самой гуще толпы, но не людей. Вокруг нас теснились какие-то странные существа, мы чувствовали прикосновение их одежд, но не могли притронуться к ним самим, мы чувствовали их дыхание, но оно было холодным. Существ этих было несметное множество, но они беспрестанно сновали взад и вперед, и мы ощущали, как колышется воздух вокруг нас. Мы как будто находились в соборе, где собрались все его умершие прихожане. Нам было страшно: лицо у меня взмокло, волосы встали дыбом. Казалось, мы забрели в царство теней.

Наконец далеко вдали появился свет: засветились два огненных столба по обеим сторонам святыни. Стало быть, мы в Святилище, поблизости от дверей. Столбы горели неярко, их слабые лучи едва достигали нас, стоявших в глубокой тени.

Сами мы оставались невидимыми, но могли все видеть. Аиша сидела на престоле, и как же она была ужасна в своем грозном, как сама смерть, величии! Голубоватое мерцание освещало ее лицо, полное нечеловеческой гордыни. Она, казалось, вся источала могущество, могущество источали ее широко расставленные, сверкающие, точно драгоценные каменья, глаза.

Царица смерти, принимающая поклонение мертвых, — так выглядела в этот миг Айша. Но она и в самом деле принимала поклонение мертвых или живых, не знаю, уж кого именно; едва я задумался над этим, перед троном предстала призрачная Тень и преклонила колени, за ней последовали другие.

Все эти тени в ответ на их поклон Айша приветствовала, поднимая скипетр. Мы слышали отдаленное позвякивание колокольчиков систра, единственный во всем Святилище звук, и видели, как шевелятся губы Айши, хотя до нас не долетало ее шепота. Сомнений не оставалось — духи чествовали свою владычицу.

Мы с Лео схватились друг за друга. Попятились назад и нашли двери. Толкнули их, они поддались. Вскоре, пройдя через коридоры, мы были уже в своей комнате.

Орос стоял там же, где мы его оставили, возле нашей двери. Он встретил нас своей неизменной улыбкой, словно бы не замечая написанного на наших лицах ужаса. Мы прошли мимо, в свою комнату, и сразу же повернулись друг к другу.

— Кто она? — выдохнул Лео. — Ангел?

— Да, — ответил я. — Похоже, что так. — Но про себя подумал, что ангелы, бесспорно, бывают разные.

— И что они — эти тени — там делали?

— Очевидно, поздравляли ее с преображением. Но может быть, они не тени — переодетые жрецы, свершающие какой-то тайный ритуал?

Лео пожал плечами и ничего не ответил.

Наконец отворилась дверь, вошел Орос и сказал, что нас призывает к себе Хесеа.

Все еще не придя в себя от удивления и страха, ибо ничего более ужасного нам никогда не доводилось видеть, мы пошли к Айше; она сидела с обычным своим, разве что немного утомленным, видом. Тут же находилась и Папаве, она помогала своей повелительнице снять ее царское облачение.

Айша поманила Лео, взяла его за руку и искательно заглянула ему в глаза — не без некоторого, как я отметил, беспокойства.

Я повернулся, намереваясь оставить их наедине, но она с улыбкой сказала:

— Почему ты покидаешь нас, Холли? Или ты хочешь возвратиться в храм? — Она многозначительно посмотрела на меня. — Чтобы задать кое-какие вопросы статуе Матери? Говорят, она предсказывает судьбу тем, кто осмеливается прийти туда ночью, еще до рассвета, когда в этом месте, которое так тебе понравилось, никого нет. Я пробовала это сделать много раз, но со мной она ни разу не заговорила, а ведь никто больше меня не хочет знать будущее.

Я ничего не ответил, да она, видимо, и не ожидала ответа, потому что сразу добавила:

— Нет, оставайся здесь, хватит с нас всяких горестных, скорбных размышлений. Поужинаем все втроем, как встарь, отвлечемся на время от всех своих страхов и забот, будем счастливы, словно дети, не ведающие ни греха, ни смерти, ни того перехода, который и есть смерть. Орос, подожди моего господина снаружи. Папаве, я позову тебя позже. А пока пусть никто нас не тревожит.

Комната Айши была не очень велика, освещалась она подвесными лампадами. Обставлена и убрана была хоть и богато, но просто: гобелены на каменных стенах, столики и стулья, инкрустированные серебром, вазы с цветами — только они и говорили, что здесь живет женщина. Особенно, помню, понравилась мне ваза с колокольчиками, посаженными в мох.

— Не очень роскошная комната, — сказала Айша, — но все же лучше, чем та, где я две тысячи лет ждала твоего прихода, Лео, ибо здесь есть садик, прекрасное место, чтобы посидеть.

Она опустилась на диван возле столика и пригласила нас сесть напротив.

Еда была отнюдь не изысканная: для нас — яйца вкрутую и холодная оленина, для нее — молоко, лепешки и горные ягоды.

Лео поднялся, сбросил свое великолепное, с пурпурным шитьем, одеяние и положил на стул посох, который Орос вновь вложил ему в руку. Айша улыбнулась:

— Я вижу, ты относишься без особого почтения к этим святым реликвиям.

— Без всякого, — ответил он. — Ты помнишь, что я сказал в Святилище, Айша, поэтому давай сразу договоримся: твоей религии я не понимаю, зато понимаю свою, и даже ради тебя я не стану идолопоклонствовать.

Я думал, что она будет разгневана его откровенностью, но она только склонила голову и кротко сказала:

— Твоя воля для меня закон, Лео, хотя мне не всегда легко будет объяснить твое отсутствие в храме. Но у тебя есть право на свою религию — я уверена, что она и моя тоже.

— Как это может быть? — спросил Лео, подняв на нее глаза.

— Потому что все великие религии, в сущности, одинаковы, их только приспосабливают к меняющимся потребностям разных времен и народов. Чему учит египетская религия, которую мы здесь исповедуем? Что миром правит Великая Всеблагая Сила, имеющая множество проявлений; что праведники обретут жизнь вечную, а грешники — смерть вечную; что судьба людей определяется их поступками и помыслами; что им суждено вкушать напиток, который они сами же заваривают; что их истинное обиталище не земля, а другой мир, где они получат ответы на все свои вопросы и где конец всем страданиям. Скажи, веришь ли ты во все это?

— Да, Айша, но ты поклоняешься Хес, или Исиде, ведь ты сама рассказывала о том, что ты претерпела от нее, мы сами слышали, как ты ей молилась. Кто же эта богиня Хес?

— Знай, Лео, она — та, кого я называю Духом Природы, не божество, но тайный дух мира; вселенское Материнство, чей символ ты видел в храме и чьи тайны объемлют всю земную жизнь и все знание.

— И это милосердное Материнство сурово карает своих поклонников, как оно покарало за ослушание тебя — и меня — и еще одну женщину за нарушение каких-то нелепых обетов?! — спокойно спросил Лео.

Положив руку на стол, Айша посмотрела на него мрачным взглядом и ответила:

— В этой твоей религии, о которой ты говоришь, вероятно, два бога, имеющие множество посланников: бог добра и бог зла — Осирис и Сет?

Он кивнул.

— Так я и думала. И бог зла очень силен и может рядиться в личину добра? Скажи мне, Лео, в этом нынешнем мире, о котором я знаю так мало, встречаются ли слабые души, за какие-нибудь земные блага продающиеся богу зла либо его посланникам, за что потом расплачиваются горечью и отчаянием?

— Такая судьба так или иначе постигает всех порочных людей, — ответил он.

— А если некогда жила женщина, одержимая таким безумным желанием красоты, жизни, мудрости, любви, что может быть... может быть...

— Продалась богу по имени Сет или одному из его ангелов? Неужели ты хочешь сказать, Айша, — испуганно выговорил Лео, вставая, — что эта женщина — ты?

— А если и так? — спросила она, также вставая и придвигаясь к нему.

— Если так, — хрипло ответил он, — если так, то я полагаю, что нам, может быть, следует расстаться.

— Ах, — воскликнула она с такой болью, будто ее ударили кинжалом, — ты хочешь уйти к Атене? Нет, ты не можешь оставить меня. Уж ты-то, кого я однажды убила, должен знать, как велико мое могущество. Но нет, ты ничего не помнишь, бедное дитя мгновения, — зато я... я слишком хорошо помню. На этот раз я удержу тебя — живым, а не мертвым. Посмотри на мою красоту, Лео! — Она перегнулась к нему своим гибким телом, зачаровывая его взглядом своих сияющих глаз. — Уйди, если сможешь! Но ты тянешься ко мне. Так ли спасаются бегством?

Но нет, Лео, я не буду прельщать тебя таким заурядным способом. Уходи, если хочешь. Уходи, мой любимый, а я останусь наедине с моим одиночеством и грехом. Уходи — сейчас же, немедленно! До весны тебя приютит Атене, а там ты сможешь перейти через горы и вернуться в свой прежний мир, к радостям обыденной жизни. Смотри, Лео, я закрываю лицо, чтобы не искушать тебя.

Она прикрыла лицо капюшоном — и вдруг сказала:

— Я просила, чтобы ты оставил меня одну в храме, но ведь ты приходил туда вместе с Холли? Мне кажется, я видела вас у дверей.

— Да, мы искали тебя, — ответил он.

— И нашли больше того, что искали? Такое нередко бывает с людьми смелыми. Это я захотела, чтобы вы пришли и увидели, что там происходит; и это мое покровительство спасло вас от неминуемой смерти.

— Что ты делала, сидя на троне, и что за тени подходили к тебе и кланялись? — сухо спросил он.

— Я правила во многих странах и во многих обличьях, Лео. Может быть, меня приходили проведать и поздравить мои прежние служители. А может быть, они были лишь порождениями моего ума, как те изображения на огне, которые я тебе показывала, чтобы испытать твою стойкость и верность.

Знай же, Лео Винси: все на свете иллюзорно, нет ни будущего, ни прошедшего; и то, что было, и то, что будет, существует извечно. Знай же, что я, Айша, двуедина: уродливая, когда ты представляешь меня уродливой, прекрасная, когда ты представляешь меня прекрасной, духовное облако, горящее тысячами огней в солнечном свете твоей улыбки, серый прах в тени твоего гнева. Королева на троне, перед которой благоговейно склоняются силы тьмы, — это я. Безобразный сморчок, которого ты видел на скале, — это я. Обожай меня, поклоняйся моей красоте, хотя в душе моей сосредоточено все зло, — ибо это я. Теперь, Лео, ты знаешь всю правду. Если хочешь, навсегда отрекись от меня, тебе ничто не угрожает, либо крепко прижми, прижми меня к своей груди и в уплату за мои губы и любовь возьми все мои грехи на свою голову. Молчи, Холли, пусть решает он сам.

Лео повернулся, я подумал было, что он хочет выйти. Но я ошибался, он начал ходить взад и вперед по комнате. Затем подошел к Айше и заговорил очень просто, совершенно спокойным голосом, как это свойственно людям с подобным характером в минуты сильного волнения.

— Айша, — сказал он, — когда я увидел тебя древней старухой, — ты помнишь, как все это было, — я не отрекся от тебя. Не отрекусь от тебя и сейчас — когда ты поведала мне о своем нечестивом тайном договоре, когда я своими глазами видел, как тебе поклоняются как своей владычице добрые или злые духи. Да падут на меня твои грехи, большие ли, малые, все равно. Я уже чувствую их бремя на душе, которая принимает — уже приняла — их как свои; я не ясновидец и не пророк, но я уверен, что мне не избежать кары. Ну что ж, хотя на мне нет никакой вины, я готов понести ее ради тебя. И даже с радостью.

Слушая его, Айша не заметила, что капюшон соскользнул у нее с головы; какой-то миг она молчала в изумлении, но затем вдруг разразилась потоком слез. Цепляясь за одежды Лео, она поклонилась ему так низко, что коснулась лбом пола. Да, это гордое существо, вознесшееся над всеми смертными, существо, чьи ноздри еще недавно вливали фимиам поклонения призраков или духов, простерлось у ног Лео.

Вскрикнув от ужаса, глубоко потрясенный этим униженным проявлением покорности, Лео отпрянул в сторону, нагнувшись, поднял ее с пола и отвел, все еще рыдающую, к дивану.

— Ты даже не знаешь, что ты сделал, — сказала наконец Айша. — Пусть все, что ты видел на вершине Горы или в храме, останется в твоей памяти лишь как сон; пусть рассказ о разгневанной богине будет для тебя аллегорией, притчей. Одно, во всяком случае, несомненно: миновало много веков с тех пор, как я совершила свой грех — ради тебя и против тебя и той женщины; миновало много веков с тех пор, как я купила красоту и бессмертие в надежде завоевать твою любовь, заплатив за нее цену, которую немногие решились бы заплатить, но за все это я с лихвой расплатилась глумлением над собой, полным одиночеством и нестерпимыми каждодневными муками; мой заимодавец должен быть наконец удовлетворен.

Не могу тебе объяснить как, но ты, только ты спас меня от дальнейшего взыскания ужасного долга, ибо знай, что нам милосердно пожаловано право искупать грехи друг друга.

Он хотел что-то сказать, но она остановила его взмахом руки и продолжала:

— Видишь ли, Лео, на пути ко мне тебя подстерегали три великие опасности: псы-палачи, горы и пропасть. Это были символы и прообразы трех последних испытаний, назначенных твоей душе. Ты устоял против страсти Атене — эта страсть могла погубить нас обоих. Ты перенес тяжелый, полный невероятных лишений переход через пустыни и снега. Даже когда вокруг тебя грохотала снежная лавина, твоя вера была так же непоколебима, как и на краю огненной бездны, когда после горьких лет сомнений нахлынувший ужас поглотил все твои надежды. А когда ты спускался с ледника, не зная, что ожидает тебя в конце этой опасной тропы, лишь по своей собственной воле, побуждаемый любовью ко мне, ты не раздумывая погружался в пропасть еще более глубокую, чем та, что зияла под тобой, чтобы разделить все ужасы с моим духом. Ты понял, наконец?

— Кое-что, не все, — медленно произнес он.

— У тебя на глазах двойная пелена слепоты, — нетерпеливо воскликнула она. — Слушай же! Если бы вчера ты поддался естественному голосу Природы и отверг меня, я была бы обречена бессчетные годы оставаться в этом отталкивающем облике; была бы обречена играть убогую роль жрицы забытой религии. То было первое на твоем пути искушение, испытание для твоей плоти, — нет, не первое, второе: первым была Атене со всеми своими соблазнами. Но твоя верность преодолела это испытание, и волшебная сила твоей всепобеждающей любви возродила мою красоту и мою женственность.

Если бы ты отверг меня сегодня ночью, когда, как мне было велено, я показала тебе это видение в храме и призналась в самом тяжком грехе, обременяющем мою совесть, — в полном отчаянии, беспомощная, лишенная защиты моего земного всевластия, я была бы ввергнута в бесконечно долгую и темную ночь одиночества. Это было третьим, назначенным свыше испытанием твоей души, и, если бы не твоя стойкость, Лео, судьба продолжала бы держать меня за горло и не ослабила бы своей хватки. Ныне же я возродилась в тебе — благодаря тебе я могу надеяться на блаженное существование в ином мире, вместе с тобой. И все же, и все же вполне вероятно, что тебе придется еще перенести тяжкие страдания...

— Это меня не страшит, — ласково перебил ее Лео. — Душа моя почти спокойна; в конце концов всем нам воздастся по справедливости. Если я освободил тебя от пут, спас твою душу от угрожавшего ей духовного зла, приняв всю вину на себя, стало быть, я жил, а если будет надобно, и умру не напрасно. Прекратим этот разговор; только ответь мне на один вопрос. Как ты преобразилась там, на вершине?

— В пламени я покинула тебя, Лео, и в пламени возвратилась; в пламени, может быть, мы с тобой оба оставим этот мир. Но возможно, менялась я лишь в ваших глазах, в действительности же мое обличье было неизменным. Я ответила. Не пытайся узнать больше.

— И все-таки я задам еще один вопрос. Сегодня мы были обручены, Айша. Когда же мы станем мужем и женой?

— Еще не настало время, не настало время, — торопливо проговорила она, ее голос дрожал. — Ты должен обождать, Лео; несколько месяцев, а может быть, и целый год тебе придется довольствоваться ролью друга и возлюбленного.

— Почему? — воскликнул он с горьким разочарованием. — Я уже давно в этой роли, а ведь я не молодею и, в отличие от тебя, скоро стану стариком. Жизнь проходит, иногда мне кажется, что конец уже близок.

— Не говори так, это не к добру, — сказала она, вскочив с дивана и рассерженно топнув обутой в сандалию ножкой: так она пыталась замаскировать свой страх. — И все же ты прав: ведь ты не защищен ни от всевозможных случайностей, ни от той угрозы, что таит в себе время. Что, если ты умрешь, а я останусь в живых?! Какой это будет ужас!

— Тогда подари мне свою жизнь, Айша.

— Я сделала бы это с большой радостью, отдала бы тебе ее всю целиком, если бы взамен ты мог подарить мне дар смерти... Бедные смертные, — продолжала она, и в ее голосе прорвалась внезапная страсть, — вы молите своих богов о долголетии и тем, сами того не зная, сеете в своей груди семя, что может принести десятки тысяч несчастий. Неужто не ведаете вы, что этот мир не что иное, как огромный ад, откуда вновь и вновь, после недолгого пребывания, усталая и смятенная душа устремляется, рыдая, к вечному покою?

А теперь представьте себе, как это неимоверно тяжко: жить вечно, оставаясь человеком, стареть не телом, а душой, видеть, как умирает твой возлюбленный, отлетая в те края, куда ты не можешь за ним последовать, терпеливо ждать бессчетные века, которые падают на бессмертное существо, словно капли воды на алмаз, не в силах его источить, когда же наконец возродится твой возлюбленный, — и вот он возрождается и уходит в неведомую пустоту прямо из наших рук, бессильных его удержать.

Представь себе, что любой наш грех, искушающий взгляд, неосторожное или недоброе слово, даже любая своекорыстная мысль или своекорыстный поступок, тысячекратно усиленные и более долговечные, чем мы сами, становятся проклятием для судеб миллионов людей, живущих на общей груди земли, а в это время бессмертный Перст записывает все в свою книгу, а холодный Голос Справедливости взывает к нашей одинокой совести: «О нестареющая душа! Смотри, какой урожай вызревает, посеянный твоей беспечной рукой; напрасно стремишься ты к водам забвения!»

Представь себе, что ты обладаешь всей земной мудростью и все же тебя сжигает неудовлетворенное желание достичь запретных глубин, представь себе, что ты сосредоточил в своих руках все богатство, всю власть и вдруг отбрасываешь их, как дитя — надоевшую раскрашенную игрушку; что ты играешь на арфе славы, но ее бренчание так тебе надоедает, что ты в бешенстве растаптываешь ее ногами; что ты подносишь к губам кубок наслаждений, а в нем не вино, а песок; удивительно ли, что в конце концов в полном отчаянии мы простираемся ниц и молим безжалостных богов, в чьи украденные одеяния мы рядились, забрать у нас все, чтобы мы могли сойти нагими в могилу?

Такой ли жизни ты хочешь, Лео? Готов ли ты ее принять?

— Да, но только вместе с тобой, — ответил Лео. — Все эти разочарования — порождения одиночества; наш совершенный союз обратил бы их в радость.

— Да, — согласилась она, — пока нам позволили бы быть вместе. Хорошо, пусть будет по-твоему, Лео. Весной, когда стают снега, мы отправимся в Ливию, и там ты совершишь омовение в Источнике жизни, изопьешь той запретной субстанции, которую в прошлый раз ты побоялся испить. И тогда я стану твоей женой.

— Это место теперь недоступно, Айша.

— Не для меня и не для тебя, — сказала она. — Не бойся, мой любимый, даже если бы на него нагромоздили эту Гору, я сумела бы проложить к нему тропу, проникнуть в это тайное укрытие. Как жаль, что ты не обладаешь такими же способностями, как я, — тогда еще до наступления завтрашнего утра мы стояли бы рядом с грохочущим огненным столпом жизни и ты отведал бы его славы.

Но это невозможно. Ты рискуешь погибнуть от холода и голода, рискуешь утонуть, рискуешь погибнуть от меча или болезни, которая подточит твои силы. Если бы эта лживая Атене не ослушалась моего веления, а это, увы, было предначертано свыше, мы уже перевалили бы через горы или направились бы на север, через пустыню и замерзшие реки. А теперь мы должны дожидаться весны, ибо вот-вот наступит зима, а такой стужи, какая бывает в здешних горах, не выдержит, ты знаешь, ни один человек.

— Остается еще восемь месяцев до апреля, когда мы сможем отправиться в путь, а сколько времени понадобится, чтобы преодолеть горы, бескрайние пустыни, моря и болота. В лучшем случае, Айша, пройдет два года, прежде чем мы доберемся до Кора. — И он стал умолять ее стать его женой еще до начала путешествия.

Но она отвечала: нет, нет и нет, это невозможно, и в конце концов, опасаясь, вероятно, что уступит его настойчивым мольбам, а может быть, и мольбам собственного сердца, она поднялась и стала прощаться.

— Ах, мой Холли, — сказала она, перед тем как расстаться со мной, — я обещала тебе и себе несколько часов блаженного покоя, и вот как осуществилось мое желание. Древние египтяне на пиру сажали рядом с собой скелет, но сегодня с нами было четыре скелета: Страх, Нетерпение, Дурное предчувствие и Неудовлетворенная любовь. И нет сомнения, если их похоронить, вместо них явятся другие и выхватят сладкий плод прямо из наших уст.

Я несчастлива сама и приношу несчастье другим. Но я все же не теряю надежды; много преград уже осталось позади, ты, Лео, трижды подвергся испытанию огнем, но проявил непоколебимую верность. Да будет сладостен твой сон, о мой единственный, и да будут еще слаще твои сновидения, ибо знай: моя душа разделит их с тобой. Клянусь, что завтра, да, завтра мы будем счастливы — во что бы то ни стало!

— Почему она не хочет стать моей женой сейчас же, немедленно? — спросил Лео, когда мы остались одни в своей комнате.

— Потому что боится, — ответил я.

В течение нескольких недель после этих памятных дней я неоднократно ловил себя на мысли: жила ли когда-либо на свете женщина (дух она или нет) более несчастная, чем та, кого мы называли Она, Хес и Айша? В самом ли деле или только в нашем воображении она восстала из пепла безобразной дряхлости в полном цвете вечной молодости и красоты неувядаемой?

Уверенно можно было только утверждать, что Айша разгадала тайну существования столь длительного, что с нашей человеческой точки зрения есть все основания приравнять его к бессмертию. Несмотря на некоторые ограничения — отсутствие, например, дара предвидения, — она наделена поистине сверхчеловеческими способностями.

Ее власть над странной общиной, ее окружающей, безгранична: для них она богиня, которой они поклоняются.

После удивительных приключений человек, составляющий весь смысл ее жизни, ее вторая душа, человек, чье существование так тесно переплелось с ее собственным, любимый ею со всей страстью, на какую только способна женщина, отыскал ее в этом заброшенном уголке мира. Более того, он трижды доказал свою непоколебимую верность ей. Он отверг прекрасную, царственную, хотя и своевольную Атене. Он продолжал любить Айшу, даже когда ее облик оскорблял все естественные человеческие чувства. И наконец, он проявил необыкновенную стойкость после той сцены по клонения в Святилище, хотя эта его заслуга, может быть, и не столь велика, если подумать о ее неизъяснимых совершенствах: с каким хладнокровием принял он ужасное признание, то ли истинное, то ли ложное, что она обрела свои дары и его, Лео, заключив тайную кощунственную сделку с силами зла; более того, он выразил готовность принять на себя бремя неведомых плодов, последствий этой сделки — такую искупительную жертву он предложил за обладание Айшей.

И все же Айша была глубоко несчастлива. Я ясно видел, что даже в самом хорошем настроении она постоянно ощущает присутствие тех скелетов, о которых она говорила. Когда мы оставались с ней вдвоем, ее отчаяние прорывалось в темных намеках и завуалированных аллегориях либо иносказаниях. И хотя ее соперница Хания Атене была буквально сокрушена, она все еще продолжала ревновать.

Точнее, пожалуй, было бы сказать: бояться, ибо какое-то необъяснимое чувство подсказывало Айше, что рано или поздно она опять столкнется с этой женщиной и тогда будет ее черед испить чашу горького отчаяния.

Но в тысячу раз более мучительным был ее страх за Лео. Нетрудно понять, как тяжело быть в такой близости от удивительного, полубожественного существа и не иметь права хотя бы поцеловать его; его физическое и душевное состояние оставляло желать лучшего, к тому же он знал, что преграда между ними будет существовать по меньшей мере еще два года. Неудивительно, что Лео потерял аппетит и сон, стал худым и бледным и, естественно, постоянно умолял ее переменить свое решение и стать его женой.

Но тут Айша была непреклонна. По настойчивой просьбе Лео и движимый собственным любопытством, однажды, когда мы были наедине, я вновь спросил ее о причинах столь упорного отказа. Но она лишь повторила мне, что тут нет никакой помехи, кроме бренности; пока его тело не будет оплодотворено таинственной субстанцией Жизни, она не может стать его женой, это неблагоразумно.

Я спросил почему, ведь она все-таки женщина, хотя и бессмертная, на что она со спокойной, но странно зловещей улыбкой ответила:

— Ты так уверен, мой Холли? Скажи, носят ли ваши женщины подобные украшения? — И она показала на неяркое лучистое сияние, которое струилось из ее чела.

Она стала медленно гладить свои пышные волосы, затем грудь и тело. И к чему бы ни прикасались ее пальцы, все начинало светиться таинственным светом: уже вечерело, и в комнате было темно; в этой тьме она вся с головы до пят фосфоресцировала, словно океанская вода, — великолепное и все же страшное зрелище! Она махнула рукой — и свечение сразу же прекратилось, только чело продолжало сиять по-прежнему.

— Ты так уверен, мой Холли? — повторила она. — Не бойся, это пламя тебя не опалит. Может быть, все это только тебе примерещилось, с тобой это часто бывает, я заметила, но ведь ни одна живая женщина не может вот так светиться, и обрати внимание, что мои одежды не пахнут дымом.

Тут мое терпение лопнуло, я обозлился:

— Я ни в чем не уверен, Айша, но ты просто сводишь нас с ума всеми этими чудесами и превращениями. Скажи прямо: ты дух?

— Мы все духи, — раздумчиво произнесла она. — И я, может быть, более, чем другие. Кто знает точно?

— Я, во всяком случае, не знаю, — сказал я. — Но кто бы ты ни была, женщина или дух, умоляю ответить на один вопрос. Только скажи чистую правду. Кто ты с самого начала для Лео и кто он для тебя?

Она ответила со странно торжественным видом:

— Если мне не изменяет память, в первой книге еврейского канона, которую я когда-то изучала, рассказывается, как сыны Небес спустились к земным дочерям и увидели, что те прекрасны.

— Да, так там написано, — подтвердил я.

— Но ведь могло случиться и по-другому: вообрази себе, что дочь Небес спустилась к земному мужчине и полюбила его всей душой. И еще вообрази себе, что за свой великий грех эта высокая упавшая звезда, готовая ради него отречься от бессмертия, осуждена страдать до тех пор, пока ее не спасет его любовь, очищенная до божественной сущности муками и верная даже воспоминаниям.

Наконец я прозрел и нетерпеливо вскочил, чтобы задать еще вопрос, но она холодным тоном добавила:

— Нет, Холли, перестань меня расспрашивать: есть тайны, о которых я могу говорить только обиняками, иносказательно — не для того, чтобы посмеяться над тобой или поставить тебя в тупик, а просто потому, что должна так поступать. Понимай как хочешь то, что я сказала. Атене, ты знаешь, не считает меня смертной женщиной, поэтому она и сказала, что человек и дух не могут быть вместе, и в некоторых случаях я вынуждена взвешивать ее мнение, ибо и она, и ее старый дед-шаман наделены и мудростью, и даром провидения. Пусть же мой господин не настаивает, чтобы я немедленно стала его женой, о, ты даже не знаешь, как больно мне отказывать ему!

К тому же должна тебе признаться, мой старый друг, мое женское сердце не позволяет мне спокойно, не отзываясь всем своим существом, слушать мольбы человека, так горячо мною любимого. Видишь ли, я надела узду на мое желание, но все во мне обливается кровью, когда я его слушаю; если он не перестанет преследовать меня и словами, и пылающими взглядами, пламя может, кто знает, перекинуться и на меня, и тогда я могу натворить любые безрассудства.

Если это случится, мы вместе скатимся в пропасть страсти, вместе вступим в поток, бушующий на самом дне, и там, возможно, утонем либо нас разнесет в разные стороны. Нет, нет, нам предстоит еще совершить недолгое путешествие, чтобы достичь моста, найденного моей мудростью, благополучно перейти через него и спокойно продолжать путь по лужайкам вечного счастья и любви.

Она замолчала, не желая продолжать этот разговор. Но самое худшее — я отнюдь не был уверен, что она и впрямь сказала мне чистую правду или хотя бы всю правду, ибо правда для Айши так же многоцветна, как лучи, отбрасываемые гранями драгоценных камней. И мы никогда не знаем, какой своей гранью она предстает перед нами: обо всех тайнах она говорит иносказательно, притчами, то ли так ей кажется предпочтительней, то ли она соблюдает запреты, — и этого тоже нам не дано знать.

Я и по сей день не знаю, кто такая Айша: женщина или дух либо, как я подозреваю, их сочетание. Не знаю, каковы пределы ее могущества, верна ли эта замысловатая история о зарождении ее любви к Лео — лично я сомневаюсь в ее правдивости, — или это только аллегория, плод ее фантазии: в каких-то своих целях она воспроизвела эту аллегорию на огненной завесе, так, по крайней мере, она намекнула.

Не знаю, в самом ли деле она была стара и безобразна, когда мы впервые увидели ее на Горе, или она приняла такой облик, чтобы испытать своего возлюбленного. Несмотря на свидетельство Ороса, вполне возможно вынужденное, я не знаю, действительно ли ее дух вселился в тело мертвой настоятельницы, действительно ли после того, как она погибла такой жалкой смертью, ее тело и душа перенеслись из пещер Кора на эту горную вершину.

Я не знаю, почему при всем своем сверхъестественном могуществе она не отыскала нас там, где мы находились, и мы вынуждены были странствовать много мучительно долгих лет, чтобы ее найти, хотя я и предполагаю, что некая Высшая Сила позволяла ей незримо сопровождать нас, наблюдая каждый наш шаг, читая каждую нашу мысль, пока в назначенный судьбой час мы не достигли назначенного судьбой места. Есть и еще многое другое, что мучает меня своей неразгаданностью, но я не хочу отвлекаться от главной темы.

Короче, я не знаю ничего, кроме того, что моя жизнь тесно переплетена с одной из величайших тайн мира, что удивительное существо по имени Айша сумело постичь секрет жизни, хранимый неведомой Силой; что она утверждает — тут мы должны верить ей на слово, доказательств никаких нет, — будто обрести бессмертие можно омовением в некой субстанции, жидкой или парообразной, либо в эманации; что она одержима страстью, не очень легко объяснимой, но ужасающе бурной и бессмертной по своей природе, и эта страсть сосредоточена на одном-единственном человеке; что разгневанная судьба пользуется этой страстью, чтобы карать ее снова, снова и снова, превращая бессчетные дни ее жизни и тягчайшее бремя, ввергая ее — со всем ее могуществом и мудростью, которая все ведает, но ничего не может предвидеть, — в бездну такого отчаяния, нетерпения и разочарования, каких — хвала Всевышнему! — никогда не приходится испытывать нам, простым смертным.

Что до всего прочего, то каждый читатель этой книги, если, конечно, она увидит свет, может составить свое собственное мнение об этой истории, ее правильном истолковании и значении. Все это, а также какие роли в описываемых событиях предназначались Атене и мне, я надеюсь вскоре узнать, хотя и не здесь.

Как я уже говорил, в результате всего этого Айша терзалась постоянной тревогой за Лео. Все его желания, за исключением одного, самого главного, неизменно выполнились и даже предупреждались. В частности, его никогда больше не просили принимать участие в храмовых церемониях, хотя, в сущности, религия, исповедуемая Общиной, если снять с нее покров обрядности и мистических символов, оказалась чистой и достаточно безобидной. То был некий разжиженный вариант культа Осириса и Исиды, заимствованный из Древнего Египта, с примесью типичной для Центральной Азии веры в переселение или перевоплощение души и конечное слияние с Божеством путем благочестивых размышлений и праведной жизни.

И настоятельницу, и Оракула чтили только как представителей Божества; мирские же цели Общины сводились к свершению благих дел; справедливости ради следует, однако, добавить, что она все еще сожалела о своей утраченной власти над Калуном. Они содержали дома для больных, а в долгие и суровые зимы, когда горные племена нередко оказывались на краю голодной смерти, щедро делились с ними своими припасами.

Лео любил бывать вместе с Айшей, и все вечера мы проводили в ее обществе, да и днем почти не разлучались, но в конце концов Айша заметила, что такая праздная жизнь плохо сказывается на здоровье Лео, за долгие годы странствий привыкшего к трудной жизни на открытом воздухе. Как только Айша поняла это, она — преодолевая свои всегдашние опасения, как бы с ним не случилось какой-нибудь беды, — стала настаивать, чтобы он занялся охотой на диких овец и каменных козлов, которые в изобилии водились на отрогах Горы; она поручила его заботе вождей и охотников племен, с которыми таким образом он хорошо познакомился. В эти охотничьи походы я сопровождал его редко, так как рука моя все еще побаливала и до полного заживления нуждалась в покое.

Но беда все же случилась. Однажды я сидел в саду с Айшей. Подперев голову рукой, она задумчиво смотрела куда-то вдаль, на горные снега; и в ее больших глазах, словно облачка, гонимые ветром по небу, или сны в голове у спящего, стремительно проносились отблески мыслей. В этот миг она была изумительно, невыразимо прекрасна: просто смотреть на нее было упоительным блаженством. Я подумал, что ее красота, подобная красоте легендарной Елены, а это был лишь один из ее многочисленных даров, могла бы причинить безграничные страдания, если бы было позволено явить ее миру. Глядя на нее, человечество лишилось бы рассудка: мужчины — от любви, а женщины — от ревности и злобы.

Но в чем заключается ее необычайное очарование? Да, у нее безупречно прекрасное лицо и фигура, но тут у нее могут быть соперницы. Значит, ее очарование не только в них и не столько в них, сколько в сладостной тайне, таящейся в ее чертах, особенно в бездонных глазах, которые меняются в зависимости от настроения. Ту же тайну, но не столь впечатляющую, можно заметить на лицах лучших творений греческих ваятелей; Айшу же она обволакивала, словно нетающее облако, придавая ее красоте что-то не от мира сего, что-то божественное.

В подобных размышлениях я все любовался и любовался ею, как вдруг она сильно разволновалась и, показывая на отрог Горы, за много-много миль от нас, воскликнула:

— Смотри!

Я пристально смотрел, но не видел ничего, кроме однообразно белой снежной пелены.

— Слепец и глупец! Неужто ты не видишь, что мой господин в смертельной опасности?.. Совсем забыла, ты же не ясновидец. Сейчас все увидишь, смотри! — Она положила ладонь на мою голову, и всего меня пронизал странный, вызывающий онемение ток. Затем она что-то быстро забормотала.

Мои глаза широко открылись, и уже не на отдаленном отроге Горы, а совсем рядом, прямо перед собой, я увидел Лео, катающегося в схватке с большим снежным барсом; вокруг них бегали вождь и охотники, ища удобного случая поразить копьем свирепого зверя, не задев при этом Лео, — так тесно они сплелись.

Онемев от ужаса, Айша качалась взад и вперед, пока не наступила развязка: Лео вонзил свой длинный охотничий кинжал в брюхо барсу, который сразу обмяк, выпустил его из когтей, несколько раз дернулся на окровавленном снегу и затих. Лео встал, с улыбкой показывая на свои разодранные одежды; один из охотников подошел к нему и стал перевязывать раны на руках и бедре полосками льняной ткани, оторванными от его нижнего белья.

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось; Айша тяжело оперлась о мое плечо, как это сделала бы любая испуганная женщина, и, задыхаясь, произнесла:

— Эта опасность миновала, но сколько их еще впереди! О мое израненное сердце, долго ли ты еще выдержишь!

В ней вспыхнул гнев на вождя и охотников, она отправила навстречу Лео своих гонцов с носилками и мазями, велев им принести господина Лео и передать его телохранителям, чтобы они немедленно перед ней предстали.

— Видишь, Холли, в какой тревоге проходят мои дни, и так уже много лет, — сказала она, — но эти псы дорого заплатят за то, что мне пришлось претерпеть!

И она не хотела слушать никаких моих доводов в их защиту.

Через четыре часа Лео возвратился; он брел, прихрамывая, за носилками, где вместо него самого лежала горная овца и шкура снежного барса, которые он велел туда положить, чтобы избавить охотников от этой тяжелой ноши. Айша ждала его в зале. Она подплыла к нему — слово «подошла» здесь просто неуместно — и принялась осыпать его выражениями участия и укорами. Несколько минут он слушал, затем спросил:

— Откуда ты все это знаешь? Ведь тебе еще не принесли шкуру убитого мной барса.

— Я сама видела, — ответила она. — Самая глубокая рана у тебя над коленом; смазал ли ты ее мазью, которую я тебе послала?

— Еще чего не хватало, — сказал он. — Но ты же не выходила из Святилища — как ты могла видеть? С помощью магии?

— Не все ли равно; я видела, и Холли тоже видел, как ты катался по снегу с этой свирепой тварью, а твои телохранители бегали вокруг, будто испуганные детишки.

— Осточертели мне все эти фокусы! — грубо перебил ее Лео. — Неужели ты не можешь оставить меня в покое хоть на час, чтобы я мог поохотиться на барса! А что до этих смелых людей...

В этот миг вошел Орос и что-то шепнул с низким поклоном.

— Что до этих «смелых людей», сейчас я ими займусь, — со значением сказала Айша, прикрылась, ибо никогда не показывалась с открытым лицом на людях, и выскользнула из зала.

— Куда она отправилась, Хорейс? — насторожился Лео. — На какую-нибудь службу в храме?

— Не знаю, — ответил я, — но если на службу, то это будет заупокойная служба по вождю.

— Ты думаешь? — воскликнул он и захромал следом за ней.

Через минуту-другую я решил пойти тоже. В Святилище происходила любопытная сцена. Айша сидела на своем троне, под статуей. Перед ней, сильно перепуганные, стояли на коленях могучий рыжеволосый вождь и пятеро охотников, все еще с копьями, а в стороне, со скрещенными на груди руками и мрачным взглядом, я увидел Лео; как я позднее узнал, он пробовал заступиться за охотников, но Айша сразу же заставила его замолчать. Поодаль стояли около дюжины храмовых стражников, вооруженных мечами, все как на подбор рослые и сильные.

Айша сладчайшим голосом допрашивала охотников об обстоятельствах нападения барса, чья шкура лежала перед нею, на Лео. Вождь отвечал, что они выследили зверя в его логове между двумя скалами, после чего один из охотников вошел в логово и ранил его, а тот прыгнул на него и повалил наземь, на помощь ему поспешил господин Лео, но барс повалил и его; они вместе стали кататься по снегу, господин Лео вытащил свой нож и убил зверя. И это все.

— Нет, не все, — сказала Айша, — вы забыли, жалкие трусы, что вы держались в стороне, пока мой господин в одиночку сражался с разъяренным барсом. Вот мое слово. Прогоните этих людей прочь, чтобы они погибли от клыков хищных зверей, и предупредите всех живущих на Горе: пусть никто, под страхом смертной казни, не дает им ни еды, ни пристанища!

Не оправдываясь и не моля о пощаде, вождь и охотники встали, поклонились и хотели было уйти.

— Погодите, друзья, — остановил их Лео. — Дай мне свою руку, вождь. У меня онемела нога от этой царапины, я не могу идти быстро. Мы вместе докончим эту охоту.

— Что ты задумал? В своем ли ты уме? — спросила Айша.

— Не знаю, в своем ли я уме, — ответил он, — но я знаю, что ты жестока и несправедлива. Послушай, все охотники — храбрейшие люди. Этот вот, — он показал на того, кого барс сбил с ног, — вошел вместо меня в логово, потому что я так велел. Ты видишь все, должна была видеть и это. Когда барс кинулся на меня, мои друзья бегали вокруг, выжидая удобного случая вонзить в него копье так, чтобы не задеть меня. Один из них даже схватил барса голыми руками: посмотри на следы клыков на его руке. Если они осуждены на смерть, то виноват во всем только я, поэтому я должен умереть вместе с ними.

Охотники смотрели на него с горячей благодарностью в глазах; Айша подумала и нашла умный выход из затруднительного положения:

— Знай я все это, господин Лео, ты и впрямь имел бы основание назвать меня жестокой и несправедливой, но я знаю лишь то, что видела сама, и осудила их, опираясь на их собственные слова. Слуги мои, мой повелитель Лео заступился за вас, и вы прощены; более того, охотник, который вошел в логово барса, и тот, кто схватил его руками, получат награды и повышение. Идите, но предупреждаю вас: если жизнь моего господина еще раз окажется в опасности, вам так легко не отделаться.

Они откланялись и ушли, благословляя глазами Лео, ибо подобное изгнание означало неминуемую смерть среди снегов, это была самая ужасная кара, которая здесь налагалась, и налагалась она только по прямому повелению Хес за убийство и другие тяжкие преступления.

Когда мы возвратились в зал, буря, которая собиралась в душе Лео, — я видел это по его лицу — разразилась.

Айша вновь стала расспрашивать его о ранах и хотела призвать Ороса, чтобы он смазал их и завязал, а когда Лео отказался от его услуг, вызвалась сделать это сама. Он попросил, чтобы его оставили в покое, вся его большая борода встопорщилась от гнева. Он спросил ее с полной серьезностью, уж не считает ли она его маленьким ребенком, нуждающимся в материнском присмотре: упрек столь абсурдный, что я не мог удержаться от смеха.

И затем он распек ее, да, он распек саму Айшу. Он пожелал знать, как она смеет: 1) следить за ним с помощью своей магии, этого ее злотворного дара, к которому он относится с недоверием и даже осуждением; 2) обрекать этих славных, отважных парней, его надежных друзей, на такую дьявольски жестокую смерть на столь сомнительном основании, а точнее, без всяких оснований, просто от злости; 3) поручать его их охране, будто он маленький мальчик, да еще предупреждать их, что они будут сурово наказаны, если с ним что-нибудь случится, а ведь он бывалый охотник, охотился за самой крупной дичью, перенес немало опасностей и лишений.

Он буквально отхлестал ее, и, как ни поразительно, Айша, с ее женской или неженской вспыльчивостью, кротко приняла эту отповедь. Но позволь себе любой другой человек хоть малейшую грубость по отношению к ней, не сомневаюсь, что последовала бы немедленная и крутая расправа: он лишился бы не только дара речи, но и самой жизни, ибо я знал, что Она, как и в былые времена, может убивать простым напряжением воли. Но Айша не убила его, даже не стала ему угрожать, только, как и всякая другая любящая женщина, горько расплакалась. Да, ее прекрасные глаза налились крупными слезами; тяжелыми дождевыми каплями, одна за другой, покатились они по ее щекам, падая со смиренно опущенной головы на мраморный пол.

При этом трогательном проявлении ее человечности Лео сразу растаял. В горьком раскаянии он стал умолять ее о прощении. Она подала ему руку в знак примирения и сказала:

— Пусть другие говорят со мной как угодно, — (хотел бы поглядеть на такого смельчака!), — но от тебя, Лео, я не могу слышать резких слов. Как ты жесток, как жесток! Чем я провинилась перед тобой? Что я могу поделать, если мой дух неусыпно следит за тобой с тех самых пор, как мы расстались у Источника жизни? Что я могу поделать, если моя душа, подобно матери, видящей, как ее маленький сын играет на самом краю пропасти, преисполняется страхом, когда я вижу тебя в опасности, но бессильна чем-либо помочь? Многого ли стоит жизнь полудиких охотников по сравнению с твоей безопасностью, тем более что, если бы я обрекла на изгнание этих, другие берегли бы тебя с большей заботливостью? А если их пощадить, они или другие могут не только подвергнуть твою жизнь большой опасности, но и погубить тебя. — Слово «погубить» Айша произнесла с непередаваемым ужасом.

— Послушай, любимая, — сказал Лео, — жизнь самого незначительного из этих людей так же дорога ему, как мне — моя, и у тебя так же мало права убивать его, как и меня. Простительно ли, что из любви ко мне ты совершаешь жестокости и даже преступления? Если ты страшишься за мою жизнь, облеки меня этим твоим бессмертием; хотя оно и вызывает у меня сильные опасения, так как я считаю, что оно не от Бога, а от дьявола и поэтому здесь, на земле, отвергается моей религией, все же ради тебя, дорогая, я с радостью приму этот крест, зная, что мы никогда больше не расстанемся. Но если, как ты говоришь, сейчас это невозможно, стань моей женой, и пусть исполнится воля судьбы. Все люди смертны, но, прежде чем умереть, я буду, по крайней мере, счастлив с тобой — хоть один час.

— Если бы я только смела... — ответила Айша с печальным жестом. — Не настаивай, Лео, ведь я могу не выдержать и повести тебя гибельной дорогой. Ты никогда не слышал, Лео, о том, что любовь может убивать и что в чаше, полной радости, может таиться яд?

И, как будто опасаясь саму себя, Айша повернулась и убежала.

На том дело и кончилось. Собственно говоря, не случилось ничего страшного, царапины Лео быстро зажили, охотники не только не были наказаны, но и возведены в ранг личных телохранителей Лео. Но урок мы получили наглядный. Прежде всего мы узнали, что Айша может издали следить за Лео и даже наделять этой ясновидческой способностью других, хотя и бессильна помочь ему в беде, чем и объясняется ее невероятно сильная, постоянная тревога за него.

Подумайте, каково было бы любому из нас каким-нибудь мистическим способом узнавать о каждой открытой и тайной опасности, о каждой болезни, угрожающей нашим любимым. Видеть, как содрогается скала у них над головой; видеть, как они подносят к губам кубок, полный смертельного яда; видеть, как они всходят на борт корабля, который обречен на неминуемую гибель, — и быть не в силах предостеречь или удержать их. Ни один смертный человек не вынес бы всех этих постоянных ужасов, ибо что ни день мимо груди каждого из нас незримо и неслышно пролетают стрелы смерти, до тех пор пока одна из них не поразит нас.

Что же должна была переживать Айша, наблюдая очами своего духа за тем, как мы преодолеваем многочисленные опасности, каждый раз на волосок от смерти? Когда, например, она видела Лео в моем камберлендском доме в безумном отчаянии, на грани самоубийства, и сверхъестественным усилием воли добилась, чтобы некая поработившая ее сила позволила ей перенестись душой через полмира и открыть любимому тайну своего местонахождения.

И еще один пример из многих: что она должна была испытывать, видя, как он болтается на непрочном ремне из яковой шкуры над пропастью, не в силах прийти ему на помощь, не в силах даже предугадать, что случится в следующее мгновение, ведь если бы его постигла страшная гибель, ей предстояло бы жить одной долгие века, ожидая его нового возрождения.

И ее муки отнюдь не ограничивались подобными страхами, ее терзали и другие, не менее тягостные. Можно представить себе, в частности, как страдало ее ревнивое сердце, когда она знала, что ее возлюбленный подвергается искушениям, естественным в холостяцкой жизни, особенно когда его так настойчиво домогалась ее древняя соперница Атене, некогда его жена по признанию самой же Айши. Добавьте к этому ее страх перед теми неизбежными переменами, которые производит в людях время, опасение, как бы постепенно в его сердце не изгладилась память о ее мудрости, всесилии и красоте, а вместе с тем и желание видеть ее вновь; столько веков мучительнейшего ожидания — и опять остаться забытой и одинокой!

Поистине Сила, ограничивающая наши способности восприятия, оказывает нам величайшее благодеяние; если бы не ее вмешательство, мы все сошли бы с ума и погибли, беснуясь, от всех угрожающих нам ужасов.

Напрашивался вывод, что Айша, эта великая терзающаяся душа, в своем стремлении обрести вечное сияние любви и жизни уподоблялась слепой Пандоре[78]. Из похищенного ею ящика с красотой и сверхчеловеческим могуществом выпрыгнули и поселились в ее груди сотни жестоких демонов; мы же, обычные смертные, ощущаем лишь слабое, холодное дуновение от их крыл.

Чтобы довершить эту параллель, скажу, что в этом опустевшем ящике все еще сохраняется надежда.

Вскоре после происшествия со снежным барсом один из таких демонов, обитающих в груди Айши, демон безграничного честолюбия, громко заявил о своем существовании. За ужином Айша обычно обсуждала свои планы на будущее, то великое, бесконечное будущее, которое она обещала принести нам в дар.

Здесь я должен упомянуть, если еще этого не сделал, что, невзирая на мой прежний отказ, мне будет милостиво позволено погрузить свое старческое тело в Источник жизни, хотя если она и знала, какое обличье я обрету после омовения, то, подобно Геродоту, повествующему о тайнах Древнего Египта, предпочла об этом умолчать.

Втайне я надеялся, что мое наружное «я» переменится к лучшему, ибо перспектива увековечить свой нынешний, не слишком привлекательный, облик отнюдь не казалась мне заманчивой. По правде сказать, все это носило для меня скорее академический, нежели реальный, интерес: я не верил, что, как в волшебной сказке, я обрету бессмертие. И могу добавить, что, как и прежде, я не был убежден, что это совпадает с моими желаниями.

Замыслы Айши были далекоидущие и поистине ужасающие. Ее знакомство с современным миром, с его политическими и социальными достижениями было все еще строго ограниченным; ибо, если она и обладала способностью понять его историю и его нынешнюю деятельность, этой способностью она совершенно не пользовалась. Практически все ее знание сводилось к сведениям, почерпнутым ею из нескольких наших коротких бесед в Коре еще в те давние времена. Теперь же ее любознательность была безгранична; к сожалению, все наши сведения уже устарели, ибо прошло целых пятнадцать лет с тех пор, как мы утратили всякий контакт с цивилизованными народами и жили в таком же неведении, как и она.

Все же мы могли описать ей условия жизни и деятельности разных народов того времени, когда мы отправились в путешествие, и даже, с большей или меньшей степенью неточности, нарисовать карты кое-каких стран с их границами; эти карты она долго рассматривала в глубокой задумчивости.

Наибольший ее интерес возбудили китайцы, может быть, потому, что она была знакома с многими монголоидными народами и, как и мы, понимала их наречия. Для всех этих расспросов у нее была своя побудительная причина, которую однажды вечером она изложила самым деловым тоном.

Те, кто прочитал первую часть этого повествования, оставленную мной для опубликования в Англии, вероятно, помнят, что во время бесед в Коре Она шокировала нас высказанной ею решимостью завладеть Великобританией только потому, что мы происходим из этой страны. С тех пор выросло ее могущество, а соответственно — и притязания: она вознамерилась сделать Лео самодержавным правителем мировой империи. Напрасно он горячо уверял ее, что не питает подобного желания. Она только посмеялась над ним и сказала:

— Среди каких бы народов я ни появилась, я должна повелевать этими народами, ибо Айша не может быть на вторых ролях среди смертных. А ты, Лео, мой повелитель, более того, мой хозяин. Ясно поэтому, что ты должен быть повелителем и всей Земли, а может быть, и других планет, о которых я кое-что знаю; думаю, что я смогу их достичь, хотя пока еще я не сосредоточивала на этом свои мысли. Моя истинная жизнь еще не начиналась. Недолгий отрезок времени, который я прожила в этом мире, я провела в мыслях и мечтах о тебе, ожидая твоего возрождения, а в последние годы, с тех пор как мы расстались, ожидая, когда ты возвратишься ко мне.

Но пройдет еще несколько месяцев — и дни приготовления останутся позади; ты, как и я, обретешь вечную энергию, всю мудрость веков и мощь, способную рушить горы и осушать океаны; тогда и начнется наше истинное существование. Никак не могу дождаться часа, когда мы, словно две звезды, только что воссиявшие в небесах, предстанем во всем своем великолепии перед изумленными взорами людей. Я буду счастлива видеть, да, говорю тебе, Лео, я буду счастлива видеть, как державы и метрополии и их владения во главе с их царями и наместниками будут склоняться перед нашими престолами и смиренно умолять, чтобы мы позволили им исполнять нашу волю. Некоторое время, по крайней мере, — добавила она, — я буду счастлива, а затем мы обратимся к более великим свершениям.

Все время, пока она говорила, сияние ее чела усиливалось и ширилось, — вот оно уже засияло над ее головой, точно развернутый золотой веер; ее дремотные глаза вспыхнули от этого сияния и стали похожи на мерцающие зеркала, в которых я увидел гордое величие на троне и склоняющиеся пред ним в смиренной мольбе народы.

— И как же, — спросил Лео, подавляя стон, ибо перспектива повелевать всей Землей нимало его не прельщала, — и как же ты, Айша, собираешься достигнуть всего этого?

— Как, мой Лео? Достаточно легко. Много вечеров я слышала мудрые беседы нашего Холли — должна, однако, оговориться, что мудрыми считает их он сам, но ему еще предстоит пройти долгий путь к мудрости; я долго рассматривала его кое-как накорябанные карты, сопоставляя их с тем, что запечатлелось в моей памяти, ибо в последнее время мне недосуг было заниматься такими пустяками. Я также тщательно обдумала твои рассказы о народах, населяющих этот мир, о всяческих их безрассудствах, о тщетной борьбе за богатство и незначительное превосходство; и я пришла к выводу, что разумнее и милосерднее всего — объединить их в одно целое под нашим владычеством: мы возьмем их судьбу в свои руки, искореним войны, недуги и бедность, дабы эти однодневки, — (она употребила слово «эфемериды»[79]), — жили счастливо от колыбели до могилы.

Если бы не твое непонятное отвращение к кровопролитию, необходимость которого часто диктуется политическими соображениями, — ты, Лео, увы, не философ, — мы могли бы достичь своих целей очень быстро, ибо я владею оружием, способным сокрушить их сухопутные армии и потопить их флоты; да, это так, ведь мне повинуются даже молнии и стихийные силы Природы. Но тебя устрашает зрелище смерти; ты полагаешь, будто Небеса будут недовольны, если я стану — или буду избрана — орудием их воли. Ну что ж, твое слово — для меня закон; поэтому поищем более мирный путь.

— И как же ты убедишь земных владык отдать тебе свои короны? — спросил я в изумлении.

— Народы сами предложат нам стать их властителями, — уклончиво ответила она. — О Холли, Холли! Как ограничен твой ум, как бедно твое воображение! Прошу тебя, напряги как следует твою мысль. Когда мы явимся среди людей, щедро осыпая их золотом, облеченные ужасающим могуществом, ослепительно прекрасные и бессмертные, не воскликнут ли они в один голос: «Будьте нашими монархами, правьте нами!»?

— Возможно, — с сомнением ответил я. — И где же ты явишься?

Она взяла нарисованную мною карту Восточного полушария и ткнула пальцем в Пекин.

— Здесь мы обоснуемся на несколько столетий — три, пять, семь, — сколько понадобится, чтобы переделать этот народ в соответствии с моими вкусами и целями. Я выбрала китайцев, потому что их, как ты говоришь, бессчетное множество; они отважны, умны и терпеливы, и, хотя сейчас они беспомощны, потому что ими плохо управляют и не дают им необходимого образования, они могут затопить своими полчищами маленькие европейские страны. С них мы и начнем наше правление и в течение нескольких веков не будем посягать на большее — за это время они смогут усвоить нашу мудрость, а ты, мой Холли, сделаешь их армии непобедимыми, учредишь в их стране разумное правление и дашь им богатство, мир и новую религию.

Я даже не поинтересовался, какова будет эта новая религия. Излишний вопрос, ибо я был убежден, что это будет культ Айши. В голове у меня теснилось такое множество предположений — среди них немало странных и абсурдных — по поводу возможных последствий первого появления Айши в Китае, что я позабыл об этой дополнительной проблеме нашего правления.

— А если «маленькие западные страны» не станут ждать, пока их «затопят»? — с раздражением спросил Лео, ибо ему, представителю великой западной нации, не понравился ее пренебрежительный тон. — Если, допустим, они объединятся и нападут первыми?

— А! — сказала она, сверкнув глазами. — Я уже обдумала такую возможность; надеюсь, так и случится, ибо тогда ты не сможешь винить меня, если я пущу в ход всю свою мощь. Так долго спавший Восток наконец-то пробудится, и ты увидишь, как мои пылающие стяги будут победно реять на полях невиданных в истории сражений! Один за другим падут и погибнут все прочие народы, я водружу твой престол на пирамиде из бесчисленных мертвых тел, и ты станешь императором мира, возрожденного в крови и огне.

Устрашенный подобной перспективой, убежденный противник абсолютной монархии, в сущности, республиканец по своим убеждениям и симпатиям, Лео продолжал этот спор, но я перестал слушать: такими невероятно гротескными и фантастически абсурдными показались мне имперские притязания Айши — ни один честолюбивый безумец не мог бы выдумать ничего подобного.

И тем не менее — тут-то и была вся загвоздка — я не питал ни малейших сомнений, что она может осуществить свои поразительные, ужасные замыслы. Почему бы и нет? Смерть ей не угрожает: она одержала верх над самой смертью. Ее красота, «этот кубок безумия», как она однажды сказала, и ее непреклонная воля вполне могут принудить несметные толпы людей последовать за ней. Невероятно изобретательный ум поможет ей создать новые виды оружия, которым не сможет противостоять даже хорошо обученная армия. Она вполне может выполнить свои намерения; у меня были веские основания полагать, что она властвует над всеми силами Природы, включая электричество, поэтому все живые существа окажутся ее добычей.

Айша обладает типично женским честолюбием; и самое страшное, что ее сверхъестественное всесилие не ограничено никакой ответственностью перед Богом или людьми. Возможно, она и впрямь падший ангел, как она однажды намекнула и как убеждены Атене и старый шаман; это и есть ее истинное место в творении. Принудить ее к каким-то уступкам может, как я обнаружил, только любовь к Лео и, в несравненно меньшей степени, дружеское чувство ко мне.

Но я был уверен, что ее всепоглощающая страсть к одному человеку, необъяснимая в своем постоянстве и силе, окажется, как это уже было в прошлом, ее ахиллесовой пятой. Когда она совершила омовение в Источнике Могущества и Бессмертия, ее сердце сохранило слабости, свойственные смертному человеку; пользуясь этими слабостями, ее можно было сделать кроткой, точно дитя; не будь их, она опустошила бы весь мир!

Я был прав.

Так я раздумывал в надежде, что Айша не удосужится прочитать мои мысли, как вдруг заметил, что перед ней, низко склонясь, стоит Орос.

— В чем дело, жрец? — резко спросила Айша: она не любила, чтобы ее беспокоили, когда она была с Лео.

— Хес, вернулись лазутчики.

— Зачем ты их посылал? — равнодушно спросила Айша. — Я не нуждаюсь в твоих лазутчиках.

— Так ты велела сама, Хес.

— И что же они донесли?

— Положение очень серьезное, Хес. Люди Калуна — в крайнем отчаянии: засуха спалила весь их урожай, им грозит голод; в своих бедствиях они винят чужеземцев, которые бежали к тебе. Хания Атене пылает безумной ненавистью к тебе и нашей святой Общине. Она трудилась денно и нощно и собрала две большие армии: в сорок и двадцать тысяч воинов; эту вторую армию под командованием ее деда-шамана Симбри она посылает против Горы. В случае ее поражения она предполагает остаться со второй, более многочисленной армией на Равнине.

— Подумаешь, какие новости! — с презрительным смешком сказала Айша. — Эта женщина хочет бороться со мной? Уж не сошла ли она с ума от ненависти? Мой Холли, у тебя только что мелькнула мысль, что это я сумасшедшая, да еще и хвастунья, ибо у меня не хватит сил совершить задуманное. Через шесть дней ты своими глазами увидишь, кто из нас прав; и хотя дело, что мне предстоит, довольно незначительное, я постараюсь рассеять все твои сомнения. Погоди, сейчас я удостоверюсь сама, хоть это и утомительно, правду ли доносят лазутчики: они могут оказаться жертвами своих страхов или ложных слухов, распускаемых Атене.

Вообще-то, Айша не любила заниматься ясновидением, то ли ей было недосуг, то ли это и впрямь сильно ее утомляло, но тут она сосредоточилась, ее прекрасное лицо застыло, как во время транса: свет на лбу погас, большие зрачки сузились и потускнели.

Минут через пять она вздохнула, как человек, пробуждающийся от глубокого сна, провела ладонью по лбу и стала такой, как обычно, только немного томной и как будто усталой.

— Да, верно, — сказала она. — Надо действовать — и безотлагательно, пока они не перебили много моих людей. Мой господин, хочешь ли ты видеть войну? Нет, ты останешься здесь, в безопасности, а я... навещу Атене, как и обещала.

— Куда ты, туда и я, — сердито буркнул Лео, покраснев вплоть до корней волос от стыда.

— Умоляю тебя, останься здесь, — проговорила она, не смея, однако, решительно ему отказать. — Мы поговорим об этом потом. Иди, Орос. Разошли огонь Хес всем вождям. Через три ночи, на восходе луны, пусть соберутся все племена — нет, не все, достаточно двадцати тысяч отборных воинов; остальные пусть охраняют город и Святилище. И пусть возьмут с собой еду на пятнадцать дней. Я присоединюсь к ним на следующее утро. Иди.

Он поклонился и ушел; Айша же, тотчас позабыв обо всей этой истории, стала расспрашивать меня о китайцах и их обычаях.

Подобная беседа была у нас и на другой вечер; не помню ее подробностей, помню лишь, что случайное замечание Лео побудило Айшу еще раз проявить свои удивительные способности.

Обсуждая ее захватнические планы, Лео выдвигал всевозможные возражения, ибо они были совершенно неприемлемы для его религиозных, общественных и политических убеждений; он высказал мысль, что все они обречены на неминуемый провал, ибо требуют затраты столь баснословных сумм, что даже самой Айше не удастся их собрать ни одним из известных способов налогообложения. Она посмотрела на него с усмешкой.

— Со своей точки зрения, ты, может быть, и прав, Лео, — сказала она. — И Холли я тоже, вероятно, представляюсь сумасбродной девочкой, которую носят взад и вперед ветры ее прихотей и которая строит сказочный дворец из росы, тумана или закатных лучей. Неужто ты думаешь, будто я решилась бы на такую войну — одна против всего мира, — она выпрямилась, исполненная царственного величия, ее глаза полыхнули ужасающим огнем, — если бы не сделала все необходимые приготовления? После нашего последнего разговора я все хорошо обдумала, и сейчас ты узнаешь, как без всяких поборов с наших подданных — уже за одно это они будут горячо нас любить — я скоплю несметные сокровища, достойные императрицы всей земли.

Помнишь ли ты, Лео, что в течение утомительно долгих веков, проведенных мной в Коре, у меня было одно-единственное развлечение — узнавать одну за другой сокровеннейшие тайны Природы; да, только такое развлечение и было у меня: я стремилась познать все вещи и явления, существующие в мире, а также и причины, их порождающие. Идите за мной, вы оба, я покажу вам то, чего не видел еще ни один смертный.

— Что же ты нам покажешь? — с сомнением спросил я, хорошо помня, как велики ее способности к химии.

— Сейчас увидишь — если, конечно, не пожелаешь остаться здесь. Пошли, Лео, мой любимый, мой единственный, и пусть этот философ задаст себе загадки и разгадывает их без нас.

И, повернувшись ко мне спиной, она улыбнулась так ласково, что Лео, который испытывал еще более сильное, чем я, нежелание сопровождать ее, последовал бы за ней даже в адскую печь, именно это, впрочем, ему и предстояло сделать.

Они оба вышли, и я поспешил за ними, ибо в присутствии Айши было бесполезно выказывать глупую гордость или приносить себя в жертву собственной последовательности. К тому же мне хотелось повидать новое, сотворенное ею чудо, а полагаться на описание Лео я не мог, потому что рассказчик он был весьма посредственный.

Коридорами, которыми мы никогда еще не ходили, она вывела нас к двери и жестом велела Лео отворить ее. Он повиновался, в лицо нам хлынул яркий свет из пещеры, куда мы попали. Мы сразу догадались, что здесь помещается ее лаборатория, вдоль стен стояли металлические сосуды и различные инструменты странной формы. Тут же находился и горн, едва ли не лучший в своем роде, ибо не требовал ни углей, ни поддува: пылающий газ, как и в Святилище, поступал в него прямо из чрева вулкана под нашими ногами.

Работой занимались двое жрецов: один помешивал котел, другой выливал его расплавленное содержимое в глиняную форму. Они остановились, чтобы приветствовать Айшу, но она велела им продолжать, только спросила, все ли идет хорошо.

— Очень хорошо, о Хес, — ответили они.

Миновав несколько коридоров и дверей, мы вышли к маленькой пещере. В ней не было ни лампад, ни пылающего газа; и все же она была наполнена мягким свечением, которое, казалось, исходило от противоположной стены.

— Что они делали, эти жрецы? — спросил я скорее для того, чтобы нарушить тягостное молчание, чем по какой-либо другой причине.

— К чему эти дурацкие вопросы? — ответила она. — Разве в твоей стране, о Холли, не выплавляют металлов? Ты хотел знать, что я делаю? Но ты — человек сомневающийся и не поверил бы мне, пока не увидел бы своими глазами. Сейчас я тебе покажу.

Она велела нам надеть два странных костюма, что висели в углу; сделаны они были то ли из особой ткани, то ли из дерева и снабжены капюшонами, напоминающими шлемы ныряльщиков.

По ее указаниям Лео помог мне облачиться в один из костюмов, после чего — так я понял по доносившимся до меня шорохам, ибо свет не проникал через шлем, — она оказала ту же услугу и ему самому.

— Ничего не вижу, сплошная тьма, — сказал я, так как вновь воцарилась тишина и в этих деревянных доспехах я ощущал смутную тревогу и боялся, как бы меня не оставили в одиночестве.

— О Холли, — услышал я насмешливый голос Айши, — ты, как всегда, в сплошной тьме невежества и неверия. Ну что ж, сейчас, как и всегда, я подарю тебе свет.

По звукам я догадался, что откатилась каменная дверь.

Заструился свет, такой ослепительный, что пробивался даже через шлем. Я смутно увидел, как стена напротив разверзлась; мы, все трое, стояли у входа в другую комнату. В ее глубине виднелось что-то похожее на жертвенник из твердого черного камня; на этом жертвеннике лежало что-то продолговатое, похожее по форме на глаз и размером с голову ребенка.

От этого-то глаза и бил нестерпимо яркий свет. Его лучи пронизывали толстую кирпичную стену, построенную воронкой, с такой легкостью, будто это была муслиновая занавеска. Устремляясь вверх, они озаряли металлический слиток, что покоился на массивной раме.

Как сверкали эти лучи! Если бы все граненые бриллианты мира сложить в одну груду и поместить под огромное зажигательное стекло, то и тогда они не достигли бы и тысячной доли их яркости. Лучи жгли мне глаза, жгли лицо, руки и ноги, но Айша даже не укрывалась от них. Она прошла вглубь комнаты и, скинув с лица покрывало, принялась рассматривать слиток, лежавший на подвешенной к потолку раме; в этот миг сквозь ее тело, как будто бы оно было из расплавленной стали, отчетливо просвечивали кости.

— Уже готов — и скорее, чем я ожидала, — сказала Айша. Она подняла слиток с такой же легкостью, как перышко, подплыла обратно к нам и со смехом спросила: — Скажи мне, о высокоученый Холли, доводилось ли тебе слышать о лучшем алхимике, чем эта бедная жрица забытой религии? — И она поднесла сверкающий слиток почти вплотную к моей голове.

Я повернулся и побежал, вернее, заковылял, ибо в этом костюме бегать было невозможно, прочь из комнаты, пока не уперся в скалу; там я и стоял, прижав голову к каменной стене: глаза у меня болели так, будто в них вонзили раскаленные докрасна шилья. Айша же потешалась надо мной, пока дверь наконец закрылась и меня окутала тьма, благословенная, словно дар Небес.

Потом Айша стала помогать Лео снять его лучезащитные доспехи, если их так можно назвать; освободясь от них, он, в свою очередь, помог и мне; в этом мягком мерцании мы стояли, моргая, словно совы на солнечном свету, и по нашим щекам струились слезы.

— Ты удовлетворен, мой Холли? — спросила она.

— Чем удовлетворен? — сердито парировал я, ибо боль в глазах была нестерпимая. — Если всей этой дьявольщиной, то да, удовлетворен.

— И я тоже, — проворчал Лео, который все это время тихо ругался в своем углу.

Но Айша только смеялась, о, как она смеялась, — казалось, сама богиня веселья сошла на землю; она смеялась до тех пор, пока и у нее на глазах не выступили слезы.

— Какая неблагодарность! — воскликнула она. — Ты, Лео, просил показать тебе сотворенное мною чудо, тебе, Холли, я велела остаться, но ты все же увязался за мной, и теперь вы оба грубите и злитесь и даже плачете, как обжегшие пальцы дети. Вот возьмите. — Она сняла с полки какую-то мазь. — Натрите себе глаза, и жжение сразу же пройдет.

Так мы и сделали, жжение в самом деле прошло, но еще много часов мои глаза были налиты кровью.

— И где же это чудо? — спросил я. — Если ты говоришь о нестерпимо жгучем пламени...

— Я говорю о том, что рождается в пламени, как ты по своему невежеству называешь могучую энергию. Смотри! — И она показала на принесенный ею слиток; он лежал на полу, все еще слабо мерцая. — Нет, он уже остыл. Неужели ты думаешь, я взяла бы его, если бы был риск обжечь пальцы, изуродовать себе руку? Потрогай же его, Холли.

Но я не хотел; сама Айша, я знал, не страшится пылающего огня, но я человек непривычный; к тому же я опасался жестокой шутки, которую она могла сыграть со мной. Однако слиток я рассматривал долго и серьезно.

— И что это, Холли?

— Золото, — сказал я и тут же поправился: — Медь. — Излучать такое тусклое красноватое сияние вполне мог и тот и другой металл.

— Нет-нет, — возразила она, — это золото, чистейшее золото.

— Руда здесь, должно быть, очень богатая, — недоверчиво сказал Лео, так как я упорно молчал.

— Да, мой Лео, железная руда здесь очень богатая.

— Железная руда? — Он взглянул на нее.

— Конечно, — ответила она. — Разве есть рудники, где золото добывается в таких слитках? С помощью своего знания алхимии я превратила железную руду в золото, оно скоро нам понадобится, мой любимый.

Лео изумленно глазел на слиток, а я стонал, так и не поверив, что это золото, а тем более что оно выплавлено из железной руды. Айша прочитала мои мысли, ее настроение, с характерной для нее внезапностью, сразу же переменилось: Она вспылила.

— Клянусь самой Природой! — вскричала она. — Не будь ты моим другом, Холли, о глупец, обласканный мной, я бы подвергла воздействию этих тайных лучей твою руку, так чтобы она, вплоть до самых костей, стала золотой. Но что гневаться на слепца, к тому же еще и глухого? И все же сейчас ты убедишься! — Оставив нас, она прошла по коридорам, что-то крикнула трудившимся в лаборатории жрецам и вернулась.

Вскоре появились жрецы; они с трудом тащили на носилках большую глыбу железной руды.

— Ну, — сказала Она, — каким знаком мне отметить эту железную руду? Знаком жизни? Хорошо.

По ее велению жрецы взялись за чеканы и молоты и грубо выбили на поверхности глыбы крест с петлей вверх — Crux ansata.

— Этого недостаточно, — сказала она, когда они закончили. — Одолжи мне твой нож, Холли, завтра я возвращу его более ценным.

Я вытащил из ножен свой охотничий нож индийской работы и отдал его Айше.

— Ты помнишь эти отметины? — Она показала на следы клыков и имя мастера на лезвии, хотя рукоятку и сделал индийский мастер, сталь была шеффилдская.

Я кивнул. Она велела жрецам надеть снятые нами лучезащитные костюмы, а нам — выйти в темный коридор и лечь лицом на пол.

Так мы и поступили; через несколько минут она позвала нас. Мы встали и вернулись в комнату: жрецы уже были там; сняв защитные костюмы, они тяжело отдувались и втирали в глаза мазь; ни глыбы железной руды, ни моего ножа не было видно. Затем она приказала им положить на носилки и унести слиток золотистого металла. Они повиновались; мы заметили, что при всем своем крепком сложении оба жреца покряхтывали под его тяжестью.

— Каким образом ты, женщина, — спросил Лео, — могла поднять то, что тяжело для двоих мужчин?

— Та сила, которую ты называешь огнем, — ответила она, — обладает свойством облегчать, пусть на короткое время, всякий предмет, подвергаемый ее воздействию. Иначе как бы я, хрупкая женщина, могла поднять золотой слиток?

— Понятно, — ответил Лео. — Теперь понятно.

На том дело и кончилось. Слиток был убран в каменный колодец с железным люком, и мы вернулись в покои Айши.

— Стало быть, ты можешь обладать всеми богатствами, как и всем могуществом, — сказал Лео.

Я, однако, помалкивал, помня ужасную угрозу Айши.

— Как видишь, — ответила она утомленно. — Эту великую тайну я раскрыла еще много веков назад, хотя до вашего прихода ни разу ею не пользовалась. Холли, с присущим ему упрямством, думает, что это колдовство, но я говорю тебе, Холли, что тут нет никакого колдовства — есть только приобретенное мною знание.

— Конечно, — сказал Лео, — если подходить с правильной точки зрения, с твоей точки зрения, все это просто... — Он хотел, видимо, добавить «надувательство», но не добавил, потому что это повлекло бы за собой долгие объяснения. — Но, Айша, — продолжал он, — подумала ли ты, что это твое изобретение может разрушить мир?

— Лео, — ответила она, — получается, что бы я ни сделала, этот мир, который ты так нежно любишь — а ведь тебе следовало бы сосредоточить всю любовь на мне, — все равно будет разрушен.

Я улыбнулся, но тут же спохватился и хмуро поглядел на Лео, затем, опасаясь, что и это может вызвать ее гнев, постарался принять как можно более безучастный вид.

— В таком случае, — продолжала она, — пусть мир будет разрушен. Но что ты имел в виду? Прости, мой повелитель, я так тупа, что не могу следовать за стремительным полетом твоей мысли, ведь я провела много лет в одиночестве, не общаясь с более высокими или хотя бы равными мне умами.

— Тебе угодно издеваться надо мной, — запальчиво сказал Лео. — Для этого не требуется особой смелости.

Айша окинула его яростным взглядом, и я отвернулся к двери. Но Лео без малейшего страха сложил руки на груди и посмотрел прямо в глаза ей. Несколько мгновений Айша оглядывала его, затем сказала:

— Моя любовь к тебе, Лео, предопределена самой судьбой, хоть ты этого и не знаешь, но есть и еще одна причина, почему я люблю тебя так безумно; ты единственный, кто меня не боится. Не то что Холли: после того как я пригрозила превратить его кости в золото, а я не шутила, — она рассмеялась, — он весь дрожит, лишь заслышит мои шаги, и съеживается, даже если я смотрю на него ласково-ласково. О мой господин! Как же ты добр ко мне, с каким терпением переносишь мои женские прихоти и слабости!

Она протянула руки, как будто хотела обнять его. Но сразу же опомнилась и с легкой дрожью, более, может быть, выразительной, чем самый трагический жест, показала на диван, приглашая его сесть. Когда он сел, она придвинула к его ногам скамеечку, примостилась на ней и подняла на него внимательные глаза, словно ребенок, ожидающий сказки.

— Твои доводы, Лео, приведи мне твои доводы. Не сомневаюсь, что они у тебя веские, и, уверяю тебя, я их тщательно обдумаю.

— Я буду краток, — ответил он. — Мир — ты знаешь это еще со времен твоих... — Он не договорил.

— Моих ранних скитаний, — закончила она за него.

— Да, твоих ранних скитаний... Мир превратил золото в эталон богатства. На этом основаны все цивилизации. Если ты произведешь золото в слишком большом количестве, ты подорвешь эту основу. Все кредитные операции прекратятся, и для удовлетворения своих нужд люди, как их дикие предки, вынуждены будут прибегать к натуральному обмену, как это делается у вас в Калуне.

— Почему бы и нет? — спросила она. — Это было бы проще и вернуло бы их к тем временам, когда они были чище и добрее и не знали ни роскоши, ни алчности.

— И проламывали друг дружке черепа каменными топорами.

— Зато теперь они пронзают друг другу сердца стальными клинками и теми свинцовыми штучками, о которых ты мне рассказывал. О Лео! Когда народы будут разорены, а их золотой кумир повержен, когда ростовщики и толстобрюхие купцы с ужасом увидят, что их сокровища обратились в горстки праха, когда я разорю все мировые биржи и буду хохотать над развалинами богатейших рынков, — не тогда ли наконец будут оценены по достоинству истинные добродетели?

Так ли уж велика беда, если я низвергну тех, кто дорожит презренным металлом более, нежели смелостью или добродетелью, тех, кто, по словам древнееврейского пророка, разоряет поле за полем, дом за домом, так что в конце концов у обобранных ими людей не остается даже крыши над головой? Что, если я докажу, что умнейшие из ваших торговцев, в сущности, глупцы; что, если я завалю ваших алчных менял столь желанным им золотом, сам вид которого станет им ненавистен? Что, если я встану на защиту бедных и угнетенных, против ненасытных орд мамоны? Не будет ли ваш мир более счастлив, чем ныне?

— Не знаю, — ответил Лео. — Знаю лишь, что это будет другой мир, основанный на новых принципах, управляемый еще не испытанными законами и преследующий иные цели. Кто может предсказать, что произойдет или не произойдет в месте столь странном?

— Это мы узнаем в свое время, Лео. Но против твоего желания мы не будем переворачивать еще не прочитанную страницу. Пусть эта старая карга — Алчность — по-прежнему правит миром. Пусть желтоликий Король по-прежнему восседает на своем престоле, я не стану, как собиралась, заменять его другим правителем, а именно той вечной пылающей животворной Силой, действие которой ты видел недавно, Силой, мне подвластной, которая может укрепить здоровье людей либо даже изменить свойства металлов и в то же время по моему слову может уничтожить город или низвергнуть эту Гору.

Но посмотри, Холли устал уже удивляться и нуждается в отдыхе. О Холли, ты рожден хулителем всего совершаемого, но не свершителем. Я знаю это племя: еще в мои дни в александрийских общинах не прекращались их бесконечные препирательства; их позабытый прах давно уже разнесен ветрами. Холли, я говорю тебе, что по временам творцам и вершителям не до мелких сомнений и всяких придирок. Но не бойся, старый друг, и не таи на меня обиды. Твое сердце и так чистое золото, зачем же мне золотить твои кости?

Я поблагодарил Айшу за ее добрые слова и отправился спать, размышляя, что же выражает ее истинные чувства: эта доброта или гнев, либо и то и другое — притворство. И еще я размышлял, почему у нее такая нелюбовь к александрийским критикам — хулителям, как она их называет. Может быть, она сочинила какую-нибудь поэму или основала новую школу философии, а они разнесли ее в пух и прах? Вполне возможно, но только если бы Айша и в самом деле писала стихи, я уверен, что они жили бы так же долго, как и стихи Сапфо.

Утром я убедился, что, какие бы достоинства Айши ни вызывали сомнение, химик она, бесспорно, выдающийся, может быть, величайший из всех живших когда-либо на свете. Пока я одевался, в комнату ввалились те самые жрецы, которых мы видели в лаборатории, они несли какую-то тяжелую штуку, прикрытую куском ткани, и по знаку Ороса положили ее на пол.

— Что это? — спросил я у Ороса.

— Дар, который в знак примирения посылает тебе Хесеа, — ответил он. — Я слышал, что вчера вечером ты посмел с ней поссориться.

Он сдернул ткань, и мы увидели большой сверкающий слиток, в моем и Лео присутствии помеченный Знаком жизни: этот знак можно было видеть на его поверхности. Только теперь это было золото, а не железо; золото такое чистое и мягкое, что я мог бы ногтем нацарапать на нем свое имя. Тут же лежал и мой нож: лезвие его как было, так и осталось стальным, а вот рукоятка стала золотой.

Позднее Айша попросила меня показать нож и была не вполне удовлетворена результатами эксперимента. В лезвие на целый дюйм вплавились золотые полосы и пятна, и Она опасалась, что сталь потеряла закалку и прочность, тогда как Она намеревалась сделать золотой только рукоятку[80].

С тех пор я часто раздумывал, каким образом Айше удалось осуществить это чудо: из каких веществ составила она ту сверкающую, подобно молнии, субстанцию, с помощью которой она изготовляла золото, раздумывал я и о том, есть ли у этой субстанции какая-либо связь с животворным огнем, пылающим в пещерах Кора[81]. Я и посейчас не знаю ответа на этот вопрос, ибо он выше моего понимания.

Предполагаю только, что, готовясь к покорению земного шара, а для этого хватило бы одних ее алхимических познаний, она повелела, чтобы золото выплавлялось в пещере непрерывно.

Как бы то ни было, в течение нескольких дней, проведенных нами вместе, Айша больше не возвращалась к этой теме. Видимо, она добилась своей цели и успокоилась, или же, поглощенная другими, более неотложными делами, забыла об этом своем замысле, или на время отложила его осуществление. По необходимости мне приходится многое опускать в своем повествовании, но я пространно описываю этот странный случай и связанные с ним наши разговоры, ибо он произвел на меня сильнейшее впечатление, как поразительный пример власти Айши над тайными силами Природы: вскоре мы получили еще более устрашающее подтверждение этой власти.

На другой день после того, как мы стали свидетелями этого чуда — превращения железа в золото, в храме состоялась большая служба; ее целью, как мы поняли, было «освящение войны», на этой службе мы не присутствовали, но вечером, как обычно, собрались все втроем за ужином. Айша сидела в странно изменчивом настроении: то была мрачна и угрюма, то весело хохотала.

— Знаете ли вы, — сказала она, — что сегодня я была Оракулом: эти глупые горцы прислали своих шаманов, чтобы те узнали у Хесеа, как будет идти война, кто погибнет, а кто покроет свое имя славой. А я... я не могла сказать им, я строила предсказания так, чтобы каждый мог истолковать их по-своему. Как будет идти война — я хорошо знаю, потому что буду сама направлять ее ход, но читать будущее я не могу — как и ты, мой Холли, — к сожалению. Для меня и все прошлое, и настоящее озарены светом, отражающимся от этой черной стены — будущего.

Она надолго задумалась, затем подняла глаза и с умоляющим видом сказала Лео:

— Очень тебя прошу: побудь эти несколько дней дома, можешь даже сходить на охоту. Я останусь с тобой, а командовать племенами в этой пустяковой стычке пошлю Холли и Ороса.

— Ни за что! — ответил Лео, дрожа от негодования; так возмутило его, человека храброго до безрассудства, предложение послать меня на войну, тогда как он будет прохлаждаться здесь в храме, к тому же, хотя в теории он осуждал кровопролитие, ему отнюдь не было чуждо упоение битвой. — Нет, Айша, я не останусь. Не останусь, — повторил он. — А если ты отправишься без меня, я последую за тобой и все равно приму участие в войне.

— Тогда поедем вместе, — сказала Она. — Пусть несчастье, если ему суждено случиться, падет на твою голову. Нет-нет, любимый, — на мою голову.

После этого, без каких бы то ни было видимых причин, Она вдруг развеселилась, как девочка, не переставая смеялась и рассказывала множество историй из далекого прошлого — ни одной печальной или трагической. До чего же это было странно — сидеть и слушать, как она рассказывает о людях, чьи имена донесло до нас время, но чаще — о неизвестных, но знакомых ей, которые ступали по земле две тысячи лет назад. Все ее забавные истории об их любви и ненависти, об их силе и слабостях были приправлены перцем едкой насмешки, изображали, к каким комическим последствиям могут приводить человеческие устремления и надежды.

Но в конце концов Айша перешла на более серьезную личную тему. Заговорила о своих поисках истины, о том, как в этих поисках она изучала — и отвергала одну за другой — все существовавшие тогда религии, о том, как она проповедовала в Иерусалиме и как ее забросали камнями несогласные с ней богословы. И еще о том, как она вернулась в Аравию, а аравитяне отвергли ее реформаторство и ей пришлось бежать в Египет, где при дворе тогдашнего фараона она встретилась со знаменитым магом, полушарлатаном-полупровидцем: у нее обнаружился дар, как мы сказали бы теперь, «ясновидения», а он так хорошо обучил ее своему искусству, что вскоре она его превзошла и заставила подчиниться ее воле.

Затем, как будто жалея о своей откровенности, Айша перевела разговор с Египта на пещеры Кора. Она поведала Лео о том, как он туда прибыл — странник по имени Калликрат, преследуемый дикарями и сопровождаемый принцессой Аменартой, которую Айша, по-видимому, знала и ненавидела еще в Египте, — и как она приняла их. Да, она даже упомянула, как они все втроем ужинали перед отправлением к Источнику жизни и о зловещем предсказании принцессы Аменарты об исходе их путешествия.

— Да, — сказала Айша, — была такая же тихая ночь, и ели мы такой же ужин, как и сейчас; Лео сидел рядом со мной, почти такой же, как и сейчас, только помоложе и без бороды. На твоем месте, Холли, была принцесса Аменарта, женщина очень красивая, даже красивее меня до омовения в Источнике, проницательная, хотя и менее ученая, чем я. Мы возненавидели друг друга с первого взгляда, а когда она увидела, как дорог ты мне стал, Лео, тогда ее возлюбленный, но не муж, ибо вы бежали слишком поспешно, чтобы успеть жениться, ее ненависть разгорелась еще пуще. И она тоже знала, что соперничество между нами началось еще за много веков и поколений до той встречи, но никому из нас не суждено причинить вред другой, так как обе мы любили тебя и были грешны в равной степени; этот грех лежал тяжким бременем на наших душах. «Я вижу, Калликрат, — сказала Аменарта, — как вино в твоем кубке превращается в кровь; алая кровь каплет и с твоего кинжала, дочь Яраба, — так она меня называла. — Это место, где мы находимся, — гробница, в ней спишь ты, Калликрат, а твоя убийца тщетно пытается согреть поцелуями твои охладевшие уста». Предначертанное свершилось, — задумчиво добавила Айша. — Я убила тебя близ Источника жизни — да, убила тебя в приступе безумия, потому что ты не хотел понять происшедшей со мной перемены и не хотел замечать моей красоты, как летучая мышь не видит ослепительного сверкания огня; ты отворачивался и прятал лицо в ее темных косах... Это опять ты, Орос? Неужто ты не можешь оставить меня в покое хоть на час?

— О Хес! Послание от Хании Атене, — кланяясь, настаивал жрец.

— Вскрой его и прочти, — беспечно бросила Айша. — Может быть, она раскаивается в своем безрассудстве и припадает к моим ногам с повинной?

Орос прочитал:

Хесеа из горной Общины, здесь, на земле, называемой Айшей, а в Доме Небес, откуда ей позволено было явиться, Падшей Звездой.

— Неплохо звучащее имя, — перебила Аиша. — Но Атене следовало бы знать, что падшие звезды вновь возносятся — даже из подземного мира. Продолжай, Орос.

Приветствую тебя, Айша! Ты очень стара, за долгие столетия обрела много мудрости и знаний, умеешь представляться прекрасной глазам людей, которых ты ослепляешь своим искусством. Но у тебя нет одной способности, имеющейся у меня, а именно дара предвидеть еще не случившееся. Знай же, о Айша, что я и мой дядя, великий провидец, тщательно изучили небесные письмена, чтобы узнать, каков будет исход войны.

Письмена предвещают: мне — смерть, чему я заранее рада. Тебе — попадание копья, брошенного твоей собственной рукой, стране же Калун — кровопролитие и разорение, и ты их виновница.

Атене

Хания Калуна

Айша слушала молча; губы ее не дрожали, щеки не побледнели. Она гордо молвила Оросу:

— Скажи гонцу Атене, что я получила ее послание, ответ будет ей дан очень скоро — когда мы увидимся в ее дворце. Иди, жрец, и больше меня не тревожь.

После ухода Ороса она повернулась к нам и сказала:

— То, что я рассказывала о временах минувших, перекликается и с временами нынешними. Тогда Аменарта предрекала недоброе, и сейчас она предрекает недоброе; Аменарта и Атене — одна и та же женщина. Ну что ж, пусть копье поражает меня, в конце концов я одержу победу. Можно, конечно, предположить, что Атене хочет запутать меня искусной ложью, но, даже если ее пророчество верно, у нас нет повода отчаиваться, ибо никто не может избежать предначертаний судьбы, и никогда не расторгнется наш союз, созданный самой Вселенной, нашей Праматерью.

Она помолчала, потом излила на нас неожиданный поток поэтических мыслей и образов:

— Говорю тебе, Лео, из хаотического переплетения наших жизней и смертей еще родится порядок. Через прорези в маске Жестокости сияют ласковые глаза Милосердия; беды, которые мы несправедливо терпим в этом жестоком и уродливом мире, — всего лишь нестерпимо яркие, обжигающие искры, сыплющиеся от меча вечной совершенной Справедливости, призванной бороться со злом. Муки и страдания, которые мы испытываем, всего лишь звенья золотой цепи, втягивающей наш корабль в гавань отдохновения; это крутые, труднопреодолимые ступени лестницы, ведущей во Дворец Радости. Прочь опасения — да свершится то, что предначертано. Ибо, говорю я, мы крылатые семена, которые ветры судьбы и перемен отнесут в тот сад, где им суждено прорасти, а потом и расцвести, наполняя тамошний благословенный воздух бессмертным ароматом.

А теперь оставь меня, Лео, пойди поспи: завтра на рассвете мы выезжаем.

Был уже полдень, когда мы присоединились к армии горных племен, свирепых, дикого вида людей. За высланными вперед разведчиками ехал большой отряд всадников на поджарых конях, справа, слева и сзади шли полки пеших воинов под начальством их вождей.

Айша ехала в самом центре конного отряда на необыкновенно быстрой и стройной кобыле; лицо Она закрыла, не желая, чтобы его видели эти дикари. С ней были Лео и я: Лео на черном коне Хана, я на другом таком же, только более тяжелом. Нас охраняли жрецы и полк отборных воинов, среди них были и охотники, спасенные Лео от разгневанной Айши и очень к нему привязанные.

Мы все были в бодром настроении: в свежем осеннем воздухе, под яркими лучами солнца все страхи и недобрые предчувствия, которые преследовали нас в мрачных, освещаемых пылающим газом пещерах, быстро улетучились. А мерный топот тысяч вооруженных воинов и предвкушение предстоящей битвы приятно щекотали наши нервы.

Уже давно не видел я Лео таким энергичным и счастливым. В последнее время — вероятно, по причинам, о которых я уже говорил, — он исхудал, побледнел, но сейчас его щеки раскраснелись, а глаза горели ярким огнем. Радостной казалась и Айша, настроения этой странной женщины изменчивы, как сама Природа, и разнообразятся, как пейзажи в зависимости от освещения. Она была то сияющим полуднем, то темной ночью, то утренней зарей, то сумеречным вечером; будто облачка по летнему небу, проносились тени мыслей в голубых глубинах ее глаз, а ее прекрасное лицо менялось и мерцало, точно потревоженная вода под лучистыми звездами.

— Слишком долго, — воскликнула Она, — слишком долго была я затворена в мрачных недрах Горы, среди немых, дикарей и жрецов с их печальными песнопениями; и как же рада я вновь видеть этот мир! Как прекрасны снега над нами, и бурные склоны внизу, и широкие равнины вдали, убегающие к пограничным холмам! Как великолепно сияющее солнце, вечное, как и я; как сладостен прохладный горный воздух!

Поверь мне, Лео, более двадцати веков не садилась я на лошадь и, как видишь, не утратила навыков верховой езды, хотя эта кобыла не идет ни в какое сравнение с теми арабскими жеребцами, на которых я скакала по бескрайним пустыням Аравии. О, я помню, как бок о бок с отцом мчалась на битву с грабителями-бедуинами и как я вонзила копье в их вождя и он, еще живой, умолял меня о пощаде. Как-нибудь я расскажу тебе о своем отце; я была его любимицей, и, хотя мы расстались уже очень давно, я нежно храню память о нем и надеюсь, что мы еще свидимся.

А вот, смотри, та горловина, где жил колдун, что поклонялся коту и хотел убить вас обоих, потому что ты, Лео, швырнул эту тварь в костер. Странно, но некоторые племена, живущие на Горе и вокруг, почитают котов как божества и используют их для гадания. По всей вероятности, первый Рассен, военачальник Александра, привез этот культ с собой из Египта. Я могла бы многое рассказать тебе об этом Александре Македонском, он был почти моим современником, и, когда я родилась в последний раз, мир еще звенел славой его подвигов.

Это он, Рассен, заменил примитивное огнепоклонничество, о котором еще напоминают огненные столбы, освещающие Святилище, почитанием Хес, или Исиды, вернее, их общим культам. Несомненно, среди жрецов его армии были поклонники Пахт[82] или Сехмет Львиноголовой: они и принесли с собой тайный культ, выродившийся в убогое колдовство дикарей. Вспоминаю смутно, так оно и было, ведь я первая Хесеа здешнего храма, прибывшая сюда вместе с Рассеном, моим родственником.

Мы с Лео изумленно уставились на нее, и я заметил, что Она внимательно наблюдает за нами сквозь покрывало. Как обычно, упреки ее обрушились на меня, ибо Лео мог думать и делать все, что ему заблагорассудится, не рискуя навлечь на себя ее гнев.

— Ты, Холли, — быстро сказала она, — человек дотошный и подозрительный, ты помнишь только что мною сказанное и полагаешь, будто я лгу.

Я возразил, что я лишь размышлял об очевидном несоответствии между двумя ее утверждениями.

— Не оправдывайся, — сказала она, — в глубине души ты записал меня в лгуньи, и мне это обидно. Знай, глупец: когда я сказала, что Александр Македонский жил до меня, я имела в виду это последнее мое существование. В предыдущем же существовании, хотя я пережила его на тридцать лет, мы родились в одно лето, и я его хорошо знала, ибо была Оракулом, чье мнение он неизменно испрашивал перед каждым походом, моей мудрости он и обязан своими победами. Затем, однако, мы поссорились, я оставила его и присоединилась к Рассену. С того дня яркая звезда Александра стала клониться к закату.

При этих словах Лео издал странный звук, очень похожий на свист. Охваченный отчаянным страхом, подавляя недоверие и стараясь заглушить воспоминания о странном рассказе настоятеля Куена, я быстро спросил:

— И ты хорошо помнишь, Айша, все, что с тобой случилось в том прежнем существовании?

— Нет, не очень хорошо, — ответила она, размышляя, — лишь самые важные события и те, что я смогла воскресить в своей памяти с помощью тайных наук, которые ты называешь колдовством или магией. К примеру, мой Холли, я могу вспомнить, что и ты тоже жил в то время. Я как будто воочию вижу безобразного философа в грязной одежде, переполненного вином и украденными у других знаниями: этот дерзкий осмеливался спорить с самим Александром, пока тот не прогневался и не велел изгнать или утопить его — забыла, что именно.

— Меня звали, случайно, не Диогеном? — вкрадчиво осведомился я, подозревая, что Айша подтрунивает надо мной.

— Нет, — ответила она серьезно, — тебя звали не так. Диоген, о котором ты говоришь, был куда более прославленным философом, человеком истинной, хотя и не без изъянов, мудрости; кроме того, он не был пропойцей. Я все-таки не очень хорошо помню то свое существование, подобно многим последователям Будды, с чьим учением я внимательно знакомилась и о ком ты, Холли, прожужжал мне все уши. Может быть, мы и не встречались с ним в то время. Но я помню, что в Долине Костей, где я нашла тебя, мой Лео, некогда разыгралась великая битва между жрецами-огнепоклонниками и горными племенами с одной стороны, и войсками Рассена, которому помогали обитатели Равнины, с другой. Ибо между ними и горцами в те времена, как и в нынешние, была непримиримая вражда, так что в этой новой войне история лишь повторяется.

— Стало быть, это ты была нашей проводницей? — спросил Лео, испытующе глядя на нес.

— Кто же еще, Лео? Ничего удивительного, что ты не узнал меня в этих погребальных пеленах. Я хотела ждать тебя в Святилище, но, когда я узнала, что вы оба бежали от Атене и уже совсем близко, мое сердце не выдержало и я поспешила вам навстречу в этом безобразном обличье. Я была с вами и на берегу реки и, хотя вы меня не видели, спасла вас от беды.

Я просто умирала от желания видеть тебя, Лео, убедиться, что твое сердце не переменилось, но до наступления назначенного срока ты не должен был слышать мой голос, видеть мое лицо, ибо твоей верности предстояло пройти тяжкое испытание. И я хотела знать, достаточно ли проницателен Холли, чтобы узнать меня и в таком виде, и близок ли он к постижению истины. Именно поэтому на глазах у него я вытащила свой локон из кожаной сумочки, что висела на твоей груди, Лео, и громко, так, чтобы он слышал, причитала над тобой в том странноприимном доме, где вы останавливались. Он как будто бы догадался, но вот ты, Лео, ты даже во сне сразу же узнал меня в незнакомом тебе облике. Да, — добавила она нежно, — и ты сказал несколько сладких слов, хорошо мне запомнившихся.

— Значит, под этим саваном скрывалось твое настоящее лицо, — снова спросил Лео, это обстоятельство очень его интересовало, — то самое прелестное лицо, что я вижу сегодня?

— Может быть... Ты видел то, что хотел, — уклончиво ответила Айша. — К тому же важна сокровенная суть, дух, а не видимость, хотя вы, мужчины, в своем ослеплении придерживаетесь иного мнения. Может быть, мое лицо таково, каким оно видится твоему сердцу, или же таково, каким моя воля являет его глазам и воображению тех, кто на меня смотрит. Но чу! Разведчики натолкнулись на врагов.

Ветер донес отдаленные крики, и мы увидели шеренгу всадников, медленно отъезжающих назад, к нашей передовой линии. Разведчики донесли, что воины Атене отступают. Они привели с собой пленника; допросив его, жрецы выяснили, что Атене не намерена дать нам бой на священной Горе. Она замышляет укрепиться на том берегу реки, которую нам придется переходить вброд: это решение свидетельствовало, что у нее неплохие задатки военачальника.

Таким образом, в тот день не произошло никаких сражений.

До самого вечера мы спускались вниз — гораздо быстрее, естественно, чем поднимались после долгого побега из Калуна. К закату мы достигли места, предназначенного для разбивки лагеря: то была широкая, отлого спускающаяся равнина, которая заканчивалась недалеко от Долины Костей, где мы встретили когда-то нашу таинственную проводницу. Но на этот раз мы шли не по тайному туннелю, по словам Айши сокращающему путь на много миль, ибо он был слишком узок для прохода армии.

Повернув налево, мы обогнули несколько крутых холмов, под которыми проходил этот туннель, и наконец вышли к краю темного ущелья, где можно было спокойно расположиться на ночлег, не опасаясь ночной атаки.

Здесь разбили шатер для Айши; других шатров не оказалось, поэтому Лео, я и наша охрана расположились среди скал, в нескольких сотнях ярдов от нее. Узнав об этом, Айша сильно разгневалась и обрушилась с горькими словами на бедного вождя, который ведал провиантом и багажом, но, разумеется, не подумал прихватить с собой шатры.

Она также разбранила Ороса; тот кротко оправдывался: он-де полагал, что мы — закаленные бойцы, привыкшие к тяготам войны. Но всего недовольнее она была собой: как могла она забыть о шатре для нас, и, пока Лео не остановил ее раздраженным смешком, продолжала настаивать, чтобы мы спали в шатре, так как она ничуть не боится горного холода.

Кончилось это тем, что мы поужинали все вместе на открытом воздухе, вернее, поужинали мы с Лео, ибо в присутствии охраны Айша не стала открывать лицо.

Весь этот вечер Айша была в тревоге и беспокойстве: ее разбирали все новые непреодолимые страхи. Наконец усилием воли она поборола эти опасения и объявила, что хочет поспать, дать отдых своей душе: если она когда-либо уставала, то только душой, а не телом. Напоследок она сказала:

— Вы тоже спите, спите крепко, но не удивляйся, мой Лео, если ночью я вдруг позову вас обоих, — возможно, во сне мне придут в голову какие-нибудь новые мысли и я захочу обсудить их с вами, прежде чем мы снимемся утром.

На том мы и расстались, даже не догадываясь, как и где свидимся вновь.

Мы были сильно утомлены и вскоре заснули возле костра: здесь, среди всей армии, нам нечего было опасаться. Я лежал, глядя на яркие звезды, которые усыпали необозримый купол небес, пока они не поблекли в чистом сиянии взошедшей ущербной луны; тем временем Лео сонно бормотал под своим меховым одеялом, что Айша совершенно права: как приятно побыть на свежем воздухе после всех этих пещер!

Затем я погрузился в сон; пробудился я от дальнего окрика часового; через некоторое время за первым окликом последовал второй — голос был начальника нашей охраны. И еще через некоторое время перед нами предстал жрец: он склонился в поклоне, и на его чисто выбритом лице, которое показалось мне знакомым; заиграли отблески костра.

— Я... — Он назвал имя, которое тоже показалось мне знакомым. — О повелители, меня прислал Орос: он велел передать, что с вами обоими хочет поговорить Айша — прямо сейчас.

Лео приподнялся, позевывая, и поинтересовался, в чем дело. Я объяснил ему; он выразил недовольство тем, что нас будят посреди ночи, неужели нельзя было подождать до утра, но тут же добавил:

— Ничего не поделаешь. Пошли, Хорейс. — И он встал, чтобы следовать за гонцом.

Жрец снова поклонился:

— Хесеа велела, чтобы мои повелители взяли с собой оружие и охрану.

— Что? — пробурчал Лео. — Неужели нам нужны оружие и охрана, чтобы пройти сто шагов в самом центре нашей армии?

— Хесеа покинула шатер, — объяснил жрец, — она сейчас в ущелье, намечает путь продвижения.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил я.

— Я не знаю, — ответил он, — так сказал Орос; Хесеа велела, чтобы мои повелители привели с собой свою охрану, ибо она одна.

— Она что, с ума сошла? — воскликнул Лео. — Бродит в таком месте одна, среди ночи. Впрочем, это очень на нее похоже.

Я мысленно согласился с ним, ведь Айша всегда поступала не так, как другие, и все же я колебался. Но тут я вспомнил предупреждение Айши о том, что она может послать за нами; к тому же я был уверен, что, если бы замышлялась какая-нибудь ловушка, нам бы не велели взять с собой эскорт. Я позвал наших телохранителей — их было двенадцать, — мы вооружились копьями и мечами и поспешили вслед за жрецом.

Нас окликала и первая, и вторая линия часовых, и я заметил, что последний пост, выслушав ответный пароль, был сильно изумлен. Но если у них и были сомнения, они не посмели их высказать. Мы пошли дальше. Спустились в ущелье по крутой, почти отвесной тропе, видимо очень хорошо известной нашему проводнику, ибо он шел с такой уверенностью, будто спускался по лестнице собственного дома.

— Зачем она позвала нас в это странное место, да еще в такое время? — с сомнением спросил Лео, когда мы были уже почти в самом низу, и начальник стражи, огромный рыжебородый охотник, который вместе с нами охотился на снежного барса, что-то недовольно проворчал.

Пока я пытался понять, что он хочет сказать, в лучах лунного света на самом дне ущелья появилась фигура в белом — очевидно, Айша. Заметил ее и вождь.

— Хес! Хес! — обрадовался он.

— Ты только погляди на нее, — фыркнул Лео, — разгуливает себе по этой проклятой дыре, как по Гайд-парку! — И он побежал к ней.

Фигура повернулась, показала жестом, чтобы мы следовали за ней, и заскользила среди скелетов, разбросанных по базальтовому дну ущелья. Через несколько мгновений она углубилась в тень утеса с другой стороны. Здесь за долгие столетия ручей, который наполнялся водой лишь в дождливую пору года, проделал глубокое русло в скале и усыпал песком базальтовое дно, похоронив под этим песком целые россыпи костей.

Когда мы вступили в тень, я заметил, что их тут больше, чем где бы то ни было: со всех сторон я видел белые короны черепов, выступающие концы ребер и бедренных костей. Ручей, подумал я, видимо, проделал в скале тропу, ведущую к равнине; и в этом месте некогда происходило ожесточенное, кровопролитное побоище.

Айша задержалась, рассматривая каменистую тропу и словно раздумывая, не пойти ли по ней. Мы подошли ближе, а наш проводник отошел назад, к телохранителям, ибо никто не смеет приближаться к Хесеа без ее повеления. Лео шел на семь-восемь шагов впереди, и я услышал, как он сказал:

— Зачем ты забралась в эту глушь, Айша, да еще ночью? Ты так уверена, что с тобой не может приключиться ничего худого?

Она ничего не ответила, только повернулась, широко развела и тут же опустила руки. Пока я размышлял, что может означать этот сигнал, со всех сторон послышался странный шорох.

Я огляделся. О ужас! Кругом нас из-под песка быстро выбирались скелеты. Я видел белые черепа, мерцающие во тьме кости рук и ног, пустые грудные клетки. Давно уже убитая армия вдруг воскресла; более того, в руках у призраков-воинов были призрачные копья.

Я был уверен, что это очередное проявление магических сил Айши, ее новая прихоть, ради которой она и велела разбудить нас. И все же, честно признаться, я был испуган. Даже самые отважные из людей, лишенные каких бы то ни было предрассудков, могут все же не выдержать, если ночью, оказавшись на церковном кладбище, увидят, что из всех могил вылезают мертвецы: это вполне понятно и простительно. А мы были в диких местах, отнюдь не на ухоженном городском кладбище.

— Что это еще за дьявольщина! — вскричал Лео испуганным сердитым голосом.

Айша ничего не ответила.

Скелеты набросились на наших телохранителей; вне себя от ужаса, бедняги побросали оружие, некоторые даже упали на колени. А призраки беспощадно разили их своими копьями; умирая, они перекатывались по земле. Закутанная в пелены фигура надо мной показала на Лео и вскричала:

— Схватите его! Но смотрите не пораньте!

Я сразу узнал голос Атене.

«Измена!» — хотел было я завопить, но тут особенно рослый и кряжистый скелет оглушил меня могучим ударом по голове. Хотя крик и застрял у меня в горле, некоторое время я все еще оставался в сознании. И видел, как Лео сражается с многочисленными нападающими, которые пытались сбить его с ног; он сопротивлялся с таким неистовым напряжением сил, что изо рта у него хлынула кровь, — должно быть, лопнул какой-то сосуд в легких.

Затем я перестал видеть и слышать, только успел подумать, что умираю, и провалился в беспамятство.

Почему меня тогда не прикончили — я так и не знаю; может быть, переодетые воины второпях решили, что я уже мертв, или им было велено пощадить и мою жизнь. Во всяком случае, кроме удара по голове, я не получил никаких других ушибов или ран.

Когда я наконец очнулся, был уже день. Надо мной склонялось спокойное, кроткое лицо Ороса: жрец вливал мне в горло какое-то снадобье, которое жарким теплом разливалось по всему моему телу, растапливая завесу в моем мозгу. Около него стояла Айша.

— Говори, человек, говори! — произнесла она угрожающим тоном. — Что здесь случилось? Ты жив, а где мой господин? Куда ты подевал моего господина? Говори — или я тебя убыо.

Все было в точности так, как мне привиделось, когда я потерял сознание во время снежного обвала.

— Его похитила Атене, — ответил я.

— Атене похитила его, а тебя оставила в живых.

— Не гневайся на меня, — сказал я. — Тут нет моей вины. Ты же предупредила нас, что можешь позвать ночью; вот мы и поддались на обман.

И я как можно короче описал случившееся.

Выслушав меня, она подошла к нашим телохранителям, чьи копья даже не были обагрены кровью, и поглядела на них.

— Их счастье, что они мертвы! — воскликнула Она. — Вот видишь, Холли, к чему приводит милосердие. Люди, которых я пощадила ради моего повелителя, подвели его в решительный час.

Она прошла вперед — к тому месту, где схватили Лео. Здесь лежал его сломанный меч — тот самый, что принадлежал Хану Рассену, — и двое убитых. Оба — в облегающих черных одеждах с грубо нарисованными на них мелом скелетами и выбеленными — мелом же — лицами.

— Уловка для дураков, — презрительно сказала она. — И подумать только — Атене посмела играть роль Айши! Какова наглость! — Она сжала пальцы в кулачок. — Его захватили врасплох, врагов было много, и все же он сражался отважно. Скажи, Холли, его ранили?.. Я вижу... нет, нет, я, верно, ошибаюсь...

— Не совсем, — нерешительно произнес я, — у него шла кровь изо рта, немного. Вот ее пятна, на скале.

— За каждую каплю его крови я лишу жизни сто человек! Клянусь! — со стоном пробормотала Айша. И тотчас же звонко закричала: — По коням! Сегодня у меня много дел. Нет, погоди, Холли; мы поскачем кратчайшим путем, пока армия будет обходить ущелье. Орос, накорми, напои и подлечи его. Это только ушиб: толстый капюшон и густые волосы смягчили удар.

Пока Орос втирал в мой скальп какую-то жидкую жгучую мазь, я ел и пил; скоро голова моя прояснилась; хотя удар был тяжелый, черепная кость все же выдержала, не треснула. Когда я почувствовал себя лучше, к нам подвели коней, мы сели и медленно поехали вверх по крутому руслу ручья.

— Смотри, — сказала Айша, показывая на колеи и отпечатки копыт на равнине. — Для него была уже приготовлена колесница, запряженная четырьмя быстрыми лошадьми. Атене хорошо продумала и осуществила свой замысел, а я была слишком уверена в себе и беспечна — и все проспала.

На равнине уже выстраивалась армия племен, которая еще до рассвета снялась с лагеря; была тут и кавалерия, если можно ее так назвать: около пяти тысяч всадников, каждый с запасным конем. Айша созвала вождей и военачальников и обратилась к ним с такими словами:

— Слуги Хес! Моего чужеземного господина, жениха и гостя, заманили в хитроумную ловушку и захватили заложником. Необходимо вызволить его как можно скорее, пока ему не причинили никакого вреда. Мы спускаемся, чтобы атаковать армию Хании за рекой. Когда мы переправимся через реку, я поскачу дальше вместе со всадниками, ибо сегодня ночью я должна спать в городе Калун. Что ты говоришь, Орос? Что его стены обороняет вторая, более многочисленная армия? Я знаю и, если понадобится, уничтожу эту армию. Не смотри на меня удивленными глазами. Считай, что они уже мертвы... Всадники, вы будете сопровождать меня.

Вы последуете за нами, вожди племен, и горе тому, кто оставит поле сражения: его уделом будут смерть и вечный позор; смелых же ожидают богатство и честь. Да, говорю вам, им достанется вся прекрасная страна Калун. У вас есть приказ перейти через реку. Я со всадниками переправлюсь через центральный брод. Вы же наступайте на флангах.

Вожди откликнулись радостным кличем, ибо люди они были свирепые, с любовью к войне и крови. И каким безумным ни казался бы им поход, они верили в своего Оракула, Хесеа, и, как все горные племена, легко воспламенялись в предвкушении богатой добычи.

Через час армия достигла края болот. Но в это время года они были совершенно сухими и не препятствовали нашему продвижению; не таким уж непроходимым препятствием оказалась и обмелевшая река. Но дно у нее было каменистое, противоположный берег, где располагались пешие и конные войска Атене, крут и обрывист, и это сильно затрудняло переправу.

Пока фланги наших пеших воинов продвигались вперед, кавалеристы задержались в болотах, чтобы их кони могли пощипать длинные, побуревшие от холода побеги травы, что росла на этой топкой почве, и утолить жажду.

Все это время Айша стояла молча: она тоже спешилась, чтобы ее кобыла и две запасные лошади могли попастись вместе с другими. Она обратилась ко мне всего один раз — и вот что она сказала:

— Не считаешь ли ты, мой Холли, что это безумная затея? Не страшно ли тебе? Говори.

— С таким военачальником, как ты, — нет, — ответил я. — И все же эта вторая армия...

— Растает, словно туман под ветром, — ответила она негромким возбужденным голосом. — Холли! Говорю тебе: ты увидишь то, что не видел еще ни один человек на земле. Вспомни мои слова, когда я высвобожу стихии и ты поскачешь следом за Айшей через остатки разметанных войск Калуна. Только... Неужто Атене посмеет его убить? Неужто посмеет?

— Успокойся, — сказал я, недоумевая, что она имеет в виду под словами «высвобожу стихии». — Она слишком сильно его любит.

— Спасибо за твое желание ободрить меня, Холли, но... я знаю, что он отвергнет ее и тогда ненависть ко мне и неистовая ревность могут превозмочь ее любовь. Случись непоправимое, и какой прок будет от моего возмездия? Подкрепись еще, Холли. Нет, я не притронусь к еде, пока не окажусь во дворце Калуна; проверь подпругу и узду, ибо тебе предстоит долгий и опасный путь. Пересядь лучше на коня Лео: он быстрее твоего и более надежен; если он падет, телохранители дадут тебе другого.

Я повиновался ей, еще раз промыл голову в озерке и с помощью Ороса замотал ее повязкой с мазью, после чего почувствовал себя вполне сносно. Сумасшедшее волнение последних минут ожидания и смутное предчувствие грядущих ужасов окончательно заглушили всякую боль.

Айша стояла, глядя куда-то вверх, и, хотя под покрывалом я не видел ее лица, я догадывался, что смотрит она на небо над горной вершиной, и я понял, что она напрягает всю свою невероятную силу воли, ибо она вся дрожала, точно тростинка на ветру.

Утро было очень странное, холодное и ясное, поразительно тихое, но в воздухе чувствовалась тяжесть, предшествующая обычно снегопаду, хотя в эту пору обычно не бывает еще обильных снегопадов. В этом полном затишье мне почудилось, а может быть, и не почудилось, будто все кругом пронизывает дрожь; и это не землетрясение, ибо дрожь захватывала не только землю, но и воздух. Вся Природа вокруг нас как будто бы превратилась в одно живое, сильно испуганное существо.

Следуя за пристальным взглядом Айши, я заметил, что в ясном небе над вершиной одна за другой собираются густые дымчатые тучи с огненной каймой по краям. Наблюдая за этими зловещими, фантастическими тучами, я сказал Айше, что погода как будто бы меняется, — замечание хотя и банальное, но подсказанное обстоятельствами.

— Да, — отозвалась она, — еще до наступления ночи погода разбушуется сильнее, чем мое сердце. Обитателям Калуна уже не придется призывать дождь. На коня, Холли, на коня! Мы начинаем продвижение. — И без чьей-либо помощи она вскочила на кобылу, подведенную Оросом.

Вместе с пятью тысячами конников мы помчались к переправе. Когда мы достигли берега, я увидел, что два больших отряда горцев уже входят в реку в полумиле слева и справа от нас. Что было с ними дальше — я не видел, но слышал потом, что, хотя и с большими потерями, им удалось перейти через реку.

Перед нами, на том берегу, располагалось основное ядро армии Хании; сотни отборных воинов стояли по пояс в воде, готовые разить копьями наших коней или перерезать им сухожилия.

С диким гиком и свистом наши передовые отряды ринулись в воду, оставив нас на берегу, и вскоре уже отчаянно сражались в реке. Пока продолжалась эта стычка, Орос подошел к Айше и сказал, что, по полученным им от лазутчика сведениям, связанного Лео провезли ночью на одноосной колеснице через вражеский лагерь; его сопровождали Атене, Симбри и охрана, и направлялись они к городу Калун.

— К чему лишние слова, я уже знаю это, — ответила она, и он отошел.

Наши конные отряды достигли противоположного берега, перебив почти всех пеших воинов в воде. Но едва они попытались выбраться на берег, как их вновь оттеснили в реку. Трижды возобновляли они атаку, и трижды их отбрасывали. Потери были большие. Наконец терпение Айши лопнуло.

— Им нужен предводитель, и он у них будет, — сказала она, — за мной, мой Холли! — В сопровождении большого отряда всадников она въехала в реку и стала ждать, пока к нам присоединятся отступившие.

— Это безумие, Хесеа будет убита, — шепнул мне Орос.

— Ты так думаешь? — ответил я. — Сдается мне, убиты будем мы с тобой.

С более широкой, чем обычно, улыбкой он пожал плечами, ибо при всей своей внешней мягкости был отнюдь не робкого десятка. Возможно, он просто хотел меня испытать, зная, что его повелительница неуязвима.

Айша подняла руку — оружия в ней никакого не было — и указала вперед. В ответ на этот сигнал к наступлению раздался громкий клич; хрупкая женщина в белом что-то сказала своей кобыле, и та погрузилась в воду.

Через две минуты на нас, застилая небо, обрушилась целая туча копий и стрел. Справа и слева от нас падали кони и люди, но ничто не задевало ни меня, ни плывшего в нескольких ярдах впереди белого одеяния. Через пять минут мы уже оказались на том берегу, и там завязалась еще более ожесточенная схватка.

Но ни на один ярд не отступило белое одеяние перед яростными врагами; повсюду, куда оно направлялось, за ним неотступно следовали наши воины, многие из которых падали убитыми. Враги теснили нас со всех сторон, но мы медленно продвигались через их полчища: так плывет корабль по бушующему морю, которое может замедлить, но не остановить его движение. Все глубже и глубже вклинивался наш отряд: ряды врагов постепенно редели, таяли и наконец растаяли совсем.

Мы пробились через основной заслон и, оставив горцев добивать его разбегающиеся остатки, проехали еще полмили и остановились, чтобы собраться в один отряд. Многие пали, многие были ранены; последовало повеление, чтобы тяжелораненые отдали своих коней тем, кому они были нужны, а сами дожидались помощи.

Из нашего большого отряда в живых осталось около трех тысяч. В их сопровождении мы отправились в Калун. С легкой рыси мы перешли на более быструю, а затем и на галоп и понеслись по безграничной равнине: уже к полудню или чуть позже — эта дорога была куда короче, чем та, которой мы проезжали вместе с Лео, спасаясь бегством от Рассена и его псов-палачей, — мы завидели на дальнем холме смутные очертания Калуна.

Айша велела сделать привал, ибо здесь было озерко, где еще сохранилось немного воды: кони смогли утолить жажду, а люди подкрепились захваченной ими с собой пищей — вяленым мясом и ячменевой кашей. Подошедшие нам навстречу лазутчики доложили, что вторая — большая — армия Атене охраняет стены и подъемные мосты; они высказали мнение, что атаковать их нашими незначительными силами — значит обречь себя на неминуемый разгром. Но Айша не обратила никакого внимания на их предупреждение: она как будто даже и не слушала. Только велела оставить позади всех усталых лошадей, пересев на свежих.

И снова вперед, час за часом, в полном молчании, под громовой стук копыт! Ни Айша, ни ее дикий эскорт не произносили ни слова; только время от времени воины оглядывались и показывали обагренными кровью копьями на багровое небо позади. Я тоже обернулся: никогда не забуду увиденного. Зловещие, с огненной каймой тучи, сбившись в одну массу, заволокли черной тенью всю равнину. Словно грозное воинство, двигались они в небе, выбрасывая вперед похожие на мечи клинья.

Вся земля погрузилась в тишину. Она лежала как мертвая под этой сплошной завесой.

Озаренный пламенеющим светом город был уже невдалеке от нас. Пикеты врагов, потрясая дротиками, спешили укрыться в городе, до нас долетали отголоски их язвительного смеха. Затем мы увидели большое войско, выстроенное в боевом порядке и осененное поникшими в этом затишье знаменами; с флангов к нему примыкали сверкающие конные полки.

Навстречу нам выехало посольство; Айша подняла руку, и мы все остановились. Возглавлял посольство придворный вельможа, чье лицо было мне знакомо. Натянув поводья, он смело заговорил:

— Выслушай, Хес, слова Атене. Иноземец, который так дорог твоей душе, находится у нее во дворце, он ее пленник. Если ты не остановишься, мы уничтожим и тебя, и твой небольшой отряд. Но если каким-нибудь чудом ты одержишь верх, он умрет. Возвращайся на свою Гору, и Хания обещает тебе мир, а твоим подданным — жизнь. Каков будет ответ на слова Хании?

Айша что-то шепнула Оросу, и тот громко заявил:

— Ответа не будет. Если вам дорога жизнь, скачите быстрее обратно, ибо смерть скоро настигнет вас.

Посольство ускакало во весь опор; но Айша долго еще размышляла.

Когда она повернулась, я увидел, что ее лицо, задернутое тонким покрывалом, бледно и ужасно, а глаза горят, как у львицы ночью. Она прошипела сквозь сжатые зубы:

— Холли, готовься: сейчас ты заглянешь в самую пасть ада. Клянусь, я хотела бы их пощадить, но сердце подсказывает мне, чтобы я была смелой, отбросила всякую жалость и пустила в ход всю свою тайную мощь, — только так я смогу спасти Лео. Холли, говорю тебе: они намерены убить его.

И громко закричала:

— Не бойтесь ничего, вожди. Хотя вас и немного, вы обладаете силой десятков тысяч. Следуйте за своей Хесеа и, чтобы вам ни грозило, не падайте духом. Передайте своим воинам: пусть они бесстрашно скачут за мной; мы пробьемся через это войско, пересечем мосты и ворвемся в Калун.

Разъезжая перед воинами, вожди повторяли ее слова, и свирепые горцы кричали в ответ:

— Следуя за ней, мы пересекли реку, пересечем и равнину. Вперед, Хес, ибо уже смеркается.

Был отдан приказ, и все воины сомкнулись в один большой клин. Айша была впереди, на самом его острие; я и Орос скакали по бокам от нее, но, как ни шпорили мы коней, их головы не могли? поравняться с ее седельной лукой. Она сверкала единственным белым пятном перед всей этой огромной темной массой — снежно-белое перо на груди черного потока.

Пронзительно заиграла труба; из тополиных рощ выехали два отряда кавалерии — словно две длинные руки протянулись, чтобы заключить нас в свои смертоносные объятия; основная же часть армии, подняв сверкающие копья, покатилась нам навстречу, точно огромная волна, увенчанная белопенным гребнем, а за этой волной следовали все новые и новые — бескрайнее море людей.

Все гуще и гуще становились набегающие тучи, все ярче и ярче светилась какая-то странная звезда под ними. Все громче и громче стучали копыта десяти тысяч коней. Над вершиной Горы взметнулись внезапные языки пламени: Гора извергала огонь, словно кит — пену.

Зрелище было ужасное. Впереди — башни Калуна, обрызганные кровью чудовищного заката. Вверху — мрак, как во время затмения. Вокруг — темнеющая, выжженная равнина. На ней — быстро продвигающаяся армия Атене и наш клин, обреченный, казалось, на неминуемую гибель.

Айша отпустила поводья. Сняла порванное белое покрывало и стала им махать, как бы подавая сигнал небесам.

И тут из зева адской тьмы изрыгнулось ответное пламя, — казалось, оно тоже колышется, как порванное покрывало, в черной руке тучи.

И тогда Айша обрушила всю мощь своего гнева на сыновей Калуна. На ее зов откликнулся сам Ужас, никто из людей никогда не видел и, вероятно, не увидит ничего подобного. Мощные порывы ветра, обгоняя нас, вздымали камни и глыбы земли; повалил град, с шипением хлынул дождь, молнии непрестанно били сверху и снизу, озаряя все крутом своими зловещими вспышками.

Все было так, как предупредила Айша. Разверзся сам ад, и через этот ад мы мчались вперед невредимые. Незримые фурии все время опережали нас. Ни одна стрела не устремилась вперед, ни одно копье не было обагрено кровью.

Нашим глашатаем был град: градины сыпались огромные, зазубренные; разили не наши мечи и копья, а беспрерывные молнии; и все это время ревел и выл ураган; миллионы его отдельных голосов сливались в один отвратительный, неописуемый вопль.

Войска, еще недавно мчавшиеся на нас, рассеялись и исчезли.

Темно было, как в самую непроглядную ночь, но при яростных вспышках молний я видел, как мечутся вражеские воины, и среди громового шума разбушевавшихся стихий я слышал их крики ужаса и отчаяния. Я видел, как лошади и всадники катаются по земле, я видел, как пешие воины валятся один на другого, образуя высокие копошащиеся кучи, подобные грудам листьев, наметанным ветром, а огненные мечи небес разили и разили их до тех пор, пока они не переставали шевелиться.

Я видел, как гнутся и, вырванные с корнями, взлетают на воздух целые рощи. Я видел, как рушатся, рассыпаются высокие стены Калуна, а дома вспыхивают ярким пламенем, которое гасят потоки дождя, но затем пожар возобновляется. Я видел, как тьма окутывает их своими большими крыльями, но в следующий миг эти крылья превращались в огромные языки пульсирующего пламени, которые взвивались в мучительно трепещущий воздух.

Тьма, беспросветная тьма; смятение, ужас, обреченность! Подо мной — тяжело скачущий конь; рядом — лучистое тело Айши.

— Я обещала тебе непогоду, Холли, — пел среди всего этого неистовства ее звонкий, ликующий голос. — Теперь ты веришь, что я могу высвобождать пленные силы мира?!

И вот весь этот кошмар позади; над нами — спокойное вечернее небо, перед нами — пустой мост, за ним — пылающий город. Но где же армии Атене, где они? Поди спроси у нагромождений камней, что погребли под собой их кости. Поди спроси у ее овдовевшей страны.

Но из всего нашего конного войска не пострадал ни один человек. Они мчались за нами, дрожа, с побелевшими губами, как люди, которые встретили лицом к лицу и победили смерть; все они ликовали, неистово ликовали!

На самом верху полукруглого моста Айша повернула своего коня и с гордым видом приветствовала следующих за ней воинов. При виде ее сверкающего, увенчанного звездой чела, которое горцы увидели в первый и последний раз, послышался оглушительный общий крик:

— Богиня! Восславим богиню!

Она вновь развернула кобылу и поехала по длинной прямой улице, что вела через пылающий город к дворцу на холме. Все последовали за ней.

Солнце уже село, когда мы въехали в дворцовые ворота. Во дворе царило безмолвие, безмолвие царило во всем дворце, лишь издали доносился рев пламени да выли испуганные псы-палачи в своем собачнике.

Айша спрыгнула с лошади и вместе со мной и Оросом — остальным она велела остаться — поспешила через открытые двери в дворцовые залы.

Они были пусты, все без исключения: придворные бежали или погибли. Айша шла вперед без всяких колебаний, ни на миг не останавливаясь, так стремительно, что мы едва за ней поспевали; пройдя через залы, она стала подниматься по широкой лестнице, которая вела на самую высокую башню. Выше, еще выше, пока мы не достигли комнаты, где жил шаман Симбри, той самой комнаты, откуда он наблюдал звезды и где Атене угрожала нам обоим смертью.

Дверь закрыта и заперта на засов, но, когда Айша приблизилась, от одного ее присутствия железные засовы переломились, точно веточки, массивные двери распахнулись внутрь.

Мы оказались в освещенной лампадами комнате — и вот что мы увидели.

На стуле, весь бледный, связанный, но с гордым и вызывающим видом, сидел Лео. Над ним, с кинжалом в высохшей руке, готовясь нанести удар, склонялся старый шаман, а рядом, на полу, глядя вверх широко расставленными стеклянными глазами, лежала мертвая, но все еще величественная даже в смерти Атене, Хания Калуна.

Айша махнула рукой, и кинжал со звоном упал на мраморный пол, а сам шаман застыл в неподвижности, словно каменное изваяние.

Она нагнулась, подняла кинжал и быстро перерезала путы, которыми был стянут Лео, а затем, обессиленная, молча упала на скамью. Лео встал, удивленно оглянулся и затем заговорил утомленным голосом человека, который ослабел от перенесенных им страданий:

— Как раз вовремя, Айша. Еще одна секунда — и этот злобный пес... — Он показал на шамана. — Как раз вовремя. Но чем окончилась битва и как ты добралась сюда в эту ужасную бурю? Это ты, Хорейс? Благодарение Небу, что они тебя не убили!

— Битва кое для кого кончилась поражением, — ответила Айша. — И я добралась сюда не вопреки этой бури, а на ее крыльях. Расскажи мне, что с тобой случилось за то время, что мы не виделись.

— Меня поймали в ловушку, скрутили, связали, привезли сюда и под страхом смерти велели написать тебе, чтобы ты прекратила войну; разумеется, я отказался, и тогда... — Он посмотрел на мертвое тело на полу.

— Что тогда? — спросила Айша.

— Тогда разразилась эта ужасная буря — я просто очумел. Если бы ты слышала, как свищет ветер в зубцах башни: он срывал их, точно сухие листочки, если бы ты видела, как густо сыпались молнии — будто огненный дождь.

— Они — мои гонцы. Я послала их на твое спасение, — сказала Айша.

Лео пристально на нее поглядел, помолчал, видимо обдумывая услышанное, и продолжал:

— То же самое сказала и Атене, но я ей не поверил. Я думал, началось светопреставление. Она только что вернулась совсем очумелая, хуже, чем я, сказала, что все ее войско уничтожено, она не может сражаться против сил самого ада, может только послать меня туда, — и, схватив кинжал, хотела меня убить.

«Убей!» — сказал я, ведь я знал: куда бы я ни отправился, ты последуешь за мной, я ослаб от потери крови, и все это мне опостылело. Я закрыл глаза, ожидая удара, но она меня не заколола, а только прижала губы к моему лбу и сказала:

«Нет, я этого не сделаю. Прощай! Прими то, что тебе предназначено судьбой, а я приму то, что предназначено мне. В этой игре кости принесли мне проигрыш; где-нибудь в другом месте, возможно, мне выпадет удача; я брошу кости более искусно».

Я открыл глаза. Атене стояла с чашей в руке — эта чаша, смотри, лежит около нее.

«Я потерпела поражение, но я выиграла! — вскричала она. — Я ухожу раньше тебя, чтобы приготовить тропу, по которой ты сойдешь в подземный мир, на подготовленное мною место. Я говорю тебе: „До свидания!" — ибо для меня все кончено. На улицах моего города всадники Айши, и впереди их, в накидке из молний, скачет она сама — воплощенное Возмездие».

Она осушила чашу и упала мертвая — только что. Смотри, ее грудь еще колышется. Этот старик хотел зарезать меня, не мог же я сопротивляться ему связанный; но тут дверь распахнулась, и вбежала ты... Пощади его, ведь они одной крови, и он любил ее.

Лео опустился на стул в полной прострации: у него был вид усталого старика.

— Ты плохо себя чувствуешь, — встревоженно сказала Айша. — Где то лекарство, Орос, что я велела тебе взять с собой? Поторопись!

Жрец поклонился и вытащил флакон из кармана своего просторного одеяния; вытащив пробку, он вручил его Лео:

— Выпей, мой господин, лекарство сильное, оно сразу снимет усталость.

— Чем сильнее, тем лучше, — приподнимаясь, сказал Лео с почти обычным своим веселым смешком. — Со вчерашней ночи у меня не было маковой росинки во рту, я хочу есть и пить. Ведь мне пришлось нелегко: я дрался, как лев, затем меня везли бог знает откуда, и мне пришлось пережить эту адскую бурю.

И он опустошил флакон.

Лекарство и в самом деле оказалось сильным, подействовало оно удивительно: через минуту его глаза ярко заблестели, к щекам прихлынула кровь.

— Снадобья у тебя очень хорошие, я это понял уже давно, — сказал Лео. — Но самое целебное для меня — видеть тебя целой и невредимой, победительницей, я ожидал смерти, а жив и приветствую тебя, моя любимая... А вот и еда. — Он показал на столик с мясными блюдами. — Я умираю от голода, могу я поесть?

— Конечно, — мягко ответила она. — Поешь и ты тоже, мой Холли.

Мы оба набросились на еду и ели рядом с телом мертвой женщины, которая выглядела царственно прекрасной и в смерти, рядом со старым колдуном, недвижимым и беспомощным, рядом с Айшей, этим удивительным существом, что одержало верх над целой армией с помощью ужасного оружия, послушно служащего ее воле.

Орос не ел ничего, только стоял и благожелательно улыбался; не притронулась к еде и Айша.

Я уже наелся досыта, а Лео все еще продолжал есть; не знаю, сказывалась ли тут большая потеря крови, или это действовало необыкновенно сильное тонизирующее средство, но аппетит у него был волчий.

Глядя на его лицо, я заметил, что оно странно изменилось: перемена эта произошла не в один миг, а постепенно, исподволь, просто я обратил на нее внимание лишь сейчас, после нашей недолгой разлуки. Я уже говорил, что его красивое лицо похудело; оно стало теперь более одухотворенным, а в его глазах залегла тень мрачных предчувствий.

Не знаю почему, но мне было больно на него смотреть. То был уже не прежний, так хорошо знакомый мне Лео: могучий, широкогрудый, веселый и общительный, заядлый путешественник, охотник и боец, который по воле случая полюбил духовную силу, воплощающую совершенную женственность и обладающую всемогуществом самой Природы, и не только полюбил, но и был любим ею. Внешне он как будто бы не очень переменился, только внутренне; и в этой внутренней перемене, несомненно, ощущалось влияние Айши, ибо выражение его лица неразличимо походило на то, какое часто бывало на ее лице, если она была в мире сама с собой.

Айша также наблюдала за ним задумчивыми, полудремотными глазами, как вдруг ее осенила какая-то мысль, глаза ярко вспыхнули, к щекам и ко лбу прилила кровь. Да, всемогущая Айша, которая ради спасения своего возлюбленного не остановилась перед убийством тысяч людей, чьи трупы валялись на равнине, покраснела и затрепетала, как юная девушка от первого поцелуя.

Лео поднялся из-за стола.

— Жаль, я не участвовал вместе с тобой в этом сражении, — сказал он.

— Сопротивление было только во время переправы, — ответила она, — и только. Затем сражались уже мои посланники — Огонь, Земля и Воздух: я пробудила их от сна и по моему повелению они разили твоих врагов и спасли тебя.

— Столько жизней погублено ради спасения одного человека, — горестно произнес Лео; эта мысль, видимо, мучила его.

— Даже если бы их были миллионы, а не тысячи, я перебила бы их всех до одного. Ответственность за их смерть — на мне, а не на тебе. Вернее, на ней. — Она показала на мертвую Атене. — Это она зачинщица войны. Ей следовало бы поблагодарить меня за то, что в царство тьмы ее проводило столь почетное воинство.

— И все же это ужасно, — сказал Лео, — представлять себе, любимая, что ты вся в крови.

— Какое мне дело! — воскликнула она с величественной гордостью. — Лишь бы эта кровь смыла пятно твоей крови, пролитой этими жестокими руками, что некогда убили тебя.

— Какое у меня право судить тебя? — продолжал Лео, как бы в споре с самим собой. — Ведь и сам я вчера ради своего спасения уложил двоих людей.

— Не говори так! — воскликнула она в холодной ярости. — Я видела вчера это место, и ты, Холли, свидетель, поклялась, что за каждую каплю твоей драгоценной крови они заплатят мне сотнями жизней; я никогда не лгу и сдержала свою клятву. Посмотри на этого человека, которого я превратила в каменное изваяние, он как будто умер, хотя еще и живет; ты ведь помнишь, что он собирался сделать, когда я вошла.

— Он хотел отомстить за смерть своей повелительницы и за гибель ее армий, — ответил Лео. — Почему ты уверена, Айша, что Сила еще более великая, чем ты, не покарает тебя?

По лицу Лео скользнула бледная тень — такая тень падает иногда от крыльев приближающейся смерти; в застывших глазах шамана запечатлелась такая же застывшая усмешка.

На какой-то миг Айша поддалась страху, но тут же овладела собой.

— Нет, — сказала она, — этому не бывать, да и кто в этом необъятном мире, кроме Той, что не внемлет ничьим мольбам, смеет бросить вызов моей воле?!

В то время как она говорила и ее исполненные ужасающей — поистине ужасающей — гордыни слова звонким эхом метались по каменной комнате, передо мной разворачивалось поразительное видение.

Я видел безграничное пространство, заполненное сияющими солнцами, а еще выше, в такой же бесконечной пустыне, огромный Лик, объятый невероятным спокойствием, увидел — и ощутил всю свою ничтожность. Я знал, что это сам Рок на своем надмирном престоле. Едва шевельнутся его уста — и целые миры послушно устремятся по предначертанному им пути. Уста шевельнутся еще раз — и эти мчащиеся небесные колесницы повернут или остановятся, появятся или исчезнут. И я знал, что это существо рядом со мной — будь она смертная женщина или дух, — обуреваемое страстью, в гордом сознании своего всесилия, посмело бросить вызов этому спокойному Величию. Моя душа в страхе отпрянула.

Ужасное видение отлетело, мой ум вернулся к реальности, и в этот миг Айша заговорила новым, торжествующим голосом.

— Нет, нет! — выкрикнула она. — Ночь прежних кошмаров миновала; уже занимается заря Победы! Смотри! — И она показала в поломанное ураганом окно на пылающий город внизу: оттуда слышался один сплошной вопль отчаяния, рыдали женщины, оплакивая бессчетных погибших, а огонь с ревом пожирал их дома, как некий вырвавшийся из неволи ликующий демон. — Смотри же, Лео, на дым первого жертвоприношения в твою честь, о повелитель, слушай сопровождающий его гимн. Может быть, тебе этого мало? Я устрою другие жертвоприношения. Ты любишь войну. Мы отправимся на покорение мятежных городов Земли, превратим их в пылающие факелы на своем пути.

Она остановилась на миг; ее тонко вырезанные ноздри трепетали, лицо было озарено провидением грядущего великолепия, и вдруг ее взгляд со стремительностью ласточки скользнул к золотой диадеме, что лежала рядом с волосами мертвой Атене.

Она нагнулась, подобрала ее и, подойдя к Лео, подняла высоко над его головой. Затем медленно опустила сверкающий венец на его голову. И заговорила своим звучным, в необыкновенно богатых переливах голосом. Слова ее звучали, словно триумфальный пеан.

— Увенчав тебя этим убогим земным символом, я провозглашаю тебя Царем всего мира; этот золотой круг сосредоточивает в себе всю власть. Будь же Царем мира — и моим властителем! — Она приподняла венец, вновь его опустила и вновь заговорила, вернее, запела: — Вместе с этим золотым кругом, подобным в своей непрерывности самой вечности, я дарю тебе бесчисленные дни жизни. Живи, покуда живет мир, и будь его — и моим — властителем!

В третий раз венец коснулся его чела.

— Вместе с этим золотым кругом я дарю тебе бесценное чистое золото Мудрости: этот талисман откроет перед тобой все тайные тропы природы. По этим удивительным тропам ты пройдешь вместе со мной гордым победителем, покуда с самой высокой своей вершины она не вознесет нас на наш бессмертный трон, который опирается на две колонны — жизнь и смерть.

Айша отшвырнула диадему, и по какой-то необъяснимой случайности она упала на грудь мертвой Атене.

— Доволен ли ты всеми этими дарами, мой повелитель? — вскричала Она.

Но Лео печально поглядел на нее и покачал головой.

— Чего же еще ты хочешь? Скажи, и, клянусь, я исполню любое твое желание.

— Ты поклялась, но сдержишь ли ты клятву?

— Да, клянусь своей жизнью, своей жизнью и той Силой, что взрастила меня! Я сделаю все, что я могу; и если я нарушу эту свою клятву, пусть меня постигнет такая кара, которая удовлетворит даже наблюдающую за нами душу Атене!

Я слышал все это, — должно быть, слышал и шаман: в его глазах опять появилась застывшая усмешка.

— Я не прошу у тебя невозможного. Я прошу у тебя — тебя саму, и не когда-нибудь в отдаленном будущем, когда я омоюсь в таинственном огне, а прямо сейчас, сегодня вечером.

Она отпрянула в замешательстве.

— Конечно, — медленно проговорила она, — я подобна тому глупому мудрецу, который вышел из дому, чтобы прочитать судьбы народов по звездам, и провалился в яму, выкопанную беспечными детишками, сломал себе кости и погиб. Перед тобой открылись такие великие возможности: взбираясь с одной сверкающей вершины на другую, ты можешь достичь свода небес, но ты продолжаешь цепляться за свою родную землю и просишь лишь обычной женской любви, я могла предполагать все, что угодно, но не это.

О Лео! Я думала, что твоя душа устремлена к более возвышенным целям, что ты будешь молить меня о безграничном могуществе, о необъятных владениях, я готова была взломать для тебя врата самого ада, как вот эти окованные двери, и вывести тебя оттуда, как Орфей Эвридику, либо возвести тебя на трон среди огней самого дальнего солнца, чтобы ты мог взирать с высоты на подвластные ему миры в их вековечной игре.

Я думала, ты потребуешь, чтобы я открыла тебе то, о чем умалчивают все женщины, — горькую правду во всей наготе — все свои грехи и печали, все изменчивые причуды моей ветреной фантазии, даже то, чего ты не знаешь и, возможно, никогда не узнаешь: кто я и откуда пришла в этот мир, и как я представлялась твоим очарованным глазам то уродливой, то прекрасной, и какова цель моей к тебе любви, и каково тайное значение рассказа о разгневанной богине, которая если и существовала, то лишь во сне.

Я думала... не важно, что я думала... Ты совсем не такой, каким я тебя воображала, мой Лео; в это великое мгновение я могла бы раскрыть для тебя мистические врата, чтоб ты вошел в них вместе со мной и постиг сокровенное сердце всего сущего там, в божественном чертоге. Но ты обращаешь ко мне ту же мольбу, которую шепчут все люди под безмолвной луной, во дворце и в хижине, среди снегов и пылающей пустыни. «О моя любовь! Подари мне поцелуй, подари поцелуй. О моя любовь! Отдайся мне вся целиком под луной, под луной!»

Лео! Я была лучшего, более высокого о тебе мнения.

— Вполне может быть, Айша, ты была бы куда худшего мнения обо мне, удовлетворись я всеми этими солнцами, и созвездиями, и духовными дарами, и безграничной властью, но я всего этого не хочу и не понимаю.

Если бы я сказал тебе: «Будь моим ангелом-хранителем, не моей женой; осуши океан, чтобы я мог пройти по его дну; разверзни небосвод, чтобы я мог видеть, как растут звезды; поведай мне о происхождении бытия и смерти и научи меня видеть проистекающие из них следствия; помоги мне предать мечу все народы земли и наполнить их богатствами свои сокровищницы; передай мне свое умение поднимать бури и подчинять себе законы Природы; сотвори из меня полубожество — такое же, как ты сама», — если бы я сказал тебе все это, я не был бы самим собой.

Я не бог, Айша, я — человек, мужчина и, как всякий мужчина, стремлюсь к своей возлюбленной. Сними же с себя мантию могущества, ибо это могущество усеивает твой путь мертвыми телами и отдаляет тебя от меня. Хоть на одну короткую ночь отринь честолюбивые замыслы, которые неустанно гложут твою душу; забудь о своем величии — будь женщиной... и моей женой!

Она ничего не ответила, лишь посмотрела на него и покачала головой; ее пышные волосы заколыхались, словно вода под тихим ветерком.

— Ты отвергаешь меня, Айша, — продолжал он с нарастающим волнением. — А этого ты не вправе делать, ибо ты поклялась, Айша, и я требую, чтобы ты выполнила свою клятву.

Послушай же! Я не приму от тебя никаких даров; я не хочу разделить с тобой власть, не для меня фараонов трон; я хочу творить добро людям, а не убивать их, я хочу процветания мира, я не стану совершать путешествие в Кор, не стану омываться в Источнике жизни. Я оставлю тебя здесь и попробую перейти через горы, а погибну — так тому и быть; и все твое могущество не сможет удержать меня, да, в сущности, ты во мне и не нуждаешься. Я не намерен больше терпеть эту каждодневную пытку: чувствовать твое присутствие, видеть твои нежные взгляды, слышать твои ласковые речи, твои обещания: «В следующем году. В следующем году. В следующем году». Сдержи же свою клятву, или я уйду.

Айша продолжала молчать; голова ее поникла, грудь судорожно вздымалась. Лео подошел к ней, схватил ее в объятия и поцеловал. Каким-то образом, не знаю как, она вывернулась, хотя Лео держал ее крепко, и встала чуть поодаль.

— Я же просила, Холли, — шепнула она со вздохом, — передать тебе, чтобы ты оберегал меня от своего человеческого пламени. А оно уже начинает гореть в моей груди, и если оно ярко вспыхнет...

— Ну и что? — рассмеялся Лео. — Мы будем счастливы.

— Но долго ли? Если ты будешь единственным повелителем моей красоты, не обретя неуязвимость в бессмертии, денно и нощно сотни ревнивых кинжалов будут искать твое сердце и в конце концов найдут его.

— Ты спрашиваешь, долго ли, Айша? Всю жизнь, год, месяц, минуту — не знаю и не хочу знать, и, пока ты будешь мне верна, я не боюсь ревнивых кинжалов.

— Так ли это? Ты готов подвергнуть себя опасности? Я не могу тебе ничего обещать. Ведь ты можешь — риск слишком велик — умереть.

— Ну и что? Если я умру, мы будем навсегда разлучены?

— Нет-нет, Лео, это невозможно. Ничто не может нас разлучить, я уверена: так мне обещано свыше. Но тогда, прежде чем достичь конечного воссоединения, нам придется пройти мучительный путь через другие существования и сферы — может быть, более высокие существования и сферы, но веление судьбы непреложно.

— Я готов рискнуть, Айша. Неужели жизнь, которой я рискую на охоте ради того, чтобы убить леопарда или льва, слишком дорогая цена за неслыханное счастье твоей любви? Я требую, Айша, чтобы ты исполнила свою клятву. Слышишь, я требую.

И вот тогда с Айшей начало происходить самое непостижимое и таинственное из всех ее преображений. Но описать его я могу лишь иносказательно.

Однажды в Тибете мы были долгие месяцы заточены среди снегов, которые сплошь, вплоть до самого подножия, покрывали горные склоны; и как же опостылели нам эти пустынные поля чистейшей белизны: от одного взгляда на них у нас начинали болеть глаза. Затем начались дожди, все вокруг окутали густые туманы, от них стали еще темнее и без того темные ночи, когда легко заблудиться или упасть в пропасть.

Но вот однажды утром, увидя, что взошло солнце, мы подошли к двери и выглянули наружу. Нашим глазам открылось настоящее чудо. Снегов, которые завалили долину, как не бывало; вместо них перед нами лежали зеленеющие луга, усыпанные, как звездами, цветами, бежали журчащие ручьи и распевали птицы в своих гнездах на ивах. Небо уже не хмурилось; весь голубой небосвод, казалось, сиял нежной улыбкой. Суровую зиму с ее пронизывающими ветрами сменила весна с ее зефирами, которые тихо скользили по долине, напевая песню любви и жизни.

Там, в этой высокой башне, в присутствии живых и мертвых, пока передо мной разворачивался последний акт великой трагедии, глядя на Айшу, я вспомнил эту забытую картину. Ибо в ее лице свершилось такое же преображение. До сих пор, хотя Айша и была необыкновенно прекрасна, ее сердце походило на устланную снегом, неприступную гору; и о ее чистое чело и ледяное самообладание разбивались все надежды и желания.

Она клялась, что любит; эта любовь, в ее мистических проявлениях, несла с собой смерть. И все же складывалось впечатление, будто, несмотря на все порывы страсти, она как бы исполняет заученную роль: естественно, что мотылек стремится к звезде, но чтобы звезда стремилась к мотыльку? Человек может преклоняться перед богиней, озаренной божественными улыбками, но может ли богиня любить человека?

Но теперь все вдруг переменилось. В Айше пробудился человек: я видел, как высоко вздымается ее грудь под одеждой, слышал, как Она мягко всхлипывает, а на ее запрокинутом лице и в ее неотразимых пленительных глазах появилось то самое выражение, которое порождается лишь любовью. Она как будто вся светилась лаской: уже не закутанная в пелены отшельница пещер, уже не Оракул Святилища, не валькирия на полях битвы, а самая прекрасная и счастливая невеста, какая радовала глаза своего будущего мужа.

Когда Айша наконец заговорила, то заговорила о пустяках, именно так она возвестила о победе, одержанной ею над самою собой.

— Фу, — сказала она, показывая на свои порванные копьями, запыленные и влажные одежды, — фу, мой господин, смотри, в каком свадебном наряде пришла к тебе твоя невеста, а ведь ей надобно было бы быть в царских украшениях и облачении, приличествующем и ее — и твоему — сану.

— Мне нужна сама женщина, а не ее одеяние, — ответил Лео, не сводя горящих глаз с ее лица.

— Тебе нужна сама женщина? В этом-то вся суть. Скажи мне, Лео, женщина я или дух. Скажи, что я женщина, ибо пророчество мертвой Атене тяготит мою душу: Атене сказала, что смертные и бессмертные не могут быть вместе.

— Конечно же, ты женщина, иначе ты не мучила бы меня столько недель.

— Спасибо, твои слова утешают меня. Но женщина ли сеяла разрушение по всей Равнине? Перед женщиной ли склонялись Гром и Молния, говоря: «Мы здесь, повелевай нами!»? Воля женщины ли сокрушила эти крепкие двери? Могла ли женщина обратить этого человека в каменное изваяние?

...О Лео! Как бы хотела я стать женщиной. Говорю тебе, я принесла бы тебе как свадебный дар все свое величие, будь я уверена, что хоть один короткий год смогу быть женщиной и твоей счастливой женой.

Ты сказал, что я мучила тебя, но еще больше я мучилась сама, ибо хотела, но не смела уступить твоим мольбам. Говорю тебе, Лео, не будь я уверена, что ручеек твоей жизни неминуемо вольется в великий океан моей жизни, ибо море притягивает к себе все реки, а солнце — туманы, я бы не уступила и сейчас. Но я знаю, так подсказывает мне моя мудрость; прежде чем мы достигнем берегов Ливии, свершится великая беда, ты умрешь — и умрешь по своей собственной воле, а я, еще не став женой, овдовею.

Поэтому я, как и покойная Атене, бросаю кости, не зная, что выпадет. Не зная, выиграю я или проиграю.

И она воспроизвела дикий жест, каким отчаявшийся игрок в кости делает свою последнюю попытку.

— Итак, — продолжала она, — кости брошены, но сколько очков я набрала, скрыто от моих глаз. С сомнениями и страхами отныне покончено; что бы ни ожидало нас: жизнь или смерть, — я смело приму то, что нам назначено.

Каким же обрядом мы скрепим наш брак? Я знаю! Холли должен соединить наши руки: только он, и никто другой. Он всегда был нашим верным проводником — он и отдаст мне тебя, а меня — тебе. Нашим алтарем будет пылающий город, свидетелями — и на земле, и в небесах — мертвые и живые. Вместо всех обрядов и церемоний я коснусь своими губами твоих, а затем я спою тебе свадебную песню любви, какой еще не сочинял ни один смертный поэт и не слышали земные возлюбленные.

За дело, Холли, соедини эту девушку и этого мужчину.

Я повиновался, как во сне, и взял протянутые руки Айши и Лео. И в этот миг через мое тело — от нее к нему — побежал огненный ток, сотрясая меня и обжигая быстрыми волнами неземного блаженства. В то же время я увидел необыкновенно прекрасные картины и услышал мощные звуки величественной музыки; мой мозг был так переполнен жизненной силой, что я опасался за его сохранность.

Сам не знаю как, я соединил их руки, благословил их, сам не знаю, какими словами. Затем я прислонился спиной к стене в напряженном ожидании.

И вот что я увидел.

В самозабвенном порыве страсти, столь прекрасной и могучей, что она казалась сверхчеловеческой, Айша прошептала: «О мой муж!» — обняла шею Лео, притянула его голову к себе, так что его золотые кудри смешались с ее черными, цвета воронова крыла, локонами, и поцеловала в губы.

Так они стояли, обнимая друг друга, и я заметил, что та же диадема света, которая сияла на ее челе, увенчала и чело Лео; ее безупречно стройная фигура, просвечивая через белые покрывала, вся горела неярким огнем. Со счастливым смешком Она отодвинулась и сказала:

— Лео Винси, я предаюсь тебе во второй раз и душой и телом, исполняя клятву, что я дала тебе в темных пещерах Кора и повторила здесь, во дворце Калуна. Знай же: что бы ни случилось, отныне мы уже никогда-никогда не расстанемся, отныне мы единое целое. Покуда ты жив, буду жить и я, рядом с тобой, а если тебе суждена смерть, я последую за тобой, через далекие миры и небеса; перед силой моей любви не устоят врата ни рая, ни ада. Я всегда буду там же, где и ты. Мы будем всегда спать вместе, и во всех снах жизни и смерти ты будешь слышать шепот моего голоса; мой голос пробудит тебя в час наступления вечного рассвета, когда навсегда отлетит прочь ночь беспросветного отчаяния.

Слушай же мою песню, и слушай ее внимательно, ибо в ее словах ты познаешь ту сокровенную истину, которую я не могла тебе открыть, не будучи твоей женой. Ты узнаешь, кто я и что я, ты узнаешь, кто ты и что ты, узнаешь о высшем предназначении нашей любви, о причинах ненависти этой мертвой женщины, обо всем, что я скрывала от тебя под оболочкой туманных, непонятных слов и видений.

Слушай же, мой любимый, мой повелитель, Песню Судьбы.

Она замолчала и возвела восторженно горящие глаза к небесам, как бы ожидая, что на нее снизойдет вдохновение, и никогда еще, никогда, даже среди огней Кора, не казалась Айша столь божественно прекрасной и величественной, как в этот миг, когда наконец созрел урожай ее любви.

Мой взгляд блуждал между ней и Лео, который стоял бледный и недвижимый, будто окаменевший шаман, будто охладелое тело Хании с устремленными к потолку глазами. Что происходит в его душе, с удивлением подумал я, почему он не откликается на зов этого гордого существа во всем великолепии ее могущества и ошеломляющей красоты.

Чу! Она запела таким выразительным и мелодичным голосом, что от его медовой сладости у меня захолонуло сердце, дыхание будто остановилось.

Внезапно Айша оборвала пение, и я скорее почувствовал, чем увидел, ужас на ее лице.

Лео шатался, словно стоял не на каменном полу, а на палубе корабля в бурю. Он тянул, как слепой, руки, пытаясь ее обнять, — и вдруг повалился навзничь.

Какой ужасающий вопль вырвался у нее из груди! Этот вопль мог бы пробудить мертвецов на Равнине! Мог бы долететь до звезд. Один только вопль — и трепещущее, как сердце, молчание.

Я бросился к Лео: он лежал мертвый, убитый поцелуем Айши, испепеленный огнем ее любви, — лежал мертвый на груди мертвой Атене.

Айша что-то сказала; ее слова поразили меня своей ужасной безнадежностью, полной покорностью воле судьбы, бороться с которой не могла даже Она.

— Мой господин ненадолго оставил меня; я должна поспешить вслед за ним.

Что было потом, я помню не очень отчетливо. Я потерял человека, который был для меня всем, и другом и сыном, и был буквально раздавлен. Такая печальная нелепость, что я, измученный старик, все еще живу, тогда как он, в самом расцвете сил, умер, умер в тот миг, когда обрел радость и величие, каких не знал еще никто на этом свете!

Опомнившись, Айша с помощью Ороса попыталась оживить его, но тщетно, все ее могущество было тут бессильно. Я убежден, что Лео, хотя каким-то образом и держался на ногах, умер во время ее поцелуя, ибо еще до его падения я увидел, что его лицо напоминало застывшую маску: это было лицо мертвого человека.

Да, я убежден, что, хотя она этого не знала, ее слова были обращены к его духу, ибо ее поцелуй испепелил его плоть.

Когда я наконец пришел в себя, я услышал спокойный, холодный голос Айши — лица ее я не видел, ибо она успела уже его прикрыть; Айша повелевала призванным ею жрецам «унести тело этой проклятой женщины и похоронить ее, как подобает ее сану». Я невольно вспомнил историю об Ииуе и Иезавели[83].

Лео, странно спокойный и счастливый, возлежал на ложе со скрещенными на груди руками. Когда жрецы, топоча, унесли царственную покойницу, Айша, которая в глубокой задумчивости сидела возле своего мертвого возлюбленного, как будто очнулась; она встала и сказала:

— Мне нужен гонец, но не для обычной поездки, а для путешествия в Обиталище теней. — Она повернулась к Оросу и посмотрела на него.

И тут, впервые на моей памяти, жрец переменился в лице; даже во время предыдущей трагической сцены он, как всегда, продолжал улыбаться, но под взглядом Айши он побледнел и задрожал.

— Ты боишься, — презрительно сказала она. — Успокойся, Орос, я не пошлю труса... Холли! Может быть, отправишься ты — ради меня и его?

— Да, — согласился я. — Я устал от жизни и готов принять смерть. Только чтобы она была быстрой и безболезненной.

Она подумала и сказала:

— Нет, твое время еще не настало, ты еще должен доделать свое дело. Потерпи, Холли, осталось совсем недолго.

Она повернулась к шаману, который все еще стоял недвижимый, точно каменная статуя:

— Проснись!

Шаман тотчас же ожил: руки и ноги у него расслабились, грудь стала вздыматься; он стоял перед нами такой же, как всегда, — дряхлый, сгорбленный, злобный.

— Слушаю, госпожа, — произнес он с поклоном — так склоняются перед силой, которую ненавидят.

— Ты видишь, Симбри? — Она махнула рукой.

— Вижу. Все случилось так, как предрекли мы с Атене: «Скоро тело нового Хана Калуна, — он показал на золотой венец, который Айша надевала на чело Лео, — будет покоиться на краю огненной бездны»; исполнилось мое предсказание. — Его глаза зажглись злой улыбкой. — Если бы ты не поразила меня немотой, — продолжал он, — я мог бы предостеречь тебя, но тебе было угодно поразить меня немотой, о владычица! Сдается мне, Хес, что ты перехитрила саму себя и вот лежишь в полном отчаянии у подножия той самой лестницы, по которой, ступень за ступенью, ты взбиралась две тысячи долгих лет. Что же ты приобрела ценой жизни бесчисленных людей? Все они сейчас перед престолом Высшего Судии обвиняют тебя в том, что ты злоупотребила своим всевластием, и взывают о возмездии. — И он посмотрел на мертвого Лео.

— Я сожалею о них, Симбри, но они погибли не зря, — раздумчиво ответила Айша. — Они — так было записано в скрижалях судьбы — удержали твой нож и спасли моего мужа. Да, и я счастлива — счастливее, чем ты думаешь, слепая летучая мышь. Знай же, только что я воссоединилась со своей душой, с которой меня разлучил тяжкий грех; из брачного поцелуя, что спалил его жизнь, у нас родятся дети Прощения и Милосердия и много всего того, что чисто и прекрасно.

Послушай, Симбри! Я окажу тебе великую честь. Ты будешь моим гонцом, выполнишь то, что я тебе поручу, и смотри не вздумай меня обмануть, ты будешь держать передо мной строгий ответ.

Ступай же по темной тропе смерти, ибо даже моя мысль не может проникнуть туда, где сегодня спит мой господин; отыщи его и скажи, что стопы его супруги Айши скоро последуют за ним. Передай ему, чтобы он не тревожился за меня, ибо этой последней великой скорбью я искупила свои преступления; в его объятиях я возродилась. Передай ему, что все это было предопределено свыше и все к лучшему, ибо он свершил омовение в вечном Пламени жизни: ночь бренности для него позади, занимается заря бессмертия. Вели, чтобы он ждал меня у Врат смерти, где нам уготована скорая встреча. Ты слышишь?

— Я слышу, о Вечная Звезда, победительница ночной тьмы.

— Тогда иди!

Едва это слово слетело с уст Айши, как Симбри подпрыгнул, цепляясь за воздух, как будто старался удержать отлетающую душу, затем попятился, опрокинул столик, на котором ели мы с Лео, и упал замертво среди золотой и серебряной посуды.

Она взглянула на него и сказала:

— Этот колдун ненавидел меня, но он знал Айшу с самого начала и наконец воздал должное моему древнему величию, после того как ложь и дерзкий вызов утратили всякий смысл. Ныне я не слышу того имени, что дала мне его мертвая госпожа: Падшая Звезда; Падшая Звезда стала Звездой-которая-порвала-оковы-тьмы, снова взошла на небосвод и сияет рядом с другой бессмертной звездой, отныне беззакатной, как и она, мой Холли. Итак, он ушел, и те, кто служит мне в мире подземном, Лео, — помнишь, ты видел их предводителей в Святилище, — повинуясь слову великой Айши, уже готовят ей место возле супруга.

Но как же неразумна я была. Если мой гнев обладает такой силой, как же могла я надеяться, что мой господин сможет выдержать пламя моей любви? Выдержать — и остаться в живых? Но, повторяю, все это к лучшему, ибо он не желал той пышности и великолепия, которыми я хотела его одарить, он стремился избежать гибели людей. Но здесь, в этом убогом подобии мира истинного, ему пришлось бы мириться с пышностью и великолепием, и следует помнить, что ступени, ведущие к узурпированному трону, всегда обильно политы кровью, на них легко можно поскользнуться.

Ты устал, мой Холли, поди отдохни. Завтра вечером мы отправимся на Гору, чтобы совершить обряд погребения.

Я зашел в соседнюю комнату — это была комната Симбри — и упал на кровать, но уснуть я так и не смог. Дверь была отворена, и при свете полыхающего за окном зарева я видел Айшу. Подперев подбородок ладонью, час за часом она смотрела на своего господина, безмолвная и неподвижная. Она не уронила ни единой слезы, ни единого вздоха, лишь смотрела на своего мертвого возлюбленного с такой же нежностью, с какой мать смотрит на дремлющего младенца, зная, что утром он проснется.

Лицо ее было открыто, и я заметил, что оно сильно изменилось. Ни гордости, ни гнева, только мягкая задумчивость, уверенность и спокойствие. Ее облик кого-то мне напоминал, я никак не мог вспомнить кого — и наконец вспомнил. Величественную священную статую Матери в Святилище, сходство было просто поразительное. С той же силой любви, с какой Мать взирала на испуганное дитя, только что очнувшееся от ужасного кошмара, смотрела и Айша на своего мертвого возлюбленного, и ее уста шептали повесть «незыблемой, неумирающей надежды».

Наконец она поднялась и вошла ко мне в комнату.

— Ты думаешь, что я пала духом, и скорбишь обо мне, мой Холли, — ласково произнесла она, — ибо ты помнишь, как я тревожилась за своего господина?

— Да, Айша, я скорблю о тебе, как и о себе.

— Не скорби, Холли; как человек я хотела бы удержать его на земле, но как дух я радуюсь, что он разорвал оковы бренности. Много веков, сама того не сознавая, в гордом презрении к Вселенскому закону я боролась против его — и моего — истинного блага. Трижды я мерилась силами с ангелом — и трижды он одерживал верх надо мной. Но сегодня ночью, унося с собой свою добычу, он оставил мне мудрое послание. Вот оно: обиталище любви — в смерти, в смерти обретает она силу; из мрачной усыпальницы жизни любовь восстает во всей своей чистоте и великолепии гордой победительницей. Поэтому я утираю слезы и, вновь увенчанная короной спокойствия, отправляюсь на свидание с тем, кого мы утратили, туда, где он ожидает меня, как это мне было обещано.

Но в своем эгоизме я забыла о тебе. Ты нуждаешься в отдыхе. Спи же, мой друг, я повелеваю тебе: спи!

Перед тем как сон сомкнул мои глаза, я только успел подумать, откуда Она почерпнула эту странную уверенность и успокоение. И она была сама искренность, ни тени притворства. Могу лишь предположить, что на ее душу снизошло озарение и что любовь к Лео каким-то неизвестным мне образом искупила ее грехи, а его смерть довершила ее очищение.

Во всяком случае, Айша не тяготилась больше своими грехами и спокойно несла бремя смерти, которое на нее пало. На все это она смотрела как на неизбежные плоды древа, некогда взращенного руками Судьбы, за чьи деяния она не в ответе. Страхи и соображения, с которыми вынуждены считаться смертные, ее отнюдь не угнетали: она была свободна от них. В этом, как и во многом другом, законом для Айши была ее собственная воля.

Когда я проснулся, был уже день; за окном сплошным потоком низвергался ливень, которого так долго ждали люди Калуна. Айша сидела возле прикрытого саваном тела Лео и отдавала повеления своим жрецам, вождям и немногочисленным уцелевшим калунским вельможам, закладывая основы нового правления. Затем я уснул вновь.

Был уже вечер, у моей кровати стояла Айша.

— Все уже готово, — сказала она. — Вставай, ты поедешь со мной.

И мы поехали в сопровождении тысячи всадников: прочие остались для довершения захвата и, может быть, грабежа Калуна. Впереди, сменяя друг друга, шли группы жрецов: они несли тело Лео; за ними ехала Айша с закрытым лицом, и рядом с ней — я.

Какой разительный контраст между тем, как мы примчались сюда, и нашим отъездом.

Тогда — скачущие отряды, буйствующие стихии, непрерывное полыхание молний за колышащейся завесой сплошного града, отчаянные вопли окровавленных воинов, раздавленных колесницей грома.

Теперь — тело под белым саваном, медленно перебирающие ногами кони, всадники с копьями, повернутыми остриями вниз, и по обеим сторонам дороги в печальных лучах луны женщины Калуна, оплакивающие свои бесчисленные потери.

И сама Айша: вчера — валькирия, увенчанная пламенеющей звездой; сегодня — скромная вдова, провожающая мужа к месту его упокоения.

О, как они боялись ее! Одна несчастная, стоя на могильном холмике, с какими-то горькими словами, которых я не слышал, показала на тело Лео. Ее товарки тут же набросились на нее с кулаками и лопатами, повалили и простерлись ниц, посыпая голову пылью в знак своей покорности жрице смерти.

Увидев это, Айша сказала с почти прежним пылом и гордостью:

— Я никогда не вернусь на равнину Калуна, но на прощание я дала этим высокомерным людям давно уже заслуженный ими урок. Еще много поколений, о Холли, не посмеют они поднять копья против Общины Хес и подчиненных ей племен.

И снова была ночь, и там, где еще недавно лежали останки Хана, убитого Лео, среди огненных столбов, в глубине Святилища, перед статуей Матери, стоял гроб с телом самого Лео, и казалось, ее неизменно добрые глаза внимательно взирают на его спокойное лицо.

На троне сидела Хесеа в покрывале: она отдавала последние повеления жрецам и жрицам.

— Я устала, — сказала она. — Возможно, я покину вас и отправлюсь отдохнуть — за горы. На год или на тысячу лет — не могу вам сказать. До моего возвращения вами будет править Папаве, а затем потомство ее и Ороса, который будет ее советником и мужем.

Жрецы и жрицы Общины Хес, я захватила новые владения; примите же их как мой дар и правьте ими разумно и милосердно. Отныне Хесеа Горы будет и Ханией Калуна.

Жрецы и жрицы нашей древней веры, научитесь проникать через ее внешние проявления — обряды и символы — в самую глубь — Дух. Сама богиня Хес никогда не правила на земле, правит милосердная Природа. Хотя небесный чертог никогда не оглашало имя Исиды, там обитает великая Мать, воплощение всей любви, чей образ являет эта статуя; она — наша родительница, она лелеет на своей груди всех земных детей, а в самом конце, преданная и верная, принимает их в свои объятия.

Ибо не вечно нам есть горький хлеб, не вечно пить воду слез. За пеленой ночной тьмы вращаются царственные солнца; дождь сопровождается сверкающей радугой. Жизнь просачивается сквозь наши пальцы, уходит, чтобы обрести бессмертие; из кострищ наших отпылавших надежд возносится небесная звезда.

Она замолчала и махнула рукой, как бы отгоняя прочь все эти размышления, затем показала на меня и добавила:

— Этот человек — мой любимый друг и гость. Отныне он будет и вашим гостем. Я повелеваю, чтобы вы относились к нему радушно и бережно, а когда сойдут снега и настанет лето, помогите ему выбраться из ущелья и перейти через горы, оставьте его только после того, как убедитесь, что он в полной безопасности. Не забудьте, что я вам сказала, ибо вам придется дать мне отчет за него непременно.

Ночь была на исходе; мы четверо, Айша и я, Орос и Папаве, стояли на самой вершине, над огненной бездной. Носильщики положили тело Лео на самом краю и ушли. Перед нами высилась сверкающая завеса огня, ее верхняя кромка загибалась под ветром, точно гребень морской волны, и от нее, один за другим, отрывались пылающие облачка и большие сгустки. Айша стояла на коленях возле мертвого Лео, смотрела на его ледяное улыбающееся лицо и не произносила ни слова. Наконец она поднялась и сказала:

— Тьма сгущается, мой Холли; она предвозвещает великолепие утренней зари. Прощай же! Мы разлучаемся всего на один час. Перед тем как умереть, но не ранее, позови меня, и я явлюсь. Не шевелись и ничего не говори, пока все не будет кончено, дабы, когда ты лишишься моей защиты, тебя не убила бы какая-нибудь злая сила.

Не думай, что я побеждена, ибо отныне мое имя — Победа! Не думай, что могущество Айши исчерпано, что книга ее жизни, в которой ты прочитал всего лишь одну страницу, закончилась. Отныне я уже не то греховное, полное гордыни существо, каким ты меня знал, не та, кого ты так обожал и боялся; в любви и самопожертвовании моего господина я вновь обрела свою душу. Отныне, как и в самом начале, его душа и моя — одно целое.

Она подумала и добавила:

— Друг, прими этот скипетр на память обо мне, берегись пользоваться им, он пригодится тебе, только когда ты будешь звать меня, ибо у него есть магические свойства. — Она дала мне драгоценный систр, что был у нее в руке, и сказала: — Поцелуй его чело, отойди и стой неподвижно.

И вновь, как некогда, в бездне сгустилась тьма, только на этот раз я не слышал ни молений, ни величественной музыки, и к Айше против ветра подплыл двукрылый огонь. Подплыл и тут же исчез; потянулись долгие минуты ожидания, пока первое копье зари не вонзилось в вершину скалы.

Но здесь уже не было ни тела Лео, ни Айши, Айши царственной, Айши божественной, только мы, оставшиеся.

Куда она скрылась? Не знаю. Знаю лишь, что, когда двукрылый огонь приблизился к снова вспыхнувшей, как бы в знак приветствия, огненной завесе, я как будто бы увидел две величаво парящие фигуры и даже разглядел лица Лео и Айши.

В течение последующих, томительно долгих месяцев я часто, блуждая в храме или среди зимних снегов, устилавших склоны Горы, пытался ответить себе на этот вопрос: куда она скрылась? Я обращался к своему сердцу, обращался к Небесам, обращался к духу Лео, который витал надо мной.

Но я так и не получил определенного ответа и не рискну высказать никаких предположений. Тайна обволакивала и происхождение, и существование Айши — я не знаю об этом ничего достоверного; точно так же тайна обволакивала ее смерти, вернее сказать, ее уходы, я не могу даже допустить мысли, будто она мертва. Конечно же, она продолжает жить; если не здесь, на земле, то в каких-нибудь горних сферах.

Так я верю, и, когда пробьет мой час, а он уже совсем недалек, я узнаю, оправдается ли моя вера и явится ли Айша за мной, чтобы быть моей проводницей, как она поклялась перед смертью. И еще я узнаю то, что она собиралась открыть Лео, когда он умер: высшую цель их жизни и любви.

Остается совсем недолго, я могу терпеливо подождать, хотя сердце мое разбито, я в безутешном отчаянии.

Орос и все жрецы были ко мне очень добры. Да и как могло быть иначе, ведь они хорошо помнили, что в свое время им неминуемо придется дать полный отчет их грозной повелительнице. В благодарность и я делал для них все, что мог, разработал, в частности, систему управления завоеванной страной Калун, дал им много разных советов.

И вот долгие зимние месяцы истекли, снега растаяли. Пора было отправляться. Они дали мне много драгоценных камней из своих сокровищниц, чтобы я не нуждался в пути; золота у меня было так много, что я не мог унести его один. Они провели меня по равнине, где крестьяне — те, что уцелели, — пахали и сеяли, к городу Калун. Кругом были почерневшие развалины, один лишь мрачный дворец Атене стоял невредимым, но туда я не захотел заходить, ибо этот дворец был для меня — и навсегда останется — Домом смерти. Я остановился за крепостной стеной, у реки, как раз там, где мы с Лео высадились после того, как безумец Хан отпустил нас на свободу, точнее сказать, отдал на растерзание своим кровожадным псам.

На другой день мы сели в лодку и отправились вверх по реке, мимо того места, где затравили двоюродного брата Атене. Ночь я провел в доме над воротами: это была бессонная ночь.

Наутро я пошел вдоль ущелья и, к своему удивлению, увидел, что через некогда бурный, теперь обмелевший поток переброшен грубо сколоченный мост, а по отвесной стене пропасти на другом берегу тянутся вверх такие же грубо сколоченные, но достаточной длины лестницы. Здесь я попрощался с Оросом, который одарил меня такой же благожелательной улыбкой, как и в день первой нашей встречи.

— Мы видели с тобой много странного, — сказал я, не зная, что сказать.

— Много очень странного, — отозвался он.

— И как бы то ни было, друг Орос, — продолжал я довольно бестактно, — события в конце концов сложились для тебя благоприятно, ибо твои плечи облекла царская мантия.

— Эта мантия принадлежит не мне, — уточнил он, — и в один прекрасный день ее с меня снимут.

— Ты хочешь сказать, что великая Хесеа не умерла?

— Хес никогда не умирает. Только меняется, вот и все. Ветер то дует, то затихает, и кто может тогда сказать, в каком именно месте земли или же за ее пределами дремлет он в это время? Но на утренней или вечерней заре, в полдень или в полночь он снова задует, и горе тем, кто окажется на его пути.

Вспомни о грудах мертвых тел на равнинах Калуна. Вспомни, какое поручение она дала шаману Симбри, его последние слова. Вспомни исчезновение Хесеа с вершины Горы. О чужеземец с Запада, ее возвращение так же неминуемо, как восход солнца; и в этой заемной мантии я ожидаю ее пришествия.

— Я тоже ожидаю ее пришествия, — ответил я, и мы расстались.

Сопровождаемый двадцатью отборными людьми, которые несли провизию и оружие, я без особого труда взобрался по лестницам и на этот раз перевалил через горы без каких бы то ни было происшествий. Они даже проводили меня через пустыню, пока однажды вечером мы не увидели гигантского Будду, который, восседая перед монастырем, вечно взирает на пески и снега: здесь мы и заночевали.

Когда я проснулся на другое утро, жрецы уже ушли. Взвалив на спину торбу с вещами, я медленно побрел дальше и к закату уже добрался до монастыря. У дверей, созерцая небеса, сидел дряхлый старик в порванной накидке. То был наш друг Куен. Поправив на носу роговые очки, он посмотрел на меня.

— Я ждал тебя, брат из монастыря, называемого Миром, — сказал он, тщетно пытаясь скрыть переполняющий его восторг. — Видно, твой пост затянулся, и, побуждаемый голодом, ты возвратился в это бедное место.

— Да, превосходнейший Куен, — ответил я. — Я и впрямь изголодался — по покою и миру.

— Да осенит мир и покой все дни этого твоего воплощения. Но скажи, где другой брат?

— Умер, — ответил я.

— И стало быть, возродился в другом месте или почиет в Дебачане. Мы еще встретимся с ним, несомненно. Пошли со мной, и ты поешь и расскажешь мне обо всем, что случилось.

Я поел и в тот же вечер рассказал ему все. Куен слушал с почтительным вниманием, но мой рассказ, при всей его странности, не вызвал у него особенного удивления. Он так подробно излагал мне свою удивительную теорию перевоплощений, что в конце концов я стал клевать носом.

— Во всяком случае, — сонно заключил я, — мы все, видимо, обрели святую заслугу, которая зачтется нам в вечных перерождениях. — Я думал, что ему приятно будет слышать привычную фразу.

— Да, брат из монастыря, называемого Миром, — сурово ответил Куен, — конечно, мы все обретаем святую заслугу, но, позволь мне заметить, ты обретаешь ее очень медленно, я уже не говорю об этой женщине... колдунье... или могущественном злом духе, чьи имена, как ты говоришь, Она, Хес и Айша на земле, в авичи[84] — Падшая Звезда.

(Здесь обрывается рукопись мистера Холли; последние ее страницы сгорели, когда он бросил ее в камин своего дома в Камберленде.)

 Изданные много лет назад книги «Айша» и «Возвращение Айши» были посвящены Эндрю Лэнгу. Ныне, когда моего друга уже нет в живых, последний роман, в котором речь пойдет о Той, чье слово закон, предлагается читателю как воздаяние его бережно и с любовью хранимой памяти.

Дитчингем, 1922 год

Каким был величайший грех Айши, Той, чье слово закон?

Безусловно, невероятное тщеславие. Вот вам один из множества примеров. Именно тщеславие убедило Айшу в том, что мать ее, разглядев новорожденную дочку, умерла только лишь из страха, что другое дитя, которому она может подарить жизнь, окажется менее совершенным.

Кроме того, из истории, изложенной Айшей, следует, что именно в силу собственного непомерного тщеславия, а вовсе не из любви к прекрасному греку Калликрату обагрила она руки свои кровью невинных и навлекла на себя, среди прочих несчастий, страшное проклятие бессмертия. Если бы не насмешки Аменарты, которая поддразнивала Айшу, видя, как под воздействием неумолимого Времени увядает ее величавая красота, она никогда бы не ослушалась приказа своего учителя, пророка Нута, и не шагнула бы в Великий огонь, хранительницей коего была поставлена.

Из сказанного следует, что, сумей Айша вовремя обуздать себя, она смогла бы избежать множества несчастий, впоследствии опутавших ее плотной паутиной, и тогда этой женщине — Дочери Мудрости и одновременно Рабе Безрассудства — не о чем было бы поведать миру, а мы лишились бы весьма поучительной притчи о вечной войне плоти и духа. Так или иначе, Тщеславие — а может, то была сама Судьба? — увлекло ее по иному пути.

Издатель

Рукопись, с содержанием которой предстоит ознакомиться читателям, была обнаружена среди имущества покойного Л. Хорейса Холли через несколько лет после его смерти. Однажды я — то есть английский издатель, пишущий эти строки, — получил по почте пакет с начертанным на нем предписанием направить его мне «в назначенное время»; признаться, поначалу я не понял, что это значит. Поскольку документ сей прибыл без какой-либо сопроводительной записки, где бы содержалось объяснение, я до сих пор не знаю, кто и откуда отправил мне эту бандероль. На конверте стоял лишь один-единственный штемпель — «Западный Лондон», а адрес мой был напечатан на машинке.

Вскрыв пакет, я обнаружил внутри два пухлых блокнота, завернутые в пергамент или, скорее, в козью либо овечью шкуру, очищенную весьма грубо, как будто неумелой рукой, — видимо, это было сделано с целью уберечь содержимое от капризов погоды и иных повреждений. Бумага в тех блокнотах оказалась чрезвычайно тонкой и прочной, так что в каждом из них содержалось большое количество листов. Изготовили блокноты явно не в Европе, предположительно — если судить по их внешнему виду — на Востоке, не исключено, что в Китае.

А вот относительно личности владельца этих блокнотов сомнения не возникло, поскольку на пергаментной обложке одного из них красными чернилами было старательно выведено печатными буквами имя мистера Холли. Также на первых страницах имелись пояснения и памятки, сделанные именно его рукой, и ничьей другой. Далее лист за листом следовали записи, сделанные при помощи стенографии, с редкими вкраплениями арабских букв. Поскольку идентифицировать систему, которая лежала в основе этой стенографии, никак не удавалось, содержимое блокнотов, несмотря на все попытки расшифровать таинственные значки, более двух лет оставалось непрочтенным.

Наконец, когда мы уже оставили всякую надежду разобрать таинственные письмена, на помощь пришел счастливый случай. Издатель показал рукопись одному своему другу, выдающемуся ученому-востоковеду, который как раз гостил у него. Тот заинтересовался и попросил дать ему почитать ее на сон грядущий. На следующее утро, за завтраком, ученый спокойно объявил, что нашел ключ и может прочесть загадочный текст так же легко, как газетную передовицу. Очевидно, написанное представляло собой древнюю форму сокращенного арабского с вкраплениями демотического письма, которое было в ходу в Древнем Египте. Арабская стенография, равно как и демотическое письмо, представляется человеку непосвященному необычайно трудной, однако люди сведущие с легкостью могут разобрать ее. Правда, в настоящее время во всем мире наберется лишь с полдюжины таких специалистов, и, представьте, одним из них, по воле случая, оказался тот самый ученый-востоковед.

В результате, потратив массу времени и приложив немало усилий, содержимое этих двух исписанных убористым почерком блокнотов наконец-то полностью расшифровали и перевели на современный английский язык. А уж стоило ли оно того или нет, об этом пусть читатель судит сам.

А я, со своей стороны, хочу добавить лишь одно. Хотя на обложках блокнотов значится, что они являются собственностью мистера Холли, манускрипт сей написан явно не его рукой. Как нетрудно убедиться, сделано это было самолично Айшей, во время ее второй реинкарнации, когда Лео наконец отыскал ее в горах Тибета, — о чем мистер Холли подробно поведал в книге «Возвращение Айши».

Ученому человеку по имени Холли, уродливому телом и лицом, но чистому душой и сердцем, гражданину далекой северной страны, которого, как мне порой думается, я прежде, в прошлом, которое ему самому кажется далеким и забытым, а мне — словно вчерашним днем, знавала как святого Нута, почтенного старца, философа и моего наставника, так вот, этому самому Холли я, которую на земле зовут Айшей, дочерью арабского шейха Яраба (а в других уголках земли у меня множество иных имен), поведала несколько историй о минувших временах и о той роли, которую мне довелось тогда сыграть. Приблизительно то же самое рассказала я и своему супругу, греку Калликрату (нынешнее имя его Лео Винси), в древние времена по традиции предков бывшему воином, но впоследствии ставшему по ряду причин жрецом Исиды, великой богини Египта и, как я когда-то верила, моей духовной матери. Те же либо несколько иные истории изложила я и некоему Аллану, путешественнику, охотнику на диких зверей и воину благородных кровей, который некогда приезжал ко мне в Кор. Однако о его визите я ничего не говорила ни Холли, ни своему супругу Калликрату, ныне известному как Лео, поскольку обо всем, что касается этого самого Аллана, я бы предпочла умолчать.

Все эти истории во многом не схожи, ведь я преподносила их в форме притч, с целью сказать каждому слушателю именно то, что он хотел услышать, или же с намерением скрыть свои собственные мысли.

Тем не менее в каждой из них крылась частичка правды, зернышко золота в горной породе, истина, которую сможет обнаружить в басне тот, кто хочет и умеет искать.

Сейчас же дух мой призывает меня истолковать все те притчи и объяснить наконец, кто я и откуда явилась, а заодно и рассказать кое-что из увиденного или содеянного мною: нет, разумеется, не все, но по меньшей мере то, что мне позволили открыть мои более могущественные владыки, которым я служу и которые, в свою очередь, находятся в услужении у сил еще более могущественных, чем они сами.

Здесь, в пещерах Азии, восседаю я, Хесеа и Дух Горы, последняя на земле жрица Вселенской Матери Исиды, как в былые времена сидела в Ливии[85] посреди руин Кора.

В Коре две тысячи лет я бодрствовала, выжидая, пока наконец возродившийся Калликрат, которого я в припадке ревности непреднамеренно лишила жизни, вернется ко мне, туда, где я убила его. И там же из-за проклятия, лежащего на нас обоих, я потеряла его вновь, ибо в том самом месте тоже испустила дух, и смерть та была намного ужасней. Я погибла вследствие чрезмерно долгой жизни, из-за того, что помышляла сделать себя еще красивей, чем была тогда, и, намереваясь заново наполнить чашу, разбила ее, уронив в презренный прах. Так Судьба еще раз жестоко посмеялась надо мной. И я вновь потеряла Калликрата, мечтать о котором во плоти и возноситься к которому душой веки вечные — мой злой рок.

Душа моя тогда словно бы отлетела и ненадолго нашла приют здесь, спрятавшись в высохшем теле древней жрицы моей веры.

Как и было предопределено, мой супруг вернулся ко мне и разглядел сияющую душу в безобразном сморщенном теле и подтвердил это поцелуем, что я считаю храбрейшим деянием и искреннейшим поступком, когда-либо совершенным мужчиной. Расколдованная волшебством поцелуя, как то и было предрешено свыше, моя красота прямо на глазах у любимого возродилась вновь, дабы я подверглась на земле очередному испытанию. Теперь мы помолвлены и, если все будет хорошо, через год поженимся, да, спустя всего лишь один короткий год после того, как Калликрат вернулся в Кор, я освобожу тайный Огонь жизни и искупаю супруга в его волшебном пламени, разделив с ним свой собственный дар бессмертия.

И все же, и все же... кто знает, каким окажется финал? Мой возлюбленный томится в ожидании, что очень тревожит меня саму. Истосковавшаяся смертная женщина во мне сгорает от страсти, а плоть слаба и может уступить. Но если губы Калликрата коснутся моих, как знать, не уничтожит ли его, незащищенного, горящее во мне пламя, обратив в прах все мои планы и мечты? Я прекрасна, я стою над всеми смертными на земле, однако играю против сил, увидеть которые не могу. О, те силы много могущественнее меня, и им, возможно, в радость выхватить кубок, уже поднесенный к самым губам, и еще раз низвергнуть меня, ибо, если даже в моем любимом течет кровь богов, как течет она в каждом из нас, кому по силам противостоять их владыке — Судьбе? Поэтому я, Айша, Дочь Мудрости, Дитя Исиды, нынче ночью трепещу от страха, словно простая смертная девица, страстно тоскующая под луной по своему любимому и не ведающая, что некий рок — война, несчастный случай, коварное дыхание болезни — уже унес его в ту бездну, где исчезают все и вся... до тех пор, пока не возродятся вновь.

Месяц за месяцем Лео, мой супруг, охотится в горах, как и подобает мужчинам, а я, Айша, предаюсь размышлениям в пещерах, как и подобает женщинам. Да, я, наполовину богиня, все еще размышляю в пещерах, как то пристало женщинам, которые терпят и ждут. Холли, влюбленный в меня, как все мужчины, тоже здесь и терпеливо ждет вместе со мной, и мы частенько беседуем об удивительных древних вещах, коим в мире несть числа; надо сказать, что Холли человек ученый, прекрасно владеющий языками Греции и Рима, он из тех, кто размышляет и, полагаю, запоминает.

Однако вчера Холли заявил мне, что я, столь хорошо знающая прошлое, я, кому открыты двери, через порог которых простому человеку переступить не суждено, должна записать все, что помню, и тогда, быть может, в грядущие времена мир станет мудрее.

Фантазия моя разыгралась, и я решила последовать совету своего ученого друга, хотя и не уверена, что сумею довести дело до конца. Он дал мне нечто, на чем я могу писать. Это явно не древний папирус, но вполне сгодится. У меня есть также перья из тростника, и, будучи в прошлом недурным писцом, я могу изготовить чернила различных цветов. Сплю я мало, тело мое, как сосуд, полный жизни, требует лишь непродолжительного отдыха, а потому долгие часы ночи тянутся для меня утомительно и скучно: я лежу и размышляю о том, что минуло и что грядет, освещая темноту будущего, словно лампадой, своей больной, испуганной душой. Между прочим, я умею писать символами, которые, несмотря на всю свою немалую ученость, Холли прочитать не сможет. Я нерасположена к тому, чтобы он узнал мои мысли и дела и выдал их моему супругу: вдруг тот подумает обо мне худо.

Но зачем же мне вообще записывать все это? А вот зачем: в определенных случаях я обладаю даром предвидения, и сейчас моя душа сообщает мне, что в такой-то день, в назначенный час, некто разгадает секрет моего шифра и переложит рукопись на языки, читать которые смогут все люди на свете, и тогда рано или поздно по кругу своего вечного пути я отправлюсь туда, откуда явилась, и, как для бога огня в пещерах Кора, на некоторое время буду скрыта, а эти записи останутся мне памятником. Ах, эти проблески во мне человека смертного! Ведь в отличие от заурядных мужчин или женщин я не буду забыта даже среди мимолетных обитателей этого ничтожного мира.

Ну что ж, а теперь — за дело.

Начну издалека. Прежде чем душа моя снизошла с небес, дабы обитать в этом мире, мне было видение о том, что произойдет с нею в земной жизни. Пожалуй, это всего лишь притча, из тех, что ни в коем случае не следует воспринимать буквально, ибо они полны знаков и символов, которые нуждаются в трактовке. Хотя, уверена, частица правды в ней все же присутствует, иначе почему на протяжении долгих веков видение сие вновь и вновь упорно возвращалось ко мне? Почему каждый народ создает своих богов, которые хороши только для него? Холли рассказал мне (то же самое говорил прежде и странник Аллан, также обладавший кое-какими поверхностными знаниями), что Зевс, и Афродита, и Осирис, и Гор, и Амон ныне низвергнуты и вместе со всей своей компанией лежат в пыли, как и разбитые колонны их храмов. Боги не оправдали надежды людей, которые теперь считают их героями древних мифов. Так, из всех известных мне божеств лишь Он, Тот, что из иудеев, хотя и сменил образ и лик, остался Единственным, Кому до сих пор поклоняются.

Несомненно и то, что, пока живет на свете человек, будет жить Бог, пусть и во многих формах и обличьях. Всегда пребудет на земле вечное Добро, во сне святого Нута названное Наивысшим Божеством. Но учтите: и Зло тоже бессмертно! Его зовут Сет, или Ваал, или Молох (или как-то иначе). Но всегда запятнанная грешная душа человека искала и будет искать спасения, и имя того, кто его спасает, — Осирис (или как-то иначе). И пребудет вечно Природа, и имя ей — Исида (или как-то иначе). В этом огромном мире никогда не исчезнет стремление к новой жизни, и имя Дарующей Жизнь — Афродита (или как-то иначе). И так непрестанно будет до конца времен, денно и нощно. Там, где живет человек, повторю, всегда был и есть Бог, или Добро, — светлый дух, названный многими именами.

Я подхожу к «окну» своей пещерной кельи, смотрю на сверкающую россыпь бесчисленных звезд в морозном небе и — о, подумать только! — вижу там Бога, в одном из самых Его величественных облачений. Я смотрю на мотылька, порхающего вокруг моей лампы или отдыхающего на стене и волшебством своим призывающего издали свою пару, и — подумать только! — вижу Бога, но уже в другом, одном из самых скромных Его одеяний. Потому что Бог во всем и повсюду, и все живущие, от великих далеких солнц и до самой земли, должны поклоняться Тому, Который посылает их вперед и к Которому возвращаются они вновь.

А сейчас поведаю о своем видении, которое помогло мне истолковать притчу о вечных истинах.

Я Айша, дочь Яраба, дитя не плоти, но духа, живу в чертогах великой богини и служу Той, что правит на земле (самой Природе, как я теперь знаю). В Египте ее называли Исидой, Вселенской Матерью и Матерью Таинств. Она же звала меня «дитя» и «посланница». В этом видении, или притче, я была ее преемницей, потому что пила из чаши ее мудрости и частичка ее величия пребывала в моей душе.

Богиня сидела, погруженная в раздумья, в своем святилище, куда беспрестанно приходили и души, принося новости со всех земель, и, опустошив у ее ног чашу совершаемой молитвы, уходили обратно. Одежды ее, голубые, словно небо, ниспадали до самого пола, по плечам струились черные как ночь волосы, а из-под изогнутых бровей сверкали, будто яркие звезды, глаза. В руке Исида держала скипетр власти, ноги ее покоились на скамеечке в виде земного шара. Там, под балдахином света, на троне черного дерева восседала она, предаваясь раздумьям, в то время как вокруг нее, как морские волны о берег, билась музыка — такая музыка, которая на земле неизвестна.

Я вошла. Я предстала перед нею, я выразила покорность — опустилась на колени, и лоб мой коснулся земляного пола, и волосы смахнули с него пыль. Исида дотронулась до меня своим скипетром, приказывая подняться.

— Молви, дитя, — сказала она. — Какую весть принесла ты с берегов Нила? Как отправляются мои богослужения в храмах Исиды и преданы ли мои слуги святой вере и закону?

И я ответила:

— О Мать-богиня, я завершила свою миссию. Духом невидимым я прошагала по землям Египта. Я побывала в твоих храмах, я слушала твоих жрецов, я наблюдала, как молятся простые люди, верующие в тебя, и читала в их сердцах. И вот что я тебе поведаю. Священные храмы ныне, увы, пусты; жрецы пренебрегают заботой о твоих алтарях, а простые люди, за исключением немногих оставшихся верными тебе, поклоняются иной богине.

— И как же имя той богини, о дитя моей любви и мудрости?

— Греки, которые ныне наводнили Египет, называют ее Афродитой, а другие народы знают эту богиню как Астарту или Венеру. Ее святилище находится в Пафосе, на Кипре — это остров посреди моря, неподалеку от Египта. Афродита — богиня дольней любви, и именно любовь лежит в основе этой религии. Она дерзко высмеивает тебя, о Вселенская Мать, а заодно всех древних богов, твоих братьев и сестер, заявляя, будто ваше время миновало и скоро она восстанет из пены морской, чтобы править миром, и будет править им вечно. То там, то здесь обнаруживает себя Афродита и завоевывает сердца своей красотой, заставляя людей поклоняться ей; она в совершенстве владеет искусством обольщения и учит этому всех женщин, а твои жрецы, нарушив свои клятвы, распутничают с ними.

— Все это мне уже известно, о дитя, и даже сверх того. Однако я желала услышать об Афродите из твоих уст, которые не могут лгать, поскольку в тебе живет мой дух. А теперь внимай! Я намерена отомстить этим вероломным египтянам, и ты станешь моей посланницей, мечом, при помощи которого я нанесу удар, обратив их былую славу в пыль и надев им на шею ярмо вечного рабства. Да, таково мое намерение, и оно будет исполнено. Позже я научу тебя, что именно следует делать. Но сначала, поскольку обладаю властью и силой сделать это, я, которая правит на земле от имени Высшей Силы, призову к себе эту Афродиту и велю ей здесь и сейчас прямо сказать мне, что у нее на уме.

Затем Исида воскликнула:

— Слушай меня, Афродита, где бы ты ни была, на земле или на небесах! Афродита, приказываю тебе: немедленно явись ко мне!

С этими словами Вселенская Мать в моем видении поднялась с трона. Стоя перед ним, грозная в своем гневе, она поочередно махнула скипетром на север, запад, юг и восток, произнося тайные заклинания. Затем она трижды поклонилась и трижды проговорила заветные слова, после чего замерла в ожидании.

В конце огромного зала мне почудилось какое-то движение — оттуда кто-то приближался, напевая. Вот она! Плавно скользя меж двух долгих шеренг облаченных в пламя стражников, в сопровождении своих подданных — божеств, менад и девственниц, — обнаженная и прекрасная, к нам шла греческая Афродита. До пояса укрытая густыми вьющимися волосами и обернутая нитями ожерелий мерцающего жемчуга, она остановилась перед троном и поклонилась восседавшей на нем богине, а затем мелодичным голосом, в котором отчетливо слышался смех, произнесла:

— Я услышала твой призыв, о Мать Таинств, и вот я здесь. Чего ты хочешь от меня, Исида? Чем может богиня, рожденная из моря, та, чье имя — Красота и чей дар — Любовь, служить тебе, о Владычица Мира?

— Стало быть, это ты, срамница, ты, рожденная от новых богов и вылепленная из зла, присущего роду человеческому, дерзко переманиваешь к себе тех, кто прежде поклонялся Исиде? О, мне прекрасно известно, как ты это проделываешь! Пьяные от желаний, люди ходят за тобой толпами, а ты в награду платишь нечестивцам за их грехи. Ты опустошаешь их дома, ты развращаешь их девиц, ты обращаешь мужчин в зверей и потом насмехаешься над ними. Твои цветы блеклы, рот от твоих утех полнится изгариной, а те, кто пьют из твоего кубка, льют в свои души яд. Твоя прекрасная плоть внутри изъедена червоточиной, твои благоухания суть зловония, а фимиам твоих алтарей — чад преисподней. Посему я повелеваю тебе: убирайся туда, откуда явилась, и оставь этот мир в покое!

— Куда же мне податься, о Вселенская Мать? — спросила Афродита, разразившись серебристым смехом. — Разве что обратно в твое лоно, откуда я вышла, поскольку ты есть сама Природа, а я твое дитя. Суров ли твой закон или милостив, но только без меня тебе некем будет править. Да, без меня не родится ни одно дитя и даже не расцветет ни один цветок. Без меня ты со всей своей мудростью, которой так кичишься, останешься в бесплодной пустыне. Выслушай меня! Мы с тобою пребываем в состоянии войны, и в этой войне победительницей стану я, потому что я вечна и мне повинуется весь живой мир, потому что имя мне Жизнь. Отправляйся к себе на небеса, Исида, и правь там на пару с Осирисом, царем загробного мира, но живых оставь мне. Их век недолог, и они уйдут из-под моих чар в твои владения. Там и распоряжайся ими, как тебе захочется, поскольку Афродите в этих людях уже больше не будет нужды, равно как и им во мне. Скажи, Исида, чем это я вдруг прогневала тебя, ведь ты хорошо знаешь меня с начала времен? Уж не тем ли, что взяла себе новые имена и установила в Египте свои обвитые цветами алтари, оставив неукрашенными твои, пред которыми бормочут молитвы изголодавшиеся сердца и холодные руки возлагают дары отречения? А что, Мать Исида, давай сыграем в игру, ставкой в которой будет Египет. У тебя есть преимущество: испокон веку египтяне подчинялись твоим законам и твое ярмо давило им шею.

— Но что же, в таком случае, о Афродита, ты обещаешь даровать Египту, которому я и те, кто правит вместе со мною, принесли величие, мудрость и надежду на загробную жизнь?

— Ничего из перечисленного тобой, о Вселенская Мать. Мои дары — любовь и счастье, упоительная любовь и светлое счастье, в котором ненадолго забываются все страхи. «Невелики прибытки», — оглянувшись в прошлое и вглядевшись в грядущее, можешь сказать ты, чей взор охватывает вечность. Однако победу одержу именно я. Исида, твое время в Египте вышло! Как и повсюду на земле, твоя верховная власть пала!

— Если так, распутница, то вместе с нею падет и Египет, быть ему отныне рабом. Когда один завоеватель за другим наступят ногой ему на шею, вот тогда и вспомнят египтяне об Исиде, от которой они отреклись, и, вопя и завывая, насытят свои души твоей свинячьей пищей. Слушай же! Я ухожу, оставляя свое проклятие на Египте. Можешь продолжать влачить свою ничтожную жизнь вплоть до судилища, на котором мы и сведем счеты. Я не стану больше слушать твою ложь и богохульства. А до тех пор, распутница, не смей даже поднимать глаз на мою величественную особу.

Так сказала в моем видении Вселенская Мать и — исчезла. А вместе с нею, вспыхивая, как молнии, пропали один за другим и одетые в пламя стражи богини. В огромном пустом зале остались лишь Афродита со своей веселой компанией и моя душа, которая наблюдала, и слушала, и изумлялась. Богиня из Пафоса огляделась вокруг и опять рассмеялась, а затем плавно заскользила к опустевшему трону и, усевшись на нем, засмеялась снова; ее музыкальный смех летел от колонны к колонне, наполняя серебром все залы храма.

— Это знамение! — воскликнула она. — Я беру то, что оставляет Исида, отныне ее власть переходит ко мне. Видите, мои жрецы, теперь царица здесь я. Хоть и нет на моей голове золотого ястреба, как у Исиды, или символов луны, это чело лучше украшено густыми локонами, а скипетр мой есть цветок, аромат которого сводит с ума мужчин. Да, я царица здесь, как и всюду, хотя в этом торжественно-печальном храме мне так не хватает человека.

Афродита вновь принялась озираться, пока блуждающий взгляд ее прекрасных глаз не натолкнулся на меня, вернее, на того духа, которым была в ту пору я.

— А ну-ка подойди, — велела она, — и воздай мне дань почтения!

И вот в моем сне я, то есть дух, имя которому в мире Айша, подошла, и стала перед ней, и сказала:

— Это невозможно, ибо я Дитя Исиды и склоняюсь лишь перед ней одной.

— Ты так полагаешь? — Афродита, улыбнувшись, осмотрела меня с ног до головы. — Что ж, а я думаю иначе. Видится мне, что скоро ты низойдешь из этого унылого царства в полные радости и счастья просторы земли, где, возможно, исполнишь миссию, уготованную тебе судьбой. А сейчас я, Афродита, сделаю твою судьбу более интересной и добавлю в нее света. Оглянись, о дух, которому суждено стать женщиной!

Я повернулась и увидела высокого статного мужчину. Незнакомец показался мне таким прекрасным, что дыхание в груди перехватило, и я замерла в изумлении. Он улыбнулся мне, и я тоже улыбнулась ему в ответ. А затем он исчез, навеки оставив свой образ запечатленным в моей душе.

— Именно это я и добавлю в твою трагическую судьбу, о дух, который станет женщиной. Бери его, предуготовленного тебе мужчину, который с самого начала всегда был твоим, и, как то много раз уже бывало на земле прежде, в его поцелуе забудешь ты и Вселенскую Мать, и юдоли власти своей.

На этом видение завершилось, и, хотя теперь я, Айша, узнала, что Исида, какой ее знали мы и какой представляли эту богиню в древние времена, есть всего лишь символ вечного благочестия, поставленный над всеми царствиями небесными и земными, позвольте мне повторить вновь: в притче этой скрыта некая важная и непреложная истина.

Это видение, а быть может сон, преследовало меня долгие столетия, и, размышляя над ним из века в век, я, Айша, уверилась, что по сути оно правдиво, а внешние его атрибуты — скорее игра фантазии. По крайней мере, я знаю одно: дух мой есть дитя бессмертной Мудрости, которой, как прежде думали люди, обладает лишь Исида, а мой неувядающий образ рожден от красоты, которой, если верить легендам, щедро наделена Афродита. Не сомневаюсь, еще прежде, чем я окунулась в пламя Огня жизни, мне принадлежали большая часть знаний и вся красота рода человеческого. Знаю также, что моей миссией было обратить Египет в прах, и разве я не сотворила сие, поразив эту страну в самое сердце тем, что сначала погубила великолепный и надменный Сидон[86], а затем и Кипр, родину Афродиты? И ради свершения этих деяний разве не несла я на своей беззащитной шее двойное ярмо — проклятие Афродиты и проклятие Исиды? Я, чей удел в мгновение ока становиться орудием в руках соперничающих сил, поле сражения которых — сердце каждого из нас?

Увы! Будь людям известна моя история, мир строго осудил бы меня, решив, что я, которая сожжением финикийского города низвергла древнюю империю, жестокосердна. Люди сочли бы, что я добивалась любви некоего мужчины и, когда он предпочел мне другую, в порыве гнева убила своего избранника, чего, по правде говоря, совсем не хотела делать, а значит, я своенравна и необузданна. Однако на самом деле это не так, поскольку именно Судьба, а не я отдала Египет на растерзание персидскому псу (которого я, в свою очередь, впоследствии свергла) и сделала его народ рабами. И не я сама, а моя плоть, изведав Огня жизни, принялась мучить меня неодолимой страстью и заставила пожинать ее плоды, возможно, потому, что я, Айша, ненавидела ее и никогда не подчинюсь ей всецело, — я, всегда исполнявшая заповеди непорочности, ища не мужской любви, но лишь даров Мудрости и вершин духовного богатства.

Сверх того, у меня имелись вполне земные и благочестивые резоны осуществить свою миссию: способствовать падению Сидона, а с его помощью и Египта, поскольку их цари подвергли меня страшному позору, а отца моего лишили жизни, — обо всем этом я поведаю позже. Было основание и у моего женского сердца поклоняться возлюбленному, потому что за смерть, которой я предала его в припадке безумной ревности, моя душа в полной мере заплатила раскаянием и слезами. И все же, поскольку справедливость трудно отыскать на земле или даже на небесах, я знаю, что некоторые будут сурово порицать меня за содеянное. Даже Холли, а иногда и муж мой Лео, которого когда-то звали Калликратом, питали подобные чувства; хотя уста этих двоих не осмеливались произносить подобное вслух, я читала в их умах, словно в раскрытых книгах. Поэтому ни Холли, ни моему супругу не видать этих страниц, на которых изложена правда, дабы не смогли они извлечь из нее некий яд подозрения и сомнения, ведь всем прекрасно известно, что мужчины пятнают своими извращенными умами белизну чистейшей истины. Вот почему я пишу на неведомом им обоим языке и прибегаю к символам, каковых они наверняка не понимают, но которые, однако, в должное время непременно будут расшифрованы.

По земному происхождению я арабка чистейшей и благороднейшей крови, рожденная в благословенном Аль-Ямане[87], в славном городе Озале. Отца моего звали Ярабом, в честь великого предка нашего народа, а меня, его единственное дитя, нарекли Айшей, в честь моей высокородной матери. Я совсем не знала матери — ее вскоре после моего рождения прибрал к себе некий бог, которому, как говорили, она поклонялась.

Поначалу мать даже не пожелала взглянуть на меня, рассердившись, что родилась дочь, а не желанный сын, но в конце концов, уступив просьбам супруга, смилостивилась и велела принести меня. Едва увидев, какое прелестное дитя подарили ей небеса — люди еще не видели столь прекрасного младенца и даже не слыхивали о подобном совершенстве, — несчастная женщина была потрясена до глубины души и вознесла молитву о том, чтобы ей дозволено было умереть. Как объясняли те, кто хорошо знал мою мать, она сделала это по двум причинам: во-первых, предвидя мое грядущее величие, она захотела, чтобы одна я владела сердцем моего отца и всего нашего племени; во-вторых, бедняжка боялась, что впоследствии родит других детей, которых возненавидит, сравнив со мною. И, как частенько повторял мне отец, молитва ее была услышана: поцеловав и благословив меня, моя мать вскоре покинула этот мир.

Такова истинная история ее кончины, хотя позже злобные завистники и распустили слухи: дескать, разрешившись от бремени, моя мать получила некие откровения относительно деяний, которые я обречена была совершить, после чего предпочла просить у своих богов смерти, нежели продолжать жить рядом со мной. Это все гнусные вымыслы; когда я спрашивала отца, он неизменно клялся мне, что сие ложь, обман, подобный тем изменчивым картинам, какие можно видеть в пустыне на закате, а иногда и в полдень.

Мой любимый отец так больше и не женился. Пока я была ребенком, он опасался, что новая супруга родит своих детей, начнет ревновать и станет дурно обращаться со мной. Когда я подросла, отец призадумался, не стоит ли мне разделить заботы о домашнем хозяйстве с другой женщиной. Однако я заявила ему, что у нас и без того вполне достаточно слуг и мачеха мне не нужна. Он в ответ лишь склонил голову и ответил, что все будет так, как я захочу.

В результате я выросла единственной наследницей своего благородного отца, сделавшись его другом, всячески поддерживая его и давая ему советы. И — сначала вместе с родителем, а затем сама, но с его помощью — я правила нашим многочисленным племенем, члены которого всегда почитали и боготворили меня. Со временем, увы, я навлекла на голову отца беды, однако произошло сие не по моей вине, но из-за исключительной красоты, которой, как я в те дни верила, Исида либо Афродита (или обе они) наделили меня, преследуя какие-то свои божественные цели. Очень скоро слухи о моей красоте, а также уме и знаниях распространились по всей Аравии, и ко мне стали приезжать издалека принцы — свататься; зачастую они ссорились между собою и даже сражались, поскольку, будучи мягкосердечной, я находила доброе слово для каждого из претендентов и предоставляла им решать все самим, что они и проделывали с помощью копий и стрел. Жестокие и безрассудные по своей природе, мужчины часто бились из-за меня, и по этой причине отец нажил себе врагов: родственники некоторых погибших на поединках принцев клялись, будто я обещала выйти за них замуж. Однако на самом деле я, Айша, никогда даже не помышляла связать себя узами брака, чтобы сделаться рабой какого-нибудь ревнивого тирана, томиться взаперти в крепости и рожать ему детей. Нет, будучи куда более благородной и возвышенной, чем все мои современники, я уже тогда мечтала править миром, рассудив, что, если уж мне суждено принадлежать кому-то, я выберу этого мужчину сама.

Но в то время не искала я себе возлюбленного, поскольку любовью моей была... мудрость. Я понимала, что в знании заключена великая сила и, если я хочу властвовать миром, прежде всего должна выучиться. И я делала это — вдумчиво, беря в учителя мудрейших людей Аравийского полуострова. О, они гордились тем, что учат Несравненную Айшу, дочь и наследницу Яраба, великого вождя, который созвал под свои стяги десять тысяч соплеменников и еще десять тысяч воинов не нашей крови, но присягнувших ему.

Я постигла учение о звездах — и благодаря этому глубокому знанию поняла, насколько ничтожна моя душа. Уже тогда я гадала, как гадаю до сих пор, на которой же из них мне суждено властвовать, когда истечет мое время на земле. Ибо всегда, с самого начала, знала: где бы я ни очутилась, мне повсюду суждено быть главной и господствовать.

Быть может, я научилась этому прежде, в чертогах Исиды, которая тогда казалась мне такой великой, хотя впоследствии, созерцая звезды в тишине пустынной ночи, я пришла к пониманию, что даже Вселенская Мать, как называли ее люди в давние времена, отнюдь не являлась всемогущей, но была вынуждена бороться за верховную власть с Афродитой и другими богами.

Холли немало поведал мне об астрономах и тайнах Природы, раскрытых ими в последние годы: о том, как ученые считают и оценивают звезды, как измеряют в милях огромные расстояния от них до Земли. Он с гордостью сказал, что астрономы установили, что каждая из звезд, даже самая дальняя, есть солнце, такое же огромное, как наше, или даже еще больше, и что вокруг тех звезд вращаются невидимые отсюда миры. О, как же был потрясен и изумлен мой ученый друг, когда я ответила ему, что мы, жители Аравии, догадались обо всех этих вещах еще более двух тысяч лет назад, а кое-что даже знали наверняка. Холли упорно отказывался мне верить. Тем не менее это чистая правда, именно так все и было.

Так, приобщаясь к великому, я все больше и больше крепла духом.

Кроме того, я искала иной, более глубокой любви. В ту пору один весьма необычный странник забрел в наш город Озал, где мой отец-шейх держал свой «двор», если можно так выразиться, когда не располагался лагерем с нашими многочисленными стадами в пустыне, — так мы делали в определенное время года, когда после дождей в пустыне ненадолго появлялся травяной покров. Странника того звали Нут, он был стар, седовлас и, пожалуй, внешность имел скорее отталкивающую. Его пытливое лицо цвета пергамента, все изборожденное морщинами, очень походило на лицо Холли, каким оно стало бы, доживи мой ученый друг до таких лет. Признаться, как внешне, так и во многом другом Холли так напоминает мне того почтенного старца, что я частенько задумываюсь: уж не перевоплотился ли в него дух Нута, подобно тому как Калликрат вновь вернулся на землю в образе Лео?

Никто не ведал, откуда этот Нут, не египтянин по рождению, пришел в Египет, где служил верховным жрецом Исиды и керхебом[88], или главным магом, обладая немалой властью на земле и еще большей за ее пределами, поскольку мог общаться с высшими силами. Будучи человеком честным, Нут, по велению богов и своей мудрости, говорил правду даже царям, и это стало причиной его опалы, ибо горе тем, кто осмеливается так вести себя с сильными мира сего.

В назначенный день фараон Египта Нектанеб Первый, основатель новой династии, преисполнившись гордости после одержанной над персами победы, держал совет с Нутом. Он приказал керхебу заглянуть в будущее и сообщить, какие славные дела ожидают Египет и царский дом после того, как он сам отправится к Осирису.

Нут возразил, что разумнее не тревожить будущее — мол, пусть все идет, как идет, — и посоветовал властителю утешить сердце радостями и величием настоящего. Фараон пришел в ярость и велел Нуту немедленно исполнить его приказ.

И тогда старец поклонился и ушел, направившись в какую-то гробницу или святилище. Там, оставшись в одиночестве, он нарисовал круги, произнес заклинания и воззвал к богам, которым служил, дабы они явили ему все, что произойдет с Египтом и двором фараона.

Вещий сон снизошел на Нута, и в нем явился к нему Дух Истины и рассказал ему о страшной судьбе, что ожидала Египет. Дух тот приказал жрецу донести сии слова до фараона и, как только это будет сделано, немедленно бежать из страны, отправиться в Озал, отыскать там деву по имени Айша, дочь шейха Яраба, и найти в ее доме убежище, поскольку Небеса уже назначили ее своим орудием. Помимо этого, Дух Истины наказал Нуту во всем советоваться с Айшей и наделять ее всеми своими знаниями, включая самые потаенные секреты богов, открытые ему, теми знаниями, которые для любого другого обернулись бы смертью.

Итак, утром Нут предстал перед фараоном, который обрадовался, увидев его:

— Добро пожаловать, о керхеб, первейший из магов! Приветствую того, о котором народ говорит, будто он рожден за пределами земли; того, в ком живет дух Маат, богини Истины. Поведай же мне, что открыли тебе боги, какие славные дела они приготовили древней земле Египта и двору фараона, который вновь возвеличил страну, выгнав из нее персидских псов!

— Жизнь! Кровь! Могущество!— ответил ему Нут старинным приветствием. — О фараон! Ты повелел мне сделать предсказание, испросив будущее у богов, хотя я всячески противился этому. Так знай же: боги услышали мою просьбу! Услышь и ты их ответ! Устами Маат, богини Истины, они говорили со мной в ночной тиши. И вот что они сказали: «Передай Нектанебу, который богомерзко осмеливается приподнять завесу Времени: поскольку он бился за Египет против варваров, поклоняющихся другим богам, ему будет дарована возможность умереть в своей постели, но произойдет это еще не скоро. Скажи ему, что после него придет узурпатор, армию которого варвары разобьют, и он умрет рабом в Персии. Скажи ему, что после него двойную корону наденет на себя сын фараона и будет он называться именем фараона и станет последним человеком истинной египетской крови, которому когда-либо суждено сидеть на троне этой страны. Передай также Нектанебу, что этот его сын проклят, потому что он вступил в сговор со злыми духами и совершил вероотступничество, надев себе на шею цепь греческой Афродиты, а также цепи Ваала и Молоха, разорвать которые невозможно. Посему, хоть и делает сын Нектанеба обильные, но лживые жертвоприношения, все равно он обречен, и варвары одолеют его, и он бежит, и никакая магия не защитит его. Ибо из-за этого человека Египет падет, и все города страны будут сожжены, и детей ее вырежут, и храмы ее осквернят, и никогда больше ни один фараон чистой древней крови не возьмет в руки скипетр». Таково пророчество, которое боги велели пересказать тебе, о фараон.

Едва услышав эти ужасающие вердикты Судьбы в отношении его самого и сына, фараон задрожал и стал рвать на себе одежды. Затем пришел в ярость и принялся осыпать бранью старца Нута, называя его лжецом и изменником и говоря, что покончит с ним и его пророчествами. В зале они в тот момент были одни, и, прежде чем фараон смог позвать стражников, дабы те убили пророка, Нут, которому помогали Небеса, бежал из дворца; поскольку уже темнело, старик смешался с толпой, и солдаты, кинувшиеся его искать, вернулись ни с чем.

На рассвете Нут был уже далеко от города и, переодетый, бежал из Египта, прихватив с собой лишь свой посох власти да древние священные книги заклинаний, которые скрыл под одеждами. Да, еще он взял изображавшую Исиду маленькую древнюю фигурку, которую неизменно использовал в своих прорицаниях и перед которой молился денно и нощно.

Прошло время. И вот как-то вечером я, тогда совсем еще молоденькая девушка Айша, стояла одна в пустыне — общалась со своей душой и пила мудрость звезд. И вдруг передо мной возник изможденный старик, который, завидев меня, опустился на колени и низко поклонился. Я посмотрела на него и спросила:

— Почему, о почтенный старец, ты преклоняешь колени предо мной — простой смертной девушкой?

— Вот как? Неужели простой смертной? — удивился он. — А мне показалось, что я, верховный жрец Исиды, узрел в тебе сошедшую с небес богиню. И в самом деле, госпожа, я будто вижу наяву, как святая кровь Исиды бежит по твоим жилам.

— Истинно, жрец, об этой богине, которой поклонялась еще моя покойная мать, я вижу сны и мечтаю наяву, и иногда она какбудто говорит со мной, хотя, уверяю тебя, я всего лишь простая смертная, дочь прославленного Яраба, — ответила я ему.

— Тогда ты и есть та дева, которую мне велено отыскать. Та, имя которой Айша. Знай, госпожа, что тебе уготована великая судьба, более славная, чем у кого бы то ни было, ибо мне было ниспослано откровение, что ты станешь бессмертной.

— Все, кто верит в богов, уповают на то, что найдут жемчужину бессмертия в глубинах океана смерти, о жрец.

— Да, госпожа, но бессмертие, предсказанное тебе, иного рода, поскольку начинается оно уже на земле. И признаюсь, что мне сие непонятно, хотя, возможно, речь идет о неувядаемой славе.

— Не понимаю этого и я, жрец. Но чего ты хочешь от меня?

— Крова и пищи, госпожа.

— А что ты можешь предложить взамен, жрец?

— Знания, госпожа.

— Думаю, этого добра у меня уже и так предостаточно.

— Нет, госпожа Айша, не столько у тебя знаний, сколько могу дать я: магия, заклинания, великие секреты богов — секреты, которые поколеблют сердца царей и покажут далекое прошлое, настоящее и будущее, а также вызовут призраков из могилы и даруют силу, способную вознести обладателя ее на вершину поклонения...

— Остановись! — прервала я его. — Довольно! Ты стар и жалок! Ты утомлен, твои ноги сбиты в кровь, ты ищешь убежища и, по-моему, очень голоден. Разве возможно, чтобы человек, способный управлять тайными знаниями и обладающий великим могуществом, нуждался в самых простых вещах, в которых даже скромный крестьянин не испытывает недостатка, и стремился заполучить их лестью?

Едва только старец услышал мои слова, как внешность его изменилась. Мне показалось, что его иссохшее тело вдруг вспучилось, лицо исказила ярость и холодный огонь сверкнул в его глубоко посаженных глазах.

— О девица, — проговорил он изменившимся голосом, — теперь я вижу, что ты и впрямь нуждаешься в таком учителе, как я. Обладай ты сокровенной мудростью, не судила бы о людях по внешнему облику и знала бы, что зачастую боги посылают несчастья тем, кого любят, дабы научить их терпению. Ты красива, умна, и ждет тебя судьба славная, но с ней, видится мне, придет и великое горе. Одного недостает тебе — смирения, и ему ты должна научиться под ударами рока. Но об этом мы поговорим с тобой позже. А покамест, как ты справедливо заметила, я, подобно всем, кто еще пребывает во плоти, нуждаюсь в пище и крове. Веди меня к своему отцу!

Не произнеся более ни слова, я, хотя и не без страха, повела этого необычного странника к нашим шатрам, поскольку в тот день мы стояли лагерем в пустыне. Отец мой Яраб по арабскому обычаю оказал путнику гостеприимство, однако никаких бесед с ним в тот вечер не вел, эти двое лишь обменялись любезностями.

Наутро же у них состоялся долгий разговор, после чего меня позвали в большой шатер.

— Дочь моя, — сказал отец, показав на странника, сидевшего на ковре перед ним, скрестив ноги на манер египетского писца, — я расспросил этого ученого человека, нашего гостя. И узнал, что он главный маг Египта, а также верховный жрец величайшей богини этой страны, той самой, которой поклонялась твоя мать. По крайней мере, так наш гость говорит... Но сейчас, поссорившись с фараоном, он превратился в простого нищего — что довольно странно для мага. Этот человек утверждает, что фараон, страшно разгневанный его пророчествами, разыскивает его, дабы лишить жизни. Похоже, сей старец хочет переждать здесь тяжелые времена и поделиться с тобой своей мудростью, да, именно той мудростью, что привела его самого к столь бедственному положению. А сейчас я спрашиваю тебя, не по годам наделенную проницательностью: какой дать ему ответ? Если оставлю здесь Нута — таким именем этот человек назвался, умолчав о том, откуда происходит, — то не исключено, что фараон, у которого длинные руки, придет искать его сюда и принесет нам войну. Но с другой стороны, если я прогоню его, то, быть может, повернусь спиной к посланцу богов. Как же мне поступить?

— Спроси об этом его самого, отец, ведь тот, кто, себе на беду, напророчил несчастья фараону, должен быть человеком правдивым.

И тогда озадаченный Яраб, огладив свою длинную бороду, спросил у странника, что предпочтительнее: оставить его или отправить восвояси.

Нут ответил отцу, что, по его разумению, тот поступит хорошо, если прогонит его, но еще лучше — если оставит. На этот счет, сказал он, откровения ему не было, хотя, если таково будет наше желание, он может испросить его. Что же до его пребывания здесь — сие вполне может обернуться для хозяев бедой, но он полагает, что уход его принесет нам еще больше несчастий. Нут добавил, что в видении богиня Исида велела ему отыскать именно госпожу Айшу и сделаться ее наставником в таинствах, которые могут служить целям сил небесных, и что сущее безумие — ослушаться богиню, чья месть будет гораздо страшнее, нежели фараона.

И вот, после того как я выслушала слова Нута, шейх Яраб, не предпринимавший никаких дел, великих или малых, без моего совета, во второй раз захотел узнать мое мнение. Некоторое время я размышляла, припоминая, что именно старец наобещал мне в пустыне: тайны богов, заклинания, которые поколеблют сердца монархов, глубокие знания и дары магии, власти и силы. Наконец я ответила:

— К чему этот пустой разговор, отец? Разве не отведал странник твоих хлеба и соли и разве в обычаях нашего племени гнать от дверей ни за что ни про что тех, кому мы оказали гостеприимство?

— Верно, — кивнул отец. — Если странника следовало прогнать, надо было сделать это сразу же. Оставайся под моим кровом, Нут, и молись своим богам, чтобы те были милостивы ко мне.

Так Нут, жрец и прорицатель, остался с нами. Надо признать, что старец раскрыл перед моими жаждущими и усердными глазами все свитки тайных знаний. А вот отцу моему он, увы, принес не милость богов, а смерть. Однако произошло это много месяцев спустя, и в свое время я непременно обо всем расскажу.

Ну а пока Нут наставлял меня, а я училась, и его знания переливались в мою душу, словно река в пустыню, и наполняли жизнью ее томимый жаждой песок. Я принесла старцу не одну клятву, а потому даже сейчас не могу написать здесь обо всем, что почерпнула у пророка. Но признаюсь, что за те годы учения стала ближе к богам и вырвала многие секреты из крепко сжатых ладоней Матери-Природы.

Кроме того, я, хоть пока еще и не давала обетов, сделалась ревностной приверженкой Исиды — конечно же, не без влияния Нута, бывшего ее верховным жрецом. Да, я решила еще тогда, что отрекусь от замужества и всех плотских радостей и посвящу жизнь Исиде. Она же, со своей стороны, через своего жреца торжественно посулила мне такие власть и мудрость, какими до меня прежде не обладала ни одна земная женщина.

Так я взрослела, но — при всей своей мудрости — ни разу за все это время не слышала смеха Афродиты, звенящего из-под ее покрывала. Нут, разумеется, тоже, но ведь он был стариком, который, как я вызнала у него, в жизни своей ни разу не касался губ женщины, за исключением уст своей матери. Всем знаниям и премудростям он выучился сам, однако в ходе их поиска, похоже, кое-что пропустил. Во всяком случае, в ту пору я думала именно так. И лишь позднее поняла, что существуют на свете вещи, о которых даже самый святой не расскажет всей правды. В конце концов Нут сознался мне, что в юности он был таким же, как и все мужчины, и, думаю, он тоже хоть раз слышал смех Афродиты.

Так вот, что касается тайных знаний. Хотя Нут поведал мне о многом, однако он, как выяснилось, утаил еще больше. Спустя несколько лет я узнала, что учитель мой происходил из древней, ныне лежащей в руинах страны Кор и был единственным, кто знал страшную тайну, которую эта страна скрывала и которую было приказано в отдаленном будущем раскрыть лишь одному человеку на свете — мне, Айше. Не сказал Нут и о том, что по воле Небес я должна возродить там культ поклонения Исиде — под именем Истины и в ее новом обличье, — дабы вновь сделать ее Владычицей Мира. Именно с этой, и никакой другой, целью его и послали ко мне. Лишь поэтому старцу было велено открыть правду о роковой судьбе Египта Нектанебу: дабы разгневанный фараон изгнал Нута, а тот сделался бы скитальцем и добрел до наших шатров в Озале. Пророку следовало на долгие годы оставаться с нами и наставлять меня, избранную свыше, всему, чему мне суждено выучиться, чтобы в назначенный час я была готова к исполнению своей великой миссии.

Но как же звонко все это время заливалась смехом под своим покрывалом Афродита!

В конце концов беда все-таки обрушилась на нас. Как я уже говорила, о моей красоте и прежде судачили по всей Аравии (не только мужчины, но и мучимые ревностью женщины), поскольку те, кто путешествовал с караванами, передавали эти слухи от племени к племени, а те, кто плавал по морю, подхватывали их рассказы и переносили к дальним берегам. Но со временем к этой истории добавилась новая деталь: теперь рассказчики утверждали, что обладательница невиданной красоты является еще и «сосудом», который боги наполнили всей своей мудростью, да так, что на свете оставалось лишь несколько чудес, какие она не смогла бы сотворить, и лишь ничтожная капля таинств, ей неизвестных. И добавляли, не кривя душой, что произошло сие при помощи некоего Нута, бывшего прежде в Египте керхебом и верховным жрецом Исиды.

Вскоре молва благодаря мореплавателям достигла ушей фараона Нектанеба, жившего в городе Саисе, того самого монарха, который изгнал из страны прорицателя Нута. К этому времени он уже подумывал о том, чтобы вернуть старца, ибо нуждался в его боговдохновенных советах.

В конце концов фараон отправил к моему отцу Ярабу посланцев с требованием отдать меня в жены ему самому или его сыну, молодому Нектанебу. Нуту же было велено в целости и сохранности доставить меня в Египет, где ему будут возвращены все прежние должности.

Отец ответил от моего имени, что меньше всего я, Айша, рожденная свободной аравийкой, мечтаю стать одной из жен фараона — человека, уже стоящего на краю могилы, — а уж тем более супругой его сына. Что же касается Нута, то ему безопаснее оставаться в Озале, где он почетный гость, чем жить при дворе фараона.

Ответ показался Нектанебу настолько оскорбительным, что в отместку он отправил к нам армию, дабы покарать дерзкого Яраба, пленить меня, а Нута убить либо доставить в Египет в цепях. Об этих его коварных планах мы получили предупреждения: частично через жрецов Исиды в Египте, которые по-прежнему считали Нута своим главой, хотя на его посту тогда уже и пребывал другой жрец; частично же — из снов и откровений, которые посылали святому старцу Небеса. Поэтому мы заблаговременно приготовились и собрали немалые силы для борьбы с фараоном.

И вот наконец появилось его воинство: в основном на кораблях из Кипра и Сидона, правители которых в то время были союзниками или, скорее, даже вассалами Нектанеба.

Корабли подошли к берегам, а мы, наблюдая за ними со своих холмов, позволили врагу высадиться на нашей земле. Однако ночью, вернее, перед самым рассветом, когда неприятельский лагерь, разбитый посреди широкой долины, все еще оставался неукрепленным, мы хлынули на них со склонов холмов. Славный вышел бой: люди Нектанеба отважно сражались. В той битве, первой в моей жизни, я возглавила конников нашего племени и к тому моменту, когда показался краешек солнца, нанесла удар в самое сердце фараонова войска, а потом еще один, не чувствуя ни малейшего страха, потому что знала: я неуязвима.

В числе прочих бился против нас отряд греков, состоявших на службе у фараона, числом около двух тысяч. Отряд сей, возглавляемый опытным военачальником, стоял насмерть, в то время как остальные дрогнули и побежали. Трижды наши конники атаковали греков, и трижды нас отбрасывали назад. Тогда мне на помощь пришел отец со своими родными братьями, все верхом на верблюдах. Мы снова ударили и на этот раз прорвали оборону. Несколько греческих наемников увидели меня и попытались пленить в надежде доставить фараону. Они окружили меня, одному даже удалось ухватиться за уздечку моего коня. Я сразила его дротиком, но остальные схватили меня. Я воззвала к Исиде, и, думаю, она накинула на меня некий волшебный покров, поскольку враги вдруг повалились передо мной на землю с криками:

— Это не женщина, это богиня!

Однако я оказалась отрезана от нашего войска и окружена, а многие мои соратники были убиты.

Меня обступили враги, взяв в кольцо обнаженных мечей. И тут, в сопровождении верных воинов, появился мой отец на своем белом дромадере по кличке Ветер Пустыни. Они прорвали кольцо, и началась лютая сеча. Мой отец упал, пронзенный копьем греческого военачальника. Я увидела это и, обезумев от ярости, бросилась на командира наемников, проткнула ему дротиком горло, и он тоже упал. Тут поднялся крик, и войско фараона рассыпалось, кинувшись к кораблям. Некоторым удалось достичь их, но большинство наших врагов либо остались лежать на берегу, либо попали в плен.

Так закончилось это сражение, и таким получился ответ, который отправили мы из Озала Нектанебу. После того как по вине фараона был убит мой любимый отец, я возненавидела Египет, и не только Египет, но также Кипр и Сидон, на чьих кораблях прибыло сюда египетское войско, чтобы напасть на нас. Я поклялась отомстить им всем и в полной мере осталась верна клятве своей.

Когда отца моего не стало, я, дочь Яраба, заняла его место и взялась единолично править нашим племенем, сделав Нута своим советником, и правила достойно. Однако спустя несколько лет возникли новые трудности. К тому времени молва о моей красоте и победе над войском фараона разлетелась по всему свету, отчего еще более, чем прежде, меня стали осаждать с предложениями руки и сердца вожди и цари; и все они едва не сходили с ума, получив отказ. В конце концов неудачливые претенденты словно бы сделались товарищами по несчастью, ибо я сказала «нет» каждому из них — я, которую в зависимости от своей религии они величали и Хатхор, и Афродитой, и именами других богинь, славившихся необычайной красотой. Так вот, несостоявшиеся женихи вошли в тайный сговор и прислали ко мне гонцов с посланием следующего содержания: мой народ обязан выдать меня и отдать в жены одному из них (счастливца определит жребий); в случае отказа каждый из отвергнутых претендентов приведет войско, и все вместе они нападут на нас и перебьют наше племя, не оставив в живых никого, за исключением меня, — я при таком раскладе достанусь в награду тому, кто сможет захватить меня.

Услышав сие заявление, я пришла в ярость и приказала посланникам возвращаться обратно к своим господам с повелением передать им мое гневное «нет». Но когда гонцы отбыли, ко мне пришли старейшины племени и сказали:

— О дочь Яраба, о Айша Мудрая и Прекрасная, мы преклоняемся перед тобой и любим безмерно. Но, с другой стороны, мы также очень любим наших жен и детей и хотим жить, а не умереть. Как можем мы противостоять нескольким царям сразу, ведь людей в племени нашем ничтожно мало? Посему мы молим тебя, Айша, выбрать одного из них себе в мужья, ибо тогда из ревности они, несомненно, уничтожат друг друга, а нас, твоих слуг, оставят с миром. Или же, если ты не желаешь замужества, мы умоляем тебя на некоторое время укрыть где-либо свою красоту, дабы разгневанные цари не явились сюда искать тебя.

Я выслушала и рассердилась: эти трусы ставили собственное благополучие выше моей воли и отказывались биться с теми, кто угрожал мне. И все же, будучи дальновидной, я скрыла свои мысли и сказала, что подумаю и дам им ответ на третий день, считая от нынешнего. Затем я посоветовалась с Нутом, и мы вместе помолились богам — по большей части Исиде, дабы услышать ее предсказания.

Назавтра, еще до рассвета, караван из пяти верблюдов незаметно покинул город Озал и направился к морю.

На первом из тех верблюдов сидел старый купец. На втором ехала молодая женщина — то ли жена его, то ли дочь, то ли наложница, — плотно закутанная в покрывало. Три остальных верблюда везли товары — на первый взгляд самые обычные ковры, хотя на самом деле в ковры те были закатаны несметные сокровища: золото, жемчуга, сапфиры и другие драгоценные камни, которые на протяжении долгих лет собирали, копили на черный день мой отец Яраб и его предки, торговавшие мелким и крупным скотом.

Купцом тем был Нут, жрец и прорицатель, а женщиной — я, Айша. Богатства, как уже упоминалось, принадлежали мне, а верблюдов вели верные люди, служившие прежде моему отцу, а теперь давшие мне нерушимые клятвы верности.

Мы добрались до моря и отправились в Египет на корабле, который я велела приготовить заблаговременно. Побережье Аравии скрылось за кормой еще до того, как нас хватились, поскольку старейшинам я объявила, что обдумывать свой ответ отправлюсь в тайное место. Как слышала я позднее, когда стало известно о моем бегстве, все люди нашего племени горевали и стенали. Понимая, кого они потеряли, мои подданные били себя в грудь и рыдали, хотя, говорят, некоторые ревнивицы ликовали, потому что красотой своей я затмевала их.

Немногим позже цари и вожди, которых я провела, накинулись на моих соплеменников, пытаясь разузнать, где я, но те клялись, что я превратилась в богиню и вознеслась на небо. Некоторые женихи поверили, признавшись, что всегда считали меня отнюдь не простой смертной, однако остальные, умом попроще, заявили, что я наверняка где-то спряталась, и обрушились на мой народ войной, и рассеяли его, пленив многих и продав в рабство.

Дорого дети Яраба заплатили за то, что предали меня, хотя слышала я, что впоследствии они вновь стали великим народом под сильной рукой одного из потомков моего брата, незаконнорожденного сына шейха, и из поколения в поколение поклонялись мне как богине-охранительнице, поверив, что я была не женщиной, но духом, которого боги на некоторое время ниспослали на землю.

Между тем мы с Нутом благополучно прибыли в Навкратис, греческий город на Канопском рукаве Нила, и там остались под видом купца и его дочери, торгующих драгоценными камнями и иными дорогостоящими товарами, приумножая таким образом мое богатство, хотя в этом я совершенно не нуждалась — оно и так было огромным.

Именно здесь я впервые вышла на улицу, укрытая по восточному обычаю чадрой, чтобы спрятать свою красоту от мужских глаз.

Выдавая себя за торговцев, мы с Нутом прожили там чуть больше двух лет, и в то время я изучала историю Египта, традиции и язык египтян, училась читать их рисуночное письмо, которое греки называли иероглифами. Попутно совершенствовала свой греческий и читала работы великих греческих и римских писателей. Кроме того, я училась многим другим вещам, поскольку в начале года, когда фараона Нектанеба, добивавшегося моей руки, уже не было в живых и власть в Египте на некоторое время перешла к узурпатору Тахосу, по слухам сыну наложницы Нектанеба, мы переодетыми предприняли путешествие вверх по Нилу и прибыли в древние Фивы. Делали мы это без спешки, останавливаясь в каждом крупном городе, где нас радушно встречали верховные жрецы различных богов — Амона, Птаха и других, — поскольку этим жрецам Нут с помощью тайных знаков открывал себя. Конечно же, молва бежала впереди, и всякий раз кто-то уже встречал нас, и под защитой стен храма с нами обращались как с высокими гостями, хотя одеты мы были словно скромные странники. Всех этих жрецов мы находили в печали и гневе: богов греческих и даже персидских и сидонских египтяне теперь ставили выше своих собственных, но больше всего гневались служители оттого, что доходы у них отбирали в пользу греческих купцов; если прежде жрецы были очень богаты, то нынче бедствовали, боги оставались без должных пожертвований, а святые храмы ветшали.

Я все запоминала, ибо сердце мое болело лишь об одном — погубить египтян и их союзников, убивших моего отца, которого я так любила; к тому же эта миссия была предназначена мне судьбой. Так что слово здесь, слово там — я раздувала в душах жрецов огонь гнева, намекая на возможность бунта и воцарения в Египте новой династии — династии, как я тогда полагала, первой царицы — служительницы богов, Исиды, сошедшей на землю. План свой я также вкладывала в уста Нута, и встречали мой замысел не сказать чтобы с недоверием, поскольку те жрецы, которым мы поведали мою историю и с которыми поделились откровениями о моем предназначении, уже видели во мне нечто большее, чем простую женщину. «Может ли смертная дева, — невольно спрашивали они себя, — обладать такой красотой и столь глубокими познаниями? Уж не богиня ли она во плоти земной женщины?»

Однако на пути, что я задалась целью проторить, имелся и камень преткновения: каждый их тех верховных жрецов — не важно, поклонялся ли он Амону, Осирису Птаху, Хонсу или кому-то еще из богов, — лелеял мечту самому стать фараоном той новой династии. И вполне могло случиться так, что ревнивые жрецы попросту не сумеют прийти к согласию, что не редкость среди соперничающих священнослужителей.

Наконец мы прибыли в Фивы, где я с изумлением любовалась чудесными храмами, возведенными сотней царей, — величественными сооружениями, каковые ныне, как поведал мне Холли, лежат в руинах, хотя великий зал колонн, среди которых я любила бродить, отчасти сохранился. Также я пересекла тогда Нил и посетила гробницы фараонов.

Стоя под луной в пустынной Долине царей, я впервые задумалась о ничтожности жизни и мирской суете. Жизнь, поняла я, не более чем сон, все ее стремления и радости ничтожны. Взять хоть этих древних царей и цариц; в свое время некоторые из них были поистине великими — люди почитали их и поклонялись им как богам, и, когда монархи протягивали свои скипетры, мир трепетал. А что теперь? Остались одни имена...

Я видела великую царицу, чью гробницу не так давно разорили грабители — не то персы, не то греки. Они размотали мумию, сорвали с нее дорогие украшения и так бросили лежать ее, ту, которая прежде считалась олицетворением мировой роскоши и великолепия, — маленькое почерневшее и высохшее существо, скалящееся из пыли, как мертвая обезьянка, образ настолько дикий и нечеловеческий, что сопровождавший нас жрец, проявив неделикатность, не удержался от смеха. Я запомнила тот смех и впоследствии отплатила ему сполна, хотя бедняга так и не понял, откуда на него свалилось возмездие.

Я, Айша, имею немало грехов на своем счету и в те времена частенько ошибалась, как, наверное, ошибаюсь и нынче. Так, я непомерно гордилась своей красотой и одаренностью, которыми была наделена более щедро, чем любая другая женщина; кроме того, я вспыльчивая, мстительная и ведома лишь своими амбициями. Клянусь, однако, всеми богами на небесах, что никогда я не ставила дух превыше плоти и не желала достичь славы иной, чем слава земная. От плоти мои грехи, ибо ее породила плоть другая, а плоть есть воплощение греха. Однако душа моя безгрешна, потому что явилась на свет от того, что безгрешно, и, завершив свои цели здесь, обремененная знаниями и очищенная страданием, она вновь возвратится к своему первоисточнику. По крайней мере, на этой надежде зиждется моя вера.

Так случилось, что здесь, в Долине царей, я дала себе клятву поклоняться Богу (потому что все боги есть один единый Бог) и использовать мир земной как лестницу, по которой я смогу вознестись поближе к Его престолу.

Я поклялась в этом, призвав в свидетели старого Нута, однако заметила, что он лишь покачал своей мудрой головой и едва заметно улыбнулся. Возможно, хотя я забыла об Афродите и зове плоти, сам он помнил об этом; не исключено, что пророк, которому открыто будущее, уже тогда что-то угадал в моей судьбе, однако открыть сие ему дозволено не было. В то время я также ничего не ведала ни о том бессмертном Великом огне, что обитает в пещерах Кора, ни о его губительных дарах. И уж тем более не знала я, что сам Нут по воле богов был потомственным Хранителем огня.

Из Фив мы отправились вверх по течению, к Филам[89] и Элефантине[90], где находилось святилище Матери Исиды и где недавно почивший Нектанеб, первый фараон этой династии (тот самый, что хотел насильно взять меня в жены), начал строить непревзойденной красоты храм этой богини. Сооружение сие завершил к сроку его сын Нектанеб Второй, с котором судьба впоследствии свела нас и которого именно мне было суждено отправить в небытие.

Здесь я целый год томилась в последних приготовлениях к тому, дабы полностью посвятить себя богине. Я постилась, очищала свое сердце и проходила различные испытания. И наконец, как-то раз, пребывая в одиночестве, я даже как бы умерла, и опустилась в пучину смерти, и пролетела через залы Смерти, преследуемая ужасными видениями, пока не узрела — или мне это почудилось? — богиню во всем ее величии и, пав к ее ногам, не лишилась чувств. Большего сказать я не могу даже сейчас, когда с того святого часа страхов и триумфа уже минуло более двух тысяч лет.

А когда я пришла в себя, то вот какие слова запечатлелись у меня в голове, хотя до сих пор не ведаю, от кого услышала их — от богини, которую я как будто бы видела, или же от некоего духа:

«Далеко на юге Ливии, в стране за Землей Пунт[91], лежит древний город, откуда пришла моя вера, и было сие еще до того, как в Египте появились люди. Туда, о Дитя Исиды, ты принесешь ее вновь, и там ты осенишь ее дыханием своим и сохранишь живой святую искру, каковая в конце концов обречена угаснуть на земле посреди тех северных снегов, на которые еще не ступала нога ни одного уроженца юга. В том краю, Дочь моя, в пустынной и разоренной стране, тебя радушно встретит Нут, мой Пророк. Там он поставлен охранять Дверь жизни, через которую ты, единственная из смертных женщин, пройдешь. Там ты обагришь свои руки кровью и там же, в одиночестве посреди гробниц, обливаясь слезами раскаяния, смоешь грехи свои. А еще из семени, что посеешь в огне в лоне мира, пожнешь ты жатву на горных вершинах посреди снегов».

Вот что я запомнила крепко-накрепко, когда проснулась, вернее, очнулась от обморока после ночи испытаний. Позже я повторила слова сии Нуту, своему наставнику, умоляя раскрыть их смысл, чего он, однако, так и не пожелал — или не смог — сделать. Правда, старик рассказал, что далеко на юге и в самом деле есть большой город, ныне разрушенный и малонаселенный, куда еще за тысячи лет до возведения пирамид пришли праотцы египетского народа. Также он сказал, что знает, как добраться в тот город морем и посуху, хотя и умолчал, откуда сие ему известно. Не объяснил он и остальные непонятные места из того сна. И все же, когда я изрядно утомила его вопросами, Нут рискнул предположить: возможно, богиня имела в виду миссию, которая будет возложена на меня после разорения или упадка Египта, — нести ее веру назад, к истоку, и там основать великую нацию служителей ее культа. Что же до Двери жизни, через которую я единственная могу пройти и стражем которой якобы поставлен он сам, и «северных снегов», то Нут объявил, что не знает, что сие означает, но выразил надежду, что в свое время все непременно выяснится.

Обо всем этом Нут говорил с некоторой беспечностью, как человек, который успокаивает испуганного ребенка, словно желая заставить меня думать, будто бы мне лишь приснился дурной сон. И я позволила убедить себя, поскольку таков подход человечества в отношении вещей, которые оно не в состоянии увидеть или потрогать руками, какими бы реальными эти вещи ни казались в час их познания.

Однако теперь, когда миновали две тысячи лет, я знаю, что видение то было пророческим. Разве нет на свете древнего города под названием Кор, где мне и впрямь суждено было найти Дверь жизни, которую сторожил Нут? Разве не грешила я там и не смывала от поколения к поколению кровь с рук своих, обливаясь слезами горького раскаяния, а потом не искупала тот грех тяжкой потерей, и позором, и муками душевными? И наконец, разве я не пожинаю на горных вершинах, посреди северных снегов, куда дух перенес меня, урожай слез, все еще держа в руках тлеющие угольки веры в то всепобеждающее Добро, что нам, жителям Древнего мира, было известно как Вселенская Мать Исида, которой я присягнула в храме на острове Филы?

Однако достаточно об этих вещах — время поговорить о них еще придет.

Однажды в храме Исиды на Филах появился незнакомец. С вершины пилона, куда я пришла помолиться в одиночестве, я увидела, как он высадился на берег острова, и издалека разглядела, что человек тот напоминал бога, хотя и явно был воином: облаченный в доспехи по греческому обычаю и в наброшенном на плечи простом плаще с капюшоном. На некотором расстоянии от храмовых ворот он остановился и посмотрел вверх, будто что-то привлекло его взгляд ко мне, стоявшей высоко над ним на верхушке пилона. Лицо мужчины я рассмотреть не могла из-за теней, отбрасываемых высокими стенами, за которыми садилось солнце, зато сам он, несомненно, отчетливо видел мой силуэт, как будто окутанный золотистой вуалью вечернего солнца, хотя лицо мое оставалось от него скрыто: свет лился у меня из-за спины. Во всяком случае, воин остановился и постоял немного, как бы в удивлении, подняв голову и глядя прямо на меня, а затем отвернулся и проследовал в храм, сопровождаемый людьми, которые несли его пожитки.

Верно, паломник, решила я, а затем обратилась мыслями к другим делам, вспомнив, что поклялась не иметь с мужчинами ничего общего. В тот день впервые, сама того не ведая, я узрела Калликрата во плоти, а он увидел меня. Признаться, частенько впоследствии я думала, что в обстоятельствах той встречи таилось некое завуалированное предостережение.

Ведь разве не стояла я высоко над ним, в ослепительном сиянии небесного золота, и разве не находился он сам далеко внизу, в сумраке теней, павших на бренную землю, так что разделяло нас непреодолимое расстояние? И разве не оставалось оно таким же на протяжении веков, хотя ведь теперь я уже не на верхушке пилона в величии духа и он уже не настолько ниже меня, окутанный тенями плоти? Но поскольку великая тайна, разделяющая нас, пока еще скрыта от Калликрата, разве не должна я снизойти на землю, коли уж нам суждено встретиться, оставив свет и упоенность своим высоким положением, чтобы покорно пойти вместе с ним в ту тень? И разве не происходит сплошь и рядом нечто подобное между теми, кто любит: положение одного много выше, но тем не менее крепкая нить любви по-прежнему связывает обоих вместе и тянет друг к другу, неизбежно поднимая одного или же опуская другого?

Мужчина прошел в храм. В тот вечер я узнала, что это командир греческих наемников, человек благородных кровей, много уже повоевавший, несмотря на свою молодость, и совершивший немало великих дел. Имя его Калликрат, и нынче прибыл он искать совета у богини, привезя с собой ценные подарки: золото и восточные шелка — трофеи, добытые в сражениях.

Я спросила, почему такой человек ищет мудрости Исиды, и услышала ответ: потому что сердце его пребывает в сильном смятении. Рассказывали, будто Калликрат этот жил при дворе фараона и верно служил ему, но однажды случилось непоправимое: он поссорился со своим родным братом и убил того. И вот, говорили люди, с тех пор сей страшный грех так терзал душу воина, что привел его в объятия Матери Исиды в поисках прощения и утешения, которые он искал, но так и не получил ни у одного из греческих богов.

Вновь спросила я праздно: за что же Калликрат убил своего близкого родственника? Ответ был таким: все произошло из-за некой высокородной девицы, которую они оба любили, а потому бились из ревности, как это водится у мужчин. По суровым военным законам греков Калликрату за поединок тот грозила смерть, поэтому он бежал. Скандальная история сия запятнала имя знатной девицы, и Калликрат, покинув свет, прибыл сюда, дабы молить милосердную Исиду излечить его разбитое раскаянием сердце.

Новость немного растревожила меня, но вновь я выбросила ее из головы — разве редко такое происходит в нашем мире? Всякий раз одна и та же история: двое мужчин и женщина или две женщины и мужчина; и кровопролитие, и раскаяние, и не дающие покоя воспоминания, и мольбы о прощении, найти которое столь непросто.

А потому я опрометчиво заметила — о, словами теми я сама напророчила беду! — мол, настанет день и непременно платой за пролитую этим человеком кровь станет его собственная.

Несколько месяцев я не видела грека Калликрата и почти совсем о нем позабыла. Правда, изредка мне все же приходилось слышать о том, что он изучает таинства вместе с моими братьями-жрецами, твердо решив, как рассказывали, удалиться от мира и посвятить жизнь служению Исиде. Нут поведал мне, что Калликрат предельно искренен в своем намерении и продвинулся уже далеко, что, разумеется, радовало жрецов, имевших целью обратить в свою веру тех, кто служит греческим богам, с которыми божества Египта, и прежде всего Исида, враждовали. Поэтому они торопились закончить подготовку новообращенного, дабы как можно скорее связать его с Небесной Царицей неразрывными узами.

Наконец обучение Калликрата завершилось, он выдержал все посты и успешно прошел необходимые испытания. И вот настал час, когда он должен был предстать перед богиней с последней исповедью и принести ей клятву.

Ну а поскольку Исида не спускалась на землю, чтобы встретиться с глазу на глаз с каждым новообращенным, необходимо было во время этой величественной церемонии кому-то, исполненному ее духом, сыграть роль богини. Как нетрудно догадаться, этим «кем-то» стала я, дочь арабского племени Айша. По правде говоря, во всем Египте по красоте, учености и изяществу равных мне было не сыскать, а посему ни одной женщины, достойной носить мантию Исиды, кроме меня, не нашлось. Недаром ведь впоследствии священные коллегии ее служителей в Египте, женщины и мужчины, единогласно выдвинули меня на пост верховной жрицы и дали мне, прежде в их среде титуловавшейся Дочерью Мудрости, новое имя: Исида, сошедшая на землю, или более кратко — Исида. Ведь свое прежнее имя Айша я утаила, дабы не открылось, что я была той самой дочерью Яраба, предводительницей племени, разбившего армию Нектанеба.

Итак, ночью, в назначенный час, меня, облаченную в священную мантию, в головном уборе с двурогой луной и головой грифа, с систром и Крестом жизни в руках, ввели в украшенный колоннами храм и усадили на трон из черного мрамора, возле которого имелась скамеечка для ног в форме круглого символа нашего мира.

Выучив свою роль и затвердив древние священные слова, каковые предстояло произнести во время церемонии, я некоторое время сидела, гадая, может ли сама Исида выглядеть более величественной и красивой. Жрецы и жрицы, увидевшие меня такой, выстроились вокруг трона и преклонили передо мной колени, словно я и есть богиня, чему на самом деле многие из них в тот момент наполовину верили.

Так сидела я в лунном свете, лившемся с высоты зала без крыши, а высеченные из мрамора боги наблюдали за мной неподвижными глазами.

Наконец я услышала звук шагов, и появилась жрица и набросила на меня белое покрывало целомудрия, расшитое золотыми звездами, которое до урочного момента должно скрывать Исиду от ее новообращенного почитателя. Жрица удалилась. И вот, закутанный в темный с капюшоном плащ, символизировавший презренную плоть, которая вот-вот будет отвергнута, скрывавший не только лицо, но и всего его с головы до ног, вошел этот неофит, ведомый двумя жрецами: один держал Калликрата за правую руку, а другой за левую. Я обратила внимание на эти его руки, потому что они казались призрачно-белыми на фоне черного плаща, и даже в неверном лунном свете мне удалось разглядеть, насколько они красивы: длинные, худощавые, сильные, но изящные; а кисть правой была чуть шире, как у всякого воина, подолгу сжимающего оружие.

Жрецы подвели грека к входу в храм и шепотом велели преклонить колени на скамеечку для ног, поднести дары и исповедаться богине, как его учили. Затем они удалились, оставив нас вдвоем.

Повисла тишина, которую я наконец прервала, прошептав:

— Кто явился навестить Вселенскую Мать в ее земной святыне и о чем молитва его Царице Небесной и Земной?

Хотя говорила я ласково и тихо, добросердечность моих слов как будто испугала грека, а может, он поверил, что и в самом деле стоит перед богиней. Во всяком случае, когда он стал отвечать, голос его дрожал:

— О святая Владычица, в миру меня звали Калликратом Красивым. Но жрецы, о Владычица, дали мне новое имя — Возлюбивший Исиду.

— И что же намерен ты сказать богине, о Возлюбивший Исиду?

— О всевечная Царица, я здесь, чтобы поведать о своих грехах и испросить у богини прощения за них, после того как прошел все испытания и снискал одобрение ее слуг. Если будет на то воля Исиды, я должен принести клятву, посвятив себя всецело и навеки любви и служению ей — ей одной, и никому другому на небесах или на земле.

— Поведай же мне о грехах своих, о Возлюбивший Исиду, дабы я взвесила их и сказала, могут ли они быть прощены или же нет, — ответила я предписанными ритуалом словами.

И Калликрат рассказал мне историю, от которой я залилась краской под своим покрывалом, поскольку все в ней было о женщинах, и никогда прежде не знала я, какими распутными могут быть греки. Также рассказал он мне о мужчинах, которых убил на войне, причем одного из них — в сражении против моего племени. Ну не странно ли, что Калликрат, участвовавший в той битве еще совсем мальчишкой, сумел сразить великого воина? Эти убийства, однако, я в расчет не приняла, потому что жертвами были враги — либо его самого, либо дела, которому он служил.

В мрачной и суровой тишине слушала я, отметив для себя, что, если не брать во внимание эпизоды беспечной любви и схваток, мужчина, стоявший передо мной, казался вполне безгрешным, поскольку в делах его полностью отсутствовала подлость или предательство. Более того, он производил впечатление человека, в котором дух поборол плоть, но который, как бы крепко ни путались его ноги в губительных силках земли, время от времени возводил очи к небесам.

Наконец Калликрат умолк, и я спросила:

— Ты закончил перечислять свои грехи? Только говори правду и не смей ничего скрывать от богини, которая видит все.

— Нет, о Владычица, — ответил он. — Рассказ о самом худшем из моих грехов еще впереди. Я прибыл в Египет, будучи капитаном греческой стражи, охраняющей дворец фараона в Саисе. Со мной также приехал и мой единокровный брат — у нас с ним один отец. Мы вместе росли, и я очень любил брата, а он любил меня. Он был доблестным воином и прекрасным человеком, хотя некоторые считали, что моя внешность более привлекательна. Звали его Тисисфен, что в переводе с греческого, моего родного языка, означает Мститель. Так его назвали потому, что наш отец, у которого я был первенцем, хотел, чтобы брат, когда вырастет, отомстил персам за его отца по имени Калликрат, красивейшего из спартанцев, когда-либо родившихся на свете. Его подло убили накануне битвы при Платеях, когда он помогал великому Павсанию принести жертву богам. Так вот, этого Тисисфена, моего брата, я собственноручно лишил жизни.

— За что же ты убил его?

— Была при дворе фараона одна девица царской крови, красавица, каких свет не видывал и вряд ли когда увидит... Не спрашивай ее имени, о Владычица, хотя тебе оно, конечно, уже известно. Эту девушку мы с Тисисфеном заметили одновременно и по воле Афродиты оба полюбили. Так случилось, что ее расположения добился именно я, а не мой брат. За нами шпионили: поползли слухи; тень пала на доброе имя той благородной девицы, ведь ей, когда она станет достаточно взрослой, суждено было стать женой царя из далекой страны, за которого ее уже просватали. Дабы спасти свое доброе имя, моя возлюбленная все опровергала, и то же самое должны были сделать мы с Тисисфеном. Она поклялась, что между нею и мною ничего не было, и, чтобы доказать это, отвернулась от меня к моему брату. Я случайно застал их вдвоем в саду. Она сорвала цветок и протянула ему, а он поцеловал руку, державшую этот цветок. Завидев меня, девушка убежала. Я же, рассвирепев от ревности, ударил любимого брата по лицу и заставил драться со мной. И мы бились. Тисисфен защищался, но как-то слабо и неохотно — словно ему было все равно, чем закончится наш поединок. Я сразил его. Поверженный брат лежал у моих ног, но, прежде чем умереть, заговорил. «Плохо дело, — сказал он. — Знай, Калликрат, брат мой любимый, то, что ты увидел в саду между той благородной девой и мною, было всего лишь постановкой, имевшей целью спасти вас обоих; я намеревался принять на свои плечи тяжесть твоего прегрешения перед законом этой страны, ибо и она молила меня об этом, и сам я того желал. Что я и сделал, за что и пострадал — ты убил меня, хотя во время нашего поединка я дважды мог сразить тебя: ослепленный яростью, ты отчасти позабыл свое искусство владения мечом. Теперь все решат, что ты застал меня домогавшимся этой девицы царской крови и, следуя своему долгу, вполне заслуженно убил меня и что на самом деле любил ее я, а вовсе не ты, как говорили люди. Но, признаюсь тебе, я и правда люблю деву сию и рад умереть, потому что именно к тебе обратилось ее сердце, а не ко мне, а еще потому, что тем самым я спасаю вас обоих... Но знай также, Калликрат, брат мой, что в час кончины боги наделили меня мудростью и даром предвидения, и я говорю тебе: ты поступишь верно, если, отринув мысли об этой даме и всех прочих женщинах на земле, найдешь покой в объятиях богов, иначе великая беда обрушится на тебя: все из-за той же проклятой ревности найдет тебя смерть такая же, как и меня самого. А теперь давай мы с тобой, оба жертвы Судьбы, поцелуем друг друга в лоб, как частенько делали, когда еще детьми играли на прекрасных полях Греции, не помышляя о смерти, и простим друг друга, понадеявшись встретиться когда-нибудь в царстве теней».

И вот мы обнялись, и мой брат Тисисфен испустил дух у меня на руках, и, глядя на него, я в тот миг хотел лишь одного — оказаться на его месте. Затем я повернулся, чтобы уйти, но тут меня разыскали солдаты из нашего отряда и увидели, что я убил родного брата. Несомненно, меня бы предали суду не потому, что мы с Тисисфеном устроили поединок, а потому, что он был старше меня по званию, и я, подчиненный, осмелившийся поднять на него меч, согласно греческому закону заслуживал смерти. Однако, прежде чем я успел предстать перед судом, несколько солдат из числа тех, кто любил меня и полагал, что я совершил справедливое возмездие, тайно вывели своего командира из лагеря, вручив все драгоценности, добытые мною на войне, и посоветовав надежно скрыться до тех пор, пока история сия не позабудется. О Царица, я не желаю возвращаться! Нет, я решил остаться здесь и сполна заплатить за свой грех! Да и в любом случае в Египте мне не простят убийства.

Он вновь помедлил, и я, Айша, облаченная в наряд богини, спросила:

— И как же затем поступил ты, который смог убить своего брата ради женщины?

— О Божественная, сознавая, какая беда грозит мне, я бежал туда, куда не смогут дотянуться руки ни египетского фараона, ни командующего греческими наемниками. Не мешкая и не обмолвившись даже словом с той высокородной девой, что толкнула меня на столь страшный грех, я бежал вверх по течению Нила.

— Почему ты отправился вверх по Нилу, а не вернулся к своему народу, о грешник из грешников?

— Потому что сердце мое разбито, Владычица, и я хотел искать милосердия и прощения Исиды, чьи заповеди уже изучил, и стать ее жрецом. Я знаю, что посвятившие себя Исиде не должны смотреть на женщин, вот и я впредь, начиная с этого часа и вплоть до самой смерти, буду жить целомудренно и не взгляну ни на одну из них, поскольку женщина запятнала мои руки кровью брата и я всем сердцем ненавижу ее.

И тогда я, Айша, поинтересовалась:

— Каким богам ты поклонялся, прежде чем твое сердце повернулось к Исиде, Небесной Царице?

— Я поклонялся богам Греции, и в первую очередь Афродите, богине любви.

— Хорошо же она отплатила тебе за твою службу, сделав убийцей родного брата, а прежде ослепив глаза твои! Итак, ныне ты отрекаешься от этой распутницы Афродиты?

— Да, Владычица, я отрекаюсь от нее навеки. Никогда больше я не склонюсь пред ее алтарем и не взгляну на земную женщину с любовью. В надежде, что грехи мои могут быть прощены, здесь и сейчас я присягаю Исиде как ее преданный жрец и слуга. Здесь и сейчас я вымарываю имя Афродиты из своего сердца; более того, я отвергаю ее дары и попираю воспоминания о ней ногами, что стремятся наконец нести мою душу к примирению.

Так говорил этот человек, голосом дрожащим и искренним, а затем умолк. Глубокая тишина воцарилась в священном храме. Сказать по правде, у меня, Айши, как и у любой женщины, поспешные клятвы вызывали сомнения, но как слуга богини я приготовилась древними священными словами жаловать этому страждущему прощение и открыть его беспокойному сердцу двери непорочности и вечного упокоения.

И вдруг в той возвышенной тишине я отчетливо услышала серебристый смех — негромкий и нежный, лившийся будто бы с небес, однако слишком тихий, чтобы наполнить помещение храма. Я огляделась вокруг, но не увидела ничего. Похоже, грек тоже слышал этот смех: он встрепенулся, оглянулся и затем вновь уронил голову на руки.

Чей же это был смех и откуда он прилетел? Неужели этой распутницы из Пафоса?.. Нет, не может быть, да и не в ее было силах помешать завершить начатое мне — облаченной в этот час в одеяние Исиды и наделенной могуществом богини.

— Слушай, о человек, нареченный в миру Калликратом, — сказала я. — От имени Исиды, Вселенской Матери, богини добродетели и мудрости, говоря ее голосом и преисполненная ее духом, я смываю с тебя все былые грехи и принимаю тебя в услужение как ее жреца, обещая тебе вечные блага за порогом земной жизни. Сперва принеси мне клятву нерушимую, а затем подойди ближе, дабы я могла поцеловать твое чело, признавая тебя рабом, возлюбившим Исиду, с этого дня и до той поры, пока луна, ее небесный трон, не канет в небытие.

Говоря все это, медленно роняя слова одно за другим, как кающийся грешник роняет на землю слезы, я произнесла клятву, которую даже сейчас не могу здесь написать.

Сия грозная клятва навеки связывала того, кто принес ее, исключительно с Исидой: если забыть ту клятву или пренебречь ею, это неминуемо навлечет на отступника вечное проклятие смерти в этом мире и несчастья во всех грядущих мирах до тех пор, пока медленными шагами, с пронзенным сердцем и сбитыми в кровь ногами, он вновь не вскарабкается на святую высоту праведности, с которой прежде рухнул.

Наконец все закончилось, и Калликрат устало проговорил:

— Клянусь! Со страхом и трепетом — но клянусь!

Я подозвала грека при помощи систра, маленькие колокольчики которого тоненько пропели уже знакомую ему мелодию; он подошел и преклонил передо мной колени. Я возложила на его голову Крест жизни, и благословила нового жреца Исиды, и приложила крест к устам Калликрата, и наделила его мудростью, а затем приложила к его сердцу и подарила существование на тысячи тысяч лет. Все это я сделала от имени и волею Матери Исиды.

Настало время последнего ритуала — обряда поцелуя, которым Мать приветствует свое перерожденное духом дитя. В этот последний важный момент сверху на меня неожиданно упал свет: уж то ли с небес, то ли это был трюк наблюдавших за нами жрецов — не знаю, но в строгом сумраке храма мягко засветились мое блестящее одеяние и украшенный драгоценностями головной убор. В то же мгновение я коснулась своего покрывала, и оно упало к ногам, и лицо мое приласкал лунный свет, сделав его еще прекраснее и загадочнее в обрамлении струящихся волос.

Новый рукоположенный жрец поднял склоненную до этого момента голову, подставляя мне чело для приветственного поцелуя, и капюшон скользнул ему на плечи. Лунный свет упал и на его лицо — красивое, как у статуи греческого бога, с тонкими правильными чертами, большими глазами, в ореоле мелких золотистых кудрей (Калликрата еще не обрили) над высоким и мускулистым телом воина. Да уж, никогда в жизни не видела я более красивого мужчины.

Клянусь Исидой! Я знала его лицо — то самое, что с детства преследовало меня, не давая покоя, то самое, что часто видела во сне о чертогах небесных, лицо мужчины, который в том сне поклялся стать моей второй половиной. О, я ни на мгновение не сомневалась, что это был тот самый человек, и, глядя на него, поняла: вот оно, проклятие Афродиты, уже падает на меня, и впервые тогда почувствовала в себе безумное кипение смертной плоти. Да, дух мой дал трещину и рухнул, как кедр от удара молнии, и страсть охватила меня всю, до кончиков ногтей. Я, жрица Исиды, горделивая и непорочная, потеряла себя, словно какая-нибудь крестьянка в объятиях любимого.

А он — он тоже! Калликрат увидел меня, и взгляд его переменился: священный пыл в глазах растаял, уступив место чувству... земному и плотскому, и как будто фатальному. Все было так, словно он тоже помнил... только вот не знаю, что именно.

Могучим усилием воли, сознавая, что глаза богини и, возможно, ее жрецов пристально наблюдают за нами, я поборола себя и с колотящимся сердцем и бурно вздымающейся грудью нагнулась, дабы запечатлеть на его челе ритуальный поцелуй. Однако... Сама не понимаю, как сие вышло — мой ли то был промах, его ли, а быть может, и нас обоих, — но коснулась я не лба, а губ Калликрата, всего лишь легонько коснулась, не более того.

Пустяк, казалось бы, мелочь: в мгновение ока пришло и ушло, однако для меня то мгновение стало всем, потому что, пока длился сей миг прикосновения, я нарушила свои священные клятвы, а новообращенный, только что присягнувший в служении богине, — свои. Что же побудило нас к этому? Не знаю, но вновь мне показалось тогда, будто слышу я знакомый смех, негромкий и ликующий, и подумалось мне, что люди — всего лишь забава для неукротимой силы, более могучей, чем мы сами и чем все клятвы, которые смертные приносят богам или друг другу.

Я подала знак, взмахнув скипетром. Новоиспеченный жрец поднялся с колен, поклонился и отошел на несколько шагов назад, оставив меня гадать: чей же он служитель — Исиды или Афродиты. Тишину нарушило пение хора вдалеке. Пришли жрецы и увели Калликрата, теперь он останется вместе с ними до самой смерти. Церемония завершилась. Свита моих помощников, выстроившихся у статуй богинь Хатхор и Нут, сопроводила меня из храма. С меня сняли церемониальное облачение, и вновь я из богини стала женщиной и, как простая смертная, упала на диван и долго и безутешно рыдала.

Ибо разве при первом же искушении сердца не нарушила я закон, предав доверие той, которая, как я затем поняла, есть, была и будет вовеки той, чей покров не приподнимал ни один смертный мужчина, Матери солнца и всех звезд небесных?

Никто не ведал о моей ошибке. Однако сама я о ней знала, а что ведомо одной душе, то станет известно всем, поскольку один — это все, а все — это один. Более того, о промахе моем теперь узнало То, что дает жизнь душам, То, откуда они выходят и куда опять возвращаются, чтобы выйти вновь, — так учил в своих сочинениях великий философ Платон, умерший задолго до моего рождения. Я уж не говорю про злополучного жреца Калликрата, подтолкнувшего меня к этому преступлению и ставшему моим сообщником и соучастником. Меня сжигал стыд, я была подавлена — я, считавшая себя чище горных снегов (да, именно такой я и была тогда, и к этому часу таковой же и осталась).

Вскоре муки мои сделалась невыносимыми. Я пошла к Нуту, верховному жрецу Нуту, своему учителю и духовному наставнику, и в тайном месте, встав на колени, поведала ему обо всем.

Нут выслушал меня с легкой улыбкой на морщинистом лице и сказал:

— Дочь моя по духу, в искренности своей ты лишь раскрыла мне то, что я и так знал... не важно откуда. А теперь успокойся. Нет вины на тебе или даже на этом новоиспеченном жреце, угодившем в тот же капкан. Ты поклоняешься Исиде, как и я, но что есть Исида, которую мы на земле рисуем в нашем воображении самой восхитительной из всех женщин? Разве не сама Природа, Вселенская Мать, соединяющая в себе частички и черточки всех богов и богинь? Верно, Исида враждует с Афродитой, но разве это не означает, что на самом деле она враждует сама с собой? И разве мы, люди, не такие же, как Исида? Разве мы, если не все, то многие из нас, вылепленные по единому образцу, не воюем сами с собой? Поверь, дочь моя, человеческое сердце — это широкое поле битвы, где высокие и низменные наши страсти борются между собой духовными копьями и стрелами, пока одна сторона не одержит победу и не поднимет стяг добра либо зла, Исиды либо Сета. Только в борьбе рождается совершенство; существо, которое никогда не боролось, есть существо мертвое, и от него нечего ожидать. Руда должна быть расплавлена в огне, но большая часть ее обращается в шлак, то есть в отходы, которые предназначены на выброс. Не познай никогда руда огня, не было бы чистого золота, дабы украшать чело небесное, не было бы даже меди и железа, из которых куются мечи воинов. Посему возрадуйся: ты познала боль огня.

— Учитель мой, — ответила я, — и повелитель мудрости, единственный, перед кем преклоняет колено Айша, твои слова правдивы и утешительны, но прошу тебя, задумайся и, если дозволено, истолкуй мне эту загадку. Мне приснился сон о годах, предварявших мою земную жизнь, я уже рассказывала тебе о нем. Мне снились небесные чертоги и две богини, мерящиеся силами друг с другом, и я получила во сне приказ навлечь несчастья на тех, кто предал одну богиню и переметнулся к другой. Но коли обе они и впрямь части единого целого, зачем же тогда мне был отдан сей приказ?

— Дочь моя, в том сне тебе предписали быть Мечом Возмездия не потому, что египтяне отвернулись от одной части святого союза к другой его части, а потому, что они погрязли в разврате и безверии, стали поклоняться не богам, но самим себе в погоне за ничтожным и сиюминутным, позабыв о возвышенном. Таков мой тебе ответ, однако о том, что правда, а что неправда в твоем видении, я умолчу. Возможно, это всего лишь сон.

— Возможно, Учитель. Однако в том сне, пророческом или нет, я также увидела лицо человека, а затем спустя некоторое время я, облаченная Исидой, вновь узрела то лицо в храме и узнала его, а еще поняла, что наши с ним судьбы переплелись. Как объяснить такое?

— Дочь моя, кто мы такие, чтобы разгадывать загадки Судьбы, — мы, не ведающие, когда и откуда пришли, кем или чем были прежде и кто мы есть сейчас? Может статься, на тебя возложена некая миссия в отношении духа, облаченного в плоть того мужчины. Не исключено, что твое предназначение — возвысить тот дух, но сделать это, поправ себя. Если так, скажу, что в конце концов ты поднимешься снова и вознесешь его вместе с собою.

Нут умолк, молчала и я, преклонив колено, размышляя над его пророчеством. Старец заговорил снова:

— Ты будто бы слышала чей-то смех в храме, однако не было там никого и ничего, кроме смеха зла в твоем собственном сердце, насмешливого и торжествующего. С подобным смехом ты, наверное, столкнешься еще много раз, но, пока ты можешь слышать его и раскаиваться, не бойся и не отчаивайся. Коль слух души слабеет, значит близка кончина; пока душа слышит, надежда живет. Тем, кто продолжает бороться, падение не грозит. Судьба управляет каждым из нас, однако при этом нам дана сила упорным трудом заработать искупление грехов, то есть спасение. Я все сказал. Не спрашивай более ничего.

— Каким будет наказание, Учитель? — спросила я.

— А вот каким, дочь моя. Некоторое время не смотри на этого человека. Я говорю «некоторое время», потому что, выслушав тебя, понял, что его и твоя судьбы и впрямь переплелись. Вот тебе мой наказ: вскоре я отправляюсь в дальний путь в страны, что лежат за морями, и ты поедешь со мной. А сейчас ступай отдыхать и в отдыхе том найди забвение.

И я ушла, озадаченная, однако успокоившаяся, хотя поняла, что святой Нут не открыл мне всего, да что там, не сказал даже половины. Ведь зачастую тем, кому боги даруют видение, они запрещают рассказывать об этом, иначе получится как в старой еврейской притче: люди отведают плодов с древа познания и пристрастятся к ним. Или, возможно, провидцы хранят молчание потому, что откровение приходит к ним на языке, который они не могут трактовать словами, понятными непосвященному. Как, например, это происходит со мною нынешней.

Вскоре я и мой учитель Нут покинули Филы и, вновь под видом купца и его дочери, отправились в путешествие по Нилу. С тех пор никогда не видели мои глаза этого острова и его священного храма, который, по словам побывавшего там Холли, ныне лежит в руинах, лишь устоявшие колонны торчат там и здесь среди каменных обломков. А еще Холли говорит, что его народ, который сегодня правит той страной, намеревается затопить его водами Нила с целью расширить и обогатить земли в нижнем течении реки. В этом мне видится некая аллегория: храмы Исиды утонули и хранившиеся в них знания потеряны ради того, чтобы стало больше еды для прокорма простого и темного люда. Однако в чем же смысл — ведь если станет больше еды, значит больше людей прибудет потреблять ее, таких же простых и невежественных, в то время как Исиду и ее мудрость поглотит речной ил? Так было всегда в Египте, и, конечно же, не только в нем одном, — таков закон природы. Обилие пищи плодит массы людей, и там, где падаль, там и мухи, в то время как в пустыне нет ни того ни другого. И все же я полагаю, что пустыни и те немногие, кто странствуют по ним под солнцем и звездами, намного ближе к Богу.

И вот я и учитель мой Нут взошли на борт корабля. Мы посетили дальние страны с целью ознакомиться с их устройством и набраться мудрости. Мы побывали в Риме, в ту пору разбивавшем свои оковы и делавшем первые шаги к величию. Великим народом были римляне, и Нут в одном из своих пророчеств поведал мне: придет день, когда они станут править миром. Или, может, это я сама, оценив их по достоинству, сказала сие Нуту — не уверена. Во всяком случае римляне пришлись мне не по душе из-за их грубого нрава, незнания искусств, а также любви к власти и наживе. Поэтому я, как только изучила их язык и политику, сразу же перешла к другим темам.

Мы прибыли в Грецию и пожили там немного, изучая философию и другие науки. Греков я очень полюбила, потому что они были красивы и умели вызывать к жизни красоту из всего, к чему прикасались. А еще эллины отличались отвагой, бросили вызов могущественной Персии и, не будь они так разрозненны, могли бы править всем миром. Но не было единства среди мелких правителей — каждый рвал глотку другому, так что в конце концов все они оказались разбиты; да, такова была их судьба. Кроме того, греки поклонялись богам, которых сотворили по своему образу и подобию, со всеми недостатками людей, только более великим и более скверным; мифами о своих богах они забавляли детей, что, по-моему, довольно странно для народа, дающего миру знаменитых философов и поэтов. Но ведь эти боги пришли к грекам от их отцов и дедов, и трудно стряхнуть ярмо прежней религии, пока не появится бог новый, более могущественный и не разобьет старого молотом войны.

Именно здесь, в Греции, я позировала самому прославленному скульптору, ваявшему статую Афродиты. Вернее, он стремился создать образец совершенной женственности, и я захотела, чтобы у этого мастера, который нравился мне, осталась единственная безупречная модель для его будущих работ. В благодарность за помощь он благословил меня, назвав статую «Красота истинная». Однако когда я некоторое время спустя навестила его, то обнаружила, что скульптор переименовал свое творение в Афродиту.

Я рассердилась, не желая, чтобы мое очарование приписывали врагу моему и Исиды, которой я служила, и спросила у ваятеля, почему он так поступил.

Он ответил, заметно смущаясь: потому что видел сон, в котором эта распутница грозила ему слепотой, если он не даст ее имени столь божественным лицу и фигуре. Помимо этого, будучи рабом своих суеверий, скульптор, не сумев удержаться от слез, молил меня: мол, пусть все так и останется, иначе ему придется разбить статую да вдобавок, как он опасается, его лишат зрения. Я пожалела мастера и в знак прощения протянула ему для поцелуя руку.

Вот так бесстыдница Афродита, нарядившись в чужую красоту, на протяжении многих веков собирала дань восхищения миллионов глаз. Ну и пусть, ведь то, что она украла, — лишь частичка истины. Ни одному скульптору, каким бы гениальным он ни был, не по силам создать идеальный образец из холодного камня.

Из Греции, все так же под видом купца и его дочери, мы направились в Иерусалим, якобы с целью торговать жемчугом и драгоценными камнями. Там я намеревалась изучать религию иудеев, о которой столько слышала. «Город мира» — так в прежние времена его называли египтяне, однако нигде в целом свете не приходилось мне видеть города, в котором мира как такового оказалось бы столь мало. Свирепы ликом и задиристы были те иудеи; к тому же они отличались мстительностью и постоянно воевали, открыто или тайно, друг с другом. Сей избранный народ, как они себя именуют, преисполнен ненависти, особенно к чужестранцу, шагнувшему в их ворота. Торговать с ними было неимоверно трудно, поскольку тот, кто вступал с иудеями в сделку, всегда оставался внакладе; хотя меня, пришедшую в Иерусалим за их философией, а не за их золотом, это ничуть не волновало.

Я с головой окунулась в изучение судьбы иудейского народа и обнаружила, что их Бог, как они называют Его, практически так же лют, как и Его почитатели. Добавлю при этом, что Бог у них один, а не много, он же истинный Бог, поскольку иначе как бы удалось Его пророкам так замечательно написать о Нем? Более того, иудеи верили, что Он сойдет на землю и поведет их завоевывать мир. И Бог сей, поведал мне Холли, и впрямь однажды сделал это, хотя и не совсем так, как иудеи мечтали: Царь Небесный, который пришел, готов был повести их, но только на завоевание зла, обитавшего в сердцах людей, и к знанию того, какой должна быть жизнь, во что они верили слабо. Поэтому иудеи жестоко расправились с Ним, казнив как злоумышленника, а то, что ныне принято миллионами, они по-прежнему отвергают.

Я проповедовала этим людям, потому что сердце мое болело при виде их жертв. Да, я читала им проповеди и наставляла их против кровопролития, рассказывая о высшей философии доброты и милосердия. Какое-то время они слушали меня, а затем, подобрав с земли камни, стали швырять ими в меня, и, не будь я и Нут под защитой Небес, нас бы забили насмерть. После этого оскорбления я повернулась спиной к Иерусалиму и его крючконосым жителям с бешеными глазами и отправилась на Кипр, где вела споры с распутными жрецами Афродиты из Пафоса. И уже оттуда я вернулась в Египет, где отсутствовала много лет.

В Навкратисе жрецы Исиды, проведавшие о нашем прибытии (откуда — сказать не могу; возможно, Нут отправил туда гонца или просто дал им знать во сне, что также в его силах), встретили нас и проводили вверх по Нилу до храма Исиды в Мемфисе. Здесь нас торжественно приняли в огромном зале храма, и — о чудо! — во главе тех, кто приветствовал нас, был грек Калликрат, к тому времени за свое благочестие и рвение поднявшийся на более высокую ступень в служении богине.

Когда я увидела его, прекрасного как прежде, сердце мое замерло и кровь бросилась мне в лицо.

Однако я не подала виду и повела себя с ним как с незнакомцем, встречать которого мне прежде не доводилось. Калликрат же в изумлении взглянул на меня, затем покачал головой, как человек, будто бы узревший меня во сне, но все еще сомневающийся. Ведь он лишь однажды смотрел на меня, когда я в облачении Исиды принимала его в братство ее жрецов на Филах, всего лишь одно краткое мгновение видел мое лицо при свете луны. Возможно, он все еще полагал, что общался тогда не со смертной служительницей Исиды, но с самой богиней. Наверняка этот человек не знал, что я, прекрасная пророчица, прибывшая в Мемфис после странствования по всему миру, и есть та самая женщина, что сидела на троне Исиды на острове Филы и которую он случайно поцеловал в губы. Быть может, он давно позабыл о том поцелуе. А если и помнил, то посчитал его частью церемонии. Итак, я, слишком хорошо зная Калликрата, оставалась для него незнакомкой.

Я даже хотела было бежать, сознавая глубоко в душе, что для меня этот человек — как пресловутый меч, висящий над головой Дамокла, однако почему я должна была страшиться его — я не знала.

Вновь я обратилась за советом к Нуту, и старец улыбнулся и ответил:

— Разве не говорил я тебе, дочь моя, что впереди еще ждут опасности, потому что те, от которых мы скрылись, вскорости догонят нас? Если судьба свела вместе тебя и этого человека, будь уверена, сделала она это неспроста. Не сомневаюсь, ты хорошо запомнила урок и закалила душу против мирской суеты.

— Да, отец мой, — с гордостью ответила я. — Я хорошо запомнила урок и закалила душу. Ведь твои помыслы суть мои помыслы, и никогда я не пожелаю иметь дела с мужчиной. Оставаясь верной своей клятве, я бросаю вызов слабости женской, равно как и всем уловкам злых богов.

— Хорошо сказано, — похвалил меня Нут и произнес древнее благословение. Однако от меня не укрылось, что старик вздохнул и покачал головой.

В храме в Мемфисе я оставалась много месяцев, точно не скажу сколько: несмотря на то что сама распоряжалась всем своим временем, я словно бы потеряла ему счет. В храме том я стала верховной жрицей. Вскоре слава о моих верных предсказаниях разлетелась настолько широко, что со всех концов страны искавшие мудрости или знания будущего стали приезжать советоваться со мной, привозя щедрые дары богине, из которых мы с Нутом, будучи выше всего этого, не взяли себе ни одного камешка, ни единой крупицы золота.

Сидя в святилище на стуле из резного мрамора, возле установленной рядом чаши прорицательницы, я произносила туманные фразы, наподобие пророчеств знаменитого Дельфийского оракула, многие из которых сбылись. По правде говоря, я и впрямь чувствовала в себе силу — возможно, ниспосланную с небес, не знаю, — которая позволяла мне читать многое из того, что происходило на земле, и даже порой то, чему произойти еще только предстояло. Так что слава о Пророчице Исиды летела повсюду. Помимо того, я научилась многим вещам, ведь пришедшие за советом к Оракулу сродни тем, кто ищет помощи у лекаря: люди обнажали передо мной свои души, не оставляя никаких секретов.

В то время Египет и соседние с ним страны бурлили от войн, словно кипящая вода на огне. Годами египтяне отбивали атаки персов, но сейчас фараону Нектанебу Второму, последнему рожденному на этой земле властителю Нила, угрожал Артаксеркс Третий из проклятой династии персов, также прозванный Охом. Этот самый Ох собрал для покорения Египта мощную армию: сотни тысяч пеших воинов и десятки тысяч конников, сотни трирем и грузовых кораблей.

Начался последний акт трагедии, и ее финалом должно было стать сокрушительное поражение Египта, которым отныне будут править лишь чужеземцы. Грозные новости сообщали мне те, кто приезжал за советом к Оракулу Исиды, и подолгу я обсуждала их с Нутом.

О себе же скажу, что на протяжении тех долгих лет затишья и приготовления к великим событиям я, отринув интересы земные, стала ближе к богам и в ночные часы пребывала в общении со своей душой, которая словно сделалась частью того, что находится над этим миром. Грека Калликрата я видела часто, однако ни разу не говорили мы с ним ни о чем, помимо вопросов нашей общей веры и отправления культа Исиды, в церемониях которого он теперь занимал почетное место. Ни разу не обменялись мы легким прикосновением или влюбленным взглядом. Он был сам по себе, я — сама по себе. И тем не менее глубоко в душе я неизменно страшилась этого человека — красивого мужчину, воина, ставшего жрецом, словно что-то подсказывало мне: он обрушит несчастье на мою голову, а может, наоборот, это я сама погублю его.

Так проходили дни: пребывая в храме, Нут (мудрый и старый, однако с годами совсем не меняющийся), жрец Калликрат и я, поодиночке либо вместе, давали советы царям и военачальникам или же излагали им предсказания. Безоблачным казалось небо над нами, хотя на дальнем горизонте своей души я уже различала сгущающиеся штормовые облака, страшные тучи, откуда, словно мечи Судьбы, сверкали молнии, которым предопределено в назначенный час обрушиться на нас и пронзить насквозь.

Фараон Нектанеб Второй прибыл в свой дворец в Мемфисе, чтобы собрать войска в Верхнем Египте и принести обильные дары богам, прося у них поддержки в грядущей войне. Тогда я и увидела его впервые — седовласого и плешивого, тучного, с тяжелой нижней челюстью, крупным носом и большими, навыкате, как у быка, глазами. Кстати, Нектанеба, обученного магии и якшавшегося с семейными духами, называли Погубителем. Наверное, имя это в насмешку подсказали ненавидевшие его боги, зная, что он обречен на погибель. Но не одно лишь дурное могу я сказать о Нектанебе: он страстно любил искусство и возводил в честь богов великолепные здания. Зная, что я, верховная жрица, живу на острове Филы, фараон пришел ко мне, чтобы поговорить о строительстве красивого храма с колоннами, увенчанными головой Хатхор, и благодаря моему совету святилище получилось безупречным, потому что именно я начертила его план и, кстати, нарисовала те самые знаменитые колонны. Холли говорил мне, что прекраснее этого здания нет во всем Египте — даже несмотря на то, что оно такое маленькое и ныне порядком обветшало.

Теперь фараон искал нашего с греком общества, не ведая, что верховная жрица — дочь того самого Яраба из Озала, которого погубил его отец Нектанеб Первый за то, что красавица Айша когда-то давным-давно отказалась выйти замуж за него или за его наследника. Наверняка фараон уже забыл ту маленькую ничтожную войну, столь незначительную в истории Египта. Зато я помнила все и поклялась, что достойно отомщу за отца, погубив самого Нектанеба и весь его проклятый двор. А еще я всякий раз встречала фараона, закрыв лицо, потому что не хотела, чтобы он увидел мою красоту и попытался выяснить мое прошлое; к тому же, как пророчица, я имела право принимать посетителей закутанной в покрывало.

Нектанеб приходил ко мне часто; прознав, что я также искусна в магии, фараон, и сам практиковавший магию, очень надеялся, что я научу его секретам, которых он не знал, и покажу ему, как насылать проклятия на врагов. Конечно, я не могла отказать властителю Египта, но секреты, которым учила его, были пагубными, а проклятия служили копьями, которые, будучи посланы им на врагов, вернутся, чтобы пасть на его голову.

Итак, сцена была установлена, и пришло время начинать спектакль, смотреть который станет весь мир.

Однажды в храм Исиды доставили запечатанный личной печатью фараона папирус с приказом Нуту, верховному жрецу, мне, Айше, которую теперь звали Оракулом Исиды, и греку Калликрату, чьей обязанностью было осуществлять всевозможные церемонии, помогая мне в моих прорицаниях, явиться ко двору фараона и там объявить ему, каким нам видится исход войны: будущее должно быть открыто нам великой богиней, которой мы служим. Поначалу мы отказались идти, но вскорости получили еще одно письмо, в котором говорилось, что если продолжим упорствовать, то нас приведут силой. Фараон вовсе не желает ссориться с Исидой, сообщалось в послании, но дело не терпит отлагательств, поскольку великие решения относительно великих деяний находятся в прямой зависимости от откровений, поведать которые ему были в состоянии только мы: многие цари и военачальники — союзники Нектанеба — поклонялись другим богам и не могли переступить порог святыни Исиды.

Нам ничего не оставалось, как ответить фараону согласием, пообещав прибыть сегодня же ночью, на восходе луны.

Спешно посовещавшись, мы продумали слова пророчества, допускающие двойное толкование. Общий смысл, однако, оставался для Нектанеба положительным, предрекая фараону победу и подстрекая его к развязыванию войны: мы были убеждены, что так ускорим его падение.

Поскольку слова те так и не были произнесены, я не стану приводить их здесь.

Во дворец фараона меня несли в закрытом паланкине в сопровождении жрецов и жриц Исиды, облаченных в мантии и распевающих священные гимны. Справа от паланкина шагал седобородый Нут, слева — грек Калликрат, мастер церемоний.

Так мы подошли к дворцу, во внешних дворах которого было полным-полно стражи — греческих наемников; Калликрат прежде командовал некоторыми из них, хотя в гладковыбритом жреце Исиды, облаченном в белую мантию, его никто уже не узнавал. Эти люди внимательно глядели на нас, готовые, казалось бы, к насмешкам и все же побаиваясь; точно так же, как греки, вели себя финикийцы, сидонцы, уроженцы Кипра и прочие, собравшиеся во внешних дворах, словно бы в ожидании великого события.

Начальник стражи приказал эскорту жрецов и жриц дожидаться нашего возвращения в переднем зале, а нам троим — мне, Нуту и Калликрату — предложили проследовать в небольшой пиршественный зал, где угощались Нектанеб с несколькими наиболее высокопоставленными гостями. Среди них были царь Сидона, еще пара царей с Кипра, три греческих военачальника, трое знатных вельмож из Египта и другие. Присутствовали также и дамы царской крови, а среди них одна, мгновенно притянувшая к себе мой взгляд. Она была моложе меня — разница между нами составляла, полагаю, лет десять; высокая, стройная, смуглая и прекрасная, с невозмутимым лицом и ласковым взглядом больших печальных глаз цвета скорее темно-синего, нежели черного.

Едва мы вошли, как я, никогда не упускающая деталей, заметила в этих глазах страх, какой бывает у человека, узревшего возвращение некоего духа из чертогов смерти; заметила я также, как это щедро накрашенное лицо побледнело, а затем покраснело, когда к нему вновь прилила кровь; обратила внимание на то, что грудь молодой женщины под украшенным жемчугом нарядом вздымается так резко, что с нее даже слетел цветок, а коралловые губы красавицы приоткрылись, словно проронив ненароком припомнившееся имя.

Я удивилась: что же, интересно, так встревожило сию царственную особу? Уж точно не моя внешность: я была закутана в покрывало. Я быстро огляделась и заметила, что Калликрат, шагавший слева и чуть позади, внезапно сильно побледнел, сделавшись белым как мертвец и замер на месте, словно обратившись в камень.

— Кто эта царственная госпожа? — шепнула я Нуту сквозь покрывало; о том, что незнакомка принадлежит к царскому роду, я догадалась по диадеме с уреем на ее волосах цвета воронова крыла.

И тут мне припомнилась исповедь, которую я однажды выслушала, восседая на троне богини Исиды на острове Филы. Рассказ о том, как один мужчина полюбил девушку из царского дома Египта и ради нее убил единокровного брата; вспомнила я и о том, что этот исповедовавшийся был не кто иной, как жрец Калликрат. Теперь я поняла все, и, хотя Калликрат для меня был никем, лишь собратом по вере и служению богине, я тотчас возненавидела принцессу Аменарту и почувствовала, что отныне между нею и мною началась вражда нескончаемая, хотя отчего и почему это произошло — я не знала.

Затем взгляд мой упал на мужчину в царском облачении, сидевшего справа от фараона. Это был крупный человек лет сорокапяти, со смуглым красивым лицом и бегающими глазами — одна из кажущихся признаком жизнерадостности черт, которую я, однако, считала не чем иным, как маской, скрывающей сердце, полнящееся злодейскими промыслами. По его расшитой жемчугами пурпурной мантии, роскошным одеждам и головному убору я догадалась, что это, должно быть, Теннес Финикийский, царь Сидона, богатейший, по слухам, монарх на свете, город которого восстал против персов и во время войны с ними присоединился к Египту. Тотчас взвесила я этого человека на весах своего разума и заключила, что предо мною настоящий прохиндей, честолюбивый, трусливый и к тому же — как я судила по обилию всевозможных амулетов на нем — крайне суеверный.

На изучение остальных гостей времени уже не оставалось, поскольку фараон заговорил.

— Приветствую тебя, о Пророчица, — произнес он, поднявшись со стула и кланяясь нам или, скорее, мне. — Приветствую тебя, верховный жрец Исиды, Небесной Царицы, Владычицы Мира. Приветствую и тебя, жрец, главный мастер церемоний. Фараон благодарит вас всех за столь скорый ответ на его призыв, поскольку нынче вечером Египет нуждается в вашей мудрости, возможно более, чем когда-либо прежде за всю свою многовековую историю.

— Благоволи, о фараон, изложить, чего изволишь ты желать от нас, слуг вечной богини, — сказал Нут.

— А вот чего, верховный жрец. Вы должны провозгласить, какое будущее ждет нас. Слушайте все! Как вам известно, началась великая война. Присутствующий здесь великий Теннес, царь Сидона, мой союзник, с помощью греков, посланных ему мною, разбил персов, и против персов же восстал Кипр. Но нынче Артаксеркс Ох захватил власть в Персии, с помощью евнуха Багоя, своего советника и военачальника, убив всех, кто стоял на его пути к трону. Ох собрал несметное войско и двинулся на Сидон и Египет. Вот почему мы именно сейчас хотим знать, каким будет ход войны и каким богам мы должны принести жертвы для достижения победы.

— О фараон, — ответил Нут, — в былые годы, когда твой отец восседал на троне и я был керхебом, да, первым магом Египта, Нектанеб Первый тоже задавал мне подобные вопросы, и, помолившись моей богине, я отвечал ему теми словами, которые она вкладывала мне в уста. Никто тех слов никогда не слышал, кроме твоего отца, поскольку мы с ним оставались наедине — он да я. Но как-то раз прорицание мое вызвало у него такой гнев, что он вознамерился убить меня, и, дабы спасти свою жизнь, я бежал из Египта, направляясь туда, куда вела меня богиня. Впоследствии меня призвали обратно в Египет, и вот я вновь верховный жрец Исиды, хотя пост керхеба занят другим. Как знать, фараон, если я повинуюсь тебе, как повиновался твоему отцу, и богиня вновь изречет пророчества, которые не усладят царский слух, не пойдет ли в уплату за них жизнь моя?

— Клянусь, верховный жрец, — пылко воскликнул Нектанеб, — что бы ни открыла богиня, тебе не причинят вреда! Я клянусь в этом именем и троном святой Исиды, которой преподнесу щедрые дары, и делаю это в присутствии многочисленных свидетелей. Коли я нарушу свое обещание — да падет проклятие Исиды и всех богов Египта на голову мою и моих родных. А сейчас подойди поближе, чтобы я мог коснуться тебя скипетром, тем самым прощая все, что было или будет сказано против меня или моего двора, и возвращая тебе пост керхеба Египта, который отнял мой отец, ныне гостящий у Осириса.

Нут приблизился, и фараон дотронулся до него скипетром — кедровой палочкой, увенчанной золотой фигуркой Гора, которую всегда имел при себе: его тронное имя означало «Золотой Гор». Более того, он вернул Нуту пост керхеба и в знак этого, сняв с себя золотую цепь, возложил ее на плечи старцу и поклялся закрепить за ним сей пост и власть до самой смерти, а по окончании жизненного пути посулил старцу золотой гроб. От этого саркофага мой Учитель, однако, отказался, туманно объяснив, что, мол, последним сном ему суждено забыться вдалеке от Египта. Затем Нут отступил на несколько шагов назад, и в этот момент я заметила, что дочь фараона поднялась и прошептала на ухо отцу несколько фраз. Нектанеб выслушал и кивнул. Затем обратился к Калликрату:

— Подойди ко мне, жрец, названный Возлюбившим Исиду и ставший главным мастером ее церемоний. Принцесса Египта говорит, что в годы, когда она была юной девушкой, ты, прежде чем стать жрецом, занимал какой-то командный пост в отряде моей греческой стражи, чему я вполне могу поверить, судя по твоему сложению и выправке. Принцесса также говорит, что, если память не изменяет ей, ты убил кого-то в ссоре и по этой причине бежал от нас и искал прощения у Исиды. Коли такие события и впрямь имели место, я позабыл о них и ворошить прошлое не стану. Что было, то было, оставим это. И все же, если ты опасаешься, что вновь поползут старые слухи, которые могут навредить тебе, или же в отношении тебя замышляется месть, — подойди ко мне и получи прощение за прошлое, а заодно и прими от фараона подарок.

Я поразилась дальновидности и коварству принцессы, подсказавшим ей, как в своих интересах использовать настроение фараона и защитить того, кто когда-то любил ее. Я поняла, что женщина эта наверняка так же мудра, как и красива. Еще я поняла, что любовь грека не осталась без взаимности.

И вот Калликрат приблизился к трону и тоже удостоился прикосновения скипетром. Более того, фараон заговорил с ним таким же тоном, каким говорил с Нутом, прощая его и суля многое. В знак своего благоволения он подарил Калликрату золотой кубок работы греческого мастера, с двумя ручками, с выгравированными на нем миниатюрами, изображающими историю любви Афродиты и Адониса, и венком тех самых анемонов, что, как гласит легенда, выросли из капель его крови. Этот восхитительный, похожий на цветок кубок, из которого гости обязаны были отведать кипрского вина за здравие фараона и принести ему клятву в верности, Нектанеб взял со стола и велел передать Калликрату — необычайно щедрый подарок, давший мне понять, насколько глубоким было желание монарха умилостивить богиню в лице ее слуг.

Наконец личному писцу велели записать эти оглашенные фараоном указы, что тот немедленно исполнил, скрепив их печатью Нектанеба и передав свиток с одной копией Нуту, а вторую оставив для царского архива.

Так Нут и Калликрат получили высочайшую защиту от всех напастей. В мой же адрес не было сказано ничего, и произошло сие, как виделось мне, по двум причинам. Во-первых, потому, что я, Пророчица, уже была знакома фараону, который частенько советовался со мной по вопросам магии. Во-вторых, как «голос богини», я была священной и стояла выше награды или наказания от рук человека. По крайней мере, так я в тот момент полагала, а вот насколько я была права, мы увидим позже.

Итак, дары приняты, папирус спрятан под мантией Нута, в зале воцарилась тишина. Для меня, Айши, тишина эта полнилась предзнаменованиями. Моя душа, сделавшаяся необычайно чуткой, проницательной и опытной от многолетнего непрерывного созерцания и размышления над вещами, что выше всего земного, в тишине той как будто услышала дыхание пристально наблюдавших за Египтом богов. Мне чудилось, будто они тоже собрались здесь, дабы узнать судьбу этого своего древнего обиталища на земле. Да, я ощущала их надо мной — или, по крайней мере, ощущала сильнейшее волнение души.

Компания за столом больше не пила вина и прекратила разговоры. Все сидели очень тихо, глядя перед собой, и, несмотря на роскошь одежд и яркий блеск дорогих украшений, подчеркивавших принадлежность гостей к царской крови или высокой власти, присутствующие представлялись мне мертвецами в гробнице. Одна лишь принцесса Египта Аменарта казалась живой и находилась как бы вне пределов круга обреченных, ибо я заметила, с какой силой взгляд ее прекрасных глаз устремился к лицу безупречному, словно бы высеченному из мрамора, — лицу жреца Калликрата. Поняла я также, что, хотя грек и стоял со сложенными на груди руками, вперив взгляд в пол, он знал это, потому что и сам изредка тоже украдкой поглядывал на нее.

Наконец один из гостей не выдержал и заговорил. Это был суровый ликом, закаленный в боях греческий военачальник, которого, как я потом узнала, звали Клений; был он родом с острова Кос и командовал наемниками фараона.

— Во имя Зевса! — рявкнул Клений. — Люди мы, или камни, или тени из царства Аида? Пусть уж наконец ваши прорицатели прорицают, и покончим с этим, потому что у меня уже в горле пересохло и я хочу налить себе вина.

— Верно, — подхватил Теннес, царь Сидонский. — Прикажи им начинать, о фараон, ибо на заре я отплываю, а нам еще много чего следует обсудить.

И тут все гости заголосили: «Предсказывайте, предсказывайте!» — за исключением одной лишь Аменарты, которая жадно вглядывалась в лицо Калликрата, словно пытаясь разгадать, что скрывает холодная и бесстрастная маска жреца.

— Да будет так, — сказал Нут. — Но сначала я прошу фараона повелеть всем слугам удалиться.

Фараон взмахнул скипетром, и все виночерпии и слуги поклонились и вышли. Затем Нут сделал знак Калликрату, и тот встряхнул систр, который держал в руке, и своим низким, густым голосом проговорил нараспев восхваление богине, что всегда делалось, дабы вызвать ее присутствие.

Как только Калликрат умолк, Нут приступил к молитве.

— Услышь меня, твоего Пророка, о ты, кто была, есть и будешь, ты, в чьей груди заключена вся мудрость небесная и земная, — молился он. — Эти цари и вельможи жаждут знания, так яви же свое благоволение, провозгласи его для них. Они жаждут правды — так пусть узнают правду в таком виде, в каком представишь ее ты.

И вдруг старец умолк. Никто не раскрывал рта, и все же почудилось, будто кто-то шепнул приказ нам троим, поскольку внезапно Нут устремил на жреца Калликрата очень странный взгляд. В ответ жрец Калликрат, поднявшись с коленей, положил систр и, взяв в руки красивый кубок, подаренный фараоном, подошел к столу и омыл его чистой водой из серебряного кувшина, а затем наполнил до краев из того же кувшина и поднес его мне, Айше. Я поняла, что мне велят заглянуть в этот кубок и рассказать обо всем, что увижу.

Я поставила кубок на пол перед собой и, опустившись на колени, накрыла его своим покрывалом и вгляделась в воду, наполнявшую неглубокий золотой сосуд.

Некоторое время я не видела ничего, но вот наконец на поверхности появилось лицо — лицо царственной госпожи Аменарты, которая пристально глядела на меня из кубка. Да-да, и взгляд ее был жестким и как будто угрожающим: в глазах ее я прочитала ненависть и месть. Затем ее лицо сменилось другим — лицом жреца Калликрата, и в его глазах читались горе и страсть.

Я поняла, что богиня Исида говорит со мной о вещах, имеющих отношение ко мне, но не к судьбе Египта. В душе я молила Небесную Царицу избавить меня от тех видений, о которых ее не просили, но явить мне другие, поскольку это была моя идея — говорить фараону заранее продуманные расчетливые слова.

И тут вдруг явились непрошено другие видения — словно глаза мне раскрыл дух правды и судьбы. И явилось их множество, и все они были ужасающими. Я увидела поля сражений, тысячи павших воинов и пылающие города. Я увидела того царя с лживыми глазами, Теннеса... мертвым. Я узрела труп военачальника Кления, лежащий на груде тел зарубленных греков. И фараона Нектанеба, удирающего на корабле вверх по Нилу: я знала, что это был Нил, потому что течение струилось встречь носу его судна. Я видела, как фараона захватили чернокожие дикари и душили веревкой, пока язык его не вывалился изо рта и огромные круглые глаза не вылезли из орбит. Я узрела объятые пламенем храмы Египта и пьяного персидского царя, который с перекошенным от ярости лицом разбивал мечом статуи богов и безжалостно убивал жрецов на алтарях. Больше я не увидела ничего, но в голове моей вдруг зазвучал голос:

«Смерть Египту! Смерть и разорение! Смерть его царю, смерть его жрецам, смерть его богам! Кончено, кончено, все кончено!»

Я оттолкнула от себя кубок. Он опрокинулся, и — о чудо! — из него, марая белый мрамор пола, вытекла не вода, но кровь, а может, кроваво-красное вино. Я была не в силах оторвать от жидкости глаз! И все, абсолютно все присутствующие в зале тоже неотрывно глядели на этот ниспосланный богами ужас!

— Плутовство! — вдруг воскликнула Аменарта. — Под своим покрывалом она окрасила воду!

Остальные, особенно греки, тоже подняли крик, вторя принцессе:

— Это фокус! Наглый обман!

Молчал лишь фараон, который знал, что Айша, называемая Исидой, сошедшей на землю, не занимается фокусами; ведь Нектанеб и сам практиковал магию и видел подобные знамения, ниспосланные Сетом. Да уж, властитель выглядел напуганным и молчал, не сводя своих огромных глаз с кровавой лужи на мраморе.

— Это ответ, о принцесса Египта! — И я указала на мраморный пол. — Ответ крови.

— Крови! И чья же она? Персов?

— Нет, госпожа. То кровь многих из тех, кто сидит сейчас на этом пиру, но вскоре будет сидеть за столом у Осириса, а также тысяч тех, кто верен им. Однако ты, госпожа, не тревожься, твоей крови здесь нет. Полагаю, на пути твоем будет еще много бед, прежде чем сама ты отправишься в гости к Осирису... или, может статься, к Сету, — добавила я, отвечая ударом на удар.

— Огласи тогда их имена, Пророчица.

— Нет, имен я называть не стану. Попробуй угадать сама, госпожа, или попроси своего отца, фараона, разве он не маг? Хотя какое видение даруют ему боги, я не знаю. Ты обвинила в плутовстве меня, а вернее — саму Исиду. То есть оскорбила и богиню, и ее Пророчицу.

— Неправда, я назвала плутовкой лишь тебя! — вскричала принцесса, а между тем сердце ее сжималось от страха. — Да ты и есть самая настоящая обманщица! — Она повернулась к фараону. — А сейчас пусть эта храмовая колдунья, которая прячет свою омерзительную внешность за шелковым покрывалом, откинет его, чтобы мы могли видеть ее такой, какая она есть! И пускай ее обыщут и найдут сосуд с краской, который она прячет на груди или под одеждой!

— Верно! Обыскать ее! — подхватили гости, тоже явно напуганные.

— Нет нужды обыскивать меня, благородные господа, — произнесла я дрожащим голосом, словно и меня тоже охватил страх. — Я повинуюсь принцессе. Я сама откину покрывало, однако заклинаю вас, не насмехайтесь надо мной, когда увидите меня такой, какая я есть. Когда-то я была столь же красива, как и эта царственная госпожа, что отдает приказы, однако годы воздержания и бдений в поисках мудрости исказили черты лица и иссушили тело. И локонов моих не пощадило время, а, коснувшись тех волос, что еще остались при мне, истончило их. И все же я откину покрывало, и пусть сосуд бесценной краски станет наградой тому, кому первому удастся выхватить его у меня из-за пазухи или из-под моей мантии.

— Вот-вот, — проговорил один из гостей, это был царь Теннес. — А в уплату за обман мы заставим старуху выпить остатки из этого пузырька, дабы придать румянца ее старой тощей физиономии.

— Хорошо, — ответила я. — Я выпью остатки той краски, ведь она, полагаю, безвредна. О, прошу вас, не серчайте на бедную фокусницу за ее проделки.

Нут посмотрел на меня, словно бы собираясь вмешаться. Затем выражение его лица изменилось, как у человека, внезапно получившего приказ, который никто, кроме него, не слышал. Он опустил глаза, так ничего и не сказав, а я, наблюдая за Учителем, поняла, что такова воля богини — чтобы я сняла покрывало.

Я перевела взгляд на жреца Калликрата, но тот стоял недвижим, словно сам Аполлон, обратившийся в камень.

Во время этого спектакля я чуть ослабила завязки покрывала и капюшона и сейчас резким движением распустила их, явив себя присутствующим в наряде Исиды, каковой составляло лишь прозрачное облегающее платье, подвязанное на талии. На груди моей, свисая с жемчужной нити, красовались святые символы Исиды, вырезанные из драгоценных камней и золота, а на голове у меня был убор богини с распластавшим крылья золотым ястребом, отделанный сапфирами и рубинами, и урей, сверкающий алмазами; из-под головного убора почти до пят ниспадали мои роскошные вьющиеся волосы.

Так, скинув покрывало, я предстала перед ними, сложив руки на «корсете» из драгоценных камней под грудью.

— Узрите! Цари и властители, — заговорила я, — перед вами стоит храмовая колдунья в том жалком виде, в каком богам было угодно вылепить ее. А теперь пусть самый смелый из вас подойдет и заберет у меня потайной сосуд, что скрывает краску, при помощи которой я пыталась вас обмануть.

На мгновение повисла тишина, пока эти мужланы пожирали глазами мою девственную красоту, жадно схватывая каждую прелестную черточку идеального лица и совершенной фигуры. Аменарта глядела на меня, и румянец сходил с ее щек, и бледнели — о как же бледнели — ее полные, кораллового цвета губы. Затем сквозь эти губы прорвались слова:

— Это не женщина! Это сама богиня. Берегитесь ее, люди, она опасна...

— Нет-нет, — смиренно ответила я. — Я всего лишь бедная смертная, и даже не царской крови, как ты, госпожа... Простая смертная женщина, обладающая зачатками разума и мудрости, хотя, быть может, Исида ненадолго для услады ваших глаз и коснулась меня своим великолепием. Ну же, заберите у меня сосуд с краской, пока я вновь не набросила покрывало.

И тогда мужчины словно обезумели — все, кроме фараона, сидевшего в мрачной задумчивости.

— Богиню или простую смертную, — стали кричать они, — отдайте ее нам, ибо впредь мы уже никогда не сможем любоваться красотой других женщин!

Поднялся царь Теннес, с пылающим лицом сластолюбца, и бегающие глаза его впились в меня жадным взглядом.

— Клянусь Ваалом и Астартой! — воскликнул он. — Богиня она или женщина, в жизни своей не видел я такой красавицы, как эта Пророчица Исиды. Послушай, фараон, перед пиром мы с тобой затеяли спор. Ты пообещал мне для покрытия расходов Сидона в войне выплатить немало золота, но признался, что в Египте трудно столько собрать, разве только разграбить несметные сокровища Исиды. Быть может, сама богиня прознала о наших с тобой планах и таким вот образом осудила их. Так или нет, мне неведомо, но одно знаю точно: Исида послала тебе также и средства на уплату долга, необременительные для тебя и избавляющие от разграбления ее священных сокровищ. Отдай мне прекрасную жрицу, пусть ублажает меня своей мудростью... и иными прелестями, — (здесь вся компания грубо рассмеялась), — а я впредь даже не заикнусь о золоте.

Фараон слушал, не поднимая головы, затем посмотрел на меня, повращал своими огромными, навыкате, глазами и спросил:

— Что, по-твоему, больше разгневает богиню, царь Теннес: потеря золота или потеря Пророчицы?

— Полагаю, первое, фараон, поскольку золота у нее мало, а пророчиц — истинных или фальшивых — предостаточно. Послушай, отдай ее мне.

— Не могу, царь Теннес, ведь я дал клятву.

— Клятву ты давал этому престарелому верховному жрецу и вон тому, похожему на греческого бога, человеку в жреческой мантии, которого называют мастером церемоний, но этой даме ты ничего не обещал.

— Я поклялся Исиде, царь Теннес, и, если нарушу клятву, богиня отомстит мне. Можешь спокойно отправляться в путь: золото ты вскоре получишь сполна, но Пророчица не принадлежит мне, чтобы я мог вот так запросто ею распоряжаться.

Теннес вновь перевел взгляд на меня, и я, возненавидевшая наглеца всей душой, в ответ взглянула на него с интересом, что, похоже, еще больше распалило его.

Ибо нечестивец сей резко повернулся к Нектанебу и ответил ледяным от ярости голосом:

— Слушай меня внимательно, фараон. Дело, конечно, пустяковое, однако я желаю заполучить эту женщину, которая читает в сердцах богов и может пролить мудрость в мои уши. Итак, выбор за тобой. В Сидоне есть две почти равные по силе группы, что давно соперничают меж собой. Одни говорят мне: «Бери Египет в союзники и бейся с персом Охом, которого ты однажды уже разбил». Вторые же советуют: «Лучше заключи союз с Охом, и придет день, когда в награду ты сядешь на трон Египта!» Как тебе известно, я внял первому совету. Однако еще не поздно передумать в пользу второго. И быть может, в этом случае я поступлю дальновидно, если пророчество жрицы верно. — И Теннес показал на кровавое пятно на мраморном полу. — Добавлю еще вот что. За этим столом сидят мои военачальники и те, кто служит мне, а неподалеку стоит мой флот, а значит, мне бояться нечего. Так что если я передумаю, то без страха скажу тебе об этом в лицо. Поэтому предупреждаю: если не потрафишь мне в такой мелочи, то мои гонцы сегодня же поскачут в Сузы к Оху с посланием, которое порадует его слух, поскольку без помощи Сидона и его флота Египту этой войны не выиграть.

Так сказал Теннес и положил руку на рукоять своего короткого финикийского меча.

Лицо фараона, с которым впервые так смело говорили в его собственном городе и за его столом, побагровело от гнева, он едва сдерживался, чтобы не бросить вызов заморскому царю, как поступили бы многие великие монархи, занимавшие египетский трон до него. Однако, прежде чем Нектанеб успел раскрыть рот, его дочь Аменарта вновь что-то зашептала на ухо отцу, и хотя слышать ее слов я не могла, но по лицу принцессы прочитала их смысл. Вот они: «Теннес говорит правду. Без Сидона тебе не выстоять против персов, и Египет погибнет. Отпусти женщину. Исида поймет и простит, ведь иначе богине придется увидеть священный огонь персов, горящий на ее алтарях».

Фараон выслушал дочь, и гнев в его глазах сменила тревога. Вращая по привычке глазами, он посмотрел на Нута и с сомнением произнес:

— Я поклялся тебе, керхеб, и вон тому жрецу, но жрице я клятвы не давал, и, возможно, от моего решения теперь зависит судьба Египта.

Старый верховный маг на мгновение замер, как человек, прислушивающийся к тайному сообщению. Если так, то оно, похоже, прибыло, поскольку очень скоро Нут тихим голосом ответил:

— Фараон прав: судьба Египта зависит от этого дела, как и судьба самого фараона, а также царя Теннеса и многих других. А вот судьба стоящей перед вами провидицы, которую называют Исидой, сошедшей на землю, никак не изменится, чем бы все ни обернулось, потому что богиня непременно защитит ее. Как ты решишь, так и будет, властитель. Только решай скорее: по нашим правилам в это время я и мои товарищи, которые ждут снаружи, должны возвращаться в храм, чтобы провести вечернюю службу и сделать подношения богине Исиде, Царице Земной и Небесной, пред волею которой рано или поздно склонятся и фараон Египта, и царь Сидона, и персидский царь Артаксеркс Ох. Придет день, когда вы сами убедитесь в этом.

Так, довольно беззаботно, говорил Нут, и, слушая его, я рассмеялась, потому что теперь была уверена: мне нечего бояться Теннеса или любого другого мужчины на земле. Да, я смеялась, и смех тот компания, сидевшая за столом, посчитала странным: чему может радоваться женщина, которую вот-вот увезут в рабство? Я велела Калликрату подать мне мои покрывало и капюшон, а также плащ, который я скинула при входе в пиршественный зал, и, в то время как он помогал мне прятать мою красоту в складки покрывала, заметила, что, в отличие от всех прочих присутствовавших здесь мужчин, красота эта как будто нисколько не взволновала его: Калликрат словно бы наряжал мраморную статую или фигурку богини из слоновой кости, что по обязанности делал ежедневно на восходе солнца, умащая их благовониями и украшая гирляндами цветов. Хотя, возможно, жрец в нем настолько поборол мужчину, что он научился маскировать свои чувства. Или же причина была в том, что глаза принцессы Аменарты следили за каждым его движением. Невозмутимость грека разозлила меня, и я подумала: не будь я верховной жрицей Исиды, присягнувшей служить богине, дело приняло бы сейчас совсем другой оборот. Да, даже в тот судьбоносный момент такая мысль закралась мне в голову, а значит, в душе своей я не забыла, как встретились наши губы в храме на Филах. По крайней мере, я часто думала об этом, ибо времени для раздумий у меня имелось в избытке.

— Жрица, ты моя! — торжествующе взревел Теннес. — Через час будь готова отплыть со мной в Сидон!

— Ты и вправду полагаешь, что я твоя, царь Теннес? — словно бы в задумчивости спросила я, затягивая завязки покрывала и поправляя капюшон. — А вот я, представь, считаю иначе. Я, Айша, — свободнорожденная дочь знатного и древнего арабского рода. А если и рабыня, то вовсе не какого-то финикийца, которому совсем недавно посчастливилось стать царем, но самой Небесной Царицы, Вселенской Матери Исиды. Нет, Теннес, больше того — я сама Исида, Исида, сошедшая на землю. Так что берегись, финикиец. Если посмеешь осквернить меня хотя бы прикосновением, имей в виду: я, обладая подвластной мне силой, сделаю так, что Сидон очень скоро лишится царя, а Сет обретет новый труп. Ради своего же собственного блага и ради блага Сидона подумай еще раз хорошенько и оставь меня в покое!

Огромная нижняя челюсть Теннеса отпала, и он уставился на меня с раскрытым ртом.

— И все же ты пойдешь со мной, — глухо пророкотал он. — Что же до остального, то в Сидоне правит Астарта, а не Исида, так что знай: есть две Царицы Небесные.

— Верно, Теннес, фальшивая и истинная. И да убоится первая второй.

Затем я повернулась к Нектанебу и поинтересовалась:

— Фараон, твой приказ мне сопровождать твоего союзника в Сидон по-прежнему остается в силе? Как следует подумай, прежде чем отвечать, поскольку от твоих слов зависит очень многое.

— Да, жрица, он остается в силе. Я так сказал, и мой указ записан. Судьба Египта более значима, чем судьба любой жрицы, и, несомненно, царь Теннес будет обращаться с тобой достойно. Если же нет, то у тебя, как ты говоришь, есть сила, дабы защитить себя от него.

Я ответила с легким смехом, и он зазвенел, как падающие на мрамор серебряные монетки.

— Да будет воля твоя, фараон. Мне это труда не составит. Заодно посмотрю Сидон, пока он еще стоит, этот славный город, хозяин морей, пристанище для купцов. А пока я не ушла, рассказать тебе, фараон, какое видение было мне в том кубке, прежде чем вода в нем обратилась в кровь... с помощью краски из того сосуда, который никто из вас так и не нашел? Если только я правильно помню, а ты, фараон, и сам занимаешься магией и прекрасно знаешь, как быстро, словно сны на заре, тают такие видения... Так вот, если я верно все помню, оно имеет отношение к судьбе некоего великого монарха. Видел ли ты когда-нибудь, о фараон, царя, у которого на том месте, где должна красоваться цепь монаршей власти, — воротник из вервия, причем затянут он вокруг горла так крепко, что из царского рта торчит язык, а монаршие глаза вылезли из орбит? Нет? А может, мне стоит описать его лик?

— Ведьма! Проклятая ведьма! — вскричал фараон. — Забирай ее, Теннес, и ступайте прочь, иначе вскорости у себя на груди я взлелею гадюку! — И, поднявшись из-за стола, он повернулся и быстро зашагал из зала прочь.

И вновь я рассмеялась, отвечая ему:

— Да, мне придется идти, но фараон, кажется, ушел первым. Принцесса Аменарта, присматривай за отцом своим и береги его, потому как, думаю, он чересчур суеверен, а то, во что люди верят, зачастую сбывается само по себе и оборачивается против них.

Затем я подошла к Нуту и заговорила с ним, успев сказать лишь несколько слов, потому что стражники уже приближались ко мне.

— Ничего не бойся, дочь моя, — напутствовал он меня. — Тебе ничего не грозит.

— Я это знаю, Учитель, однако будь готов прийти мне на помощь, когда позову тебя: сердце подсказывает, что сделать это придется.

Он склонил голову, и тут подошли стражники. Покидая зал, я бросила взгляд на жреца Калликрата, который, словно забыв обо мне и нимало не интересуясь моей судьбой, так и стоял, подобно каменному изваянию, устремив взгляд на принцессу Аменарту, а она, в свою очередь, неотрывно смотрела на него.

Меня привели на борт большого корабля, на носу которого красовались изображения финикийских божков, называемых греками Патеки. Они весьма напоминали египетского бога Беса, хранителя домашнего очага. На корабле том была царская каюта, и ее предоставили мне, а вместе с нею — великолепные одежды и золотую посуду для моего стола.

На заре мы отошли от причала белостенного Мемфиса. Тысячи почитателей Исиды, прознав, что меня забрали у них, собрались на берегу. Они стенали от скорби и кричали:

— Уста Исиды угоняют в рабство, и теперь Небеса отвернутся от нас и на наши головы падет возмездие богов!

И впрямь, то было неслыханное доселе преступление — отдать верховную жрицу Исиды в руки заморских варваров.

Пока люди причитали так, предвидя беду, я стояла одна на корме в белой мантии, укутанная покрывалом, и слушала их, и никто не осмеливался приблизиться ко мне. Да, я слушала, а потом благословила жителей Мемфиса жестами рук, отчего они пали на колени и зарыдали еще горше.

Когда мы наконец спустились по течению Нила и стали выходить на простор бескрайнего моря, набирая скорость и держа курс к спокойным водам Сидона, я, Айша, воспользовавшись мудростью богини и своей женской хитростью, послала за царем Теннесом, который тоже находился на борту. Сердце мое кипело от гнева на него и Нектанеба, фараона Египта, предавшего меня, и в душе я поклялась уничтожить их обоих. И вот я, пленница, принимала пленившего меня царя в его же собственной каюте, замышляя его погибель, но как осуществить свои планы, пока не знала.

— О великий царь, — обратилась я к нему, — я, твоя раба, еще пребывая свободной, была в Египте верховной жрицей Исиды и ее Пророчицей, в чью душу богиня вливала свою мудрость и тайны, как она продолжает делать это и сейчас. Я желаю говорить с тобой и, поскольку не могла прийти к тебе при таком скоплении мужчин, попросила твое величество навестить меня. Что же ты соблаговолил уготовить мне, о царь Теннес, заставив фараона отдать меня тебе на попечение? Наверное, ждешь от меня пророчеств о своей судьбе или о том, чем закончится война для твоей страны? Если так, то я...

— Нет, жрица, — нетерпеливо перебил он меня. — Твоими пророчествами я, как и все остальные, сыт по горло. Уж больно горек твой хлеб, дабы стал он пищей насущной. Прошу, придержи предсказания для себя — для услады души собственной.

— Тогда зачем понадобилось тебе, о царь Теннес, с такими усилиями умыкнуть меня из Египта? Ведь ты даже угрожал фараону разорвать столь важный договор, лишь бы заполучить меня, попавшую в силок птицу, которую Нектанеб по случайности не упомянул в своей клятве?

— Благородная Айша! — выпалил Теннес. — Как я узнал, ты единственная дочь Яраба, бывшего некогда правителем Озала, того самого, на кого в прошлом я в союзе с египтянами пошел войной, в которой он и пал, кстати из-за тебя, благородная Айша. Так скажи мне ты, исполненная мудрости, чего может хотеть от тебя любой мужчина, увидевший твою красоту, как увидел ее я сам несколько ночей назад?

— Обычный мужчина, то есть хищный прожорливый зверь, на которого не снизошел божественный дух, возмечтал бы сделать меня своей добычей, о Теннес. Таким, по крайней мере, было желание Нектанеба Первого, которому ты, прислав флот Сидона, помог уничтожить моего отца, а после его гибели — и многих других.

— Понятно. Что ж, я, конечно же, не бог, но и не простой мужчина, а великий царь. Да, я сделаю тебя своей добычей, как ты говоришь, ведь, признаюсь, единожды взглянув на тебя, я уже больше не смогу смотреть ни на одну женщину на земле.

Я откинула свое покрывало и вгляделась в лицо Теннеса:

— Значит, ты намерен признать меня своей царицей, Теннес? Именно так я и полагала. Но как же тогда другая твоя царица, а она, несомненно, есть у тебя; что скажет об этом она, о великий царь?

— Сделать тебя своей царицей?! — изумленно воскликнул он. — Своей царицей?!

— Конечно, Теннес. Неужто осмелишься ты предложить такой, как я, нечто менее достойное?

— Ха! Ладно, допустим, я сделаю тебя своей супругой. Царю Сидона, который также является верховным жрецом Ваала и Астарты, будет несложно избавиться от тех, кто ему... наскучил. Что ж, решено, я объявлю тебя своей царицей. Если пожелаешь, я составлю об этом договор в письменной форме.

— Именно так я и пожелаю, великий царь, а чтобы в договоре том не было никаких ошибок или ловушек, я начертаю документ сей своею собственной рукой, а ты подпишешь. Вот только... если ты все же сделаешь мне такое предложение, я очень сомневаюсь, что приму его.

— Почему же нет, благородная Айша? Быть царицей Сидона — разве этого мало?

— Для Айши, дочери Яраба, верховной жрицы и Пророчицы Исиды, мудрейшей и красивейшей женщины на земле, которая никогда даже не поворачивала головы, дабы взглянуть на какого-либо мужчину, это ничтожно мало, о царь Теннес. Так мало, что я не снизойду до предложенной тобой короны, если только...

— Если что, госпожа?

— Если ты не предложишь мне нечто гораздо большее, о царь.

— И чего же, интересно, ты хочешь?

— Пообещай мне, что та, которая наденет эту корону, станет править всем миром.

— Клянусь всеми тремя — Ваалом, Астартой и Молохом! Я не понимаю, о чем ты толкуешь, женщина!

— А вот о чем, мужчина. Когда ты станешь правителем не только Сидона, но также Египта, Кипра, Персии и всего Востока, тогда, быть может, я выйду за тебя замуж, если, конечно, моя прихоть не изменится, чего нельзя исключать, но никак не ранее.

— Да ты безумна! — изумленно выдохнул он. — Как я смогу собрать все эти короны на одну голову? Сие просто невозможно!

— Да, для тебя, царь Теннес, но не для меня. Я могу собрать их и водрузить на твою голову, а заодно и на свою, ведь я обладаю всей мудростью земли и немалой силой небесной. Пойми: если таковым будет мое желание и если ты станешь во всем меня слушаться, то я смогу короновать тебя императором всего мира, никак не меньше. Так что вопрос лишь в том, хочу ли этого я и будешь ли следовать моим советам ты?

— Госпожа, клянусь, ты сумасшедшая, если только и впрямь не богиня, как толкуют о тебе в Египте.

— Что ж, пожалуй, я в некотором роде богиня и способна на многое. А потому, беря себе такого мужа, как ты, Теннес, я хочу получить щедрое вознаграждение, дабы не унижать понапрасну свое достоинство. Итак, первым делом взгляни хорошенько на меня и ответь: вправду ли ты мечтаешь обо мне и готов ли завоевать меня, претерпевая трудности и опасности, или же благоразумно оставишь меня в покое? Ибо знай, Теннес, хоть и кажусь я твоей пленницей, не по силам тебе заманить меня в ловушку или надругаться надо мною. Лишь только пальцем коснешься ты меня против моей воли, как тотчас умрешь, потому что со мной всегда пребывают мои защитники, видеть которых ты не можешь. А теперь — смотри на меня и отвечай.

Он некоторое время жадно пожирал меня глазами, а затем проговорил:

— Клянусь, ни о чем на свете я так не мечтаю, как о тебе, а поскольку ничего не могу с собой поделать и понимаю, что ты, конечно, сильнее меня, я принимаю твои условия. Даже если мне суждено ждать годы, ты все равно станешь моей. А сейчас скажи, о красивейшая и мудрейшая, что я должен делать, и поклянись мне, что, когда я стану царем мира поднебесного, ты выйдешь за меня.

— Да, Теннес, клянусь: когда ты станешь царем мира поднебесного, я выйду за тебя замуж, — мягко ответила я, потешаясь в душе, так как вспомнила, что первая и последняя владычица «мира поднебесного», величайшая царица всего сущего есть... Смерть. — А теперь слушай. Ты привезешь меня в Сидон, но не как пленницу, а как чужеземную богиню, которая явилась просить помощи у тебя и твоего народа. В Сидоне ты примешь меня с честью, велев своим жрецам и жрицам почитать и восхвалять меня.

— Хорошо, и что потом?

— Потом... Я должна как следует изучить твой народ, узнать, как ты готовишься к войне, после чего мы встретимся, и я дам тебе советы, как одержать победу. Скажи мне, Теннес, нравится ли тебе фараон Нектанеб?

— Нет, госпожа. За то, что он вечно просит слишком много, а дает слишком мало, я ненавижу его так же, как прежде ненавидел его отца. Однако мы с ним, можно сказать, подпираем одну стену, и, если кто-то из нас перестанет поддерживать стену сию, персы завалят ее на нас обоих.

— Понимаю. Но даже если так, мне думается, для тебя будет безопаснее, если ты станешь толкать стену вместе с персидским царем Охом, а не поддерживать ее со стороны египтянина Нектанеба.

Он посмотрел на меня бегающими глазами и ответил:

— Такая мысль приходила мне в голову, как тебе известно, но, восстав против Оха и его наместников и зарубив тысячи его солдат, я, взобравшись на эту стену, могу обнаружить, что по другую сторону ее меня поджидают копья. Слишком поздно, госпожа.

— Да, царь Теннес, возможно, уже слишком поздно, но я хорошенько подумаю, как лучше поступить, дабы соблюсти твои интересы, а с ними и мои собственные. Но сначала пришли мне папирус и принадлежности для письма, чтобы я могла записать наш договор. Когда ты одобришь и подпишешь его, тогда я приму окончательное решение, и никак не раньше. Ну а до той поры — прощай.

Он поднялся и с заметной неохотой вышел, а я, оставшись в каюте одна, от души рассмеялась. Подцепить на крючок добычу оказалось довольно просто, но Теннес был крупной и сильной рыбой, и мне следовало проявлять осторожность, дабы она не утянула меня в море, в котором можем утонуть мы оба. Кроме того, человек этот был мне омерзителен даже еще больше, чем волоокий, с тяжелой челюстью фараон, и его присутствие, казалось, отравляло сам воздух, которым я дышала. Но я понимала, что, если я заключу с Теннесом соглашение, видеться нам придется часто, и это сердило меня, ведь я сторонилась мужчин и их желаний, а уж в первую очередь — этого нечестивца, который совершил тяжкий грех и нанес лично мне оскорбление: помог египтянам развязать войну против моего народа и пленил, словно рабыню, меня, Айшу, замыслив сделать своей наложницей. Ничего, я отплачу ему за все сполна. Как и предавшему меня Нектанебу.

Раб принес мне папирус, и я начертала на нем договор, какого, полагаю, прежде не подписывал ни один царь. Он был лаконичен:

Айша, дочь Яраба, верховная жрица Исиды, ее Пророчица, известная повсюду как. Исида, сошедшая на землю, и Дочь Мудрости, — Теннесу, царю Сидона.

Я, Айша, торжественно клянусь стать твоей единственной женой и царицей, когда ты, о Теннес, станешь царем не только Сидона, но также Египта, Кипра, Персии и всего Востока, каковым я могу сделать тебя в случае, если ты будешь повиноваться мне во всем беспрекословно. Но если прежде достижения этого высокого титула ты осмелишься хотя бы коснуться моего платья, тогда, во имя Исиды и от ее имени, на голову твою падет страшный позор, и я, Айша, обещаю, что ты умрешь и в мире теней испытаешь все муки, каковые боги посылают клятвопреступникам.

Утверждено и скреплено печатями:

мною, Айшей, дочерью Яраба, и Теннесом, царем Сидона.

Сделав копию этого соглашения, я отправила его с рабом Теннесу. Немного погодя царь попросил о встрече со мной и уже с порога громко объявил, что только безумец может поставить свою печать под таким документом.

Я взглянула на него и сказала, что мне все равно, поставит он печать или нет, хотя, конечно же, лучше бы сделке нашей свершиться.

Царь не сводил с меня глаз, и ярость все больше овладевала им, тем паче что он был уже разгорячен вином.

— Да кто ты такая, — прошипел он, — что смеешь говорить так со мной, царем Теннесом? Ты всего лишь женщина, облаченная в одежды жрицы, якобы обладающая способностями, которых у тебя на самом деле нет. Хватит уже ставить мне условия! Думаешь, я не могу взять тебя силой?

Я же в ответ лишь посмеялась над ним:

— Ты не сделаешь этого, Теннес!

— Интересно — почему?

— Да потому, что сидеть на троне гораздо лучше, чем лежать в могиле, пусть даже и в царском гробу. Однако, если хочешь знать волю Исиды, я задам твой вопрос богине, которая всегда находится неподалеку от меня, даже здесь, на борту корабля, а завтра, когда встанет солнце, я передам тебе ее ответ, о царь Теннес, — добавила я, глядя прямо ему в глаза.

Слова мои как будто отрезвили Теннеса: он побледнел и покинул каюту, сделав знак, оберегающий от дурного глаза. И хотя захватил с собой договор, однако оставил меня озадаченной и напуганной: сердце мое было не так дерзко и отважно, как уста!

В ту ночь, по воле случая или по воле Небес, нас настигла грозная буря. Капитан триремы, которого я за все время пребывания на борту до этого момента не видела, некий Филон из Навкратиса, лично явился предостеречь меня и убедиться, что все предметы в моей каюте надежно закреплены. Это был умный энергичный грек лет пятидесяти пяти, приятный лицом мужчина с каштановой остроконечной бородой. Я расспросила о нем прислуживавшего мне раба, и тот поведал, что Филон, несмотря на всю свою показную скромность, на самом деле великий воин и один из лучших в дельте Нила стрелков из лука: бьет в цель без промаха, даже в птицу на лету. Мало того, он опытный моряк и, говорят, предан тем, кому служит, и свято почитает богов.

— Если так, — сказала я тому старому рабу, — то отчего же этот ваш Филон до сих пор всего лишь простой капитан, а не командующий греческим войском или флотом, как подобает человеку столь достойному и одаренному?

— Да оттого, божественная госпожа, что он наделал немало ошибок, — ответил раб.

— Каких ошибок?

— Точно таких же, какие превратили знатного номарха, каким был я когда-то, в того, кем я стал сейчас. Видишь ли, госпожа, Филон всегда больше думал о благополучии других, нежели о своем собственном, а сие очень серьезный недостаток. И он очень любил женщин, что еще хуже.

— Да уж, тяжкие грехи, — сказала я. — Особенно второй. Мудрецы в первую очередь думают о себе, а праведники любят лишь одну-единственную женщину, да и ту не слишком сильно, поэтому, наверное, мудрецы и праведники так скучны и даже противны. Приведи-ка мне капитана; пожалуй, стоит узнать его получше.

Вскоре вновь явился Филон: то ли на мой зов, то ли сам пришел в связи с надвигающимся штормом, не знаю. Моряк поклонился мне, сделав некий жест, по которому я распознала в нем почитателя Исиды, причем довольно высокого ранга, хотя и не высшего: когда я испытала его тайным знаком, ответить на него Филон не сумел. Все же он стоял в нашем великом братстве на достаточно высокой ступени, и мы говорили друг с другом под знаком богини, или, как в те годы говорили, «под сенью ее крыл», — так могли беседовать брат и сестра либо скорее мать и сын. Одним словом, мы разговорились после того, как я испытала Филона и поведала ему, какая судьба постигла тех, кто предал богиню и ее земных служителей.

Филон рассказал мне вкратце, что хотя трирема сия египетская и называется «Хапи» в честь бога Нила, но моряков нанял Теннес, а команда состоит по большей части из сидонцев, а также из простолюдинов, набранных в портах Кипра. Все они, равно как и финикийские стражники Теннеса, коих на судне было полсотни, почитали иных, не египетских богов, а кое-кто так и вообще не поклонялся никаким.

Многие матросы, предостерег меня Филон, недовольны присутствием на борту жрицы Исиды и опасаются гнева финикийских богов, чьи изображения вполне законно нарисовали на носу корабля, когда Теннес нанимал его в Сидоне.

Я со смехом заметила, что, как нам обоим известно, Исида может в одиночку постоять за себя против Ваала, Астарты и всех прочих.

— Это верно, святая, — кивнул Филон. — Но случись вдруг что с кораблем — а мне очень не нравится, как темнеет небо и завывает, предвещая недоброе, северный ветер, да еще вдобавок до скал с подветренной стороны менее двух лиг... Так вот, если, скажем, триреме нашей в эту ночь будет грозить опасность, ведь штормы налетают внезапно, то опасность сия может грозить и тебе. В такие моменты, о святая, финикийцы иногда требуют принести жертву Кабирам, великим богам моря, которым мы не поклоняемся.

— Вот как? — невозмутимо ответила я. — Тогда скажи им, что те, кто требует жертв, зачастую сами ими и становятся. Ничего не бойся, мой единоверный брат, и, если придет беда, зови меня на помощь.

С этими словами я протянула к Филону систр, который взяла с собой вместе со своими украшениями, и он, поцеловав его, отправился выполнять обязанности капитана.

Вскоре после того, как мой новый друг ушел, задул необычайно сильный северный ветер. Он пугающе разгуливался с каждым часом и даже с каждой минутой, пока не достиг воистину ужасающей силы. Матросы уже больше не в силах были орудовать веслами — их, словно тростинки, ломали высокие волны, сбрасывая гребцов со скамей. Парус, который пытались поднять на мачту, тотчас сорвало, и он рухнул на палубу, как подбитая чайка. «Хапи» неумолимо несло все ближе к берегу Сирии, что маячил пока еще достаточно далеко, — там, изредка пробиваясь сквозь грозные тучи, лунный свет обнажал белую пену прибоя, беснующегося у черных скал Кармеля.

Ближе к полуночи высокая мачта с треском переломилась надвое и полетела за борт, раздавив и унеся с собой нескольких человек. Людей охватил ужас, и финикийцы, возомнив, будто над ними нависла черная смерть, подняли крик.

Один из матросов заорал:

— Нас околдовали! Всем известно, что в это время года здесь никогда не бывает таких штормов!

Другой вторил ему:

— Да чему тут удивляться! Ведь на борту колдунья из Египта, она ненавидит наших богов, и это их разгневало!

Так они говорили, потому что слышали сказку о воде, превращенной в кровь, а также о пророчествах, которые я по традиции оглашала в храме в Мемфисе. В том городе тогда жило много финикийцев — болтунов и больших любителей небылиц, хотя сейчас, как рассказывает Холли, вся их раса умолкла навеки и они вынуждены довольствоваться лишь теми байками, что ходят по преисподней.

И тут понеслись крики сразу из нескольких глоток:

— Принесем ведьму в жертву богам моря! Бросим за борт! Пусть они заберут ее — и тогда мы завтра увидим солнце!

И толпа устремилась к корме триремы. Я сидела в каюте и увидела, как на полпути перед ними возник капитан Филон с несколькими членами команды, верными ему египтянами: их было всего лишь с полдюжины, не более. В руках Филон держал лук, а вынутый из ножен меч он заткнул за пояс.

— Назад! — крикнул капитан толпе обезумевших матросов, но те не послушались и, ведомые одним из стражников Теннеса, продолжили продвигаться по направлению к корме.

Филон опустился на колено и прижался спиной к бочонку с пресной водой, выжидая, пока судно на несколько мгновений выпрямится и замрет на гребне волны. Затем натянул лук и выстрелил. Метким был тот выстрел: стрела насквозь пронзила грудь начальника стражи Теннеса, и он рухнул замертво. Увидев это, остальные в испуге замерли на месте, цепляясь за фальшборты или что-либо еще, за что можно было держаться руками.

В толпе вдруг показался Теннес. Люди стали что-то кричать ему, а он — им в ответ, но в грохоте бури слов я разобрать не могла.

Филон пробрался ко мне в каюту, лицо его было мрачным.

— Святая, готовься присоединиться к Исиде на небесах. Испугавшись за свою жизнь, этот пес, царь Сидонский, дал согласие принести тебя в жертву. Я готов умереть вместе с тобой.

— Богиня благодарит тебя, о великодушный человек, и я, ее слуга, благодарю тоже, — отвечала я капитану с улыбкой. — Однако не бойся, ибо я не сомневаюсь: ни мне, ни тебе этой ночью умереть не суждено. А сейчас помоги мне. Давай выйдем на палубу и поговорим с этими шипящими змеями сидонскими.

— Но что ты скажешь им, святая?

— Богиня научит меня, — уверенно заявила я, хотя на самом деле даже не представляла, что скажу обезумевшей толпе. Я знала лишь, что какая-то сила толкала меня выйти и побеседовать с этими людьми.

И вот мы покинули каюту. Я держалась за Филона: устоять на ногах было очень трудно. Вся толпа — команда корабля и стражники — расступалась передо мной. Мы приблизились к обрубку сломанной мачты в центре палубы. Здесь я ухватилась одной рукой за основание мачты, а другой, в которой сжимала систр Исиды, махнула, подзывая людей к себе. Они подошли чуть ближе; среди них и царь, прикрывавший лицо плащом.

— Слушайте! — крикнула я. — Я знаю, что вы хотите принести меня, Пророчицу Исиды, в жертву своим богам! Глупцы! Разве Исида не могущественнее их всех? О Небесная Царица! Пошли знак, что ты сильнее иноземных богов!

С этими словами я запрокинула голову, устремив взгляд на луну, — ветер сорвал и унес мое покрывало — и стала ждать.

Огромный вал обрушился на нас, и корабль зарылся носом в толщу черно-зеленой воды. Когда он опять стал взмывать вверх, уже на новой волне, я увидела две темные фигуры, летящие с высоко задранного носа, и услышала чей-то крик:

— Охранные статуи сбило и священный огонь залит водой!

— Это ответ Исиды! — воскликнула я. — Ваши боги полетели туда, куда полетите и вы, все до единого, если дерзнете прикоснуться ко мне! Знайте, я не боюсь за свою жизнь, ее невозможно забрать у меня, но мне страшно за вас и за Сидон, который вскоре лишится царя, если только посмеете тронуть меня. Перестаньте кричать, и, хотя вы не заслуживаете этого, я помолюсь Исиде и упрошу ее спасти вас.

Глядя на меня с раскрытыми ртами, как на святую, все разом умолкли, и посреди ревущего шторма, в летящих брызгах и пене, я стала молиться: я просила Небеса сохранить этот корабль и тех, кого он несет, от страшных рифов, о которые прибой бился уже совсем близко.

И, о чудо: то ли шторм, устав от собственной ярости, стал стихать, то ли Тот, Кто слышит людские молитвы, с какой-то своей целью внял молитве моей — не знаю. Так или иначе, волшебство свершилось, и, хотя море продолжало гнать неисчислимые табуны белогривых волн, ветер внезапно стих: между водой и небом пал штиль.

— Великая богиня смилостивилась, и услышала меня, и спасла жизни вам, едва не убившим ее жрицу, — негромко объявила я. — А теперь возвращайтесь к своим веслам и гребите так, как не гребли никогда в жизни, если хотите отвести корабль от скал.

Толпа потрясенно молчала. Раззявив рты, люди не сводили с меня глаз! Наконец один матрос воскликнул:

— Ты богиня, ты и впрямь богиня! Прости нас, прости нас, рабов твоих, о Владычица Небесная!

И тут гребцы кинулись к веслам и с огромным риском, прилагая все силы, провели «Хапи» мимо мыса Кармель, где вода кипела над рифами, в открытое море.

— Что я тебе говорила, Филон? — сказала я капитану, когда он сопроводил меня назад в каюту.

Он не ответил, лишь приподнял кромку моего покрывала и прижал ее ко лбу.

На следующее утро солнце выкатилось на безупречно синее небо, и трирема «Хапи», влекомая вперед одними только веслами, поскольку лишилась мачты, шла на север по спокойному морю. Менее чем в лиге справа от нас, словно облитые золотом, сверкали крыши славного города Тира. Он напоминал гордо восседающую на троне царицу, этот Тир, даже не помышляя о черных днях, когда его мраморные дворцы растают в огне, а зарубленные вельможи, и купцы, и простые граждане усеют тысячами трупов его улицы, — этот прекрасный, богатый, распутный Тир, в котором оседали богатства всех стран.

При виде нашего потрепанного штормом корабля из египетской гавани вышло судно под командованием моряка в красной шапке — узнать, не нуждаемся ли мы в помощи. Филон крикнул им в ответ, что мы лишились мачты и потеряли нескольких матросов, но в остальном все на борту в порядке и сегодня к ночи мы надеемся прибыть в Сидон.

Египетское судно развернулось и стало возвращаться в гавань, а мы гребли дальше.

К полудню мы увидели башни Сидона и спустя три часа ходу по спокойному морю бросили якорь в южной гавани.

Когда Тир остался позади, царь Теннес навестил меня в моей каюте. При виде его меня охватил гнев, я вспомнила, что этот пес сидонский уступил требованиям матросов выбросить меня за борт в штормовое море, дабы принести в жертву богам. Однако я сдержалась и приняла его, улыбаясь и с не укрытым покрывалом лицом.

— Приветствую тебя, царь Теннес, — сказала я. — В ответ на мою молитву Исида явила милость. Знай, я уже не надеялась увидеть тебя среди живущих.

— Ты великая женщина, госпожа, — ответил он, устремив на меня взгляд испуганных, но по-прежнему жадных глаз. — Я думаю, ты столь же могущественна, как Исида, которой служишь, если только ты и впрямь не богиня, сошедшая на землю, как говорят в Египте. Сам я, правда, поклоняюсь не Исиде, а Астарте, которую еще зовут Танит и Билтис, — она, как и твоя Исида, признанная Небесная Царица. Но теперь я узрел тебя и твое могущество, ведь разве не ты минувшей ночью заставила утихнуть страшную бурю и спасла нас всех от смерти на скалах Кармеля?

— Да, это сделала я, Теннес, применив силу, что дана мне свыше. Не правда ли, странно, если подумать, — тут я наклонилась вперед и посмотрела ему в глаза, — что мужчины на борту корабля оказались настолько трусливы и бессердечны, что, посовещавшись, решили бросить меня в пучину и принести в жертву своим богам? Разумеется, вреда мне эти люди причинить не могли. Напротив, поступи они так — сами стали бы жертвами.

Теннес поежился под моим взглядом, густо покраснел, но ответил:

— Неужто среди нас есть такие люди, госпожа? Назови мне их имена, и я убью их.

— Да, царь Теннес, без сомнений, они должны быть убиты, каждый из них, потому что Исида не забывает столь страшные злоумышления против своей жрицы. Однако называть этих негодяев я не стану. Нет в том нужды, поскольку имена их уже начертаны на скрижалях небесных. Пусть живут, пока не настигнет их Судьба. Я не хочу, чтобы ты в гневе марал руки свои в их подлой крови. Но как ты думаешь поступить со мной, о царь?

— Ты хорошо знаешь, — произнес он глухо, — что я боготворю тебя. Я схожу с ума от любви к тебе. Когда я увидел тебя стоящей у сломанной мачты и молящейся, то, даже находясь на краю гибели, почувствовал, как тает мое сердце. Поверь, в груди моей бушует огонь, потушить который можешь только ты. — И Теннес сделал движение, словно бы намереваясь упасть передо мной на колени.

Я знаком велела ему оставаться сидеть и сказала:

— Я помню, царь, как ты говорил те же самые слова еще перед штормом и как я, отчасти в шутку, выдвинула определенные условия, на которых стану твоей царицей, а именно когда ты дашь мне возможность править всем миром. Наверное, ты поступишь разумно, если не поставишь свою печать под составленным мною соглашением. К чему понапрасну рисковать? Ведь минувшей ночью ты убедился, что я не из тех женщин, кого можно сделать своей игрушкой. О, неспроста наш наполовину затонувший корабль подняло на волне и ты увидел с подветренного борта пену на рифах Кармеля. Богиня сообщила мне больше: поведала, что могло произойти с тобой, посмей ты поднять руку на ее жрицу. Признаюсь тебе, наказание сие оказалось бы ужасным, настолько ужасным, что я лучше умолчу о нем, пожалев тебя, иначе, услышав всю правду, ты будешь не в силах унять дрожь. Всякого, кто неподобающим образом обращается с Исидой, сошедшей на землю, ждет неминуемая и страшная расплата. Но хватит уже об этом, Теннес, и знай, что я с удовольствием вернусь в Египет на этом же корабле.

— О нет! — вскричал царь Сидона. — Я не в силах расстаться с тобой! Я уж скорее готов потерять корону. Поверь, если не буду видеть тебя рядом, если навеки утрачу надежду, то сойду с ума...

— Ох, Теннес, Теннес! — со смехом ответила я. — И отчего это все тираны теряют рассудок, когда впервые лишаются предмета своих мечтаний? Ладно, беседа наша затянулась. Ты поступаешь разумно, отказываясь принимать мои условия, и давай закончим на этом. А теперь я хочу переговорить с капитаном Филоном и узнать, когда он будет готов отправиться в обратный путь на берега Нила.

— Выслушай, о выслушай меня, госпожа! — пылко проговорил царь. — Договор, собственноручно тобой составленный, у меня с собой. Я подпишу его в твоем присутствии, если ты поклянешься исполнить все, что обещала.

— Вот как? Что ж, Теннес, я своего слова не меняю. Когда сможешь короновать меня царицей Финикии, Египта, Персии и всего остального мира, а я научу тебя, как этого достичь, тогда я возьму тебя в мужья и стану править как единственная твоя супруга. Но до той поры не смей даже прикасаться ко мне. А сейчас я устала, ночь выдалась бессонной, и не утомляй меня более. Ну что, поставишь ты под договором свою печать? Если да, то это нужно сделать при свидетеле, чья жизнь и благополучие впредь должны быть так же священны, как и мои.

— Да-да, вот моя печать, — закивал он.

Я хлопнула в ладоши, и в дверях появился поджидавший снаружи раб. Я велела ему позвать капитана корабля и принести расплавленного воска. Вскоре явился Филон. Объяснив, что ему предстоит сделать, я потребовала у Теннеса папирус и зачитала начертанное там им обоим. Моряк слушал с застывшим от изумления взглядом. Затем папирус покрыли жидким воском, и Теннес приложил свою печать, которую хранил в цилиндре из лазурита, покрытом изображениями богов, выполненных в старинной вавилонской манере. Также под моим именем он начертал свое — финикийскими буквами, прочесть которые я не смогла. Затем Филон как свидетель также расписался (будучи образованным греком, он умел это делать) и приложил свою печать — перстень сей, вырезанный из сердолика искусным мастером, капитан, по его словам, снял много лет назад с пальца поверженного в бою врага. Увидев изображение, которое свидетель оставил на поверхности воска, я рассмеялась: то была Диана, а может, какая-нибудь нимфа, выпускающая стрелу в фавна, заставшего ее во время купания. Мне показалось, что физиономия того фавна очень напоминала лицо Теннеса, и Филон, похоже, подумал о том же, поскольку я заметила, как он быстро глянул на царя и тихонько пробормотал: «Это знак, это знак...» — на египетском языке, которого сидонец не понимал.

Когда все было закончено, Теннес хотел забрать свиток, но я сказала:

— Нет, он будет твоим, когда выполнишь все условия. До тех пор он останется у меня.

Однако я пообещала дать ему копию договора, и этим царь как будто бы остался доволен — или же просто сделал вид.

Когда Филон ушел, Теннес жадно спросил, как же ему стать правителем мира и тем самым завоевать меня.

Я ответила, что расскажу об этом позже, в Сидоне, после того как хорошенько обдумаю все и помолюсь Исиде. Но в одном он должен поклясться, а именно: не прислушиваться ни к чьим советам, кроме моих, поскольку в противном случае он потеряет меня, а со мной — вообще все. Потрясенный Теннес тут же повиновался; он в этот момент был готов поклясться в чем угодно, лишь бы побыть рядом со мной. Кроме того, царь сообщил, что задумал поселить меня во дворце рядом с его собственным, а может, и в отдельных покоях его дворца, дабы навещать ежедневно и выслушивать мои наставления.

Я наклонила голову и сказала, что чем чаще он будет приходить ко мне, тем лучше, но... пока лишь за советом, не более того. С этими словами я отпустила Теннеса, и он ушел, напуганный и смиренный, словно раб.

Оставшись одна, я тут же вызвала Филона и «под сенью крыл богини», то есть взяв с него тайную клятву, нарушить которую равносильно смерти, поведала ему, моему брату по вере, суть всей затеянной игры, а именно: рассказала о коварном плане отомстить Теннесу, который по трусости своей оскорбил меня и саму богиню. После чего я отдала Филону копию соглашения и велела ему по завершении рейса как можно скорее отправиться в Египет, дабы доставить документ сей верховному жрецу Исиды Нуту и рассказать тому обо всем.

Я попросила своего нового друга оставаться там, в Мемфисе, пребывая на большом корабле — «Хапи» или каком-либо ином, — готовом к немедленному отплытию, с верными смелыми людьми, поклоняющимися Исиде, каковыми Нут непременно снабдит его; старец также даст капитану деньги, необходимые для найма или покупки того корабля. В Мемфисе Филон должен будет ждать от меня весточки. Как мне удастся прислать ее, я пока не знала. Возможно, это будет гонец, а может, удастся напрямую снестись с духом Нута, прибегнув к тайным силам, дарованным мне богиней. Так или иначе, получив сие известие, Филон должен будет немедля выйти в море и направиться ко мне в Сидон.

Он поклялся исполнить все в точности. Вдобавок я написала и отдала ему письмо для Нута.

Мы бросили якорь в гавани и за неимением мачты подняли на длинном шесте на носу, так высоко, как только могли, царский штандарт Теннеса. Тотчас отвалили от берега лодки, неся на борту военачальников и жрецов. Наблюдая из своей каюты, я увидела, как Теннес что-то убедительно говорит прибывшим вельможам, время от времени поглядывая в сторону моего укрытия. Затем явился царский посланник: он умолял меня соизволить подождать на борту, пока во дворце не закончатся приготовления к моему приему, — именно по этой причине, дабы лично за всем проследить, монарх покинул судно. И я осталась и беседовала с Филоном, узнав у него многое о сидонцах, их богатстве и военной силе.

Два часа спустя прибыла ладья: царская, решила я, потому что судно было украшено яркими шелками и золотом, а гребцы облачены в особые, расшитые гербами одеяния. На борту той ладьи находился Теннес со своими придворными, в числе которых были жрецы в высоких шапках, а также несколько жриц. Царь вошел и, поклонившись, повел меня к покрытому ковром трапу, по которому я сошла в лодку. Спускаясь по ступеням, я со смехом заметила:

— Если бы минувшей ночью ваша взяла, о царь, я покинула бы этот корабль совсем иным способом. Так и быть, я прощаю несчастных глупцов и трусов, однако простит ли их богиня, которой я служу, — это уже другой вопрос. — Услышав слова сии, Теннес поморщился.

Перед тем как покинуть борт «Хапи», я шагнула в сторону и вновь переговорила с Филоном, стоявшим возле сходен с обнаженной головой. Разговор наш был коротким. Я произнесла всего лишь три слова:

— Смотри не забудь!

— Буду помнить все до последнего вздоха, о Дочь Мудрости, — последовал его ответ.

— Что хотел этот моряк? — с подозрением в голосе спросил Теннес.

— Да ничего особенного, о великий царь. Он лишь попросил меня похлопотать перед богиней, чтобы судьба тех, кто недавно едва не погубил меня, не настигла также и его самого, ведь он капитан этого корабля.

И опять Теннес поморщился, и вновь я рассмеялась.

Нас подвезли к берегу, где на причале дожидалась колесница, запряженная двумя молочно-белыми лошадьми. Ею правили нарядно одетые возничие. Меня усадили туда; передо мной в своей колеснице ехал царь, а за нами — почетный эскорт.

Так мы проследовали по великолепным улицам Сидона, и, не сдержав волнения, я откинула покрывало и встала в колеснице, словно желая получше все разглядеть. Слава о моем прибытии разлетелась уже далеко, и оттого улицы и крыши домов были усеяны тысячами людей. Завидев мою красоту, они удивленно ахали и кричали на своем языке:

— Это не женщина! Это сама богиня!

Однако мне почудилось, будто я слышала и такие возгласы:

— Как же, богиня! Эту ведьму привезли в Сидон, чтобы погубить Теннеса!

Надо же, слова, вдохновленные скорее ненавистью и завистью, чем предвидением, оказались истинными.

Мы прибыли на широкую красивую площадь, называемую Священной. Ее окружали статуи Ваала, Астарты и всех остальных богов и демонов, которым поклонялись сидонцы. Но в первую очередь бросалась в глаза стоящая спиной к храму огромная медная статуя: жуткого вида бог держал перед собой на огромных руках, словно обесцвеченных огнем, изогнутый поднос, один край которого упирался ему в живот. Я спросила человека, шедшего рядом с колесницей, каково имя этого бога. Он ответил:

— Дагон. Некоторые называют его Молохом. Ему жертвуют перворожденных детей, сжигая их. Видишь, госпожа, жрецы складывают под его руками хворост? Значит, скоро будет принесена великая жертва.

С того самого момента я возненавидела этот народ: что могла рожденная в Аравии, праведная и милосердная слуга Исиды подумать о людях, приносящих в жертву демону новорожденных младенцев? Да, я смотрела на их умные лица, красивые и жестокие, и ненавидела этих людей, всех до единого.

Мы приблизились к дверям дворца. Подбежавшие рабы помогли мне выбраться из колесницы. Рядом с ней уже стоял Теннес, окруженный разодетой в цветастые наряды знатью и жрецами в белых мантиях. Приближенные царя с сомнением разглядывали меня.

— Благоволи войти в мой дом, о госпожа! Не бойся ничего, здесь тебя хорошо встретят и предоставят все самое лучшее, что только может предложить Сидон, — объявил Теннес.

— Благодарю тебя, — ответила я, поклонившись и тем самым дав покрывалу упасть на лицо. — Я и не сомневалась в этом, поскольку что, как не самое лучшее, может дать Сидон Дочери Исиды, Небесной Царицы?

Да, именно так ответила с гордостью я, которая начала большую игру и все поставила на кон. И услышала, как чернобровый жрец тихонько проговорил стоявшему рядом собрату по вере, полагая, что я не понимаю их языка:

— У нас здесь другая Царица Небесная, и имя ей не Исида.

Меня провели в покои. За все время странствий по Востоку ни разу еще не приходилось мне видеть такой роскоши. Всюду сверкали золото и драгоценности, а стены были задрапированы великолепными тканями, окрашенными самым лучшим тирским пурпуром, который могли позволить себе только цари. Шерстяные ковры на полах переливались, словно шелковые, — настоящие произведения искусства, в то время как светильники казались высеченными из гигантских самоцветов.

— Кто обитает в этих покоях? — спросила я раба, когда осталась одна.

— Кто же, как не царица Билтис, божественная, — ответил тот, низко поклонившись.

— Но где же она в таком случае? Я не вижу ее здесь.

— Все верно, божественная. Царица Билтис отправилась навестить отца в Иерусалим, откуда вернется в скором времени. Конечно же, его величество распорядился, чтобы к ее приезду приготовили другие покои.

— Вот как? — равнодушно бросила я, но в душе невольно задалась вопросом: что, интересно, скажет эта царица, когда вернется и увидит, что в ее покоях поселилась соперница-чужестранка?

Затем под звуки приятной музыки я угощалась с золотых блюд и из украшенных драгоценными каменьями кубков, после чего, почувствовав усталость — ведь я почти не отдыхала на борту корабля из-за ночного шторма, — прилегла на мягкую благоухающую кровать, дабы ненадолго вздремнуть под охраной евнухов и рабынь.

«А ведь убить меня не составит труда: я здесь одна, на чужбине, без друзей», — вдруг мелькнула мысль, и мне стало немного страшно, ведь порой я испытывала те же чувства, что и простые смертные. На корабле я не боялась ничего, потому что там был Филон, мой брат по вере, и с ним несколько человек, которым можно было доверять. Здесь же я казалась себе овечкой в окружении волков. Более того, помимо тех волков, был еще и лев, то есть царь Теннес, необузданный, дикий, только и мечтающий заманить меня в ловушку, и, как я узнала, вдобавок ко всему еще и лжец, ни одному слову которого, чем бы он ни клялся, верить нельзя.

Да, тогда, возможно в первый раз в жизни и, несомненно, в последний, мне стало страшно: ведь на кон было поставлено мое тело. И я подошла к окну, чтобы взглянуть на поднимающуюся луну, символ Исиды, помолиться богине и попросить защиты в этом чужом городе, куда попала по ее воле.

То окно выходило на залитую трепетным светом факелов площадь, называвшуюся Священной. Я увидела, что на ней собрались тысячи сидонцев; некоторые смотрели вверх, на дворец, куда, как все уже знали, привезли меня, — люди показывали пальцами и оживленно разговаривали. Большинство собравшихся, однако, бросая напряженные взгляды на жрецов, бродили вокруг огромной медной статуи, жуткой твари с мордой дьявола, о которой я уже упоминала.

Я обратила внимание, что в той праздной толпе было много женщин; некоторые, судя по внешнему виду, знатного рода, и лица их показались мне странными — дерзкими, вызывающе гордыми, как у тех, кто готов вот-вот совершить некое великое деяние. Более того, многие из них вели за руку или несли детей, которых показывали жрецам, а те жутко улыбались и одобрительно кивали, гладили ребятишек по голове и даже целовали.

Одна дама, после того как ее сын получил такой поцелуй, громко зарыдала и, прижав малыша к груди, повернулась и бросилась бежать. Жрец разразился ей вслед проклятиями, а остальные — криками «Позор!», а потом, явно пытаясь скрыть муку и горе, буквально струившиеся из их глаз, все разом с чувством затянули какой-то гимн, по-видимому восхваляющий местных богов.

Наблюдая за происходящим, я вдруг поняла, что творится на площади. Несчастные детишки были обречены стать жертвами медного страшилища — Молоха, или Дагона. Помнится, мне рассказывали в Иерусалиме, что это сам дьявол, которому жертвуют перворожденных детей, предавая их огню. Да, эти матери принесли сюда детей, чтобы они могли взглянуть на бога и привыкнуть к его устрашающему виду.

О, как это было ужасно! Сердце мое схватилось льдом при мысли о страшном грехе, который творят сидонцы. Какой же награды свыше, недоумевала я, ждали люди, практиковавшие такую веру? Ответ пришел ко мне неожиданно. Солнце уже село, но на небе висели тяжелые облака, в которые вдруг ударили его прощальные лучи. Отразившись от туч, они пали на город, и большей частью — на Священную площадь и медного истукана, торчавшего перед храмом. Да, от тех облаков прилетел красный свет и напитал воздух, и город под ними, и саму площадь словно бы кровавой дымкой. Казалось, будто все вокруг окрасилось кровью, и в самом центре, в кольце факелов, светился Молох, ненасытный бог!

И тогда я поняла, что Сидон обречен утонуть в крови, что таков приговор Небес и что я, Айша, служила орудием в руках богов: именно мне было предназначено швырнуть копье смерти в его красивую грешную грудь. Я содрогнулась при этой мысли, ибо не любила жестокости, и мне не по сердцу было лишать людей жизни, хотя, должна признаться, я твердо решила убить Теннеса. И все же кем я была, как не молнией в руках Судьбы, и разве может молния выбирать, кого разить, а кого нет? Разве не падет она туда, куда притягивает ее некая неодолимая сила? Меня послали на землю именно с этой миссией — принести беды вероломному Египту и верным ему народам.

Вот каким бременем был отягощен мой сон — приказом Небес, который пророк Нут вновь и вновь шептал мне на ухо. Я должна уничтожить Египет, вернее, его изменников — отступников жрецов и правителей, после чего приступить к возрождению истинной веры и созданию культа Исиды в какой-нибудь далекой стране, которую мне укажут. В этом заключалась суть моей миссии, и, забегая вперед, скажу, что мне удалось выполнить лишь первую ее часть, тогда как вторая, вследствие моего собственного греха, так и осталась незавершенной.

Ученый Холли уверяет, будто бы новая вера — которой придерживается он сам и рассказы о которой я пропускаю мимо ушей, потому что устала от религий и их пестрого марша к превратному финалу, — так вот, якобы эта новая вера утверждает, что человеку дана свобода воли, дабы он смог выбрать себе одну тропу и отвергнуть другую; что человек хозяин своей души, которую может направлять туда либо сюда, — все равно как всадник управляет конем или Филон ведет по морю корабль. Холли прочитал мне отрывок из писаний одного из великих апостолов той веры, святого по имени Павел. Слова те гласили, будто человеку еще до рождения предопределена вечная жизнь или вечная смерть во славу света или бездонной тьмы. Не берусь судить, насколько верно сие учение, однако мне оно представляется несколько противоречивым, ибо я знаю: внутри круга звездных сфер и необъятной души Сотворившего их есть место для множества истин, а потому тени, падающие на грубую землю, принимают тысячи форм заблуждения.

Я уверена, что люди только запутывают себя мнимыми различиями, которые на самом деле — свет, струящийся из вечных глаз Истины. На сердца всех проливают свет те глаза, но каждый видит их по-своему. Следовательно, истина заключается в том, что люди, поклоняясь многим богам, не ведают, что боги эти есть Бог единый, в руках которого и пребывает все.

Вот такой я подвела итог. На протяжении миллионов лет и несчетных жизней человек может достичь свободы, если обретет свое лицо — то, о котором он мечтал. Однако в свой краткий час пребывания на земле (принадлежащий, как он ошибочно полагает, ему всецело — от рождения до смерти и темноты, которая связывает первое и второе) он не свободен, но лишь является частью тех Сил, что сильнее его собственной. Была ли свободной я, Айша, избравшая путь святости, но рухнувшая с ее вершин в водовороты человеческого естества? Разве не мечтала я взойти по этой крутой Дороге к небесным чертогам и воцариться на высочайших снегах чистоты и мира? И все-таки некая Сила низвергла меня сюда, и теперь моя судьба — вновь карабкаться вверх, превозмогая боль и муку, — вечно.

Но об этих возвышенных материях я расскажу в урочное время, а заодно и поведаю, какую цену заплатили те, кто жаждал перейти окружающие нас границы и противопоставить свое ничтожество божественному предопределению.

В том разливе красной мари, наполнившей Сидон, словно чашу кровью, обагрившей меня, жрицу Исиды, и возвышающегося передо мной медного идола Дагона, и сказочно красивые, подсвеченные факелами башни и дворцы, и широкую площадь, вокруг которой они стояли, и неисчислимую толпу людей с фанатично ожесточенными лицами, бродивших по мраморным мостовым, — так вот, там, подле дворцового окна, я опустилась на колени и молилась, подняв лицо к чистейшему небу. Я молилась Исиде, как язычник своему идолу, нарисованному на стене пещеры, потому что Исида и была моим идолом. Нет, скорее, молилась я Тому, Кто пребывает настолько же высоко над Исидой, насколько сама Исида — надо мной. А может, я взывала к Душе той Вселенной, частицу которой видели мои глаза в небесном своде, и к той Душе, для которой Исида была разве что одной золотой ниточкой в сверкающем одеянии, что окутывает Его Божественное Величество? И чем тогда были я и те люди внизу — почитатели Дагона с озверевшими лицами?

О, в час посвящения, а именно таким приняла моя душа тот момент, эти истины растрогали мое сердце, как никогда прежде. Я чувствовала, что сумма истин — тех, что я и все остальные могли видеть и знать, — есть всего лишь неосязаемое зернышко пыли, недостаточное для того, чтобы нарушить хрупкое равновесие, в котором своеволие мира уравновешивается указами бессмертного Закона. И все же я молилась, и, оттого что малое содержит еще меньшее, а это меньшее находит Бога в малом, как малое находит Его в большом, — в той молитве я обрела утешение.

Завершив молиться, я прилегла отдохнуть на золоченую кровать царицы Билтис, чьи покои мне навязали. Я лежала там и размышляла, как многочисленны и насколько близки опасности, меня окружавшие. Царь, это животное, хотел принести меня в жертву, и здесь, во дворце Теннеса, я находилась всецело в его власти. У него имелись ключи от всех дверей; слуги, окружавшие его, были послушными марионетками в его руках, готовыми по одному лишь кивку хозяина отправить меня на смерть. Я находилась в незнакомой чужой стране, без единого друга, ведь Филон на своем корабле уже уплыл далеко. И не существовало никаких преград между Теннесом и мною, за исключением неосязаемой завесы страха, которую я соткала силой своей души. Я была наградой, которую ему оставалось лишь прийти и взять, у меня же самой не было ни доспехов, ни дротика или стрелы, чтобы защитить себя, — ничего, кроме пресловутой завесы страха. Если Теннес, пренебрегая моим проклятием и проклятием богини, решит прорваться сквозь нее — ему это удастся. Конечно, потом возмездие падет на его голову, но произойдет сие, увы, слишком поздно: меня, гордую и непорочную, уже предадут осквернению. И все-таки, вверив себя богине — а скорее, той ее частичке, что живет во мне, или Тому, Кто еще выше нас обеих, — я легла и заснула.

Проснулась я в полночь. Лунный свет, струившийся в окна, заливал роскошную опочивальню, цепляясь за полированные зеркала, золоченые карнизы и бока серебряных сосудов. Дверь открылась, и в опочивальню вошел закутанный в черный плащ Теннес. Лицо он прятал, но по мощной фигуре и шаркающей походке я узнала царя. Он крался ко мне, как волк к спящему ягненку. Я лежала на золоченой кровати, освещенная луной, и сквозь паутинку распущенных волос наблюдала за ним; рука моя покоилась на кинжале, пристегнутом к поясу. Вот ночной гость приблизился и склонился надо мной, тяжело дыша и пожирая глазами мою красоту. Продолжая притворяться спящей, я пристально следила за ним, в то время как мои пальцы сомкнулись вокруг рукояти кинжала. Теннес потянул завязки своего плаща, расстегнув капюшон и явив свою крючконосую физиономию, — по-видимому, сквозняк, которого я не ощущала, скинул плащ с его плеч. Царь нагнулся, словно в попытке поднять его, и, видимо, лицом к лицу встретился... я не знаю с кем или чем. Быть может, это была невидимая мне богиня. Быть может, некий образ его приближающейся смерти. Наверняка сказать не могу. По крайней мере, бегающие глаза Теннеса вдруг ввалились настолько, что, казалось, исчезли под кустистыми бровями, а жирные щеки его вдруг побелели, будто истекли кровью от смертельной раны. С его толстых губ с шипением вырвались восклицания:

— О ужас! Ужас! Она и вправду богиня — боги и призраки защищают ее! О ужас! Смерть витает в воздухе!

Сказав это, Теннес нетвердой походкой вышел из комнаты, волоча за собой плащ, и я, сознавая, что мне больше нечего бояться, обратила слова благодарности к хранившим меня духам и сладко заснула. Страшившая меня опасность подошла очень близко, но благополучно миновала... чтобы больше никогда не возвратиться.

Над Сидоном взошло солнце и развеяло ночные страхи. Я тоже поднялась, и рабыни отвели меня умываться. Затем они же одели меня в кипрские шелка, поверх которых я накинула новое покрывало, отороченное тирским пурпуром. Мало того, они принесли мне подарки от царя: бесценные жемчуга, рубины и сапфиры, оправленные в золото. Драгоценности я отложила в сторону — их я не носила. Затем меня провели в другую комнату, где усадили за стол, и беспрестанно кланяющиеся девушки накормили меня такой же изысканной пищей, как и вчера. Едва я закончила завтрак — свежая, только что выловленная в море рыба, фрукты и ледяная вода из хрустального кубка, — как вошел евнух и доложил, что царь Теннес настоятельно просит у меня аудиенции.

— Пусть войдет, — кивнула я.

И вот Теннес передо мной: сделав приветственный жест, он с наигранной беспечностью поинтересовался, хорошо ли я отдохнула.

— Да, великий царь, — ответила я. — Недурно. Ничто не беспокоило меня, разве только сон... такой яркий, ну почти как наяву. Привиделось мне, что из темноты ада вышел Сет, бог Зла, в облике человека, чье лицо разглядеть я не смогла, и этот демон вот-вот схватит меня и утащит к себе в пропасть. Я страшно перепугалась, и, пока лежала, словно сетью, опутанная страхом, явилась мне богиня Исида и сказала: «Где же твоя вера, дочь моя? Ведь я спасла тебя на корабле, вверив тебе жизни всех людей на борту. Так неужто мне не по силам спасти тебя и сейчас и защищать всегда? Не тронут тебя ни демоны, ни мужчины; не заденут тебя мечи и не обожжет огонь, а если кто поднимет на тебя руку, я дам тебе силу обрушить на них месть мою и швырнуть их в пасть Пожирателя, который, дожидаясь злоумышленников, вечно бдит в черной пропасти смерти». Затем Вселенская Мать повернулась к тому демону в человечьем обличье и, проведя рукой перед его глазами, послала ему некие видения, какие — не знаю. Лишь поняла я, что они заставили его громко взвыть от ужаса и отшатнуться от меня. Подобно мерзкому стервятнику, пронзенному стрелой, нечестивец стал падать, кружась, все ниже и ниже, в бездонную бездну. Скверным был сей сон, царь Теннес, но все же милостивым, потому что он поведал мне: что бы ни случилось и где бы я ни оказалась, я навсегда останусь под защитой благословенных объятий Исиды.

— Сон и вправду скверный, — хрипло проговорил он, покусывая губы, чтобы подавить дрожь в голосе. — Но ведь все закончилось хорошо. Да и стоит ли верить снам?

— Да, конец и впрямь очень хорош, о царь... для меня. Что же до снов, то я немало упражнялась в их толковании, к чему имею немалые способности, а потому считаю, что по большей части они — предвестники истины. Я прекрасно знаю, что никто не причинит мне вреда в твоем дворце, в котором, придет день, я стану хозяйкой, как и в твоем городе, где сейчас всего лишь гостья. Однако нынче ночью Небеса действительно защитили меня от некоего демона, весьма злобного и опасного.

— Ну что же, не стану спорить! Хотя мне самому про такое и неведомо, поскольку я имею дело с земными существами, а не с теми, которые обитают на небесах. Но я, госпожа, пришел сообщить тебе, что нынче день великого жертвоприношения на Священной площади и из этих окон ты сможешь наблюдать за его ходом. Жертва умилостивит наших богов, чтобы они даровали нам победу в войне против персов.

— Вот как? Но где же в таком случае дары? Что-то не вижу я ни коров, ни овец, ни горлиц — их приносят в жертву в Риме и Иерусалиме; нет даже цветов и фруктов, которые в Египте возлагают на более скромные алтари.

— Нет, госпожа, мы здесь делаем гораздо более ценные приношения, расплачиваясь десятиной своей собственной крови. Да, Молох требует плоды тел наших, забирая их в свой очищающий огонь, с тем чтобы непорочное дыхание жертв поднималось сладким ароматом к ноздрям поглощающих его богов, которые охраняют нас.

— Уж, случайно, не детей ли ты имеешь в виду, царь?

— Да, госпожа, детей, много детей будет нынче принесено в жертву, и одним из них станет мой мальчик, сын царицы Билтис. Желанный ребенок, однако мне не жаль отдать его богу, если это принесет пользу моему народу.

— И Билтис тоже не жалко сына, царь?

— Не знаю, — мрачно бросил он. — Моя жена происходит из царского дома Израиля; она сейчас в отъезде, отправилась навестить родню... Поэтому не знаю... В любом случае, когда Билтис вернется, мальчик уже присоединится к богам и, если вдруг ей вздумается поднять шум, будет уже слишком поздно.

Меня, Айшу, сковал холод ужаса, и сердце мое больно сжалось.

— Царь Теннес, — взмолилась я, — подумай о горе несчастной матери и, прошу тебя, спаси этого ребенка.

— Да как же я могу, госпожа? Разве не должен царь нести бремя вместе со своим народом? Если я не отдам своего сына, то матери Сидона, чьи дети попали в огонь, станут плевать в меня, проклиная... Да-да, и разорвут на кусочки, если дать им волю. Нет, он должен умереть вместе со всеми. Так постановили жрецы.

— На твоей это будет совести, царь, — сказала я, с большим трудом скрывая отвращение.

И тут мне пришла в голову мысль, и я крикнула тем, кто толпился у двери в покои, — начальнику стражи, евнухам, рабам, писцам и нескольким жрецам:

— Подойдите сюда, сидонцы, и выслушайте ту, кого в Египте называют Пророчицей Исиды.

Люди вошли в комнату, влекомые любопытством, а может, и силой моего внушения.

— Внемлите моим словам и запишите их, — велела я. Они смотрели на меня во все глаза. — Внемлите и не забывайте никогда: я, Дитя Исиды, горячо умоляла сидонского царя Теннеса, дабы уберег он жизнь сына своего, рожденного от царицы Билтис, однако царь не внял моей просьбе. Вы меня слышали. Достаточно. Ступайте!

Люди выходили, удивленно переглядываясь, писцы же, как я заметила, записали сказанное мной на своих табличках. Теннес также с интересом глядел на меня.

— Ты арабка по отцу, рожденная египтянкой, сама до мозга костей египтянка, по вере своей и складу ума, и все равно арабская отвага пробивается сквозь них, — проговорил он. — Поэтому я прощаю тебя: ты не понимаешь наших обычаев. И все же знай, госпожа, что те из сидонцев, которых ты соблаговолила призвать в свидетели, подумают, что ты сошла с ума.

— Бесспорно, Теннес, прежде чем все закончится, сидонцы много чего подумают обо мне... как и ты сам. Но что подумает госпожа Билтис?

— Не знаю и знать не хочу, я устал от Билтис и ее капризов, — скривился царь. — Красавица, я послал тебе драгоценности. Почему ты их не носишь?

— Дитя Исиды не признает украшений, кроме тех, что дает ей богиня, царь. Однако, когда я вернусь в Египет, твои подарки отправятся украсить храмы Исиды. От ее имени благодарю за них тебя, о щедрый царь.

— Что значит — когда вернешься в Египет?! Как сможешь ты вернуться, если останешься здесь, став моей женой?

— Если уж я и останусь здесь, сделавшись твоей супругой, то уже в качестве царицы Египта, как написано в нашем договоре, а царица время от времени должна навещать свои вотчины, о царь, и благодарить богиню за дарованную ей милость. Разве тебе это не ясно?

— Мне ясно одно: ты удивительная женщина, настолько необычная, что лучше бы мне никогда не видеть тебя и твоей проклятой красоты! — гневно произнес он.

— Что! Так скоро? — рассмеялась я. — Коли заговорил ты так в самом начале, что же тебе придет в голову потом? Почему бы тебе просто-напросто не перестать смотреть на меня, и дело с концом, а, царь Теннес?

— Потому что я не могу. Потому что ты околдовала меня, — ответил он яростно и, поднявшись, оставил меня.

А я все смеялась и смеялась...

Теннес ушел, а я шагнула к окну, чтобы вдохнуть воздуха, не отравленного его присутствием. Внизу гудела Священная площадь, уже заполненная десятками тысяч сидонцев. Я обратила внимание, что жрецы занялись разведением огня у подножия медной статуи Дагона: огонь будто бы горел внутри ее: дым валил из отверстия в голове идола. Мало-помалу медные листы, из которых была изготовлена его огромная и жуткая туша, накалились докрасна, и верхняя половина тела чудовища превратилась в пылающую печь.

Жрецы в белых мантиях, разбившись на группы, приступили к молитвам и церемониям, смысла которых я не знала. Они кланялись статуе, ножами надрезали кожу на своих руках и собирали вытекающую из ран кровь в морские раковины, которые затем бросали в огонь. Ораторы произносили речи, прорицатели излагали предсказания. В центре площади появились группы обнаженных красавиц с намазанными золотистой краской грудями и пустились в неистовую пляску перед божеством.

Затем неожиданно пала тишина, и откуда-то из ворот, невидимых из моего окна, поскольку находились они почти под балконом дворца, появился царь Теннес в пышных одеяниях, судя по всему, верховного жреца Ваала. С ним шла женщина, которая вела за руку маленького мальчика лет трех, одетого в белое и с гирляндой цветов вокруг шеи. Теннес поклонился раскаленной статуе и громким голосом прокричал:

— Народ Сидона! Я, ваш царь, жертвую своего сына славному богу Дагону, чтобы тот смилостивился и помог Сидону одержать победу в нашей войне. О Дагон, прими моего сына, дабы душа его прошла сквозь пламя и была принята твоей душой, а кровь его утолила твой аппетит!

С этими словами из уст десятков тысяч людей вырвался оглушительный радостный рев, и Теннес наклонился и поцеловал сына — то было единственное проявление человечности, каковое мне довелось узреть за все то время, что я общалась с царем. Перепуганный ребенок вцепился в его мантию, но стоявшая рядом женщина оторвала малыша от отца и кинулась с ним, пробиваясь сквозь толпу, к жрецу, стоявшему у основания небольшой железной лестницы, верх которой опирался на раскаленную грудь идола на уровне его распростертых медных рук.

Жрец принял у женщины мальчика, продемонстрировал всем, чтобы толпа увидела и узнала в нем царского сына. О! Никогда не забыть мне лица того бедного ребенка, поднятого высоко на руках бессердечным жрецом, который стоял на нижних перекладинах лестницы. Малыш перестал кричать, но его румяные щечки побледнели, черные глазенки, казалось, вот-вот выпадут из орбит, а ручонки хватали пустой воздух или вздымались к небу, которое и в самом деле стало ближе, словно несчастный молил спасти его от человеческой жестокости.

Жрец, не выпуская ребенка, вскарабкался по лестнице, и я разглядела на его груди и голове что-то вроде металлических щитков, защищавших от жара раскаленного идола.

Он достиг площадки у медных лап чудовища. Мальчик отчаянно вцепился в одежды жреца, но тот оторвал его и с триумфальным криком разжал пальчики, выпустив малыша в полое пространство раскаленного идола. И тотчас, дабы заглушить крики жертвы, стоявшие внизу жрецы заиграли на музыкальных инструментах и одновременно затянули какой-то гимн своему божеству. Я видела маленькие ручки, мечущиеся над краем провала у огромных медных лап. Затем увидела, как ручонки эти обессиленно поднялись в последний раз и бедный, замученный, невинный малыш медленно покатился в красную бездну. Толпы дикарей истошно орали, восхваляя Небеса.

Царская жертва была принесена, но она стала лишь первой из многих: одна за другой подносили женщины своих детей, изредка это делали мужчины; и малыш за малышом, брошенные на раскаленные докрасна руки монстра, скатывались в адское горнило. Все это время жрецы играли на своих инструментах и распевали гимны, а бесстыжие жрицы и те, с позолоченными грудями, бесновались в похотливых танцах, вскидывая белые руки, и тысячи жителей Сидона, алчущие крови, оглушительно орали в пьяном восторге, а несчастные матери, завершив дело, смеясь и плача одновременно, шли, едва передвигая ноги, назад к опустевшим домам, чтобы там невидящим взором смотреть на опустевшие кроватки детей, отданных «в лоно бога».

Не в силах больше выносить эту картину ада, я удалилась в свои спальные покои и, велев служанкам задернуть занавесями окна, села и задумалась.

Яростный гнев и жгучая ненависть к проклятым сидонцам переполняли меня, Айшу, которая всегда любила детей (придет ли день, когда я прижму к груди своего малыша, и если придет, то под какой звездой он родится?). В сердце моем разом испарилась без остатка жалость к ним, даже к совсем юным, которым суждено вырасти, чтобы стать такими же, как те, кто их породил. Эти акулы и тигры любили кровь. Значит, кровью их и надо насытить, их же собственной кровью. Они все были виновны, все до единого были убийцами. Достаточно лишь прислушаться к их мерзким ликованиям! Пожилые мужчины и подростки, юноши и матроны, беззубые старухи и вступающие в пору расцвета девушки, знатные вельможи и благородные дамы, рыбаки и городские купцы, невольники и свободные граждане, от царя до самого убогого раба — все они визжали от жуткой радости, жадно наблюдая, как младенца за младенцем проглатывало раскаленное нутро демона, которого они называли богом. И я поклялась Исиде, что все они заплатят цену невинной крови и отправятся искать свое божество прямо в ад. Да, я поклялась в том Вселенской Матерью и своей разгневанной душой!

На следующий день вернулась Билтис. Царь Теннес пребывал в моих внешних покоях, лебезил, время от времени настороженно поглядывая хитрыми глазами; я смотрела на него сквозь наброшенное на лицо покрывало и чувствовала, как мурашки бегут по коже. Несмотря на то что я прекрасно умела владеть собой, была мудра и хорошо знала, что час для удара еще не настал, я с трудом выносила присутствие этого нечестивца и едва сдерживалась, чтобы не вонзить кинжал в его лживую глотку. Внешне, однако, я сидела спокойно и, слушая льстивые речи царя, отвечала ему насмешливыми, двусмысленными словами, разгадать суть которых Теннесу было не под силу. Он доложил мне, что великая жертва уже принесла хорошие плоды: пришли известия о новой победе над передовым отрядом персов, великой битве, в которой полегло пять тысяч воинов Оха.

Я ответила, что, мол, не сомневаюсь: это еще только начало. А затем спросила, сколько всего жителей в Сидоне.

— Тысяч шестьдесят, — ответил он.

— Тогда, о царь, я, исполненная духа Вселенской Матери, прорицаю тебе: в награду за благочестие твоих людей, которые не пожалели отдать богам собственных детей, боги заберут шестьдесят тысяч жизней из числа нечестивейших грешников на земле, поклоняющихся огню... каковыми, насколько мне известно, являются персы.

— Твои слова ласкают слух, госпожа, — потирая пухлые руки, несколько озадаченно произнес Теннес. — Хотя, по правде говоря, некоторые утверждают, что мы, сидонцы, также поклоняемся огню или, скорее, Молоху, в чреве которого горит пламя, как ты вчера видела.

И вот, пока мы так беседовали и этот скот нес в основном всякую околесицу, ибо мысли его были всецело поглощены мною, я заметила, что прислуга в полном составе стала потихоньку покидать дворец, закрывая за собой резные двери, то есть умышленно оставляя нас с ним наедине. Догадавшись, что делалось это по приказу царя, я уже приготовилась защищаться. Однако до этого дело не дошло, поскольку случилось непредвиденное.

Только Теннес завел было: «О красивейшая из красивейших!» — как дверь вдруг распахнулась от удара и порог переступила благородного вида дама. Высокая, смуглая и красивая, с быстрым взглядом печальных глаз — иудейка, как я сразу же поняла, потому что видела ее соплеменниц в Иерусалиме. Женщина задержала на мне взгляд, словно гадая, что скрывает мое покрывало, и, решительно пройдя вперед, остановилась перед Теннесом. Он стоял спиной к двери и, увлеченный совершенно иными материями, ничего не видел и не слышал. Через мгновение, все же уловив звуки шагов, он обернулся и, очутившись лицом к лицу с женой, отступил на три шага: лицо его исказил страх, а с губ едва слышно сорвалось какое-то финикийское бранное слово.

— Ты вернулась так скоро, Билтис? — спросил он. — Что же привело тебя сюда до назначенного срока?

— Мое сердце, о Теннес, мой царь и супруг. Там, в Иерусалиме, от пророка Иеговы услышала я слова, которые вынудили меня вернуться, причем спешно. Скажи мне, Теннес, где наш сын? По пути в эту комнату я проследовала через покои, где мальчик должен находиться, однако нашла не ребенка, но лишь его рыдающую няньку. Причем бедняжку так душили слезы, что она не смогла ответить на мой вопрос. Где наш сын, Теннес?

Глаза царя забегали, как у человека, осознавшего, что он попался, и Теннес ответил глухо:

— Увы, царица! Нашего сына забрали боги.

Она ахнула и прижала руки к сердцу, простонав:

— Но как, как они забрали его, муж мой?

Теннес посмотрел в окно на уродливого медного бога, потускневшего и закопченного от жара и дыма, затем повернул к жене побелевшее лицо — взгляд его был жутким. Он сделал заметное усилие, попытавшись заговорить, но не смог, словно подавился словами.

— Отвечай! — холодно приказала Билтис, но муж не мог или же не хотел ей отвечать.

Тогда я, словно движимая духом, сыграла свою роль в этой невыразимой трагедии. Да, я, Айша, откинула покрывало и обратилась к царице:

— Если вашему величеству будет угодно выслушать меня, я расскажу, как умер ваш сын.

Она с удивлением взглянула на меня и, будто пребывая во сне, произнесла:

— Кто это — женщина, или богиня, или дух? Говори, женщина, или богиня, или дух.

— О царица, — начала я, — взгляни в окно и скажи, что видишь ты там.

— Я вижу высокую, до крыш домов, бронзовую статую Дагона, почерневшую от пламени и глядящую на меня пустыми глазами; за ней — храм, а над ней — небеса.

— Царица, вчера я смотрела из этого же окна и видела ту же статую Дагона, только тогда ее пустые глаза светились огнем. Также я видела царя Теннеса, ведущего красивого черноглазого мальчика лет трех — вашего сына, как твой муж сам объявил. Малыша того передали какой-то женщине, хотя он громко плакал и отчаянно цеплялся за одежду отца. А женщина передала его жрецу. Жрец взобрался по лестнице — видишь, вон она стоит — и опустил ребенка на раскаленные докрасна руки идола, откуда тот под рукоплескания народа скатился в полыхающее огнем чрево, дабы, возможно, возродиться на небесах.

Билтис слушала, и лицо ее словно обращалось в маску изо льда. Затем она перевела взгляд на Теннеса и едва слышно, почти шепотом, спросила:

— Так ли все было, о пес сидонский, который, словно тварь премерзкая, может пожирать плоть от плоти своей?

— Бог потребовал нашего сына, — промямлил Теннес. — А когда бог чего-то требует, я, как и другие, должен давать это, чтобы он даровал нам победу. Кто откажет богу? Возрадуйся, о мать, что Дагон соизволил принять рожденного тобой.

И царь продолжал свою невнятную скороговорку — так жрецы бормочут молитвы идолам, — пока наконец в леденящей тишине голос его не угас совсем.

И тогда царица Билтис страшным голосом, в котором слышалось шипение, разразилась такими проклятиями, каковых я никогда не слыхивала из уст женщины. Именем Иеговы, бога иудеев, она проклинала мужа, призывая всевозможные несчастья на его голову, суля ему смерть кровавую и предрекая, что геенна огненная, как называла она ад, станет местом отдохновения для его черной души, где дьяволы в обличье детей будут вечно рвать его плоть раскаленными крюками. Да, Билтис проклинала его, живого и мертвого, но одним и тем же голосом — негромким, шепчущим, лишенным чувств, шедшим, казалось, не из глотки земной женщины, — таким голосом говорят боги или духи, когда изредка беседуют со своими слугами в самых сокровенных святилищах.

Теннес весь съежился от страха. В какой-то момент царь даже упал на колени, держа над головой руки, словно пытаясь защититься от слов страшного проклятия. Затем, поскольку жена не умолкала, вскочил с криком:

— Тебя тоже принесут в жертву — тебя, почитательницу бога иудеев! Дагон могущественнее Иеговы! Так стань его жертвой прямо сейчас, ведьма иерусалимская!

Он вытащил меч и угрожающе потряс им. Билтис ничуть не испугалась, но обеими руками рванула на груди одежды:

— Бей, сидонский пес, и заверши круг своих преступлений! Отправь мать вслед за сыном!

Охваченный безумием — или яростью, или ужасом, — царь занес над женой меч и ударил бы, но я сделала шаг и стала между ними. Развязав покрывало, я набросила его на голову царице и, повернувшись к Теннесу, сказала:

— Ну же, царь, попробуй тронуть ту, кто защищен покровом Исиды, если осмелишься. Полагаю, о могуществе этой богини ты уже кое-что узнал на борту корабля, который так манили к себе буруны над рифами Кармеля. Так знай же, что она, которая способна спасти, может также и погубить. Да, она может убить, и без промедления. Ну-ка, нанеси удар сквозь покрывало Исиды — и узнаешь, правду ли говорит ее Пророчица.

Теннес посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Билтис — застывшую недвижимо под покрывалом и похожую на призрак. Затем выронил меч и бежал из комнаты.

Когда мы остались одни, я подошла к двери, заперла ее на засов, вернулась к Билтис и подняла покрывало.

— Кто же ты, — спросила она, — не побоявшаяся бросить вызов Теннесу в его дворце и спасти ту, которую он был готов убить? Хотя за это я тебя не благодарю. Я почти не испытываю к тебе благодарности, ибо... — Тут Билтис нагнулась, чтобы схватить меч.

Стремительная, как ласточка, я, разгадав намерения царицы, перепорхнула к ней и, прежде чем пальцы ее успели сомкнуться на рукояти, схватила меч.

— Присядь, госпожа, и выслушай меня, — сказала я.

Она рухнула в кресло и, опустив голову на руку, принялась изучать меня с холодным любопытством. Я продолжила:

— Царица, я та, кого Небеса прислали на эту землю, дабы уничтожить Теннеса и всех сидонцев.

— Что ж, тогда милости просим, дорогая гостья. Говори.

Я поведала вкратце свою историю и в доказательство зачитала царице документ, в котором обещала отдать себя Теннесу, когда он коронует меня царицей мира.

— Так ты мечтаешь получить мою корону и этого мужчину?

— Да, — усмехнулась я, — я мечтаю об этом столь же сильно, как жизнь мечтает о смерти. Взгляни-ка на условия договора. Короновать меня царицей мира Теннес сможет, лишь полностью выполнив их. Ты понимаешь, что я приведу этого глупца к гибели?

Она молча кивнула.

— Так ты поможешь мне?

— Помогу. Но как?

— Сейчас объясню. — И, склонившись к Билтис, я стала шептать ей на ухо.

— Хороший план, — одобрила она, выслушав. — Клянусь моим богом Иеговой и кровью моего сына, я буду с тобой до самого конца. А когда все кончится, забирай себе Теннеса, если хочешь.

Вот так и получилось, что я осталась жить во дворце Теннеса вместе с царицей, — настоящее имя этой женщины было Элишеба, так ее звали на родине, в Иудее, а имя Билтис она обрела в Сидоне вместе с короной. Уйти от меня царица не отважилась, да и я не допустила бы этого, зная, что тогда бедняжку наверняка убьют, в то время как рядом со мной она в безопасности: Теннес, боясь меня, не посмеет тронуть пальцем ту, что находится под моей защитой, ту, на кого я набросила покрывало Исиды. Что же до остального, Билтис и сама с готовностью согласилась остаться и вскоре полюбила меня, узнав, как я пыталась спасти ее сына.

Я тоже была рада, что мы подружились. Во-первых, царица скрашивала мое одиночество и худо-бедно обеспечивала защиту — Теннес не мог допекать меня своей страстью в ее присутствии. Во-вторых, в Сидоне жили и те, кто любил Билтис, — верные ей иудеи, через которых мы многое узнавали. И все же мы с нею находились в положении, мягко говоря, странном: царица правящая и царица, которой был обещан трон ее предшественницы, жили вместе как сестры и поклялись друг дружке уничтожить того, кто приходился законным мужем одной, но мечтал принадлежать другой.

Итак, мы с Билтис заключили союз и поклялись — она Иеговой, а я Исидой, — что не успокоимся, пока не увидим Теннеса, а заодно и всех его сидонцев мертвыми. О, если я испытывала непреодолимое отвращение к этим людям, то что уж говорить о Билтис, матери, у которой отняли дитя. Она ненавидела их так люто, что не задумываясь пожертвовала бы собственной жизнью, лишь бы только отомстить. По натуре своей моя новая подруга была женщиной неистовой, какими зачастую бывают иудейки, и всю любовь своего сердца отдавала единственному сыну, которого Теннес безжалостно убил по требованию жрецов и в угоду своим кровавым суевериям.

Билтис, которая отличалась красотой и принадлежала к царскому роду, правители Иерусалима выдали замуж за Теннеса в первую очередь по политическим соображениям, и она с самого начала возненавидела царя Сидона и его подданных. Теперь же она видела в них лишь опасных зверей и ядовитых змей, которых надо уничтожать. Однако Билтис была не только красива, но и умна и хорошо играла свою роль, изображая, что сожалеет о диких словах в адрес Теннеса, вырвавшихся у нее в минуту скорби, и разыгрывая наряду с раскаянием полнейшее повиновение воле царя и супруга. Она даже сказала ему в моем присутствии, что, когда придет время, с готовностью передаст мне свою корону и останется на вторых ролях или же, если его величеству будет угодно, вернется к себе на родину. Второй вариант Теннес, однако, решительно отверг, страшась, что в отместку за бесчестье Билтис иудеи примкнут к рядам его врагов.

И настолько хорошо играла эта женщина свою роль, производя впечатление человека, дух которого раздавлен и бояться которого нет нужды, что вскоре Теннес поверил, что так оно и есть, и, дабы потрафить мне, позволил Билтис жить вместе со мной в дворцовых покоях.

Теперь я поведаю о войне. И о конце Сидона. Однако сначала должна упомянуть, что на «Хапи» установили новую кедровую мачту, с которой трирема и возвращалась в Египет. Перед отплытием корабля иудейские друзья Билтис устроили мне встречу с Филоном. Его привели во дворец вместе с двумя купцами под видом их компаньона, и, пока Билтис отвлекала негоциантов, якобы торгуясь, я отвела капитана в сторонку и побеседовала с ним.

Я велела Филону как можно скорее отправляться в Мемфис и там, сделав все приготовления, о которых мы уговаривались, ждать моей весточки. Как и в каком виде она сможет достичь его, или Нута, или их обоих, я не знала. Это может быть письмо, или гонец с каким-то особым знаком, или что-то иное. Во всяком случае, когда сообщение прибудет, Филону надлежало немедля выйти в море и, прибыв на рейд порта Сидона, каждую ночь, от захода солнца и до его восхода, в последнюю четверть каждого часа зажигать на верхушке мачты зеленый огонь — дабы я могла быть уверена, что это именно его корабль, и никакой другой. После чего я так или иначе найду способ попасть на борт этого судна, а дальше... а дальше все в руках богов.

Филон поклялся исполнить мои указания и благополучно отбыл с купцами — Теннес так никогда и не узнал, что он приходил во дворец.

Тем временем царь Сидона затеял масштабные приготовления к войне. Он окружил свои владения тройным рвом, укрепил и сделал выше городские стены. Нанял десять тысяч греческих солдат и вооружил горожан. С помощью греков он выбил авангард персов из Финикии, и какое-то время все складывалось хорошо для него и Египта. Наконец прилетели известия о том, что огромная армия Оха быстро движется на Сидон посуху, а вместе с нею плывут по морю три сотни трирем и пятьсот грузовых кораблей, — такой могучей армии Финикия еще никогда не видела.

Как-то утром Теннес пришел в мои покои и сообщил о передвижении войск Оха; Билтис предусмотрительно удалилась. Видно, дела были хуже некуда: Теннеса била дрожь, он не стал рассыпаться в любезностях и даже не пожирал глазами мои прелести, что всегда делал при встрече. Я спросила, отчего бледны губы и дрожат руки у царя-воителя, который должен ликовать в предвкушении скорой битвы. Оттого, объяснил Теннес, что приснился ему дурной сон, в котором он как будто видел себя разбитым персами и сброшенным живьем с городской стены. А затем властитель добавил:

— Ты, госпожа, обещала научить меня, как завоевать мир. Молю тебя, расскажи, потому что, клянусь, мое сердце объято страхом и я понятия не имею, как нам выстоять против Оха.

И тогда я рассмеялась и ответила:

— Наконец-то ты пришел за помощью ко мне, о Теннес! А я-то столько дней думала, долго ли еще будешь ты довольствовать советами Ментора Родосского и царя Кипра. Так что же ты хочешь узнать?

— Я хочу узнать, как разбить персов, госпожа. Персов, которые вот-вот хлынут на нас, как поток через пролом в стене.

— А я не знаю, Теннес. Мне это видится невозможным. Иными словами, сон твой сбывается, о царь.

— Что же мне все-таки делать, госпожа? Как ты думаешь?

— Я думаю, что ты сошел с ума — биться с Охом!

— Но мне придется с ним биться, ибо иного выхода нет.

— Те, кто были врагами, могут стать друзьями, царь Теннес. Разве не говорила я тебе, что безопаснее быть союзником Оха, чем его врагом? Так ли уж важен для тебя Египет, чтобы губить себя ради спасения Нектанеба?

— Насчет Египта ты, возможно, и права. Но вот Сидон значит для меня много, очень много. Сидонцы присягнули мне на верность и поклялись биться насмерть в этой войне, но рука Оха может оказаться слишком тяжелой для них.

И вновь я рассмеялась:

— Что дороже сердцу мужчины — собственная жизнь или жизни других? Бейся и умри, если будет на то твоя воля, о царь. Или заключи мир, и пусть умрут другие. Говорят, Ох щедр и знает, как наградить того, кто ему полезен.

— Ты хочешь сказать, что мне следует помириться с ним и предать свой народ? — хрипло спросил Теннес.

— Да, мои слова можно понять так. Слушай же! Твои амбиции велики. Ты завоюешь мир... и меня. Моя мудрость подсказывает мне, что только так ты сможешь добиться этого. Продолжи войну — и очень скоро потеряешь меня, а владения твои обратятся в прах. Делай же свой выбор, о царь, и больше меня не беспокой. Мне, по правде говоря, совсем не по душе трусливые существа, которые трясутся от страха, когда надо сделать решительный шаг и воспользоваться благоприятным случаем. Так что поступай по-своему либо последуй моему совету, мне все равно: я возвращаюсь в Египет и буду искать там более достойной судьбы, чем становиться супругой побежденного раба.

— Если я теряю все, ты не теряешь ничего, — медленно проговорил Теннес. — Вдобавок твой ум — мой ум. Этот перс слишком силен для меня, а Египет для меня слишком слабая опора, которая в любой момент может рухнуть. Да и сидонцы непокорны и мятежны и уже недовольно ропщут против меня. Думаю, они убили бы своего царя, если бы только осмелились: меня в народе теперь называют детоубийцей, потому что я в угоду жрецам принес в жертву родного сына.

— Не исключено, что подданные захотят свергнуть тебя, о царь, — предположила я легкомысленно. — Ведь настроения толпы так переменчивы. Повторяю: человек мудрый и стремящийся к величию думает не о других, а о себе.

— Я посоветуюсь со своим полководцем, греком Ментором, который необычайно прозорлив, — сказал Теннес и оставил меня.

«Вот ты и заглотил наживку», — подумала я, провожая его взглядом.

Затем я позвала Билтис и пересказала ей весь наш разговор. Она внимательно выслушала и спросила:

— Айша, почему ты толкаешь Теннеса на этот путь?

— Потому что в конце его — волчья яма, — ответила я. — Разве твои шпионы не рассказывали нам, что Ох — человек вероломный и безжалостный? Он заключит с Теннесом договор, а затем хладнокровно уничтожит его. По крайней мере, такой совет мне дали Небеса, и мне показалось, что он разозлил Теннеса.

— Тогда я буду молиться, чтобы Теннес последовал твоему совету, который отправит его прямиком в ад, а вместе с ним — и остальных сидонцев.

Именно так все и произошло, ведь Ох и впрямь отличался редким коварством. Остальное можно пересказать в нескольких словах. Теннес отправил своего посланника, фессалийца, такого же ловкого пройдоху, как и он сам, обговорить соглашение с Охом. Условия выдвигались следующие: Теннес сдает персам Сидон, а в награду получает право царствовать в Египте после того, как его завоюет, а еще в Финикии и в придачу — на Кипре. Ох клятвенно пообещал ему это и продолжил наступление. Дойдя до определенного пункта, персы остановились. Тогда Теннес, согласно договору с Охом, повел сотню самых знатных горожан Сидона якобы на совет государств Финикии. Как только они очутились в лагере Оха, персы зарубили всех до единого, оставив в живых одного лишь Теннеса, — тот вернулся в Сидон с рассказом о западне, из которой ему чудом удалось выбраться.

Вскоре я поняла, что развязка близка, и на корабле, который не сам Теннес, но военачальники сидонцев послали к Нектанебу, да бы молить фараона о помощи, отправила в Мемфис преданного иудея, поклявшегося служить Билтис. Тот спрятал в полой подошве сандалии письмо, адресованное Нуту и Филону, с просьбой капитану тотчас отправиться в плавание и сделать все, о чем мы с ним договорились. Также ночь за ночью я посылала свой дух или, скорее, свою мысль искать дух Нута, как он меня учил, и мне казалось, что от святого старца прилетали ответы, дававшие знать: он прочел мои мысли и сделает все, о чем я прошу.

Знатные горожане Сидона созвали совет в огромном зале дворца. Укрывшись за портьерами галереи, мы с Билтис видели и слышали все происходящее на совете, который по праву царя возглавлял Теннес. Резко говорили с монархом вельможи, поскольку глубоки оказались их сомнения. Они считали очень странным то, что царь единственный из всех уцелел в засаде. Однако искусный лжец Теннес ловко выкрутился, заморочив им голову баснями: мол, раз боги сидонцев сохранили ему жизнь, то и он в свою очередь сохранит жизни подданным. Да, так увещевал он горожан, этот подлый предатель, а сам тем временем обдумывал новый гнусный план, как уничтожить их всех.

На этом совете сидонцы решились предпринять отчаянный шаг. День за днем многие бежали из города морем либо другим путем. Уже почти треть жителей покинула его, и среди них тысячи лучших солдат, так что военачальники понимали: скоро большой город защищать будет почти некому. Поэтому они приняли такое решение: сжечь все свои корабли, чтобы больше никто не смог воспользоваться ими для побега, а на воротах и вокруг городских стен выставить караулы с приказом убивать всякого, кто попытается удрать посуху.

Дрожа за свою жизнь, Теннес дал согласие на эти меры, поклявшись, что желает лишь одного — победить или умереть вместе с жителями Сидона.

Вскоре ночь сделалась светлой как день, оттого что более сотни военных кораблей, а с ними и множество суденышек помельче охватило пламя. Сидонцы, наблюдая с крыш своих домов, били себя кулаками в грудь и стенали: отныне они отрезаны от всего мира и должны победить либо погибнуть.

Корабли Оха сторожили порт, но довольно небрежно: ему было известно, что гавани Сидона пусты, а огромная армия персов несметными толпами стекалась к стенам города.

С каждым часом лазутчики возвращались с ужасными новостями, заставляя сердца сидонцев замирать от страха: теперь они понимали, что вся надежда на победу испарилась и они обречены, хотя пока не ведали, что именно царь предал свой народ.

Созвали еще один совет, за ходом которого мы с Билтис тоже наблюдали, и на нем порешили, что город должен сдаться на милость Оха. Теннес изображал возмущение и готовность опротестовать своей властью сие решение — все в точности, как я внушила его черному сердцу, ведь он ежедневно приходил ко мне за советами. В лагерь Оха отправили гонцов с обещанием сдаться на достойных условиях и, пока те отсутствовали, принесли Дагону и его компании очередные жертвы — детей и животных на Священной площади перед храмом, и она вновь окрасилась кровью. Так этот бессердечный народ надеялся умилостивить Небеса и снискать милости Оха.

Гонцы вернулись с ответом: если пятьсот знатных горожан выйдут без оружия и с заверением покорности, он удовлетворит их прошение и пощадит Сидон; в противном случае персы не оставят от города камня на камне и вырежут всех, кто обитает за его стенами. Также один из посланцев Оха, сопровождавших гонцов, привез Теннесу секретное письмо. Царь, к тому времени уже и шагу не смевший ступить без моего совета, прочел его мне. Послание было кратким, и суть его заключалась в следующем. Если Теннес отдаст Сидон в руки Оха, тот клянется самой священной персидской клятвой отблагодарить его намного более щедро, чем они договаривались изначально. Ментору Родосскому и командующим греческими и египетскими наемниками Ох сулил огромную сумму золотом и обещал взять их к себе на службу. Если же Теннес откажется, Ох ненадолго замирится с Сидоном, но потом уничтожит его; Теннес же в этом случае умрет от рук самих сидонцев, которым персидский царь раскроет его вероломство. Посланец требовал немедленного ответа.

— Что сказать Оху, госпожа? — спросил меня Теннес.

— Не знаю, о царь. Честь как будто требует, чтобы ты отдал свою жизнь ради спасения, хоть и на короткий срок, Сидона и его жителей. Однако что есть честь, о царь? Как честь поможет тебе, когда там, на Священной площади, тебя будет рвать на куски разъяренная толпа, а душа твоя отправится в царство Ваала, или куда там уносятся души тех, кого приносят в жертву Молоху? А союз с персами, несомненно, принесет тебе выгоду: ты станешь правителем Финикии и Египта, а возможно, и всего Востока. Ведь могущественный Ох тоже смертен, о Теннес, и, если ты убьешь его, а в этом я помогу тебе, не найдется никого более достойного, чем ты, дабы занять его трон. И наконец, если ты с честью погибнешь, смогу ли я, о которой ты так мечтаешь, быть с тобой рядом, о царь Теннес? Я все сказала, теперь решай. — И, приподняв покрывало, я села и улыбнулась ему.

— Риск велик, — задумчиво проговорил он. — Все зависит от Ментора и остальных греков. Если они не поддержат мой план, сидонцы при их поддержке будут драться до последнего, а когда прознают о моем сговоре с Охом, то убьют меня. Но если я переметнусь к персам, а сидонцы станут сражаться, тогда меня уничтожит Ох — как человека бесполезного, не оказавшего ему никакой помощи. Другое дело, коли нас поддержит Ментор: тогда мы сможем открыть ворота персам, и выйти живыми, и насладиться наградой.

— Вот слова великого мужа, — сказала я, — правителя дальновидного, не связанного пустячными угрызениями совести; слова мужчины, которого я бы хотела видеть своим господином. Да, сейчас передо мной человек, способный править миром, тот, для которого наступление персов лишь первая ступень на лестнице блистательного триумфа, что возносится к самим звездам. Эти презренные сидонцы уже ненавидят тебя, Теннес. Видела я, как они злобно шипели тебе вслед, когда вчера ты шел в толпе придворных, да-да! И один из них даже опустил ладонь на рукоять кинжала, но другой остановил его взглядом, в котором читалось: «Еще не время». Стоит лишь им узнать правду, Теннес, как очень скоро тебя самого возложат на жертвенный алтарь и швырнут живьем в огненную пасть Дагона, как недавно — твоего сына. Так пошли же скорее за Ментором, дабы испросить его совета.

И вот к Ментору отправили гонца, а я подала Теннесу руку, позволив поцеловать ее. Да, я скрепя сердце допустила эту вольность, рассчитывая таким образом покрепче насадить его на крючок.

Прибыл Ментор Родосский. Это был дюжий грек, великий воин с насмешливыми глазами, за которыми скрывался ум изощренный; большой любитель золота, вина и женщин — из тех, кто за все эти земные блага, а также за высокий пост в армии был готов продать свой меч любому, кто предложит больше.

Хитроумный Теннес изложил ему суть дела и показал письмо Оха. Ментор выслушал и спросил:

— А что думает эта укутанная покрывалом жрица Исиды? Слыхал я, что в Египте, где она слыла первой Пророчицей и звалась Дочерью Мудрости, ее прорицания всегда сбывались.

— Дитя Исиды полагает, что, заключив союз с персами, Ментор Родосский поднимется еще выше, но здесь, среди сидонцев, его срубят, как древо лесное, и отправят на прокорм мощному огню, такому же, какой недавно поглотил флот Сидона.

Таков был мой ответ, и, выслушав мои слова, Ментор рассмеялся и сказал, что думает то же самое. И то была чистая правда! Впоследствии я узнала, что на тот момент грек уже находился в сговоре с Охом.

И вот Ментор и Теннес ударили по рукам, заключив договор, самый, наверное, позорный в истории, ибо они отдавали на растерзание персам около сорока тысяч человек, которые всецело им доверяли.

Так проклятый народ обрекли на гибель — гибель, которую я призывала на головы сидонцев, и так сам Теннес отправился прямиком по дороге в ад. Один лишь Ментор на недолгий срок добился великого процветания, верно служа персам, а уж что с ним стало впоследствии, того я не ведаю. В конце концов, он был не первым и не последним, кто в поисках большей выгоды метался от одного хозяина к другому. Несомненно, мир уже давно забыл Ментора Родосского, искусного греческого полководца, хитроумного и вероломного.

И вот пятьсот человек вышли к лагерю персов, дабы искать милости у Оха. Они несли в руках пальмовые ветви, да, они шли с легким сердцем, потому что их царь Теннес пообещал, что посланникам будет дарована жизнь, — он слышал это из уст самого Оха. Ведомые местным духовенством — о, как же радовалась я, видя в той компании порочных и жестоких сидонских жрецов, — отправились они к персам, но обратно не вернулся ни один. Ох встретил их насмешками и бранью и ради забавы собственной и своих солдат приказал посланцам бежать назад, в Сидон. А когда люди побежали, он пустил им вслед конницу, которая порубила их мечами и закидала дротиками, а затем насадила отрубленные головы на пики, выставленные вокруг городских стен.

Когда сидонцы увидели сие и осознали происшедшее, они обезумели от гнева и ужаса. Тысячи их собрались на Священной площади, и, если бы не Ментор и его греки, люди пошли бы штурмом на дворец, потому что теперь были твердо уверены: Теннес предал их. Разумеется, это мы с Билтис через верных царице иудеев донесли народу правду о вероломстве ее супруга. Собравшиеся также кричали, что меня, Айшу, надо вывести из дворца и принести в жертву: дескать, боги сидонцев отвернулись от них, недовольные присутствием в городе жрицы Исиды. Поначалу я даже испугалась, вспомнив о случившемся на «Хапи», когда Теннес чуть-чуть не разрешил морякам вышвырнуть меня за борт, дабы потрафить их суевериям. Однако, собравшись с духом, я послала за Теннесом и сказала ему:

— Учти, о царь, что если придет беда и меня вдруг убьют, то и ты тогда тоже проживешь не дольше часа, ибо судьбы наши по воле Исиды тесно переплетены меж собой. Я, Теннес, твоя путеводная звезда: погасну я — оборвется и твоя судьба.

— Я это знаю, — ответил он. — Как знаю и то, что без тебя я никогда не поднимусь на трон владыки мира. И посему буду защищать тебя до последнего. А еще, о красивейшая, я мечтаю, чтобы ты стала моей женой. Однако, — добавил Теннес, — некоторые могут подумать, что именно звезда твоей мудрости до сего времени направляла мои стопы тропами темными и пагубными. — И он с сомнением воззрился на меня.

— Ничего не бойся. Тьма всегда сгущается перед рассветом, а из зла непременно восстанет добро. Великая слава ждет нас обоих. Имя твое будет навеки забальзамировано историей, о Теннес, — ответила я. А про себя подумала, что скорее уж персы забальзамируют его тело, если, конечно, не бросят труп поверженного властителя собакам!

Теперь я вменила себе в привычку каждый вечер после захода солнца и утром, за час до рассвета, прогуливаться по плоской крыше дворца и смотреть на море. Гуляя в ту ночь по крыше, я молилась Небесам: хотя я смело исполняла свою роль в игре, ставки в ней против меня продолжали расти. Несомненно, ненавистный Сидон падет, но, когда стены его станут рушиться, как мне защитить свою голову? Этого я не представляла. Но веры не теряла ни на секунду. Я всегда знала, что являюсь инструментом той Силы, которая направляет судьбы целых народов. И понимала: что бы я ни делала — я делала сие, повинуясь приказам, отданным по причинам, мне неведомым; кроме того, инструментом я была не из тех, что можно сломать или выбросить за ненадобностью. Нет, какой бы узкой ни оказалась тропа и какие бы опасности там ни поджидали, я не сомневалась, что пройду по ней благополучно, ибо сие предопределено свыше. Хотя куда именно приведет меня эта тропа, я сказать не могла, поскольку в ту пору была всего лишь земной женщиной, такой же как и все. Тем не менее я слала Небесам свою молитву и жадным взором оглядывала горизонт.

И — вот оно! Далеко-далеко, за огнями сторожевых трирем Оха, так далеко, что он, казалось, лежал на водной глади, теплился едва заметный зеленый огонек. Он горел всю последнюю четверть часа, а затем погас. Так я узнала, что слова мои достигли Египта и теперь Нут и Филон пришли спасти меня.

Перед рассветом я опять поднялась на крышу дворца, и вновь далеко вдали изумрудный огонек горел на груди моря, словно говоря, что там, в морской дали, меня ждет большая трирема. Но как же мне туда попасть?

Вероломный Теннес и продажный Ментор хорошо сыграли свои роли. Они открыли ворота наружной стены, обороняемой греками, и впустили персов, которых греки встречали словно братьев, поскольку в прошлом нередко служили под их началом. Сидонцы увидели все и поняли, что проиграли, как поняли и то, что игра была нечестной.

Многочисленные толпы сбежались на Священную площадь — народ неистовствовал, требуя крови Теннеса, а тот, спрятавшись за шторами, вслушивался в их крики. Билтис и я, играя каждая свою роль, пришли успокоить его.

— Будь мужествен! — мягко сказала я. — Путь к власти над миром труден и крут. Но когда вершина будет покорена, каким же сладостным, о победитель, покажется распахнувшийся перед твоими глазами простор.

— Да уж, воистину труден и крут, — пробормотал царь, вытирая лоб расшитым краем мантии.

Билтис в позе показного смирения, со скрещенными на груди руками, стояла позади мужа, и если бы Теннес уловил взгляд, которым она буквально испепелила его, то путь сей наверняка показался бы ему еще круче.

— Давай поговорим, — попросила я. — Развязка уже близка. Каков твой план? Как тебе и нам, твоим царицам, бежать из города?

— Все готово, — ответил Теннес. — На царском причале, к которому из дворца ведет потайной ход, стоят в укрытии пришвартованные царские корабли, и среди них — мой личный, уцелевший от пожара благодаря тому, что был заблаговременно спрятан там. Команда судна состоит из греков, которым обещано крупное вознаграждение, а потому они всегда наготове и денно и нощно ждут в этом сарае моей команды к отплытию. Мы на веслах выйдем из гавани и отправимся к скрытой бухте на берегу, а уже оттуда нас проводят к лагерю великого царя персов. Или, может, мне разумнее будет остаться здесь с Ментором? Думаю, мы оба должны поприветствовать Оха, когда тот будет въезжать в Сидон, и вручить ему ключи от города. Но в таком случае, Дитя Исиды, тебе придется покинуть город самостоятельно — одной или вместе с госпожой Билтис, если она захочет составить тебе компанию, — с тем чтобы позже нам всем встретиться в лагере Оха.

— Да, полагаю, так будет лучше, — ответила я. — Не к лицу великому царю Теннесу сбегать тайком ночью к своему союзнику. Так что выходи встречать персов с почестями, как то подобает монарху. Но подчинятся ли греки нам с Билтис, коли мы придем на корабль без тебя?

— Не тревожься, о госпожа, возьми этот перстень. — И, стянув с пальца перстень с царской печаткой, Теннес протянул его мне. — Все, кто видят сей атрибут власти, повинуются беспрекословно. Кроме того, я отдам соответствующие приказы. Не сомневаюсь, что мы с тобою скоро встретимся вновь, и теперь уже навсегда. Так не все ли равно, какой дорогой направится к месту этой встречи каждый из нас, ведь наши с тобой судьбы тесно переплетены.

— Да, мой господин Теннес, это правда, — быстро проговорила я, поспешно пряча его печатку.

Именно в этот момент, в час заката, в комнату вошел Ментор. Он уже больше не казался веселым и беспечным: брови военачальника были нахмурены, а в глазах плескалась тревога.

— Клянусь Зевсом! — воскликнул он. — Случилось нечто ужасное! Отчаявшиеся сидонцы, о царь Теннес, созвали совет, на котором порешили, что чем отдаваться в руки Оха, они лучше сожгут город, а с ним — и самих себя, своих жен и детей. Вот что они надумали, не забыв при этом обрушить на твою голову проклятия всех богов. Смотри, уже пылает!

Мы подошли к окнам и увидели обезумевших мужчин, метавшихся взад-вперед с горящими факелами в руках, в то время как другие загоняли толпы визжащих женщин и детей в жилые дома и храмы и накрепко запирали за ними двери. Там и здесь с крыш зданий поднимались завитки дыма, которые вскоре смешались с языками пламени. На востоке и на западе, на юге и на севере — повсюду в огромном городе Сидоне горел огонь и поднимался к небу дым. Толпы людей, которых оставило мужество и которые не желали вот так умирать, хлынули к городским воротам и лагерю греков. Таким образом, полагаю, где-то десяти или даже двадцати тысячам жителей Сидона удалось бежать, хотя впоследствии беспощадный Ох убил многих из них и обратил в рабство выживших.

Я смотрела на город, и сердце мое болезненно сжималось. Возненавидев поначалу этот дерзкий и кровожадный народ, сейчас я глубоко скорбела, чувствуя себя причастной к уготованной ему страшной расплате. В конце концов, эти люди были отважны и мужественно искупили свои грехи великим самопожертвованием. О! Будь моя воля, я бы избавила сидонцев от ужасного конца. Затем я вспомнила, что служу лишь орудием Судьбы; вспомнила, что только так я могла избежать грязных рук Теннеса.

Я повернулась, чтобы взглянуть на изменника. Его била дрожь, и тем не менее, изо всех сил стараясь выглядеть храбрецом, он залился смехом, но затем, вдруг резко оборвав смех, разрыдался.

— Вот, смотрите, какова судьба тех, кто вознамерился убить своего царя! Воистину справедливы боги, — сказал Теннес. — А теперь скорее к великому Оху! Царь Персии оценит нас по заслугам и наградит сполна. Да, воистину боги справедливы!

Он повернулся, ища глазами Ментора, но того уже и след простыл. В комнате оставались лишь царица Билтис и я, Айша. Билтис скользнула к двери и заперла ее изнутри на задвижку. Затем подошла к Теннесу и, прежде чем муж догадался о ее намерениях, выхватила с его пояса меч с золотой рукоятью. Билтис стояла перед ним, бледная, с яростно пылающим взглядом прекрасных черных глаз.

— Да, воистину боги справедливы, — повторила она глухим голосом, от которого мороз подирал по коже. — Знаешь ли ты, глупец, какую награду приготовил тебе Ох? Нет? Так слушай! Этот коварный грек Ментор только что рассказал мне правду и, пожалев мою красоту и молодость, предложил мне свою любовь, пообещав вывести отсюда, дабы царица Билтис избежала опасности. Я отказала ему, и Ментор ушел своей дорогой, пока ты таращился в окно.

— Что ты говоришь, женщина? — ахнул Теннес. — Ох — мой союзник, он радостно встретит меня и наградит по достоинству, ведь я хорошо послужил ему. Идем же.

— Нет, Теннес, все будет иначе. Я знаю правду от Ментора, а тот слышал ее из уст самого Оха. Тот, которого ты считаешь своим союзником, отдаст приказ забить тебя, о царь, палками: именно такая участь — медленная смерть — уготована у персов для рабов и предателей. Затем твое тело нашпигуют пряностями и привяжут к верхушке мачты на корабле Оха, и, когда он поплывет в Египет, это станет предупреждением фараону Нектанебу, которого ты тоже предал.

— Это ложь! Гнусная ложь! — вскричал Теннес. — Дитя Исиды, скажи этой безумной женщине, что сие просто не может быть правдой!

Я стояла молча, не отвечая ему, а Билтис продолжила:

— Судьба уже занесла над тобой свой меч, Теннес. Неужто ты встретишь ее менее отважно, чем самый ничтожный из тысяч людей, которых ты обрек на гибель? Прими мой последний совет — выпрыгни из этого окна: ты жил как трус и предатель, но так хотя бы умри достойно.

Царь заскрежетал зубами и повел вокруг себя диким взглядом. Он даже подошел к окну и выглянул наружу, как если бы и впрямь набрался мужества свести счеты с жизнью.

— Нет... — простонал он. — Я не смогу. Боги справедливы, они спасут меня, ведь я принес им в жертву сына.

С этими словами Теннес встал на колени в оконном проеме и принялся молиться Молоху, чья медная статуя в наползающих сумерках отбрасывала тускло-красные отсветы.

— Если не хватает смелости прыгнуть, возьми свой меч, Теннес, и положи всему конец, — равнодушно проговорила иудейская женщина, стоя у него за спиной, в то время как я, Айша, наблюдала за происходящим, словно дух, далекий от дел земных, просто из интереса — чем все закончится.

Но Теннес лишь сказал:

— Нет, острая сталь еще страшнее падения в пропасть. Я не умру, я буду жить! Боги справедливы... Боги справедливы!

И тут царица Билтис обеими руками схватила рукоять короткого меча и со всей силы обрушила его вниз, меж широких плеч Теннеса.

— Да, пес сидонский! — воскликнула она. — Боги справедливы! По крайней мере, справедлив мой бог, и вот тебе, детоубийца, его высшая справедливость!

Теннес громко вскрикнул, с трудом поднялся на ноги и застыл, нелепо молотя руками воздух; короткий меч так и остался торчать из его спины — невыносимо жуткое зрелище.

— Боги накажут тебя за убийство мужа, проклятая иудейка! — пробормотал он и, шатаясь, пошел к Билтис, продолжая колотить по воздуху крепко сжатым кулаком.

— Нет, — ответила Билтис, пятясь от него. — Я лишь воздаю тебе должное, вернее, часть его. Подлинное возмездие ждет тебя в бездне геенны огненной, детоубийца и изменник, страшнее которого свет не видывал. Умри, собака! Умри, мерзкий шакал, подбирающий объедки власти, брошенные раскормленным персидским львом! Умри, убийца сына, порожденного нами, и, когда встретишь дух бедного мальчика в подземном мире, расскажи ему о том, как Элишеба, мать его, наследница царского дома Израиля, законная царица Сидона, которую ты отверг, отправила тебя туда. Умри, пока город, великий Город морей, полыхает огнем, который запалило твое предательство, и вопли его замученных жителей звенят в твоих ушах. Отправляйся вместе с ними в ад, прихватив с собою их иссушенные огнем души, а заодно забирай и своего ненасытного Молоха, и Ваала, и Астарту. Умри, пес, умри! И пока твой рассудок угасает, помни до последнего, что это Элишеба, несчастная мать, у которой отняли ребенка, поднесла тебе кубок смерти!

Такими словами Билтис поносила Теннеса, легко, словно бабочка, порхая перед ним, в то время как муж ее, шатаясь, медленно ковылял за ней по всему огромному залу. Наконец силы у него закончились и он рухнул у моих ног, ухватившись за край мантии.

— Дитя Исиды, — пролепетал он, — та, о которой я мечтал и которую собирался сделать своей царицей, спаси меня! Неужели такова та высочайшая награда, которую ты мне напророчила?

— Да, могущественный Теннес, — ответила я, — ибо смерть есть высочайшая из всех наград. В смерти станешь ты царем Финикии, Египта и всего Востока, поскольку, несомненно, окажешься над всеми тронами, армиями и державами. В смерти ты обретешь все, Теннес, замышлявший сотворить зло против Дочери Мудрости, — все, кроме самой Айши, которая прощается с тобой, нечестивый пес.

Услышав сие, Теннес с завыванием и стонами испустил дух. Таким образом, Оху уже не было необходимости убивать царя Сидона, ибо мы с Билтис сделали это за него.

Все было кончено. В зале царского дворца повисла тишина, хотя за окнами ревел пожар и звучали крики сидонцев, прощающихся с жизнью. Я, Айша, и царица Билтис стояли лицом друг к другу, а на полу между нами распростерлось тело Теннеса; на перекошенном бледном лице покойника мелькали отсветы огней бушующего снаружи пожара.

— Что теперь, царица? — спросила я.

— Полагаю, смерть... — ответила она едва слышно, словно ярость лишила ее последних сил. — Мне более ничего не остается.

— Но я-то не все свои земные дела завершила, о царица, мой час еще не пробил.

— Ах да, я забыла. Следуй за мной, Дитя Исиды; Билтис не бросает тех, кто верно послужил ей. Взгляни последний раз на этого дохлого шакала, что мечтал называть тебя своей супругой, и следуй за мной.

Когда мы выходили из зала, я бросила взгляд в окно и увидела, что, хоть уже и настал вечер, на Священной площади светло как днем: языки пламени охватили храм, и в них огромная медная статуя Молоха сияла точно так же, как и в день жертвоприношения, когда раскаленные докрасна челюсти идола проглотили дитя Билтис. Вид Молоха ужасал — нечестивый бог словно бы ухмылялся в дьявольском триумфе, ибо сегодня получил величайшую из своих жертв.

Внезапно пинакль храма рухнул прямо на идола и раздавил его. Таков был конец Молоха. Спустя годы Сидон отстроили заново, но в его стенах не было принесено более ни единой жертвы этому дьяволу. Так что, по крайней мере, я, Айша, положила конец поклонению Молоху в Сидоне.

Когда мы проходили через мою опочивальню, я прихватила шкатулку с бесценными украшениями, которыми Теннес время от времени заваливал меня, — ведь они были обещаны Исиде, а какой богине понравится, если ее лишат даров. В дальней стене спальни имелся проход, ведущий к двери, возле которой уже теплилась зажженная лампа. У двери той стоял человек, один из иудейских слуг, поклявшихся в верности Билтис.

— Что же ты медлишь, о царица? — воскликнул он. — Еще чуть-чуть — и мне пришлось бы спасаться бегством: дворец под нами горит! — И с этими словами он показал на завитки дыма, пробивающиеся сквозь щели пола из опочивальни, которую мы только что оставили.

— Я припозднилась, но не слишком, — ответила Билтис. — Нас задержал царь, а сам он отправился другим путем. Ты знаешь его наказ, а вот перстень моего супруга Теннеса. — И она продемонстрировала царскую печатку на моей руке. — Повинуйся и веди нас.

Слуга поднял лампу и взглянул на перстень. Затем поклонился и махнул нам рукой, приглашая следовать за собой.

Мы пошли по длинным коридорам с множеством поворотов и наконец приблизились к другой двери, которая открывалась ключом. Переступив порог, мы очутились в сводчатом помещении (то была своего рода пристань под крышей), в котором стояла большая царская ладья — та самая, на которой меня доставили к берегу Сидона. Внутри уже сидели гребцы, но двое греческих воинов, охранявших ее, приказали нам остановиться.

— Эта лодка дожидается царя Теннеса, — объявил один из них. — Только он, и никто другой, может сесть в нее.

— Но я его супруга... — начала Билтис.

— С которой, как я слышал, царь поссорился, — с глумливой ухмылкой оборвал ее воин. — Царица или нет, госпожа, ты не можешь взойти на борт без царя или без приказа, скрепленного его печатью.

Тут я подняла руку со словами:

— Вот царская печатка. Пропусти нас.

В свете лампы грек воззрился на перстень, затем сказал что-то другому наемнику, и оба повиновались, хотя лица их и выражали явное сомнение. Было очевидно: солдаты, стоявшие здесь на посту, не ведали, что творится в городе. Мало того, мне поначалу даже показалось, что эти двое подумывали ограбить нас, а то и похуже. Однако царская печатка защитила нас.

Мы прошли с дюжину шагов и достигли лодки. На борту ее, помимо моряков, были также телохранители царя, знавшие его жену и отсалютовавшие ей поднятыми веслами. Билтис махнула сначала мне, потом слуге-иудею, велев подниматься на борт, после чего неожиданно сказала рулевому, командовавшему гребцами:

— Отчаливай и во всем следуй указаниям этой госпожи. Учти, если хоть волосок упадет с ее головы, каждый из вас заплатит ценой собственной жизни, потому что это не женщина, а богиня, которой повинуется сама Смерть.

Я взглянула на нее и спросила:

— Разве ты не поплывешь со мной, царица Билтис?

— Нет, — прошептала она. — Я выбрала иной путь спасения. За меня не бойся, я все расскажу тебе, когда мы встретимся снова. А пока прощай, Дочь Мудрости и мой добрый друг. Пусть боги, с которыми ты общаешься, будут тебе защитой на земле и примут тебя, когда ты покинешь этот мир. Благодарю тебя за то, что ты пыталась спасти моего сына, и за то, что набросила на меня покрывало Исиды, когда меч, который недавно пронзил сердце злодея, был направлен в мое сердце. Расступитесь, моряки, дайте мне дорогу! — крикнула царица. — И если хотите еще раз взглянуть на солнце — повинуйтесь!

Собственными руками оттолкнула она от причала лодку, и та медленно заскользила к каналу. В следующее мгновение Билтис отпрянула в темноту и исчезла.

Я раздумывала, не стоит ли вернуться и разыскать ее, но тут стоявший рядом иудей крикнул:

— Налечь на весла! Прибавить ходу! Не спрашивать ни о чем царицу, которая, несомненно, отправилась по важным делам! Торопитесь! Смерть идет за нами по пятам!

Несколько мгновений гребцы колебались, затем налегли на весла, а я тщетно гадала, что же на уме у Билтис. Уж не задумала ли она завлечь меня в ловушку? В любом случае выбора не было: позади оставался пылающий город, а впереди лежало открытое море. Какие бы опасности мне ни грозили, приходилось положиться на судьбу. Билтис сказала, что она выбрала иной путь спасения. Интересно, какой? Возможно, она найдет защиту у Ментора или же Ох пообещал ей неприкосновенность в обмен на кровь Теннеса.

Я сидела молча; вскоре лодка достигла поворота канала: человек, который стоял на носу, разомкнул веслом затвор шлюза, маскировавший его русло, и мы вышли в южную гавань.

Да, из тьмы мы попали в яркое зарево огня, из тишины — в суматоху звуков: вокруг нас пылал город и повсюду к небу летели ужасающие вопли горя.

Только теперь гребцы увидели и поняли все, ведь до этого момента они ни о чем не ведали, пребывая в потайной пещере гавани. На несколько мгновений они замерли, держа весла на весу, а затем вдруг принялись разворачивать лодку, задумав вернуться в пещеру, однако это им не удалось, поскольку хитроумный механизм шлюза уже захлопнул ворота, которые открывались только изнутри. Я даже не смогла разглядеть эти ворота — они будто сливались со стеной волнореза.

Кормчий оглянулся назад, затем обвел взглядом залитые огнем берега бухты. Справа от нас в море выдавался причал — его деревянный остов уже охватило пламя. Кормчий перевел взгляд вперед и прокричал:

— Теперь я понимаю, почему царица нас оставила! Что ж, спастись мы можем лишь одним-единственным путем! Вперед, в открытое море!

— Да, — откликнулась я, — вперед, в открытое море! Здесь вас ждет смерть, там я приведу вас к спасению! Клянусь в том Царицей Небесной!

— Легко сказать... — проговорил один из гребцов. — Да вот только как мы выйдем в море? Глядите, персы перекрыли выход из гавани и режут всех, кто пытается вырваться.

Так оно и было. Многие жители несчастного Сидона пытались воспользоваться любыми лодками, какие им удалось найти; некоторые даже плыли, держась за бревна или бочки. Но персы на маленьких суденышках поджидали беглецов на выходе из гавани и с хохотом и насмешками разили подплывавших копьями и стрелами или просто забивали заранее припасенными камнями.

— Держитесь в тени мола, — велела я, — там, где принесенный ветром дым особенно густ и куда из-за каменного основания мола не могут подойти триремы... И гребите, гребите быстрее!

Они услышали меня и повиновались. Мы продолжили двигаться под нависшим пологом дыма, который пронизывали сполохи горящих бревен, пока не достигли конца мола, где стояла деревянная башня, — на ней по ночам зажигали огонь, направляющий идущие в гавань корабли. Там мы немного выждали, прижавшись к одному из причалов: несмотря на разгулявшийся ветер, в этом закрытом месте море оставалось спокойным.

Неподалеку от нас в гавань в этот момент заходила трирема персов, и, пока она не скрылась, мы даже не помышляли выйти в море. Наконец судно неторопливо проследовало мимо, и мы поняли: миг настал. Кормчий вполголоса отдал приказ — гребцы изо всех сил налегли на весла, и мы вылетели за мол, в открытое море. Почти сразу же я оглянулась, и глазам моим предстало зрелище, которое и ныне, спустя две с лишним тысячи лет, преследует меня в ночных кошмарах.

На оконечности мола, как я уже говорила, возвышалась деревянная башня, на вершине которой в мирные времена зажигали огонь маяка. Только сейчас жарко полыхала уже сама башня, как и ведущие к ней по молу деревянные мостки. Огонь маяка не горел, но на площадке его стояла женщина, на лице которой играли отсветы яркого пламени: сильный ветер относил дым и открывал ее всю, словно статую на колонне, вздымающуюся из пелены дыма. Вглядевшись в ее лицо и фигуру, я узнала Билтис, царицу Сидона. Уж не знаю, как она пробралась сюда, но думаю, что прибежала по горящему молу, хорошо зная этот путь, и взобралась по лестнице на башню, дабы с ее вершины бросить последний в жизни взгляд на Сидон.

Там и застыла она, красивая, царственная, безмолвная, скрестив на груди руки, а пурпурный плащ реял у нее за спиной, словно знамя на ветру.

Билтис видела, как лодка с нами вылетела из темноты и устремилась в открытое море. Я точно знаю, что царица увидела это, потому что она протянула руки, как бы благословляя нас. Затем повернулась в сторону горящего города и сделала жест, словно проклиная его. После чего вновь сложила руки на груди и застыла, недвижимая, обратив бледное лицо к небесам.

Так стояла она — не слишком долго, за это время можно было бы досчитать до ста, не более того. Внезапно бревна башни, пожираемые огнем, рухнули, и Билтис исчезла в ревущей пучине пламени.

Такой была кончина этой великой женщины с несчастной судьбой, царицы Сидона Билтис, которую, уж не во искупление ли грехов, совершенных в другой жизни, боги отдали в объятия, пожалуй, самого подлого человека, когда-либо жившего на земле. Возвышенной стала ее смерть — или то было жертвоприношение? Как сына ее принесли в жертву, так, быть может, и она принесла в жертву себя саму, но не ранее, чем воздала достойную месть убийце своего ребенка и предателю своего народа. Молох, бог огня, забрал Билтис, как забирал и всех остальных, но сейчас она была недосягаемой для идола, который стал всего лишь жалкой лужей расплавленного металла, поглотив сам себя.

На триреме, что следовала под флагом Оха, в огне высокого яркого костра рухнувшей башни заметили нашу лодку, вырвавшуюся в открытое море: персы разворачивались для преследования.

— Прибавить ходу! — крикнула я. — Гребите в темноту!

Помня, что персы не оставляют в живых тех, кого перехватили в лодках, что они топят пловцов и расстреливают несчастных стрелами, — помня все это, гребцы работали вовсю, остервенело орудуя веслами. Однако нагонявший нас корабль был значительно больше и быстроходнее, да к тому же зарево горящего Сидона ярко освещало море вокруг.

Удастся ли нам достичь спасительной темноты прежде, чем нас перехватят? Вот уже вражеская трирема оказалась всего лишь в ста шагах от нашей кормы — так близко, что персы на ее борту стали стрелять в нас, правда из-за сильной качки и сгущающейся мглы стрелы их летели мимо. Корабль шел прямо на нас, корпус его уже терялся в тенях, но свет пожаров все еще отражался от позолоченной верхушки мачты, а огромные весла били по поверхности моря с грохотом, напоминавшим раскаты грома.

— Сворачивайте, быстро! — крикнула я. — Иначе они потопят нас!

Рулевой мастерски выполнил мою команду — лодка резко изменила курс, как преследуемый охотником заяц, и попытавшийся нанести удар нос персидской триремы не нашел цели. Тогда мы вновь повернули и ринулись в ночь. Когда темнота окутала нас, матросы устало привалились к веслам. Вновь мы услышали страшный грохот, и вновь медный нос высокого корабля, огромный и беспощадный, навис почти над нами. Широкие лопасти весел просвистели совсем рядом, и от поднятых ими водоворотов суденышко наше опасно накренилось. Но на этот раз страшный морской охотник был ослеплен темнотой и, не видя нас и не слыша — мы сидели тихо как мыши, не издавая ни звука, — унесся прочь, и теперь можно было вздохнуть спокойно.

Все затихло, и мерно дышала грудь моря. Где-то далеко-далеко огнем гигантского маяка светился Сидон, но до нас уже не долетал шепот его агонии. Да, вокруг было тихо и спокойно, если не считать вздохов ночного ветра, который напоминал мне, в силу какой-то причудливой фантазии, полет десяти тысяч духов, направляющихся с жестокой грешной земли к небесам. Усталый кормчий медленно направлял лодку еще дальше в море, а затем спросил:

— Куда теперь, госпожа? Полагаю, нам следует держать курс на север, чтобы оказаться подальше от персов.

— Нет, — ответила я, — останемся здесь, я ищу корабль.

— Может, корабль мы и найдем, — ответил рулевой с хриплым смешком. — Из флота Оха.

И моряки принялись обсуждать, куда лучше плыть дальше.

— Никак вы отказываетесь мне повиноваться? — сказала я. — Ну что же, как хотите. Только учтите, в этом случае завтра к восходу солнца все на этом судне, кроме меня одной, будут мертвы. Это обещаю вам я, та, которая говорит с богами.

Гребцы зашептались — мои слова напугали их. Наконец кормчий заговорил:

— Великая царица Билтис, покинувшая сей мир, предупредила нас: эта женщина богиня и мы должны делать все, что она прикажет. Так давайте же помнить слова великой царицы Билтис, которая погибла и сейчас наблюдает за нами с небес.

Так миновала и эта опасность, и всю ту ночь мы дрейфовали, удерживая лодку кормой к горящему Сидону, а большинство гребцов спали на своих местах. Эти люди так устали, что даже ужасное зрелище пожара, гибель родных и страх столкнуться с персидским кораблем не помешали им заснуть.

Однако я, Айша, не спала. Нет, я наблюдала и размышляла. А вдруг Филон испугался и сбежал или его корабль потопили — что тогда? Тогда все кончено. Хотя нет, сие просто невозможно, ну никак не может случиться, чтобы я умерла, выполнив свою миссию лишь наполовину. Да, сейчас я одна, без друзей, среди незнакомых мужчин, однако рядом со мною присутствует незримый покровитель, имя которому Судьба. Я отправила в полет свой дух, дабы отыскать наставника Нута, и — о чудо! — мне показалось, что душа его ответила, говоря: «Ничего не бойся, Дитя Исиды, потому что крылья Вселенской Матери всегда защищают тебя».

Близилась заря. Я поняла это по звездам, за которыми имела обыкновение наблюдать, и по едва уловимому аромату, разлившемуся в воздухе. Я поднялась на своем сиденье и вгляделась в темноту. Вот он! Не далее чем в четырех фарлонгах от нашего носа засиял огонек зеленого пламени.

— Проснитесь! — крикнула я. — И гребите быстро, потому что, если хотите жить, мы должны до рассвета достичь вон того корабля, на котором зажгли зеленый огонь.

Моряки повиновались, недоумевая: никто из них не знал, что мог означать тот зеленый огонь. Мы быстро пошли вперед и вместе с первым светом зари увидели почти над головой борт огромной триремы «Хапи».

— Окликните их! — велела я, и кормчий выполнил мой приказ.

Над планширом фальшборта появилась голова человека, который держал в руке фонарь. Лицо его осветилось, и я увидела, что это был грек Филон.

— Вы спасены, — тихо проговорила я, — потому что это тот самый корабль, что ждет меня.

— Воистину она богиня! — пробормотал рулевой царской лодки.

Наконец Филон разглядел нас в слабом свете занимающейся зари и велел скорее подниматься, показывая на что-то видное ему, но не нам. Мы стояли лагом к борту триремы, и проворные руки вытаскивали нас из лодки. Наконец мы оказались на «Хапи»; я по-прежнему держала шкатулку с драгоценностями, хотя в тот момент совсем не помнила о ней. Филон преклонил передо мной колени, как пред богиней, — царские гребцы смотрели на нас во все глаза. Затем он выкрикнул команду и вновь показал куда-то за наши спины.

Ну и ну! Сзади, на расстоянии не более двух полетов стрелы, из утренней дымки вырос тот самый военный корабль персов, от которого нам удалось улизнуть ночью.

Весла гребцов «Хапи» ударили по воде, и мы рванули вперед, словно спущенная с привязи свора гончих, а за нами, подобно разъяренному льву, устремилась трирема. Я назвала корабль персов триремой? Но нет, это ошибка, я перепутала в темноте! Как стало ясно при свете дня, весла на нем были расположены не в три, а в целых пять рядов! Получается, то была квинкирема — один из новейших военных кораблей Оха, могучее чудовище. Некоторое время она словно медлила, гадая, атаковать нас или отпустить. Затем видимость чуть прояснилась, и впередсмотрящий персов заметил нашу брошенную лодку, украшенную сверкающими царскими символами, и понял, что она принадлежала Теннесу.

До нас донеслись громкие крики:

— Царь Сидона сбежал! Теннес с царицей Билтис сбежали! Надо их догнать!

Квинкирема устремилась за нами. Из-за своего огромного корпуса скорость она набирала медленно, и мы, стартовавшие раньше, быстро оторвались, да еще, на наше счастье, как раз сменился ветер, благодаря чему «Священный огонь» — так, по словам Филона, назывался корабль персов — отстал.

Видя это и надеясь, что опасность миновала, я прошла в капитанскую каюту — ту самую, что приютила меня, когда я была пленницей Теннеса на борту этого судна; мне даже почудилось, будто я выходила из нее совсем ненадолго. Однако я не стала делиться с Филоном воспоминаниями, лишь попросила его позаботиться об иудее и прочих своих спутниках.

Сейчас, когда все благополучно завершилось, я почувствовала смертельную усталость; после такого путешествия следовало умыться и отдохнуть. Кроме того, я была страшно голодна и, признаться, даже нимало не изумилась, обнаружив здесь же на столе еду, — настолько измотали меня приключения. Однако я все-таки слегка удивилась, заметив чистую женскую одежду, разложенную на койке. В общем, я сполоснулась, переоделась и, опустившись на постель, забылась крепким сном.

Спать я способна часами и не знаю, отчего проснулась на этот раз, однако почувствовала, что усталость почти без остатка покинула меня. В каюте было довольно темно: плотная штора дверного прохода задернута, и поначалу я ничего не смогла разглядеть. Вскоре, однако, я поняла, что нахожусь в каюте не одна. По мере того как глаза привыкали к темноте, я различала очертания какого-то мужчины: старый, с длинной седой бородой, он стоял в дальнем конце помещения на коленях, словно бы молился. Я решила, что продолжаю спать: ну откуда здесь взяться Нуту? Да, я почти уверилась, что сплю, ибо узнала в старце Учителя, который, по моим соображениям, должен был находиться далеко отсюда — в Египте. Хотя, возможно, Нут умер и его дух во сне навестил меня. Сон то был или явь, но голос у этого призрака оказался в точности как у Нута, а сказал он следующее:

— О Вселенская Матерь Исида и Ты, имени не имеющий, Которому Исида и все боги служат и повинуются! Я благодарю Тебя за то, что Тебе было угодно благополучно провести деву сию через все назначенные ей испытания, прикрыв ее щитом Божественной силы. Я благодарю Тебя за то, что Ты привел ее обратно ко мне, отцу ее по духу, за то, что огонь не спалил ее, вода не поглотила ее и копья злодея не пронзили ей сердце. Я молю тебя, Матерь Исида, и Тебя, не обладающего именем, в чаше ладоней Кого покоятся мир и все живущие в нем, — чтобы как все началось, так бы и закончилось, чтобы эта избранная женщина смогла благополучно возвратиться туда, откуда пришла, завершив тем самым миссию, ради выполнения которой была рождена на свет.

Вот что говорил его голос, дрожащий голос святого старца, пока я наконец не решилась вмешаться:

— Скажи мне, Нут, отец мой, почему в этот час спасения тебя по-прежнему не оставляет страх?

Он поднялся с колен, подошел ко мне и, отдернув занавеску на маленьком оконце, внимательно осмотрел мое лицо добрыми глазами. Затем взял протянутую мною руку, поцеловал ее и мягко ответил:

— Увы, дочь моя! Время страхов еще не прошло, и вскоре ты сама убедишься в этом. Но сначала расскажи мне обо всем, что случилось с тобой, начиная с того момента, как мы расстались.

Вкратце, многое опуская, я поведала ему свою историю.

— Все так, как и показал мне мой дух, — кивнул он, когда я умолкла. — Небеса не обманули своего смиренного слугу. Твой посланник благополучно достиг нас, о дочь моя, но даже погибни он по дороге — это не многое бы изменило, поскольку задолго до того, как этот человек ступил на землю Египта, моя душа услышала твою и ко всему приготовилась. Но прошлой ночью, когда горел Сидон, признаюсь, вера оставила меня и душа моя тряслась от страха. Однако через час после захода солнца мне показалось, что мимо меня пролетел некий призрак и крикнул, что с тобой все хорошо.

— То был, наверное, призрак царицы Билтис. Но об этих вещах мы поговорим позже. Я вижу страх в твоих глазах. Что пугает тебя?

— Поднимись и посмотри в окно, дочь моя.

Я послушалась — и что же? Нас почти настигала грозная квинкирема «Священный огонь». Она летела так быстро, что пять рядов ее весел буквально взбивали морскую воду в пену.

— Святой отец! — донесся снаружи голос, хорошо мне знакомый. — Дозволь слово молвить.

— Входи и молви, — ответил Нут.

Дверь распахнулась, занавес отлетел в сторону, и солнечный свет залил каюту. Передо мной стоял воин в прекрасной одежде, вооруженный на греческий манер, — самый красивый и блистательный мужчина, которого когда-либо видели мои глаза.

Это был Калликрат, тот самый Калликрат! Только сейчас вместо жреческой мантии тело его прикрывали бронзовые доспехи, вместо венка на голове сиял шлем, а рука вместо систра сжимала меч. Да, это был Калликрат — тот, чьи губы встретили мои в священном храме, но тогда он, покаявшись в тяжком преступлении, посвятил себя служению Исиды. А нынче, судя по всему, вновь стал воином и обычным мужчиной, а не тем, кто часами бьет поклоны и со смиренной миной бормочет молитвы невидимому божеству.

О, я скажу правду! Когда я увидела его таким, он мне очень понравился. И хотя за это время я почти совсем забыла о Калликрате, но сейчас вдруг испугалась, узрев пред собою чашу того же вина, что отведала еще в далеком Египте, когда наши губы случайно встретились; тот костер, который я, казалось, затоптала давным-давно, вновь вспыхнул и опалил мое сердце.

Возможно, тому виной была его красота, а красивее мужчины не рождалось на свете, возможно — тот огонь битвы, которым горели его серые глаза, но, так или иначе, во мне вновь проснулась женщина. Во всяком случае, я, у которой один лишь вид Теннеса и всех прочих мужчин вызывал отвращение, я, которая отдала всю себя высшим помыслам и делам, отвергая плоть и следуя лишь духу, внезапно разволновалась, как простая девица, встретившая под луной любимого. Более того, Нут, который мог читать мое сердце, как раскрытую книгу, заметил это: я увидела, как старец улыбнулся, и услышала, как он вздохнул.

Быть может, не укрылось сие также и от Калликрата, ибо лоб его порозовел под украшенным перьями бронзовым шлемом и он опустил смелые и красивые глаза долу. Затем преклонил колено, поприветствовал меня тайным знаком и сказал:

— Прошу прощения, Дочь Мудрости, верховная жрица Небесной Царицы, что вновь, хоть и ненадолго, надел доспехи, которые привык носить. Я сделал это, повинуясь приказу и ради того, чтобы спасти тебя, о Уста Исиды.

— Да, — подтвердил Нут, — именно так приказала Исида: чтобы этот жрец поднял от ее имени меч и защитил тебя.

Я склонила голову, но... не ответила ничего.

Огромный корабль персов догонял наше судно. Как мы ни старались, уйти не удавалось. И вот он уже на траверзе «Хапи», не далее чем в броске копья. Древняя арабская кровь кипела во мне, и потому я не пряталась, а стояла на высоком полуюте и видела все; мне вспомнилась та битва, где я бросилась в атаку и где пал мой отец; я больше не хотела играть роль женщины, которая нуждается в защите. К тому же душа подсказала мне, что я вырвалась из лап Теннеса и избежала гибели в пылающем Сидоне не для того, чтобы погибнуть здесь, на море.

Стоя так вместе с искусным капитаном «Хапи», я заметила некую странность: с палуб персидского корабля не летели ни стрелы, ни копья. Он просто мчался рядом с нами, и все. Я вопросительно взглянула на Филона, и тот, почти не разжимая губ, пояснил:

— Они думают, на борту царь с царицей, и хотят захватить их живыми. Вот, слышишь? Кричат, чтобы мы сдавались.

Филон отдал команду, и вскоре трирема наша настолько сбавила ход, что мы чуть отстали от персов. Затем последовал второй приказ, и мы вновь устремились вперед, изменив курс. Теперь до меня дошло, что капитан задумал протаранить «Священный огонь». Персы тоже догадались об этом и свернули в сторону. Мы прошли совсем рядом с вражеским кораблем. Наш острый нос зацепил пятирядную линию весел, сломав большую их часть, словно тонкие прутики, и свалив гребцов в бесформенную кучу в недрах трюма.

— Прекрасный удар, Филон! — восхитилась я, но он, в высшей степени скромный человек, как все искусные моряки, покачал головой и ответил:

— Нет, госпожа, я ударил мимо цели, и сейчас нам придется заплатить за это... Ага, так я и думал!

Не успел капитан договорить, как с палубы «Священного огня» выметнулись абордажные крючья, которые зацепились за леера, тросы и скамьи гребцов «Хапи», соединив оба судна вместе.

— Идут на абордаж, — сказал Филон. — Теперь, госпожа, молись Матери Исиде о помощи.

С этими словами он дважды свистнул в свисток. Тотчас на палубу поднялась команда: около сотни человек в доспехах под командованием грека Калликрата. За их спинами я заметила также гребцов с лодки Теннеса, вооруженных тем, что им удалось найти.

Персы перебросили с одного судна на другое сходни, трапы и доски, по которым захватчики, в большинстве своем греки, толпами устремились к нам. Битва началась. Наши защитники зарубили много врагов и немало утопили, сбрасывая в море сходни и трапы с людьми на них. И все же очень многим нападавшим удалось удержаться на борту «Хапи». О, сколь яростна была та схватка! И всегда в самой гуще борьбы я видела Калликрата, на голову возвышавшегося над всеми, — меньше всего сейчас он был похож на жреца Исиды. Калликрат разил и убивал, и один враг за другим падали перед ним, и меч его все взлетал и взлетал, а он выкрикивал какой-то древний боевой клич, тот самый, с которым шли в бой его праотцы-греки.

Окруженный кольцом убитых и умирающих, он лицом к лицу сошелся на палубе с командиром абордажной команды, настоящим великаном, тоже, думаю, греком. Они бились страшно, в то время как остальные прекратили сражаться и замерли, наблюдая за поединком, достойным, наверное, того, чтобы его воспел сам Гомер. Калликрат упал, и сердце мое болезненно сжалось. Нет, вот он снова на ногах, но его бронзовый меч сломался о щит врага.

У противника был топор, и он взмахнул им, надеясь завершить схватку. Калликрат, бросившись вперед, уклонился от удара, обхватил здоровяка руками, и они стали бороться на скользкой палубе. Судно накренилось, оба покатились к фальшборту. Враг освободил одну руку, вытащил кинжал и ударил Калликрата, потом еще и еще... Калликрат изогнулся и свободной рукой схватил противника за ногу под коленом. Могучим усилием он рванул его вверх и прижал к краю фальшборта. На мгновение оба, казалось, застыли, затем Калликрат нанес здоровяку удар в лоб, потом еще два страшных удара — словно молот бил по наковальне.

Хватка командира абордажников ослабла, и голова его безвольно откинулась назад. Калликрат ударил еще раз, и враг перекатился через фальшборт, и рухнул вниз, и, угодив меж бортов двух качающихся на волнах кораблей, был размолот в прах. Слуги Исиды с победными криками бросились на подавленных персов, и те отступили.

Я отыскала взглядом Филона, пробивающегося ко мне вдоль фальшборта. В руке его был топор, но он не сражался. Один раз капитан, правда, остановился, чтобы отдать приказ, заметив, как и я, что ветер внезапно усилился. Несколько матросов бросились к мачте, и вскоре огромный парус пошел вверх.

Между тем Филон стал красться вдоль того фальшборта, укрываясь за ним, как тать. Всякий раз, проходя мимо абордажной кошки, он останавливался и отсекал приспособление от троса, притягивавшего его к борту. Так он обрезал три кошки, и борты кораблей начали отдаляться друг от друга.

Большой парус встал на место и наполнился ветром. Трирема «Хапи» стала медленно, но неуклонно набирать ход, разворачивая корму «Священного огня» несколькими оставшимися абордажными тросами. Тут персы все поняли и явно испугались. Те, кто еще остался в живых на нашей палубе, кинулись к уцелевшим сходням и трапам, но добрались дотуда немногие, потому что Калликрат со своими людьми преследовал их по пятам. Враги были отрезаны, они валились с падающих сходней и трапов или прыгали в море и в большинстве своем тонули. Очень скоро на нашем борту не осталось ни одного захватчика.

Итак, кошки вырваны, тросы обрублены — мы свободны. Однако персы не были разбиты, ибо на палубе вражеского корабля еще оставалось множество людей: утонула в море и пала от наших мечей едва ли десятая часть неприятелей.

На «Священном огне» тоже принялись готовить парус и выставили новые весла, чтобы продолжить преследование. Его капитан, стоя на полуюте, проревел:

— Египетские собаки, я вздерну вас всех!

Филон услышал сие и поднял лук. В этот момент мы пересекали курс «Священного огня» приблизительно в сотне шагов. Филон прицелился и спустил тетиву. Таким верным был его выстрел, что стрела ударила капитана под шлем, и перс упал.

Гибель его страшно разъярила команду «Священного огня». Они налегли на весла, крича друг на друга, словно не зная, что делать. Затем их парус начал подниматься, и я увидела, что квинкирема разворачивается.

Филон рядом со мной коротко рассмеялся.

— Мать Исида благоволит нам, — устало проговорил он. — Смотрите-ка, охотник сделался дичью!

Затем он отдал распоряжения команде, и мы развернулись так, что наш огромный парус обвис и захлопал о мачту.

— Спустить парус! На весла! — прокричал он. — Гребите так, как не гребли никогда в жизни!

Матросы повиновались. О, это было прекрасное зрелище: как играли мышцы на широченных спинах гребцов, как они тянули на себя весла, а те гнулись в воде, словно луки. Никакого сравнения с рабами, ибо все они были слугами Исиды и свободными людьми. Филон бросился к рулю и с помощью другого моряка взялся управлять им. Мы устремились вперед, словно пантера на свою жертву. На «Священном огне» разгадали наш маневр и попытались уклониться. Но поздно, слишком поздно! Потому что очень скоро острый нос «Хапи» врезался в борт вражеского корабля с таким треском и силой, что стоявшие на палубе, и я в том числе, не удержались на ногах. Я с трудом поднялась и услышала крик Филона:

— Грести обратно! Назад! Иначе они утащат нас за собой!

Мы поплыли назад. Очень медленно нос «Хапи» вылезал из вражеского борта, куда вошел на три шага.

«Священный огонь» дрогнул. В пробоину хлынула вода. Всерьез поврежденный, корабль персов некоторое время беспомощно покачивался на волнах, а затем начал тонуть. С его переполненных палуб понеслись крики ужаса и отчаяния. Однако вода все прибывала. Люди вскидывали к небу руки, моля о пощаде, и прыгали в воду. Очень скоро «Священный огонь» резко задрал окованный медью нос, и корма его стремительно ушла под воду... Все было кончено!

Персы плавали вокруг нас, цеплялись за обломки, умоляли взять на борт. Но мы уже разворачивались на веслах, чтобы вновь поймать ветер. Я не знаю, как принято в современном мире, но тогда в военное время о милосердии едва ли вспоминали. Египет был, пожалуй, единственной милосердной страной, благодаря древности своей цивилизации и святой вере его жителей в добрых богов. Но сейчас Египет сражался против Персии за свою жизнь. Поэтому мы гребли, бросив этих варваров тонуть: пусть в загробном мире греются возле огня, которому поклонялись.

Филон оставил руль и направился ко мне. Я заметила, что мой друг от всех пережитых потрясений очень бледен. Он крикнул матросу, чтобы ему принесли вина, и, когда тот исполнил приказ капитана, с наслаждением выпил, не забыв сначала совершить благодарственное возлияние: плеснуть вина к моим ногам или, скорее, к ногам богини Исиды, которую я олицетворяла.

— Ты самый лучший капитан, отважный Филон! — восхитилась я.

— Да, я неплохо знаю свое ремесло, госпожа, хотя можно было бы и получше. Протарань мы эту набитую народом посудину еще до абордажа, сколько жизней было бы спасено. Что ж, теперь «Священный огонь» отправился к Сету, а Ох лишился своего лучшего корабля.

— А ведь могло получиться и совсем наоборот, — обронила я.

— Да, госпожа. Командуй я «Священным огнем», именно так бы и произошло. Численное преимущество было на стороне неприятеля, да и корабль у персов более мощный, но его капитану недоставало опыта; к тому же, когда моя стрела нашла его, занять капитанское место оказалось некому. Они могли смести нас одной лишь абордажной командой, но греческий воин по имени Калликрат, который, как говорят, был когда-то жрецом, отлично справился со своими солдатами. Он доблестный воин, и мне очень жаль, что мы его, похоже, скоро лишимся.

— Почему же? — спросила я.

— Да потому, госпожа, что в схватке с тем верзилой, которого он перебросил через борт, герой получил серьезные раны, которые, боюсь, могут оказаться смертельными. — И Филон показал на Калликрата, которого несли четверо мужчин. Мое сердце похолодело.

Затем капитана позвали матросы, — оказывается, во время тарана наша трирема получила течь, и теперь надо было спешно заделать пробоину.

Когда он ушел, я поспешила за Калликратом и нашла его лежащим в каюте Филона. С него сняли доспехи, и лекарь-египтянин промывал рану на бедре, из которой по коже цвета слоновой кости струилась алая кровь.

— Рана смертельная? — спросила я.

— Не знаю, госпожа, — ответил лекарь. — Не могу сказать, насколько она глубока. Молись за Калликрата Исиде, потому что крови он потерял много.

Да будет вам известно, что в юности я и сама изучала медицину и обучалась врачеванию ран у великого арабского мастера. Поэтому я изо всех сил помогала корабельному лекарю, и мы вместе остановили кровотечение и зашили рану шелковой нитью, а потом забинтовали бедро.

Кроме того, сняв со своей руки заговоренный древний амулет, даровавший, как рассказывали, здоровье и силу, а раненым или больным — скорое выздоровление, я надела его на палец Калликрату. Амулет этот представлял собой кольцо из бурого камня, на котором были выгравированы иероглифы, означавшие «Царственный сын Ра». Тот, кто дал мне его, поведал, что кольцо сие носил величайший из всех целителей и магов Хаэмуас, старший сын могущественного Рамзеса. Кстати, забегая вперед, скажу, что это самое кольцо я через две с лишним тысячи лет вдруг заметила на руке Холли в пещерах Кора, а вплоть до того времени не знала, какова судьба амулета. Однако я расскажу об этом позднее.

Пока я трудилась над раной, боль от иглы пробудила Калликрата. Он открыл глаза, поднял взор и, увидев меня, пробормотал на греческом так тихо, что лишь я одна, низко склонившаяся над ним, смогла расслышать:

— Благодарю тебя, любимая. Благодарю тебя и богов, позволивших мне умереть не жрецом, но, как и мои праотцы, воином и мужчиной. Да-да, спасибо тебе, о величественная и прекраснейшая Аменарта.

С этими словами Калликрат вновь впал в забытье, и я поспешно оставила его, поняв, что мечтает он о той египтянке. Мало того, я не сомневалась, что благодаря той самой женщине, египетской принцессе Аменарте, за которую в горячечном бреду раненый ошибочно принял меня, Айшу, сменил он священную мантию жреца на доспехи воина.

Ну что ж, пожалуй, все к лучшему, рассудила я. Мне ведь не нужны ни прекрасный Калликрат, ни любой другой мужчина в мире. Однако внезапно я почувствовала такую страшную усталость, что мне почти захотелось, чтобы «Священный огонь» протаранил «Хапи», а не наоборот.

Там, позади нас, сотни воинов только что нашли покой в глубине моря. Крайне утомленная всем пережитым и увиденным, я едва ли не мечтала о том, чтобы и самой упокоиться с миром на дне моря, уснуть навеки или, может, проснуться снова в святом объятии рук Исиды.

В каюте сидел мой наставник, провидец Нут, устремив взгляд через раскрытую дверь к бесконечному синему небу; я знала наверняка: точно так же он сидел на протяжении всей страшной битвы.

Нут улыбнулся, завидев меня, и спросил:

— Откуда идешь ты, дочь моя, и почему глаза твои сверкают, словно звезды?

— Иду я оттуда, где созерцала гибель множества людей, отец мой, и в глазах моих еще полыхает пламя битвы.

— Полагаю, и свет другого пламени тоже, дочь моя... О Айша, ты обладаешь красотой и мудростью, ты наполнена высоким духом, словно чаша вином. Но какова она, чаша твоя? Что ждет тебя? Меня пугает, что прекрасным стопам твоим предстоит путь долгий, очень долгий, прежде чем достигнут они дома своего.

— Но что же есть дом их, отец?

— Неужто ты не знаешь после стольких лет учения? Тогда слушай, я скажу тебе. Твой дом — Бог, не этот бог или тот, называемые тысячами имен, но тот Бог, что выше всех прочих. Несомненно, ты будешь любить и ненавидеть, как уже любила и ненавидела прежде. И несомненно, тебе предначертано достичь того, что любишь, и примириться с тем, что ненавидишь. Однако знай, что над всеми смертными Любовями есть любовь иная, в которой оба этих чувства должны быть потеряны и опять обретены. Бог — вот вершина и итог жизни человека, о Айша, Бог или... смерть. Все грешат, все оступаются на этой тропе, но лишь те, кто, потеряв ее и заплутав, со слезами и разбитым сердцем ищут ее вновь и вновь и, как Сизиф из греческого мифа, толкают перед собою ледяную глыбу плотского греха, пока под конец не растает она в свете, что льется сверху, — только те, истинно говорю, достигают вечного мира.

Нут торжественно и неторопливо ронял одно слово за другим, и таким глубоким и священным был смысл, который они таили, что мне сделалось страшно.

— Что же ты увидел и прознал, отец мой? — робко поинтересовалась я.

— Дочь моя, я увидел тебя там, в Сидоне, ликующей от мести ради мести; о да, ты радовалась, когда злобный пес, жаждавший овладеть тобой, прямо на твоих глазах испустил дух. Не ты убила его, Айша, но именно твой совет придал коварства уму, который замышлял месть, и силы руке, что нанесла удар.

— Но ведь сие было предопределено свыше, отец мой, или...

— Да, именно так и было предопределено. Однако в час своего триумфа тебе ликовать не следовало. Нет, дочь моя, тебе надлежало скорбеть, ведь боги скорбят, когда исполняют приказы Судьбы. И снова я увидел тебя горящей пламенем битвы, сердце твое полнилось песнями победы, когда опыт Филона и мужество Калликрата воздавали по заслугам озверевшим персам. И наконец, если только мне не грезится... Скажи, что ты сейчас делала в каюте капитана, дочь моя?

— Ухаживала за раненым Калликратом, отец мой, потому что хорошо умею это делать. Также я дала ему амулет, который, говорят, обладает способностью исцелять больных.

— Да, ты все сделала верно, и Калликрат заслужил награду за мужество. Но мне показалось, что в момент тишины я услышал, как с губ его сорвались слова благодарности. Он поблагодарил тебя, дочь моя?

— Нет, — ответила я мрачно. — Калликрат бредил и поблагодарил... другую женщину, которой там не было.

Вновь губы Нута тронула легкая улыбка, и он произнес:

— Вот как? Что ж, другую так другую... Однако помни: когда человек пребывает в тяжком бреду, рассудок расстроен и правда сочится из уст, как вода из треснувшей скалы. О дочь моя, если этот человек забывает свои клятвы, должна ли и ты поступать так же? Калликрату простительно — он солдат... Разве можем мы, свидетели его сегодняшнего подвига, сомневаться в этом? Он стал жрецом из-за любви, вернее, из-за кровопролития, к которому она привела. Но любит он не тебя... по крайней мере здесь, на земле, — добавил старик торопливо. — А потому умоляю тебя, оставь этого мужчину в покое, ибо если не оставишь, то, как дар предвидения подсказывает мне, навлечешь много бед на свою и его голову. Почему взыграло в тебе тщеславие? Уж не потому ли, что, гордясь своей красотой, ты не можешь стерпеть, что тебя предпочтут другой и что плод, который законом тебе не дозволено сорвать, упадет в руки другой женщины? Говорю тебе, дочь моя: красота есть твое проклятие, ибо ей ты требуешь поклонения денно и нощно, хотя даже не должна о ней задумываться, памятуя, что красота не вечна. Ты слишком горда, о возлюбленная дочь моя, слишком самодовольна. Подними голову, смотри на звезды и учись быть непритязательной и скромной, иначе усмирит тебя то, что сильнее нас всех.

— Но я все еще женщина, о Учитель, женщина, чье предназначение — любить и производить на свет детей.

— Тогда учись любить то, что свыше, и пусть дети, которых ты будешь плодить, родятся от мудрости и добрых дел. Твой ли удел вскармливать грешников, о ты, к которой Небеса протягивают руки? Для того ли в груди твоей распускается Древо жизни, чтобы вырвать его с корнем и на его месте посеять семя примитивных женских уловок, с помощью которых ты сможешь увести своего возлюбленного от соперницы? Разве ты должна перестать быть праведной оттого, что он сам грешит? Где твое величие? Где твои чистота и гордость? Я взываю к тебе, о дочь моя по духу! Поклянись мне Небом, которому мы оба служим, что с этим человеком ты больше не будешь иметь ничего общего. Дважды согрешила ты: один раз в святилище на острове Филы, когда вы поцеловались, а теперь снова, на борту этого судна, — и часу не прошло с тех пор, когда сердце твое разрывалось от жгучей ревности, потому что имя другой женщины слетело с уст, которые, полагала ты, вымолвят твое. Дважды согрешила ты, и дважды Исида отвернулась и закрыла глаза. Но если в третий раз ты шагнешь в яму, вырытую собственными руками, то выбраться оттуда будет необычайно трудно. Знай же! — И тут лицо Нута словно закаменело, а голос посуровел. — Знай же, что из века в век будешь ты неустанно тщиться смыть пятна крови с рук своих и что все твое бытие наполнится тоской и печалью, а каждый удар сердца — страданием. Так клянись же! Клянись!

Я посмотрела Нуту в глаза и увидела, что они светятся неземным светом, как алебастровые лампы. Я перевела взгляд на тонкую руку, что Учитель вытянул ко мне, и увидела, что она дрожит от сильного волнения.

Я узрела все это и поняла, что вынуждена повиноваться. Однако спросила:

— Был ли ты когда-нибудь молодым, отец мой? Страдал ли ты от этого вечного проклятия, которое Природа накладывает на мужчин и женщин, чтобы не погибнуть самой? Брал ли ты хоть раз эту взятку сладостного безумия, что наживляет она на свой крючок? Или, как ты, кажется, говорил мне много лет назад, ты всегда оставался святым и одиноким?

Старец прикрыл глаза иссохшими руками и признался:

— Да, я был молодым. И страдал от этого проклятия. Что бы я тебе ни рассказывал в прошлом, когда ты была всего лишь ребенком... да, я хватал с жадностью ту наживку, и не однажды, а много раз, и заплатил за это сполна. И поскольку заплатил я, погубив собственную жизнь, молю тебя, которую люблю, не опустошай свое сердце, не выливай из него золота девственной чистоты ради того, чтобы наполнить его болью и раскаянием. Так легко пасть, дочь моя, но как же тяжело подняться вновь! Так ты клянешься?

— Да, — ответила я. — Клянусь Исидой и твоим духом, о Благочестивейший.

— Ты поклялась, — проговорил он шепотом, — но вот сдержишь ли ты свое слово? Я сомневаюсь, да, я очень сомневаюсь в этом, о легкомысленная женщина, чья алая кровь струится в жилах столь сильным потоком!

Нут вздохнул, наклонился и, запечатлев на моем челе поцелуй, поднялся, после чего покинул меня.

Калликрат не умер. Благодаря заботам искусного лекаря (или кого-то свыше) смерть отступилась от него, и тот удар кинжала не стал роковым. Однако болел Калликрат долго, поскольку потерял много крови, и, будь он уже немолодым или более слабым, Осирис, полагаю, забрал бы его к себе. А может быть, не напрасно я надела на его палец тот перстень-талисман со скарабеем, заговоренный Хаэмуасом. Я больше не навещала Калликрата и увидела его вновь, уже когда мы шли вверх по Нилу, приближаясь к Мемфису. Тогда, очень бледного и изможденного, а по мне — так еще более прекрасного, чем прежде, поскольку лицо его сделалось необычайно одухотворенным, как у человека, которому довелось заглянуть в глаза смерти, его вынесли прямо на койке на палубу. Там я заговорила с ним, поблагодарив от имени богини за совершенные им великие дела. Калликрат улыбнулся, и его бледные скулы едва заметно порозовели, когда он ответил:

— О Уста Исиды, боюсь, не о богине были мысли мои в той схватке, но о радости битвы, которую я, жрец, уже не мечтал испытать вновь. И не за богиню я бился изо всех сил, поскольку в пылу отчаянной борьбы врата небесные, которые на самом деле так близки, кажутся очень далекими. Нет, я бился ради того, чтобы ты, после всего, что испытала, и мы все, оставшиеся в живых, не попали в лапы огнепоклонников.

Я улыбнулась, услышав сии слова, если и неискренние, то очень любезные, и сказала, что, несомненно, он, еще такой молодой, заслуживает того, чтобы продолжать жить.

— Нет, — ответил он на этот раз искренне. — Думаю, гораздо больше я заслуживаю умереть, но с мечом в руке и шлемом на голове, как многие поколения моих предков. Малоприятна, о госпожа, жизнь обритого жреца, который из-за принесенных клятв лишен всех ее радостей.

— Каковы же радости в жизни мужчины? — спросила я.

— Взгляни на себя в зеркало, госпожа, и узнаешь, — произнес Калликрат, и было в его голосе нечто такое, отчего я призадумалась: полно, в самом ли деле сорвалось чужое имя с его губ, когда рассудок пребывал в бреду?

Ведь тогда я не знала, что мужчина способен любить сразу двух женщин, одну — душой, а другую — плотью, поскольку все, что только происходит на свете, извечно пронизывает эта борьба духа и плоти. Дух Калликрата всегда, с самого начала, принадлежал мне, однако с плотью его дело обстояло иначе, и, наверное, пока сам Калликрат пребывает во плоти, все так и останется.

Прежде чем мы достигли Мемфиса, нам подали с берега сигнал стать на якорь. Затем большая лодка, несущая стяг фараона, отошла от пристани и направилась к нам. На борту ее были Нектанеб собственной персоной и его дочь, принцесса Египта Аменарта, а также свита монарха — советники и греческие военачальники, находившиеся у него на службе.

Фараон и его спутники поднялись на борт, дабы услышать новости о том, что случилось в Сидоне, и были приняты капитаном Филоном и святым Нутом. Вскоре они потребовали, чтобы их проводили ко мне, и я встретила гостей на палубе перед своей каютой. Нектанеб осунулся — прежде жирные щеки ввалились, а в глазах его я заметила тревогу.

— Стало быть, ты вернулась к нам, Пророчица Исиды, — неуверенным голосом проговорил он, внимательно оглядывая мою фигуру, потому что лица моего, скрытого покрывалом, видеть не мог.

— Да, я вернулась, о фараон, — ответила я, склоняясь перед правителем Египта. — Богине, которой я служу, было угодно вызволить меня из рук Теннеса, царя Сидонского, которому ты подарил меня.

— Да-да, припоминаю... Это произошло на том пиру, когда вода из кубка в твоих руках обратилась в кровь. Что ж, если все, что я слышал, правда, то крови в Сидоне пролилось достаточно.

— Да, о фараон, море вокруг Сидона красно от крови. Теннес, бывший союзник Египта, сдал город персу Оху в надежде на обещанный ему высокий пост и купил его ценой собственной смерти, в то время как сидонцы сжигали себя в своих домах вместе с женами и детьми. Так что теперь Финикия в руках Оха, который собирается двинуться на Египет с мощным войском.

— Боги оставили меня! — взвыл Нектанеб, всплеснув руками.

— Да, фараон, — холодно подтвердила я. — Потому что боги очень ревнивы и редко прощают тех, кто отрекается от них и предает своих слуг в руки врагов, их ненавидящих.

Он все понял и ответил негромко, чуть запинаясь:

— Не сердись на меня, Пророчица Исиды! Ну что я тогда мог поделать? Этот сидонский пес, да проглотит его Сет с потрохами, был просто без ума от тебя. Я никогда не доверял ему и был уверен, что если откажу Теннесу, то он заключит мир с Охом и нанесет удар в спину: именно этим злодей угрожал мне на пиру. Также я хорошо знал, что царь Сидона не в силах причинить тебе вред, ибо Мать Исида всегда защитит свою Пророчицу. И похоже, именно это она и сделала.

Я почувствовала, как от его слов меня переполняет гнев, и заявила:

— Да, фараон, Мать Исида сделала это, и еще больше. Хочешь знать, как все было? Так я расскажу тебе. Принеся своего единственного сына в жертву Дагону, Теннес замыслил избавиться от Билтис, своей супруги, а взамен сделать царицей меня. Обезумев от ненависти, Билтис заманила его в лапы персов, а потом, когда он довел предательство до конца, собственноручно убила мужа — на моих глазах. И вот Сидон пал, а с ним и вся Финикия. Знай, фараон, вскоре за Сидоном последует Египет. Ибо все эти страшные события произошли оттого, что тебе было угодно швырнуть верховную жрицу Исиды в лапы Теннеса, словно какую-то наскучившую игрушку. И потому весьма скоро ты уже не будешь фараоном Египта и персы завладеют древней страной на Ниле и осквернят алтари ее богов.

Нектанеб слушал, и его била дрожь. Фараону нечего было сказать. Но пророчество мое слышал не только он один. Как я заметила, принцесса Аменарта, едва поднявшись на борт нашего корабля, отправилась прямиком туда, где лежал на койке Калликрат, — под навес на палубе, и там задушевно, вполголоса беседовала с ним. О чем эти двое говорили, я слышать не могла, но лица их я видела и, наблюдая за ними, все больше уверялась, что грек, когда я лечила раны, не случайно проронил в бреду имя принцессы: передо мною явно были любовники, встретившиеся после долгой разлуки и благополучно избежавшие великих опасностей.

Оставив Калликрата, принцесса вернулась к отцу и встала рядом, прислушиваясь к нашему разговору. Затем вмешалась, не сдерживая гнева:

— Жрица, ты всегда была черной вестницей и пророчила нам беду. Да и не только нам. Ты побывала в Сидоне, и вот уже Сидон горит, однако тебе самой удалось улизнуть, даже не опалив крылья. Теперь ты вернулась в Египет и вновь пророчишь беду, словно сова в ночной пустыне. Расскажи, как же так получилась, о Исида, сошедшая на землю, — ведь тебе угодно, чтобы тебя называли этим именем, — как вышло, что ты единственная вырвалась из Сидона, живая и невредимая, и прибыла сюда, дабы леденить кровь людей своими пророчествами. О, я помню, как ты вещала на пиру, когда с помощью хитрого трюка обратила воду в кровь! Уж не подружилась ли ты с Охом?

— Спроси об этом капитана корабля Филона, госпожа, — спокойно ответила я. — Хотя нет, полагаю, тебе приятнее будет спросить вон у того жреца, грека, имя которого в миру Калликрат. Они оба расскажут тебе о моей дружбе с Охом, о том, как благодаря силе Исиды, благодаря мастерству и мужеству моих защитников лучший военный корабль персов вместе с многочисленной командой и воинами упокоился на дне моря.

— Быть может, все дело в том, что капитан был опытен или некий военачальник отважен — оттого и утонул корабль персов со всем, что нес на борту? Подобное не приходило тебе в голову? Но нет, конечно же, ты приписываешь все заслуги себе, это все произошло исключительно благодаря тебе и твоим молитвам, о Пророчица! Вот что я скажу тебе, фараон, отец мой: будь у меня твой скипетр, я отправила бы эту Исиду, сошедшую на землю, искать Исиду на небесах, пока она не принесла новых бед нам и Египту.

— Нет-нет, — пробормотал Нектанеб, — не говори столь безрассудно, дочь моя, иначе Вселенская Мать услышит и еще раз накажет меня. Прошлой ночью я советовался с духом Демоном, что повинуется мне. Он пришел и говорил. Я слышал все собственными ушами. Да, он говорил об этой Пророчице. Он сказал, что она приближается к Мемфису на корабле. Он предупредил, что она великая, почти богиня, что ее нужно ценить и дорожить ею, что для тебя и для меня она станет защитой от беды, что в ней заключена великая сила Того, Кто выше всех. О Пророчица, о Исида, сошедшая на землю, о Дочь Мудрости, прости необдуманные слова моей дочери, которая обезумела от страха, и знай, что фараон тебе друг и защитник до конца жизни.

— Быть может, твой Демон говорит правду, и прежде, чем все закончится, я стану защитницей фараона и принцессы Египта, которой угодно оскорблять меня, — с достоинством ответила я.

Затем, поклонившись Нектанебу, я повернулась и отправилась в свою каюту.

Я и не видела, как уходили фараон и его дочь, но, когда они отбыли, я попрощалась с Филоном, еще раз сердечно поблагодарив отважного моряка, и в награду за все им сделанное призвала на него благословение богини, которое капитан принял, преклонив колени. После этого он поднялся и поклялся впредь верно служить мне, сказав, что, пока жив, поспешит хоть с края света, дабы выполнить мою волю. Также он сообщил мне несколько тайных способов, как я могу позвать его.

Мы распрощались на некоторое время, однако Филон ушел не с пустыми руками: из тех драгоценностей, которыми Теннес буквально заваливал меня и которые почти случайно сохранились во время моего бегства, я выбрала достаточно ценные и вручила ему в качестве подарка от богини. Так мы расстались, но отнюдь не навсегда, в чем оба были уверены.

Как только стало известно о нашем возвращении, жрецы и жрицы Исиды потекли к пристани торжественной процессией, распевая священные гимны. Они провели нас вместе с большинством членов команды «Хапи», которые принадлежали к нашему братству, по улицам Мемфиса к храму Исиды. Я заметила, что одного человека не хватает, и спросила у Нута:

— А где же Калликрат?

Старец улыбнулся и ответил:

— Думаю, его забрали во дворец фараона, чтобы там ухаживать за ним, пока он полностью не оправится от ран. Быть может, еще какое-то время Калликрат продолжит играть роль воина, ибо так предопределено свыше. Однако не бойся, дочь моя: те, на чье чело возложила руки Исида, в конце концов, в жизни или в смерти, должны вернуться к ней. Они словно соколы на лесе, которая хоть и тянется, однако порваться не может.

— Да, — ответила я, — в жизни или в смерти. — И больше о Калликрате не спрашивала.

В разгар празднований по случаю нашего благополучного возвращения мы подошли к городскому храму и принесли подношения. Именно здесь я повесила все драгоценности Теннеса, за исключением тех, что подарила Филону, на алебастровую статую богини в ее святилище, куда могли заходить только я и Нут. Здесь же Исида тайно дала мне знать, что подношение приняла: когда мы стояли вдвоем перед статуей богини в этом священном месте, Нут впал в транс и говорил со мной голосом Исиды. И вот какое божественное послание мне слетело с губ старца:

— Дочь моя! Я, твоя духовная мать, чуткая сердцем, знаю обо всем, что ты претерпела, и обо всем, что тебе еще предстоит испытать. И хотя наступают варвары, и богов Египта сбрасывают на землю, и руины покрывают землю, и ты вскоре останешься в одиночестве, — пребывай здесь до тех пор, пока не получишь мой приказ уехать. От имени своего и от имени Того, Кому под именем Исиды я служу, клянусь, что ни малейшего вреда не будет нанесено ни тебе самой, ни месту, где ты пребываешь, ни тем слугам моим, что останутся с тобой. Итак, наберись терпения, жди моих приказов и исполняй их, делая то, на что я тебя вдохновляю, дабы обрушить месть богов на этих нечестивых псов, которые оскверняют наши святыни.

Так говорил Нут, когда на него снизошло озарение, сам не ведая, что передал мне, пока я все ему потом не повторила. Старец доверчиво выслушал и сказал, что мне следует исполнить волю Исиды.

— Даже если на некоторое время меня и заберут от тебя, а это не исключено, и ты останешься одна, без друзей, все равно прошу тебя повиноваться беспрекословно. Случись такое, не думай, что я умер, я обязательно вернусь в свой дом и в свою страну, а ты непременно дождись от меня весточки. И тогда сделай все, о чем попрошу, хотя сейчас я и не знаю, о чем именно стану просить тебя.

Так говорил торжественно Нут, и я склонила голову и спрятала его слова в сердце своем...

Началась война. Последняя война Египта за свое спасение. Фараон Нектанеб, побуждаемый и вдохновляемый губительным Демоном, отверг помощь опытных военачальников и объявил себя главнокомандующим египетскими армиями — и это Нектанеб, которому едва хватало ума командовать стражей гарема. Поначалу Демон тот хорошо служил ему, поскольку в Трясине, как называли в Египте несколько подсохших заливов, составлявших огромное Сербонийское болото, Ох попал в западню и потерял много тысяч воинов: все они утонули или оказались заколоты копьями. Но силы персов были неисчислимы, и пришли другие армии. Осажденная крепость Пелусий некоторое время держалась в одиночку против Никострата Аргосского, что командовал в войске Оха греческими наемниками, — этот исполин обладал силой Геракла и, как Геракл, шел в бой с огромной дубиной в руке, набросив на плечи львиную шкуру. Клений с острова Кос, тот самый греческий капитан, что присутствовал на пиру, когда меня отдали Теннесу, и которого мысленным взором увидела я тогда мертвым, лежащим на куче трупов, атаковал Никострата и пал в жестокой схватке, а с ним полегли и пять тысяч его людей. Так исполнилось мое пророчество.

А вскоре Демон покинул фараона, прихватив с собой его сердце, ибо внезапно Нектанеб перестал быть мужчиной: в одночасье сделавшись трусом, он бежал в Мемфис, бросив на произвол судьбы свой флот и города с их гарнизонами.

Слухи распространялись быстро. Рассказывали, что города пали один за другим: какие-то были взяты штурмом, некоторые сдались сами. Говорили, что Ох поклялся сжечь Мемфис, а следом — Фивы, схватить Нектанеба и зажарить его живьем на алтаре бога Птаха здесь же, в Мемфисе, или же заставить его биться со священным быком Аписом, после того как зверя специально разъярят горящими дротиками. Ходили слухи, будто египтяне, глубоко возмущенные тем, что фараон бросил войско, решили сами схватить его и выдать Оху в обмен на мир. Толпы народа собирались и текли по улицам Мемфиса, выкрикивая проклятия в адрес Нектанеба, или же роились, как пчелы, вокруг алтарей, в отчаянии моля о помощи, — да-да, вокруг ими же забытых алтарей древних египетских богов.

Затем в нашем храме вдруг появилась Аменарта: принцесса искала тут убежища. Ох якобы заявил, что не тронет храмы Исиды, ибо она есть Мать всего сущего на земле и ее трон — луна, а муж ее Осирис-Ра есть Отец Огня, которому персы поклоняются. А еще он вроде бы добавил, что поступит так еще и потому, что некая жрица этой богини оказала ему большую помощь в войне с Египтом, — слова, которые немало меня удивили.

Чуть позже Калликрат вернулся с войны в Дельте, где, как я узнала, он вновь отличился, отважно сражаясь. Он сам поведал мне, что бился один на один против исполина Никострата и ранил его, но не сумел довести дело до конца, поскольку другие воины бросились вперед и разделили их. Калликрат рассказал, что гигант сей поистине страшен и, когда огромная дубина взлетала над головой Калликрата, он впервые в своей жизни крепко испугался. Тем не менее храбро поднырнул под державшую дубину руку и ранил Никострата в плечо.

Война та была проиграна, а его собственная военная служба на этом закончена: Калликрат вновь облачился в мантию жреца Исиды. Поэтому в нашем храме, отправляя службу перед алтарями, стояли рядом Аменарта, принцесса Египта, и Калликрат, жрец Исиды.

Часто я, Айша, сидела на троне, положенном мне как первой после старца Нута, и наблюдала за этими двумя из-под своего покрывала, в то время как они умащали миррой статую богини или исполняли дуэтом священные песнопения Исиде. И неизменно они оказывались совсем рядом, словно некая сила принуждала их к этому; и всякий раз взгляды их, словно ненароком брошенные друг на друга, встречались, расходились и встречались вновь; и всякий раз, якобы по воле случая, одежды одного задевали одежды другого или же руки их как бы ненароком соприкасались. Все эти детали я подмечала молча, гадая, какое наказание ниспошлет богиня этой красивой паре, осмелившейся осквернить ее святилище мирской страстью. О, я строила тогда самые различные предположения, однако мне и в голову не приходило, каким будет то наказание и чьей руке предначертано обрушиться на них.

Наконец явился сам Нектанеб. Огромные глаза фараона полнились ужасом, и тучное тело его было изнурено горем и бессонницей. Он искал встречи со мной.

— Пророчица, — заговорил фараон, — все пропало! Артаксеркс Ох наступил мне на шею. Я бегу искать убежища под сенью крыльев Исиды, позволь мне укрыться у тебя, о Исида, сошедшая на землю. Помоги мне, Дочь Мудрости, потому что мой Демон покинул меня и если вообще вернется, то лишь затем, чтобы насмехаться и нашептывать всякие глупости.

— Какие удивительные слова! — ответила я с презрением. — Очень странно слышать подобное от фараона, который позволил Пророчице стать презренной женщиной, собственностью служившего Ваалу царя; от фараона, бросившего армию и сейчас пытающегося спасти лишь свои сокровища и собственную жизнь.

— Не кори меня! — взвыл он. — Судьба обошлась со мной слишком сурово, и с тобой однажды тоже может случиться такое... Ведь поначалу-то все шло хорошо. В былые годы я бил персов, я строил храмы богам. Но затем Фортуна вдруг спрятала свое лицо, и теперь... и теперь!..

— Да, о падший фараон, — кивнула я. — Но почему же Фортуна прячет от тебя свое лицо? Я скажу тебе, кому она открыла его. Все произошло потому, что хоть и строил ты храмы богам, однако лгал им. Тайно, следуя совету своего Демона, устраивал кровавые жертвоприношения Ваалу, Астарте и греческой Афродите. Нет, не пытайся отрицать, потому что я знаю все. Наконец, в довершение своих преступлений ты отдал меня, верховную жрицу Исиды, человеку низкому, у которого руки были по локоть в крови, Теннесу, принесшему собственного сына в жертву идолам. Тебе известно, что случилось с Теннесом, который силой увез меня. А теперь скажи, что произойдет с тем, кто продал меня, о Нектанеб, уже более не фараон?

Договорив, я подумала, что теперь он наверняка убьет меня, однако мне было все равно. Потому что сердце мое страдало и болело по многим, очень многим причинам. Но Нектанеб, как побитая шавка, лишь съежился у моих ног, умоляя простить его, умоляя перестать хлестать его словами и дать ему совет. Я слушала, и жалость все больше овладевала мной: в глубине души я всегда была женщиной сострадательной, хотя и поборницей справедливости и ненавистницей предателей.

— Слушай, — наконец произнесла я. — Если Ох найдет тебя здесь, о падший фараон, то сначала потешится над тобой вволю, после чего замучает до смерти. Я слышала, что он собирается с тобой сделать. Персидский царь устроит над тобой судилище, положит связанным на пол и поставит свои сандалии прямо тебе на лицо. Затем велит принести в жертву огню, которому сам поклоняется, одну за другой статуи египетских богов, предварительно плюнув на каждую. И наконец, прикажет привести священного быка Аписа, чтобы тот забодал тебя до смерти, или же велит привязать тебя к алтарю в храме Птаха и там предать медленной и мучительной смерти.

Услышав эти слова, Нектанеб так разрыдался, что я подумала, что он вот-вот лишится чувств. И тогда я сказала ему:

— Я укажу тебе путь, с помощью которого, хотя и разбитый и опозоренный, сможешь ты вновь обрести славу, о которой будут рассказывать из поколения в поколение. Пока еще есть время, созови людей. Отправляйся в храм Амона-Ра, небесного повелителя Египта. Встань перед его гробницей и покайся в своих грехах — да так, чтобы слышали все. Затем там же, у всех на глазах, убей себя, сперва помолившись Амону и всем богам, дабы приняли они твою жизнь в жертву и спасли Египет и его народ, на чью голову ты, ненавидевший богов, навлек все эти беды. Тем самым ты заставишь персов и весь мир изумиться, и повсюду люди станут говорить: мол, будучи проклятым и ненавидимым, Нектанеб все равно велик; тем самым, возможно, ты отвратишь гнев Небес от вероотступников-египтян.

Искорка гордости сверкнула в его глазах, потускневших от слез. Нектанеб с усилием поднял голову, словно та по-прежнему ощущала тяжесть символов великой власти — серег, золотого урея и двойной короны. Ненадолго он вновь стал таким, как в былые времена, когда после первой победы над персами проводил в Саисе смотр своей славной армии и упивался фимиамом приветственных криков; да, в эти мгновения Нектанеб выглядел, наверное, так же, как некогда великий Тутмос и гордый Рамзес — фараон, царь всего подвластного ему мира.

— Да, будет правильно умереть так, — пробормотал он. — Очень, очень правильно. И тогда, быть может, боги, которых я предал, простят меня, те древние боги, перед которыми тридцать династий упомянутых в летописях царей преклоняли колено, и те, что существовали еще до них несчетные поколения. Да, тогда, быть может, великие предки-фараоны не повернутся ко мне спиной и не плюнут в меня, когда я присоединюсь к ним за столом Осириса. Но, Пророчица... — Тут Нектанеб вновь понурил голову, и выпуклые, как у краба, глаза его завращались, а голос упал до шепота. — Пророчица, я... У меня не хватит духу.

— Почему же, Нектанеб?

— Да потому, что... О, потому что много лет назад я вступил в сговор с некой Силой из подземного мира, Демоном, если позволишь, ну, или неким злым духом, который приходит незнамо откуда и живет незнамо где. Видишь ли, он стал постоянно являться мне. Демон сей пообещал мне славу и успех, если я принесу ему в жертву... нет, я не скажу, чем именно пожертвовал, но прежде у меня был сын, да, как и у Теннеса, у меня был сын...

Тут я, Айша, содрогнулась, затем жестом велела ему продолжать.

— По условиям той сделки я, дабы радовать свой народ, мог строить храмы богам, но оговоренными способами я должен был также и осквернять их там, прямо в этих святилищах. И я... Да, я осквернял богов, и всякий раз, когда жрец согласно обряду одевал меня в облачения тех богов, мыслями и словом я поносил их. Но одну богиню наш уговор не затрагивал: мой Демон предупредил меня, что она слишком сильна для него и оскорблять ее ни в коем случае нельзя. — Тут Нектанеб умолк.

— Уж не Исиду ли он имел в виду? — спросила я.

— Да, Пророчица, имя ее Исида, поэтому я никогда не осквернял святыни этой богини и лишь ей одной возносил в своем сердце молитву. Итак, пока все шло хорошо и я собирал мощные армии и копил огромные богатства. Я тысячами нанимал греков сражаться за меня, я заключал союзы со многими царями и был уверен, что вновь разобью персов и сделаюсь владыкой мира. Затем настал недобрый час того проклятого пира, на который тебя, Уста Исиды, позвали пророчествовать, и ты в каком-то необъяснимом порыве вдруг обнажила свою красоту перед царем Сидонским, а я, позабыв, кому ты служишь, отдал тебя Теннесу и тем самым вызвал гнев самой Исиды.

— Разве я не предупреждала об этом тебя, Нектанеб? И разве не говорил тебе то же самое святой Нут?

— Да, меня предупреждали, но в трудную минуту я решил рискнуть или, может... просто забыл. И вот с того самого момента все стало рушиться, словно за мной принялся день и ночь охотиться титан, которого никому не одолеть.

— Да, Нектанеб, и имя тому титану — Исида.

— Я совершал ошибку за ошибкой, — продолжил фараон. — Я доверился Теннесу, а он предал меня. Демон посоветовал мне отстранить от командования греческих военачальников и лично возглавить армии, и сначала пришла победа, но затем последовало поражение. Возможно, удача вернулась бы ко мне, но тут неожиданно мне изменило мужество. Словно стоял себе храм, стоял, и вдруг стены его подмыли подземные воды. И храм рухнул: в одно мгновение его гордые пилоны, его стройные высокие колонны, его величественные мощные стены, украшенные надписями о славных деяниях, обрушились, сделавшись бесформенной кучей, покрытой пылью позора. Я погиб, о Пророчица. Я — то, что ты видишь, я мерзкое ничтожество, раненый червь, вертящийся в черной грязи отчаяния. И это я, человек, который прежде был фараоном.

Вновь я, Айша, почувствовала укол жалости и ответила:

— Все еще остается путь, что я указала тебе. И пока мы живы, хотя темно наше прошлое и черны дела наши, Покаяние всегда возможно, иначе для человека грешного не существовало бы надежды. Кроме того, Покаяние, если оно искреннее, несет Исправление, и эта богорожденная пара, стремящаяся вверх рука об руку, через суровые утесы, через болота и стремнины, через непроходимые чащи и заросли терновника, ослепшая от слез и сгустившейся тьмы отчаяния, — о, она способна наконец узреть милые очертания Прощения, сверкающего перед нею, как священная заря, никогда прежде не поднимавшаяся над миром. А потому, о Нектанеб, прислушайся к той, которая говорит не голосом собственной неблагоразумной плоти, но голосом пребывающего в ней духа Исиды. Отправляйся в храм Амона и там, на глазах своего народа, покайся в своих грехах и упади, жертвуя собой, на собственный меч. Самоубийство — грех, но бывают случаи, когда продолжать жить есть грех еще более тяжкий, ибо лучше умереть ради других, чем дорожить своим зловонным дыханием, их отравляющим.

— Ты советуешь умереть мне, Пророчица... Повторяю: у меня не хватит духу. Ведь когда я умру, то попаду в лапы к Демону. Таков был наш договор: при жизни он дает мне успех и славу, а взамен я, после смерти, должен отдать ему свою душу.

— Вот как? Что ж, сделка сия известна давно и стара, думаю, как мир. Каждому человеку на жизненном пути приходится давать этот обет либо отказываться от него. Однако мой совет остается прежним. Демон нарушил свою клятву: где они сейчас, твои успех и слава, о Нектанеб? Поэтому он не может требовать, чтобы ты выполнил свою часть сделки.

— Нет, Пророчица, — запричитал Нектанеб. — Он не нарушил договор. С самого начала Демон говорил мне, чтобы я не причинял никакого вреда Матери Исиде, поскольку Небесная Царица более могущественна, чем все обитатели ада, и ее Слово Силы пронзит и иссушит его, как раскаленный докрасна меч, и, разрубив паутину злых чар, обратит его клятвы в ничто, а с ними — и меня самого. И сейчас паутина разрезана, и я, лживое насекомое, выпал из нее туда, где порожденный адом паук сидит в своем логове. Пророчица, собственными глазами видел я огненные орбиты его глаз, я видел его чудовищное рыло и клыки, как зубы у крокодила, я видел его огромные волосатые лапы и острые когти, выпущенные, чтобы сцапать меня, и я говорю тебе, что не могу покончить с собой, иначе попаду в челюсти Пожирателя и сгорю дотла в его огненном чреве. О, хоть и я грешил против тебя, но ты ведь женщина добрая и сострадательная, так научи меня, как спасти свою жизнь!

Слушая мольбы этого труса, не осмеливающегося взглянуть разгневанным богам в лицо как мужчина и сказать, как должна говорить великая душа: «Я глубоко заблуждался и грешил, о боги! Я раскаиваюсь, простите меня великодушно или же убейте мою душу и положите всему конец», я почувствовала, как жалость оставила меня и на смену ей пришли другие чувства — презрение и гадливость.

— Те, кто останутся в живых, когда персидские псы возьмутся преследовать их по пятам, должны бежать очень быстро и очень далеко, Нектанеб. О, им придется мчаться, словно оленю, к которому посреди пустыни близко подобрались охотники. Путь вверх по Нилу свободен, Нектанеб, ибо персов там пока еще нет. Раз не можешь умереть, ступай этой дорогой и живи.

— Ну конечно, — подхватил он, едва дослушав меня. — Почему бы и нет? У меня еще сохранились несметные богатства, ведь много лет я копил на черный день, разве можно полностью доверять какому-то Демону, верно? В обмен на золото я могу купить себе на юге друзей; я сумею основать другую империю совместно с эфиопами или же с народом Земли Пунт. Думаешь, я сумею спастись, Пророчица?

— Не знаю, — ответила я. — Мне лишь известно, что смерть быстра и неутомима, она берет нас измором и в конце концов всегда догоняет даже самого быстроногого беглеца.

Я произнесла это зловещим тоном, припомнив вдруг свое видение и в нем — подобострастного раба, в прежние времена фараона, ныне пресмыкающегося передо мной, и вновь узрела, как обвивала его шею и душила веревка, а чернокожие дикари насмехались над ним. Однако я умолчала об этом, лишь добавила:

— Если тебе угодно отправиться на юг, Нектанеб, не будешь ли ты так добр захватить с собой и свою красавицу-дочь, принцессу Египта Аменарту?

— Нет, — резко ответил он. — Я не возьму дочь, поскольку час за часом она бичует меня своим ядовитым языком, упрекая за падение. Пусть Аменарта переждет лихие времена здесь, под священным покрывалом Исиды. Но почему ты просишь об этом, Пророчица?

— Все дело в Исиде. Видится мне, принцесса добивается благосклонности некоего жреца, давшего обет Исиде, а богиня не любит, когда присягнувшие ей служители бросают ее ради смертной женщины.

— Что за жрец? — вяло поинтересовался мой собеседник.

— Грек по имени Калликрат.

— Я знаю его, Пророчица. Красавец, ну прямо как их греческий Аполлон. Храбрец к тому же, который хорошо послужил там, на болотах, сразившись с персидским полководцем-гигантом и ранив его. Помнится, в прошлом, прежде чем сделаться жрецом, он был командиром моей стражи, и тогда с ним еще приключилась какая-то напасть, но вот что именно стряслось, я позабыл. Помню лишь, что Аменарта потом хлопотала за него. Не беспокойся, Пророчица, коли этот Калликрат обидел тебя, остались еще люди, повинующиеся моей воле. Одно твое слово — и он будет убит. Забирай его жизнь, и да прольется его кровь к твоим ногам. Я тотчас отдам приказ, если ты скажешь мне, что нечестивец поносил богиню или разгневал тебя, ее жрицу! — И Нектанеб уже приготовился хлопнуть в ладони, вызывая посланцев смерти.

Выбросив вперед руку, я помешала ему и сказала:

— Нет, ничего подобного Калликрат не делал. Этот воин-жрец добрый слуга Царицы Исиды, более того, он храбро бился за меня на море. Он не умрет из-за такого пустяка. Однако вновь прошу тебя, Нетканеб, забери с собой принцессу Аменарту, когда отправишься на юг со своим богатством.

— Хорошо, — устало кивнул он. — Раз такова твоя воля, я возьму с собой Аменарту, если она согласится, но тогда не будет мне от нее покоя.

И он ушел, смиренно поклонившись мне, — так распрощалась я с Нектанебом, последним фараоном Египта. Я глядела ему вслед и гадала, правильно ли поступила, запретив убивать Калликрата. Мне вдруг пришло на ум, что гибель грека избавит меня от многих бед. Почему бы ему и не умереть, как умерли другие, согрешившие против богини? Ответ созрел в моем сердце: «Калликрат согрешил, и не только против богини, но также и против меня — предпочтя мне другую женщину».

И тогда я поняла правду. Моя восставшая плоть мечтала о том, что дух отвергал. Мой дух был далек от этого мужчины, однако плоть моя стремилась быть с ним рядом. Да, она говорила: «Пусть лучше Калликрата убьют, чем он достанется другой», дух же отвечал: «Что делать ему рядом с женщиной, чья душа стремится к высшему? Пусть Калликрат идет своим путем, а ты иди своим. Но самое главное, Айша, не марай руки его кровью».

И я отпустила Калликрата, не ведая, что в книгах Судьбы уже записано: мне суждено не просто запачкаться его кровью, но погрузиться в нее по горло. Да, в тот день я спасла Калликрата от меча Нектанеба и отпустила восвояси, решив впредь никогда больше не думать о нем.

Однако вышло так, что Судьба сыграла со мной злую шутку. Назавтра я сидела в сумраке внешнего двора нашего храма и молила богиню избавить от терзаний мое измученное сердце, ибо, увы, как ни старалась я скрыть это, сердце мое страдало. И вот пришел жрец в белой мантии, явился Калликрат собственной персоной, но совсем не похожий на того славного греческого воина, что отражал атаки на «Хапи» или бился в поединке с гигантом Никостратом. Нынче золотистые кудри его были полностью сбриты, а лицо побледнело от скудной пищи, ибо лишь фруктами и водой обязаны питаться присягнувшие Исиде. Да, пищи сей было вполне достаточно для меня, едва прикасавшейся к другой еде, или же для старого Нута. Но мог ли довольствоваться этим высокий крупный мужчина, до недавнего времени бывший воином? И даже выражение его лица стало иным — на нем будто отражалась некая душевная борьба.

Калликрат прошел, не заметив меня, приблизился к статуе богини, опустился перед ней на колени и принялся искренне молиться — быть может, просил даровать ему помощь и благословение. Наконец поднявшись, он еще раз прошел мимо меня — я увидела, что его серые глаза полны слез, и мне страстно захотелось утешить его. Также я разглядела, что он по-прежнему носит на пальце мой подарок — перстень-талисман.

Калликрат вышел, направляясь через украшенный колоннами внутренний двор к концу крытой галереи. Из этой галереи вдруг появилась женщина — смуглая и прекрасная Аменарта. Разглядеть ее не составило труда: не знаю почему, но в тот день она сняла покрывало Исиды и облачилась в пышный наряд принцессы — чересчур откровенный, поскольку он слишком обнажал ее прелести, и, неподобающе роскошный, на густых черных волосах сверкал золотой венец с царским уреем, а на руках и груди искрились самоцветами браслеты и ожерелья.

«Встреча их не случайна», — подумала я.

И ошиблась: завидев принцессу, Калликрат вздрогнул и повернулся с явным намерением бежать, прикрыв ладонью глаза, словно боялся ослепнуть от ее красоты. Аменарта подняла лицо, как бы в мольбе, которой он не услышал, а затем схватила его за руку и потянула в тень галереи.

Там они оставались довольно долго, поскольку в этот час в храме было безлюдно: никто не нарушал их уединения. Наконец оба появились из галереи, выступив на свет, и я увидела, что руки принцессы обвивают Калликрата и голова ее покоится у него на груди. Наконец они разделились. Аменарта опять исчезла в тени и удалилась восвояси, тогда как Калликрат принялся мерить шагами двор, бормоча что-то себе под нос, как человек, не отдающий себе отчета в собственных действиях.

Я покинула укрытие и подошла к греку со словами:

— Вижу, ты встревожен, жрец. Быть может, богиня отказывается внять твоим молитвам? Быть может, ты устал от них и хочешь вновь выступить в роли великого воина, как делал сие на борту «Хапи» или совсем недавно на северных топях? Коли так, ты опоздал, жрец, потому что Египет пал и все кончено. Если только ты, по примеру Ментора и многих других соотечественников, не продашь свой меч Оху Артаксерксу.

— Да, Пророчица, — ответил он. — Египет и впрямь погиб, что, впрочем, меня, грека, не слишком печалит, но и я тоже погиб, влекомый злым роком.

— Расскажи мне об этом, если тебе угодно. Или промолчи, коли хочешь, о жрец. Но знай: тем, что слышит Пророчица, она делится с одной лишь Вселенской Матерью.

Сказав сие, я повернулась и направилась обратно в тень храма, где прислонилась к колонне, — помню, что на ней был высечен бог мудрости Тот, взвешивающий сердца перед Осирисом. Я стояла и ждала, пойдет ли Калликрат за мной или отправится восвояси.

Недолго поколебавшись, он наконец подошел и хрипло проговорил:

— Пророчица, я говорю под сенью крыл Исиды, зная, что услышанные тобою признания не могут быть никому открыты. Однако говорить мне трудно, поскольку вопрос сей затрагивает интересы женщины, да если уж на то пошло, то и твои собственные тоже, моя святейшая Пророчица.

— У меня нет интересов собственных, ибо все во мне принадлежит Исиде, — отрезала я.

— Пророчица, тебе, полагаю, известно, что много лет тому назад случилось мне полюбить девицу царской крови, стоящую много выше меня в обществе, и, кажется, она тоже полюбила меня. Наша страсть обернулась тем, что я обагрил кровью руки родного брата, как ты тоже знаешь. Я бежал к богине, ища примирения и прощения, потому что во мне, думал я, жили два человека: один — в моем теле, второй — в душе моей.

— Как и в большинстве обитателей подлунного мира, — заметила я со вздохом.

— Меня воспитывали как солдата, я происхожу из народа воинов, из семьи мужчин благородной крови, приятных ликом и безрассудно отважных, — таким прежде был и я сам, хотя мало кто, увидев меня в нынешнем моем одеянии, догадается об этом.

— Я видела тебя в доспехах и могу догадаться, — ответила я с легкой улыбкой.

— Тот самый я-солдат, Пророчица, был таким же, как и все мои ровесники. Я кутил и веселился, я преклонял колено перед Афродитой, любил женщин и был любим на час. Затем в поисках продвижения по службе я вместе с братом поступил на службу к фараону... Дальнейшее тебе наверняка известно.

Я кивнула, и он продолжил:

— В поисках искупления я прибыл на остров Филы, где исповедовался и принес первые клятвы. Ночью меня привели в святилище к алтарю, чтобы я увидел образ богини, и оставили там одного. Я увидел тот святой образ в полумраке... О! До чего же она была восхитительна!

Тут я вздрогнула и пристально вгляделась в лицо Калликрата, гадая, как много он знает или о сколь многом догадывается.

— Не знаю даже, как объяснить... Что-то вдруг словно бы снизошло на меня, Пророчица, потому что в то мгновение я узрел ее, которую боготворила душа моя; ее, с которой она должна была соединиться. Все было так, словно в памяти моей воскресло воспоминание, прилетевшее издалека, и одновременно зажглась надежда. Та Сила, что овладела мной, заставила меня склонить голову, для того чтобы поцеловать образ богини и тем самым поднести в дар ей свою душу. Богиня также склонила голову, и наши губы встретились, и... О, ее губы напоминали губы земной женщины, только были слаще, много, много слаще....

— Владычица Исида способна предстать в любом образе, жрец. Однако не думай, что она забывает о даре, который ей было угодно принять. С того момента ты дал обет и поклялся вечно служить ей, и, бесспорно, настанет день, когда она в том или ином образе востребует тебя... если ты останешься верен ей, о жрец.

— С тех пор минули годы, — продолжал Калликрат. — Я оставался верен Исиде. Судьба привела меня сюда, в Мемфис, и в этом храме я увидел тебя, святая Пророчица, и научился поклоняться тебе издалека, не телом, но духом, поскольку для меня ты была и есть та, кого чернь называет Исида, сошедшая на землю, и тот образ твой навсегда запечатлен в моей памяти, такой же, как сейчас, образ божества, чьи губы встретились с моими в храме на острове Филы. Быть может, сама ты об этом не ведала, но я всей душой своей поклонялся тебе.

Я, Айша, оставалась безмолвной, прижавшись спиной к колонне: меня охватила такая слабость, что я готова была вот-вот упасть. Однако же — пусть мстительные боги зачтут мне сей добродетельный поступок — я не выдала себя и даже не намекнула Калликрату, что именно я исполнила тогда в храме роль Исиды.

— Похвально, — произнесла я несколько мгновений спустя. — И несомненно, в должный час Исида отблагодарит своего верного слугу. Но что же гложет тебя, жрец? В духовной любви к богине нет преступления.

— Все так, Пророчица. Но что, если тот, кто любит богиню всей душой и присягнул навеки ей одной, поклявшись хранить целомудрие, полюбит женщину плотью своей и тем самым предаст и Небеса, и собственную душу?

— Тогда, жрец, — ответила я едва слышно, — боюсь, у этого человека мало шансов на прощение. Однако для тех, кто устоит и откажется от искушения, прощение возможно. Только нужно повести себя решительно и отказаться, пока еще есть время.

— Легко сказать, да трудно сделать, — вздохнул он. — Как отказаться от той, которая, зажав твое сердце в руке, сокрушает его; от той, чьи глаза подобны путеводным звездам, влекущим к себе путника; от той, чье дыхание словно аромат розы, а губы словно мед; от той, что управляет желаниями мужчины, как искусный возница своей колесницей; от той, которой прежде тоже были принесены клятвы, какие юноша дает девушке в первом безумии плоти? Богини далеко, а простая смертная женщина рядом; к тому же на земле существует закон, который даже пророчица в состоянии понять: клятвы, слетевшие с губ мужчины, нельзя нарушать ради спасения собственной души.

— Эти доводы стары как мир, — возразила я. — Из века в век эхо их отголосков отражают крыши храмов Афродиты и Астарты, однако Исида их не принимает. Плоть дана людям, чтобы они научились отвергать и подавлять ее; дух же дан людям, дабы они научились воспарять на его крыльях. Покаяние все еще возможно, и после него приходит Исправление, а затем — Прощение.

Калликрат ненадолго задумался, а затем сказал:

— Пророчица, я раскаиваюсь. Да, я раскаиваюсь и желаю, когда настанет мой последний час, воссоединиться с богиней, имеющей облик того самого божества, которое я видел в храме на острове Филы. Да, с ней, и ни с кем иным. Но как могу исправиться я, лев, попавшийся в западню — да, в сеть, сплетенную из волос женщины?

Я вгляделась в лицо Калликрата, увидела, сколь глубоко он встревожен, и поняла, что этот человек говорил чистую правду. Затем я ответила:

— Мудрая птица избегает раскрытого силка — она видит его издалека. Завтра на заре святой Нут отплывает на север, чтобы встретиться с послами персов. Старец надеется, что ему удастся договориться с захватчиками и выкупить храмы Исиды, спасти их от гнева Оха. Поедешь ли ты с Нутом, ни слова при этом не проронив как о его, так и о своей цели? Если да, то, быть может, ту богиню, чьи губы встретились с твоими в храме на острове Филы, ты найдешь... здесь или где-то еще.

Он немного подумал и пробормотал:

— Трудно решиться, очень трудно, и все же я поеду... да, дух выше низменной плоти.

Когда он говорил это, мимо нас внезапно пронеслась высокая женщина — она выбежала из тени и вновь скрылась в ней, но я, решив, что это одна из тех жриц, чьей обязанностью было в этот час наблюдать за внутренним храмом, не обратила на нее внимания. А Калликрат, заплутавший в своих мыслях, едва ли заметил ее.

В ту ночь мой наставник Нут пришел попрощаться:

— Я отправляюсь на север, как мне приказали свыше, дабы попытаться сохранить храмы Исиды и жизни ее служителей. Не знаю, когда я вернусь и вернусь ли вообще, а потому, дочь моя по духу, мне горько расставаться с тобой в это тревожное время. Однако воля богов такова, что ты не можешь сопровождать меня, но должна оставаться здесь. В утешение себе узнай две вещи. Во-первых, никто не причинит тебе вреда, как я уже говорил прежде; и во-вторых, в этой жизни нам еще суждено встретиться, хоть и не скоро. Так что жди от меня весточки.

Я склонила голову в знак послушания и спросила, берет ли он с собой сопровождающих.

— Я возьму с собой лишь нескольких наших братьев, — ответил Нут, — в том числе и грека Калликрата, который вызвался сопровождать меня. Ты сама видела, какой он хороший воин, и, кто знает, возможно, его помощь скоро понадобится. Ума не приложу, откуда Калликрат узнал, что я уезжаю, — добавил Нут, с любопытством взглянув на меня.

— Это я сказала ему. Больше не спрашивай ни о чем, Учитель.

— Полагаю, в этом нет нужды, — улыбнулся Нут. — Может, тебе угодно будет знать, — добавил он с горечью, — что предатель, бывший недавно фараоном, завтра утром на заре бежит в верховья Нила. Он уже погрузил на корабль множество сундуков с сокровищами Египта, большая часть которых должна была пойти на уплату жалованья его солдатам и союзникам.

— Возможно, подсчет богатств утешит Нектанеба, когда тот окажется в почетном изгнании среди эфиопов! Однако, полагаю, Учитель, недолго ему осталось любоваться своими сокровищами, если только я правильно истолковала видение, озарившее меня, когда я пророчила на пиру. Это было как раз перед тем, как сей нечестивый Нектанеб отдал Дочь Мудрости, Дитя Исиды, сидонскому псу Теннесу.

— Истинно так, Айша, ибо Небеса даровали и мне точно такое же видение. Как, интересно, фараон предстанет пред богами с руками, обагренными кровью египетского народа, и каким голосом он станет рассказывать им об оскверненных храмах Исиды?

— Не знаю, Учитель. Но разве боги не сами избрали Нектанеба своим орудием, дабы наказать вероотступников-египтян? Как же могут они в этом случае на него гневаться?

Нут подумал немного, качая головой, а затем ответил:

— Иди задай этот вопрос Сфинксу, что сидит там, на песке у пирамид древних царей, размышляя, как гласит легенда, над вечными тайнами мироздания. Или же, — добавил он неторопливо, — на закате своих дней, Айша, спроси это у своей души. Быть может, тогда какой-нибудь бог и откроет тебе загадку поднебесного мира, но здесь, на земле, ответа быть не может, поскольку тот, кто окажется в состоянии узнать его, будет знать все на свете и сам сможет стать богом. Грех будет всегда, а для греха необходимы грешники. Но зачем нужен грех, не ведаю, разве только затем, чтобы из него в конце концов рождалось добро. По крайней мере грешник может оправдаться тем, что он лишь стрела на луке Судьбы и что стрела должна лететь туда, куда ее направил стрелок, даже если она прольет невинную кровь, сделает вдовами женщин и осиротит детей.

— Быть может, Учитель мой, сказано будет в ответ той стреле, что она сама себя изготовила, дабы разносить смерть; что она вырастила дерево, и выковала наконечник, и привязала к древку оперенье? Да и дерево она тоже выбрала не наобум, равно как и место, где произрастало оно, будь то дерево плодоносящее или высохшее, с древесиной годной лишь для посоха странника или для скипетра власти в руках царей.

— Ты и впрямь мудра, Айша, не зря, стало быть, наставлял я тебя... — молвил Нут с кроткой улыбкой. — Однако повторяю: когда ты в последний раз увидишь, как садится солнце и душа твоя приготовится последовать за край света, тогда снова предложи ей эту загадку и выслушай ответ того невидимого Сфинкса, что размышляет там, в небесах, здесь, на земле, и в груди каждого дитяти, которое он вынашивает.

Так сказал Нут и махнул рукой, дав понять, что спор окончен. Никогда не забывала я о том споре и о словах Учителя. Теперь же, наполовину бессмертная, я надеюсь, что когда доведется мне в последний раз увидеть закат, то вновь, как велел Нут, задам я загадку эту Сфинксу и с нетерпением буду ждать его ответа. Ибо, увы, чем я сама лучше Нектанеба? Да, этот вероотступник предал богов. Но разве и я тоже не предала богов, которые были ближе к моей пытливой душе, чем к грубой душе этого чревоугодника? Да, фараон проливал кровь, удовлетворяя свою ярость и похоть. А разве я не проливала кровь — и, кто знает, не пролью ли еще, прежде чем все закончится, — потакая одолевавшим меня неукротимым желаниям, в надежде получить заветную награду? Нечестивец сей удрал, прихватив сокровища Египта, чтобы впустую растратить их в песках пустыни. А разве я не сбежала с сокровищами, которые мне доверили: с драгоценными коронами моей мудрости, с золотом дарованного мне учения, с алебастровым сосудом моей красоты, власти и красноречия? Ведь, соединив их с бессмертием, величайшим благом из всех возможных, можно было изменить к лучшему мир. Но разве я, Айша, не сбежала с этими несметными богатствами, прижав их к груди, и не похоронила впоследствии в дикой глуши, как сделал Нектанеб с богатством Египта, прежде чем варвары предали его смерти?

Разве не совершила я все это ради великой мечты... и еще потому, что меня лишили этой мечты, а мир, который я должна была за собой повести, стал желчью на моем языке и песком на моих зубах? Так меня ли надо в том винить? Или того слепца, которого я любила, который не видел своими помутившимися плотскими глазами блаженства, что лежало на расстоянии его вытянутой руки, и тем самым взбудоражил мою душу и довел меня до безумия? Разве не виновата и та женщина, что затмила ему разум и зрение с помощью искусства, дарованного ей темными божествами?

О, не знаю. Быть может, этим двоим и удастся, представ перед Высшим судом, привести доводы, на которые мне трудно будет возразить. Затрудняюсь сказать, эти люди всего лишь такие, какими их сотворили боги, или же они сотворили себя сами, мастеря собственные стрелы из древесины, произрастающей в неизвестном мне месте. Но сейчас моя мечта вновь приблизилась ко мне; вот она робко и неярко мерцает — роскошный плод на Древе жизни, и я протягиваю руку, чтобы сорвать его. Да, я стою на цыпочках и почти достаю до него кончиками пальцев. Однако что, если плод сей окажется подгнившим? Что, если он раскрошится в прах, иссушенный обжигающим солнцем моего духа, увядший от прикосновения пальцев моей бессмертной руки?

О! Мой супруг охотится сейчас на склоне горы, как и подобает мужчине, а Афина, прежде звавшаяся Аменарта, все такая же зловеще красивая, сидит себе где-нибудь на равнине и, как в былые времена, замышляет украсть его у меня, а меня саму погубить. И кто знает, каким окажется финал? Но там, в глубинах моей души, размышляет Сфинкс, улыбаясь своей вечной улыбкой, и ему рано или поздно я должна буду задать вопрос, на который Нут, этот святой старец, не сумел дать ответа... или не захотел бы ответить, даже если бы мог.

— А что будет с принцессой Аменартой? — спросила я в тот день у Нута. — Знай, Учитель, что меня все больше тяготит эта женщина.

— Понимаю, дочь моя, дворы этого храма просторны, но недостаточно широки для вас обеих. Утешься: завтра утром она уплывает.

— На север? — спросила я.

— Нет, на юг. Со своим отцом Нектанебом. Или по крайней мере, так Аменарта сказала мне, добавив, что сокровища Египта должны по праву принадлежать ей и что они либо станут править вместе с отцом, либо вместе падут.

— Это хорошо, — ответила я.

Затем мы поговорили об иных делах, имевших отношение к храму богини, и о том, как лучше припрятать драгоценности Исиды, чтобы те не достались персам. Когда с этим было покончено, Нут поднялся, призвал на меня милость богов и взошел на борт «Хапи»; корабль сей он купил, чтобы послать его на помощь мне в Сидон. Мне оставалось лишь гадать, когда, сколько лет спустя мы с Учителем вновь увидимся. Однако сам он, полагаю, прекрасно это знал.

Словно полноводная река во время весеннего разлива, хлынули орды персов на Мемфис. Так сель сметает деревню, топит скот, вырывает с корнями пальмы, покрывает илом поля зерновых, затопляет города, дворцы и храмы, губит несчастных жителей и устилает щедрую землю трупами тех, кто возделывал ее, — то же самое сотворили Ох и его варвары с Египтом. Грабежи и массовая резня, огни пожаров и страшные муки отмечали их путь. Мужчин вырезали тысячами, стариков и пожилых женщин выгоняли в пустыню, обрекая на голодную смерть. Да, так персы развлекались — гнали людей туда, где не было воды, и затем наблюдали, как они умирают от жажды под палящим солнцем. Оставляли только молодых женщин, чтобы обратить их в наложниц или рабынь, а также самых красивых и здоровых детей для своих мерзких забав. Города и храмы разграбляли, их жителей пытали, выведывая, где спрятаны тайники с сокровищами, жрецов ставили перед выбором — отречься от своих богов и приносить жертвы богу огня либо умирать; жриц сжигали, предварительно обесчестив.

Такой печальной была участь Египта. Разумеется, я знала, что за свои грехи и неверие страна сия сама навлекла на себя эти беды. Однако, хотя именно я, сыграв главную роль в гибели Сидона, стала одним из тех, кому свыше было предназначено разрушить Египет, сердце мое оплакивало его, и я умоляла карающих богов остановиться. Также я просила их дать Оху испить из кубка, прежде сделав меня виночерпием, который смешивает ему вино. И молитвы мои были услышаны.

И вот кровавый Ох пришел в древний Мемфис, священный белостенный город, и затопил его улицы ужасом — в великом множестве их устилали мертвые тела, и к небесам летели лишь горестные вопли. Однако жечь город он не стал, — может, помогли наши молитвы и боги смилостивились, а может, царь персов просто захотел сохранить его, дабы сделать там свою резиденцию. Но, как и повсюду, в Мемфисе он тоже грабил храмы и чинил богохульства.

С вершины пилона храма Исиды, откуда открывался вид на внутренние дворы храма Птаха и золоченое стойло быка Аписа, я собственными глазами увидела, как персы — греки никогда бы такого не учинили — вытащили сие священное животное, которое посчитали за бога Египта (хотя, по сути, бык сей был лишь его символом или, скорее, символом источника природной силы), и с глумлением и насмешками забили и разделали его. Мало того, пришли их повара и приготовили священную плоть, после чего за столами, расставленными во внутреннем дворе храма, Ох и его военачальники съели Аписа, заставляя жрецов Птаха «вкушать своего бога» и пить бульон, в котором тот был сварен. Они были трусами, те жрецы, иначе нашли бы способ подмешать в бульон яд.

После пира, когда все бражники изрядно охмелели, привели огромного осла и устроили для него стойло в святилище, выбросив оттуда статую бога.

Таковы описания лишь некоторых деяний, которые творили персы в Мемфисе и, конечно же, повсюду на территории Египта; участь Аписа разделил и священный баран Мендеса. Остальные бесчинства я опущу, ибо они слишком постыдны для описания.

Все это время я сидела в храме Исиды в ожидании того, что может произойти. Не стану уверять, что не была напугана, потому как мне на самом деле было страшно. Однако я чувствовала в себе присутствие того гордого духа, который запрещал мне показывать свой страх. Но главное, в душе горел огонь веры, и свет его служил мне проводником в темноте отчаяния. Святой Нут, мой Учитель, сказал, что мне и тем, кто остался со мной, не причинят вреда, и правдивость его слов я не подвергала сомнению. Более того, когда я ночью молилась, в сердце моем словно бы вдруг зазвучал голос с небес, приказывая мне быть храброй, поскольку там, в небесах, боролись за меня те, кого видеть я не могла.

И вот я сидела совсем одна, и не у кого было спросить совета, и некому было помочь мне. Однако я ободряла по мере сил тех несчастных жрецов и жриц, что служили вместе со мной Исиде. Богослужение в храме проходило, как и прежде: каждое утро статую Вселенской Матери одевали и украшали, умащали благовониями, подносили ей дары; процессии жрецов с идущими впереди певцами под звон систров кружили по внутренним дворам, ночами же священные гимны взлетали к звездному небу.

Обо всем этом прознали персы и собрались у ворот, донельзя удивленные.

— Да что же это за люди такие, — спросили захватчики, — что они ничего не боятся?

Но мы в ответ лишь промолчали, хотя в лицо нам смотрела смерть.

Весть о нас достигла ушей Оха и вызвала его любопытство — он лично заявился в храм. Я приняла перса в огромном зале: закутайная в покрывало, я сидела на возвышении на троне, у ног статуи богини. С Охом было несколько его вельмож, надушенных и разодетых в шелка, а также военачальник Ментор, знакомый мне еще по Сидону изменник, переметнувшийся вместе со своими греками к персам. Присутствовал там и евнух Багой, первый советник Царя царей и главнокомандующий его армии: как и все подобные ему несчастливцы, жирный человек с писклявым голосом. Евнух сей отличался вороватыми манерами и энергично жестикулировал, когда говорил.

По рождению этот Багой был египтянином, так, во всяком случае, я слышала и, впервые взглянув на него, убедилась в этом сама. Тонкие черты лица, большие глаза, гордая посадка головы — все говорило о том, что он являлся наследником благородной древней крови; во внешности этого человека было много общего с ликами статуй предков, которые я видела изъятыми из самых ранних гробниц тех времен, когда традиция бальзамировать умерших еще не распространилась в Египте.

Я рассудила, что вряд ли египтянин желал увидеть храм Исиды и ее жрецов опозоренными и уничтоженными. Быть может, Багой и не поклонялся Птаху, или Апису, или другим богам, но все рожденные на берегах Нила почитали Мать Исиду, Небесную Царицу, и преклонялись перед ее всевластием. Это была особенная религия, передаваемая от предков к потомкам на протяжении сотни поколений: куда бы судьба ни заносила ее приверженцев, на каких бы алтарях ни воскуряли они фимиам, эти люди просто не могли забыть Исиду, ибо сие было у них в крови. Однако наверняка я знать не могла: Багой, как говорили, был коварным малым, погрязшим в убийствах, человеком, который от своих преступлений пожал богатый урожай. А подобный тип, помышляющий лишь о часе своего триумфа, мог забыть даже Исиду и не убояться ее гнева.

Артаксеркс Ох — с усталыми глазами на жестоком лице и взглядом гордым, однако полным потаенных страхов, извечных спутников убийц, которые знают, что настанет день, когда и они сами несомненно будут убиты, — стоял передо мной. Я поднялась со своего кресла, низко поклонилась Царю царей и... — знал бы он только — из-под своего покрывала швырнула ему проклятие Исиды.

— Это что такое? — указав на меня своим скипетром, по-гречески спросил Ох хриплым голосом у своего спутника, который на пиру явно воздал должное хмельному. — Не одно ли из тех забинтованных тел, что мы выкапываем из гробниц и используем как дрова, зажаривая на обед бога Аписа вместе с его почитателями? Хотя нет, взгляните: оно двигается и говорит и, похоже, обладает фигурой женщины. Багой, сорви покрывало и раздень-ка это нечто донага, дабы мы убедились, впрямь ли это женщина, а если так, то какой от нее может быть прок.

Когда я, Айша, услышала это, ко мне тотчас вернулось все мое мужество, как это бывало всякий раз, когда беда хватала меня за горло. Мгновенно в голове созрел план, совсем простой.

Как только Багой приблизится ко мне настолько, чтобы коснуться пальцем, я выхвачу нож, висящий у меня на поясе, — кривой, острый как бритва арабский нож, принадлежавший прежде моему отцу, — молнией метнусь мимо евнуха и нанесу удар в сердце самому Царю царей, дабы тот предстал перед судом Исиды. Затем, коли останется время, я проделаю то же самое и с Багоем, а потом, если получится, убью себя. Лучше умереть, чем быть опозоренной перед варварами.

Я не проронила ни слова, и лицо мое было скрыто, однако думаю, что из души моей вылетел некий сигнал, предупредивший этих двоих об опасности. А может, то был мой дух-охранитель. Во всяком случае, Багой опустился на колени, и лоб его коснулся пола.

— О Царь царей, — проговорил он, — молю тебя не приказывать рабу своему совершить это деяние. Ибо госпожа сия — Пророчица Исиды, Царицы всех богов, Царицы Небесной и Земной, и касаться ее неосвященной рукой есть святотатство, сулящее смерть в этом мире, а в грядущем — муку вечную.

Ох грубо рассмеялся, затем обернулся и спросил:

— А что скажешь ты, Ментор? Ведь ты грек и знаешь о египетских богах не более моего. Разве есть причина, по которой мы не можем раздеть эту закутанную жрицу и узреть, какова она под этими покровами?

Ментор потер лоб и ответил:

— Ты спросил, о Царь царей, и пришла мне на ум одна история. Помнишь ли Теннеса, царя сидонцев? В свое время он принял эту самую жрицу в качестве подарка от Нектанеба и тоже пожелал... взглянуть на ее наготу. Так вот, Теннес очень плохо кончил, как и Нектанеб, подаривший, так сказать, ему эту жрицу. Поэтому, о Царь царей, будь я на твоем месте, я бы лучше благоразумно оставил жрицу под своим покрывалом, поскольку, кто знает, может, под ним прячется всего-навсего старая карга. Об Исиде я знаю немногое — лишь то, что богиня эта могущественная, и едва ли стоит рисковать, бросая дерзкие взгляды на сморщенную плоть дряхлой старухи. Кто их разберет, этих египтян, о Царь царей, но я здесь в последнее время столько всего насмотрелся, что понял: не стоит понапрасну гневить Небеса и призывать на свою голову проклятия.

Так говорил Ментор, в грубоватой солдатской манере, исполненной, однако, греческого хитроумия, и персидский царь, как будто враз протрезвевший, внимательно слушал его.

— Кажется, припоминаю, — сказал Ох. — Эта самая жрица хорошо послужила мне там, в Сидоне, дав финикийской собаке Теннесу совет, погубивший его. По крайней мере, такие ходят слухи. Нет, разумеется, я победил не по милости какой-то там египетской богини, на которую мне плевать! — И он плюнул на статую Исиды, отчего, заметила я, Багой содрогнулся. — И я вовсе не боюсь гнева Исиды, как вы, глупцы. Но раз уж жрица сия, по умыслу или воле случая, сослужила мне в Сидоне добрую службу, пусть остается под своим покрывалом. Я также повелеваю: этот храм, на мой взгляд весьма красивый, не должен быть предан огню или разорению, а те, кто служит в нем, могут продолжать пребывать там и отправлять свои сумасбродные богослужения, если им угодно, при условии, что они останутся внутри его стен и не попытаются будоражить народ уличными шествиями. В знак этого простираю я свой скипетр! — И Ох вытянул в мою сторону жезл с головкой из слоновой кости.

Багой шепнул мне, что я должна коснуться жезла, и я, выпростав руку, сделала, как он велел. И уже в следующее мгновение спохватилась: было бы разумнее взяться за жезл под покрывалом.

Тотчас Ох заметил красоту протянутой руки и со смехом воскликнул:

— Клянусь священным Огнем! Ручка-то отнюдь не дряхлой старухи, как тут нашептывали мне вы, трусливые рабы, а скорее принадлежит той, что еще молода и красива. Разгляди я сие мгновением ранее, жрицу бы, несомненно, раздели. Воистину...

— Я уже коснулась скипетра великого царя, — холодно прервала его я. — А стало быть, теперь указ его не может быть отменен.

— Да жрица еще и мудра, — усмехнулся Ох. — И знает наши персидские законы. Что ж, она права. Скипетра коснулись, и что сказано, того изменить нельзя. Теперь понятно вам, невежественным людям, каким прочным щитом является мудрость? Пойдем, Ментор, повеселимся с молодыми жрицами Амона, которые, не будучи мудрыми, но всего лишь миловидными, дожидаются нас во дворце. Веселая будет ночка. Багой, оставайся здесь, ни к чему тебе расстраиваться понапрасну. — Он грубо рассмеялся. — А заодно поинтересуйся, украшает ли себя эта небесная шлюха, по имени Исида, драгоценностями, и если так, то насчет них я никакой клятвы не давал. Прощай, жрица. Пребывай и впредь такой же мудрой и продолжай носить покрывало, ибо если все, что оно скрывает, так же совершенно, как и твоя рука, то, кто знает, может, как-нибудь ночью, когда все обещания утонут в вине, я или другие, в конце концов не в силах далее противиться, заставят тебя раздеться.

Двери за ними затворились, и по крикам, прилетевшим из-за стен, я поняла, что персы ушли. Я обратилась к Багою, с которым мы остались в зале одни:

— Скажи мне, египтянин, с младенчества воспитанный под сенью крыльев Исиды, тебе не страшно? — Я повернула голову и взглянула через покрывало на алебастровую статую, на которой отчетливо виднелся плевок.

— Страшно, жрица, — ответил он. — Точно так же, как было страшно и тебе самой.

— Глупец! — ответила я насмешкой на насмешку. — Я вовсе даже не испугалась. Прежде чем ты успел бы поднять на меня руку, был бы уже мертв, да и этот царь, которому ты служишь, тоже лишился бы жизни. Не спрашивай меня, как бы я сие проделала, однако сейчас ваши души корчились бы на крюках палачей загробного мира. Разве не слышал ты о проклятии Исиды, евнух? Уж не думаешь ли ты, что богатство и власть могут защитить тебя от ее молниеносного меча? Мне ничего не стоит прямо сейчас шепнуть богине молитву, и она уничтожит тебя, если ей будет угодно.

Он весь затрясся и рухнул на колени — да, этот цареубийца упал на колени передо мной, укрытой покрывалом женщиной, хотя мы были одни в огромном храме, заклиная меня пощадить его и защитить от гнева Небес. Ведь в душе Багой оставался египтянином, и кровь его предков, поклонявшихся Исиде тысячи лет, была все еще горяча в его жилах. Вдобавок он боялся меня, ибо хорошо знал, как сложилась судьба тех, кто посягал на верховную жрицу.

— Ты молишь о прощении? Ищешь защиты? Сдается мне, сие должно стоить невероятно дорого, Багой. Не был ли ты в числе тех, кто поедал плоть Аписа и вытаскивал дев Амона из их храма? Не помогал ли ты персам устраивать стойло для осла в святилище Птаха, предавать огню древние храмы и резать жрецов на их алтарях?

— Увы мне, я и впрямь делал все это! — всхлипнул евнух, колотя себя в грудь. — Но не по своей воле. Мне приказывали, и я должен был подчиниться или умереть.

— Может, и так. Тогда сам ищи примирения с этими богами, если можешь. Но каким будет твое искупление перед нею, Вселенской Матерью? — И я вновь взглянула на мерзкое пятно на алебастровой статуе Исиды.

— О, скажи мне это, скажи мне! Чем искупить мне свои прегрешения, жрица? Я поклянусь царю, что никаких драгоценностей здесь нет; что Матерь Исида украшена лишь цветами и умащена благовониями. Я буду охранять этот храм так, что ни один перс не ступит за его стены. Я сделаю так, что любого, кто обидит тебя, жрица, постигнет немедленная тайная смерть. Достаточно ли этого?

— Даже на сотую долю — нет. Ты сбережешь церемониальные украшения Исиды, но где отмщение тому, кто осквернил ее своим плевком? Ты будешь защищать жрицу, но где отмщение тому, кто желает раздеть ее донага на забаву себе и своим варварам? Если это все, что ты можешь предложить, Багой, то получай проклятие Вселенской Матери и ее Пророчицы и отправляйся в преисподнюю!

При этих словах Багой поднял руку, словно в попытке защитить свою голову, и начал было протестовать, но я, не обращая на него внимания, продолжила:

— Однако не спеши туда, задержись, как можешь, на своем пути. Укрась себя, как женщина, расшитыми одеждами, умасти себя благовониями, надень златые цепи на шею и драгоценные перстни на пальцы. Потакай своим страстям, которые ты не можешь обуздать, и возьми свою плату в золоте и землях. Отрави тех, кого ненавидишь, и из непорочных детей выдави их жизни, потому что они стоят между тобой и плодом некой новой фантазии. Наполни себя до отвала нечестивой пищей, разбухни от миазмов власти и затем, Багой, — умри! умри! — год, десять лет, пятьдесят лет спустя! И провались в ад, и гляди в величественные глаза богини, которую посрамил, в глаза той, которой твои праотцы поклонялись с начала времен, и жди прихода ее жрицы, чтобы она могла со всеми беспощадными подробностями обличить тебя на суде богов!

— Но что же, что мне сделать, чтобы спасти свою душу? — в отчаянии вскричал Багой. — Знай, жрица, что я, хоть тело мое и искалечено, спасу свою душу и что все эти помпезности и мишура, которые ты перечислила, для меня лишь ничтожный прах, ибо, не имея возможности обрести ничего настоящего — будучи лишен жен и детей, — я вынужден искать иные радости и тем самым подавлять тот дух, что живет во мне. О! Каково это — быть тем, кто я есть, чувствовать, как шеи великих, выворачиваясь, крутятся под моей стопой! Да, — тут его голос упал до шепота, — даже шея самого Царя царей, который забывает, что до него были в мире и другие великие властители. Скажи мне... что я должен сделать?

Я тайком стянула кривой нож со своего пояса — евнух ничего не заметил — и полоснула себе по руке, рана вышла глубокой, шрам виден до сих пор, хотя моя прекрасная плоть вроде бы когда-то горела в неугасимом огне и на остальных участках возродилась без изъяна. Хлынувшая кровь запятнала мое покрывало, небольшое поначалу пятно пугающе росло. Евнух не отрываясь смотрел на это, как ему думалось, чудо, а затем произнес:

— Кровь... Чья это кровь?

— Быть может, кровь раненой богини. Быть может, кровь опозоренной жрицы. Какое это имеет значение, Багой?

— Кровь, — повторил он. — Что означает эта кровь?

— Возможно, она взывает к Небесам об отмщении или же требует, чтобы ее смыли другой кровью, Багой. С чего бы мне растолковывать тебе притчи?

Он наконец сообразил и, с трудом поднявшись с колен, наклонился и горячо зашептал мне на ухо; при этом украшавшие его головной убор бесценные украшения позвякивали у моего виска.

— Я понимаю. И будь уверена, сделаю все. Но не сейчас. Сейчас никак невозможно. Но клянусь, что улучу подходящий момент и совершу это. Я ненавижу Оха! Право слово, я ненавижу этого человека, ибо, в то время как руки его осыпают меня дарами, язык его насмехается надо мной. А когда я благодаря своей мудрости одерживаю для Оха победы, он глумится над тем, кто ведет его солдат, поскольку я не мужчина и не женщина. Да, я ненавижу персидского царя: зная, что я родом из Египта, он заставляет меня осквернять храмы моей родины и резать тех, кто служит в них. О! Я клянусь, что с этим будет покончено, как только настанет подходящее время!

— И каким же образом, о Багой?

— А вот каким, о Пророчица! — И, схватив набрякший кровью край покрывала, он демонстративно вытер им губы и лоб. — Клянусь кровью Исиды и ее Оракула, что не буду знать ни сна ни покоя, пока не доведу до погибели Оха Артаксеркса. Могут пройти годы, но рано или поздно я добьюсь своего... Однако при этом потребую кое-что взамен.

— Что именно? — удивилась я.

— Прощение грехов, Пророчица, которое даруешь мне ты.

— Да, я вправе дать тебе его или отказать. Однако не стану ничего делать, пока не умрет Ох, причем умереть он должен, Багой, от твоей руки. И лишь тогда я испрошу для тебя прощения у Небес, но не ранее.

— По крайней мере, защити меня до того часа, о Дочь Мудрости, Дитя Царицы Небесной.

С ожерелья, что носила под покрывалом, я сняла амулет силы, тайный символ самой Исиды, искусно изготовленный из яшмы и известный только посвященным. Я подышала на него, благословляя таким образом.

— Возьми это, — сказала я евнуху. — И носи у сердца. Амулет сей защитит тебя от всех напастей, пока сердце твое будет хранить верность задуманному. Но знай, Багой, если хоть раз сердце твое дрогнет и отвернешься ты от великой цели, этот священный символ станет навлекать на тебя все напасти — как в этой жизни, так и в загробной. Ибо тогда на твою обреченную голову падет проклятие богини, которое отныне висит над ней на волоске, совсем как в греческой легенде про дамоклов меч. Забирай же амулет, а затем уходи и не возвращайся, разве только с доброй вестью о том, что Ох Артаксеркс шагает по той дороге, по которой и сам отправил несметное число жертв.

Багой взял талисман, прижал его ко лбу, словно это была подлинная печатка Царя царей, и спрятал на груди. Затем упал ниц передо мной, сидевшей на большом троне Царицы цариц, и лоб его коснулся земли у моих ног. Через мгновение евнух поднялся и, ни слова не говоря, стал пятиться, смиренно кланяясь на ходу, пока не достиг дверей, где и исчез с глаз моих.

Когда этот человек ушел, я, Айша, громко рассмеялась: я затеяла большую игру и выиграла. Да, я громко рассмеялась, а затем, очистив статую богини и воскурив перед ней фимиам, опустилась на колени и воздала хвалу Небесам, посланником которых на земле была.

Томительно тянулись годы. Ох возвратился в Персию, забрав награбленные ценности и военные трофеи, оставив бесчеловечного Сабако править Египтом и вымогать из него непосильную дань.

Все это время я, Айша, пребывала в Мемфисе — в храме Исиды, чьих стен никогда не покидала, поскольку приказ Оха исполнялся и, что бы ни происходило с храмами других богов, святыня Исиды пребывала неоскверненной. Здесь, в окружении редеющей компании жрецов и жриц, я оставалась, как велел наставник мой Нут, в ожидании весточки от него, которая все не прилетала, и скромно, как только позволяло наше нищенское положение, проводила храмовые церемонии.

Чем занималась я в то трудное время, которое тянулось невероятно медленно? Я мечтала, я общалась с силами небесными, я изучала древние предания Египта и других стран, становясь еще мудрее, набираясь новых знаний, наполняясь ими, словно сосуд благовониями или вином. Вы спросите: какая мне была от тех знаний польза? Казалось бы, никакой. На самом деле это не так, поскольку мое сердце питалось ими, словно пчела зимним запасом меда, и без них наверняка бы умерла, как насекомое, лишенное еды. Более того, теперь я понимаю, что это вынужденное продолжительное ожидание стало своего рода приготовлением к тем долгим столетиям, которые я впоследствии была обречена пережить в гробницах Кора. Словом, то было воспитание души.

Так, позабытая миром, размышляла и терпела я — та, что намеревалась править миром.

Месяц неторопливо брел за месяцем, и, по-прежнему наполненная божественным долготерпением, я пребывала внутри стен храма до назначенного часа, который, я точно знала, в конце концов непременно настанет. О Нектанебе я не слышала ничего: он просто-напросто исчез... Я не сомневалась, что бывшего фараона постигла именно та судьба, которую предрекла ему я. Об Аменарте, его дочери, я тоже ничего не слыхала, она, как я полагала, канула в небытие вместе с ним. Не имела я никаких сведений и о Калликрате, жреце-воине. Наверняка его постигла смерть и красота его обратилась в зловонный прах, каким однажды должна стать и моя собственная, — при одной лишь мысли об этом я содрогалась.

Много размышляла я о том, почему этот человек, единственный на свете, взволновал мою душу и пробудил желания моей женской плоти. Ответа я не знала. Разве только не было предопределено свыше, что когда я миную Врата смерти, то встречу его в потустороннем мире, если таковой существует. Ибо с самого начала была я уверена, что на меня возложена миссия возвысить дух Калликрата до моего собственного. Почему? Быть может, потому, что некогда прежде, где-то на далекой звезде или в некой неведомой стране, я совершила обратное.

Неужто таков общий удел великих — с тяжким трудом и слезами, испытывая горькое разочарование, они должны стремиться тянуть души других к высоким вершинам, на которых стоят сами? И среди всех грехов нашего презренного состояния есть ли нечто более черное, нежели столкнуть какую-то душу, с великим трудом пробивающуюся к чистоте и добру, в зияющие глубины зла?

Такими были в те дни мои мысли о Калликрате, единственном в мире человеке, чьи губы коснулись моих. С печальным удивлением думала я и о том, как странно, что я, к чьим ногам мужчины падали десятками, я, красивейшая и самая ученая из женщин, оказалась отвергнутой. Ну надо же, Калликрат предпочел мне другую, которая, хоть и была тоже красивой и отважной сердцем, все же светила меньшим светом и выглядела как бледная луна в сравнении с великолепным сиянием солнца.

Конечно, теперь, когда все было кончено, как я искренне верила, и когда от тех безрассудных страстей в душе не осталось ничего, кроме щепотки пепла, я лишь улыбалась, вспоминая о них. Но улыбалась я грустно, поскольку была одинока здесь и желанный пир любви, который для женщины дороже всех других пиров, накрывала кубками поражения и стыда ухмыляющаяся плутовка Судьба. Однако меня она все-таки оделила щедро, и причин роптать не было, ибо какое отношение имела я, Дочь Мудрости, обрекшая себя на вечную славу, к вопросам грубой человеческой плоти?

О, я была даже рада покончить с сероглазым Калликратом, который так отважно и умело управлялся с мечом, однако в час, когда им овладело раскаяние, смог также и молиться наравне с лучшими жрецами. Теперь, по крайней мере, я вновь стала хозяйкой собственной души и долгих часов досуга, чтобы придать ей богоподобный вид, и в те дни священного миросозерцания воистину ее крылья бились о прутья клетки, изо всех сил стараясь вырваться на свободу. О, если бы крылья те сломали прутья! Но Судьба сотворила клетку слишком крепкой.

Наконец пришли новости, ведь у Исиды по-прежнему оставались глаза и уши в Египте, и все, что они видели или слышали, я тоже узнавала, — так вот, я получила известия о том, что Ох, затосковав в своем персидском дворце, решил снова испить вод Нила. А может, он захотел проверить, как управляет Египтом его сатрап Сабако, который в последнее время стал присылать из той земли слишком мало дани.

И вот Царь царей во всем восточном великолепии прибыл в Мемфис и поселился в своей резиденции в двух полетах стрелы от храма, где обитала я. Люди встречали его ликованием; с горечью смотрела я на горожан, украшавших себя и улицы цветами, выстилавших землю пальмовыми ветвями, чтобы ноги перса ступали по ним, и размахивающих знаменами на высоких пилонах величественных зданий, — то были рабы, приветствующие своего мучителя и тирана и маскирующие улыбками ужас, овладевший их сердцами. Он пришел, и прокатился праздник по всему великому городу, словно сам Осирис вернулся на землю, сопровождаемый свитой из иных богов, поменьше рангом.

Лишь в храме Исиды не ощущалось праздника. Его стылые древние ступени не устилали пальмовые ветви, не горели праздничные костры во внутренних дворах, и не теплились фонарики в окнах. Да, я, Айша, сама не стала преклонять колено перед Ваалом или жертвовать Молоху и слугам своим запретила делать это, хотя некоторые из них глядели на меня косо, вопрошая: «Кто защитит нас, пренебрегших приказом Царя царей, от его гнева?»

— Нас защитит богиня, — ответила я. — А если не она, то это сделаю я. — И отправила служителей Исиды исполнять свои обязанности.

На вторую ночь после прибытия Оха в Мемфис ко мне явился Багой, но я велела, чтобы он вошел один, оставив за воротами пышную толпу сопровождавших его слуг. И вот евнух вновь появился в зале — ослепительный в прекрасных шелках, расшитых золотом и драгоценными камнями. Где он в прошлый раз оставил меня, там же я его и встретила, сидя под покрывалом на троне перед алебастровой статуей Исиды.

— Приветствую тебя, о Багой! Как дела твои? Защитил ли от бед амулет силы, что я дала тебе?

— О Пророчица, амулет защитил меня, и не только, — ответил Багой с поклоном. — Он вознес меня так, что ныне, за исключением Царя царей, моя голова, пожалуй, августейшая из августейших, — добавил евнух, и горький сарказм звучал в каждом его слове. — Я теперь велик и могуществен. Я дарую жизнь и приговариваю к смерти. Я возношу и низвергаю, сатрапы и советники пресмыкаются у ног моих, полководцы молят о покровительстве, меня осыпают золотом. О да, я даже мог бы построить дом из золота, если бы захотел. Мне больше нечего желать под солнцем.

— За исключением некоторых вещей, которых, благодаря жестокости Царя царей или тех, кто правил до него, тебе вовеки не обрести. Например, детей, чтобы они унаследовали твою славу и золото, Багой, хотя в окружении твоем нет недостатка в молодых женщинах, которые могли бы стать матерями.

Когда евнух услышал это, его лицо, которое с последней нашей встречи заметно похудело и стало еще более неприятным, вдруг скривилось, и в нем появилось что-то дьявольское.

— Пророчица, — прошипел он, — зачем ты сыплешь мне соль на зияющую рану?

— Возможно, чтобы тем самым очистить ее, Багой.

— Так или иначе, слова твои справедливы, — продолжил он, решив не углубляться в эту тему. — Все это великолепие, богатство и власть я с радостью отдал бы, чтобы стать таким, как предки мои, скромные владельцы клочка земли между Фивами и островом Филы. Там жили они на протяжении многих поколений вместе со своими женщинами и детьми. Но где, скажи, мои женщины и дети? Увы, я лишен этого по милости персов. Там, на западе Египта, в скале есть гробница, а в ней — молельня, в которой возвышается над надгробиями статуя того, кто построил ее. Этот человек жил почти четырнадцать веков назад, еще при фараоне Яхмосе, и помог тому отвоевать Египет у гиксосов, захвативших страну, как нынче персы. Он был одним из доблестных военачальников, и фараон после победы даровал ему тот участок земли в награду за доблестную службу.

Тут Багой помедлил, явно взволнованный собственным рассказом, а затем продолжил:

— Из века в век, Пророчица, потомки славного воина, соблюдая старинный обычай, делали в назначенный день подношения этой статуе, ибо в ней, согласно нашей вере, обитает ка человека, чье лицо и тело она увековечивает. Они возлагали золотую корону Осириса на ее голову, оборачивали золотую цепь вокруг ее шеи, жертвовали ей фрукты и цветы. Это многовековая священная обязанность потомков того военачальника, который служил Яхмосу и помог освободить Египет от ига варваров. Сам я тоже исполнил этот обряд, когда разрушитель Ох впервые вошел в Мемфис: я отправился вверх по Нилу, и надел корону на голову статуи, и обернул ее шею золотой цепью, и положил у ног ее цветы и фрукты. Но, Пророчица, из кровников славного воина я последний: я был красивым ребенком, и потому персы схватили меня и превратили в сухое бесплодное дерево, и после смерти моей не останется никого, дабы приносить подношения статуе в гробнице моего славного предка, полководца при фараоне Яхмосе, или рассказывать историю его подвигов, которые четырнадцать веков назад, еще при жизни, он велел начертать на своей погребальной плите.

Я выслушала евнуха и рассмеялась:

— Весьма заурядная история, Багой. Очень распространенная в нынешнем Египте, попавшем под иго персов. Такая же, какой она, несомненно, была и во времена завоеваний гиксосов. Но этот твой предок сумел покарать гиксосов и запечатлел свои славные деяния на камне, дабы служили они примером тем, кто придет после него. Что ж, история закончена, не так ли? Странно мне, однако, что великолепный Багой, смиренный раб персов, Багой, погрязший в роскоши и удовольствиях, считает уместным терять время на сказку о забытом воителе, бившемся в древности за свободу Египта. Могут ли источающие скромные ароматы цветы, которые более тысячи лет подносились духу того воина — правда, ныне с этим покончено, поскольку не осталось кровных родственников, — могут ли они сравниться с бесценными бальзамами, драгоценностями и золотом, ежедневно потоком льющимся к ногам Багоя, главного евнуха и советника Царя царей, который, если бы только прознал о тех святых, что спят в фамильном склепе, несомненно, вытащил бы их оттуда и заставил самого Багоя, последнего из кровников, сжечь их, дабы персы могли всласть повеселиться у жаркого огня? Великой забавой будет сие для Царя царей — заставить Багоя спалить своих предков и на их костях изготовить роскошное угощение, как вынудил он жрецов Птаха изжарить Аписа для своего нечестивого пира.

Могущественный Багой выслушал меня и все понял: я увидела это по тому, как он вздрагивал при каждом слове, словно породистый жеребец под кнутом.

— Прекрати! — хрипло проговорил евнух. — Прекрати! Я не в силах выносить этого. Зачем ты втираешь песок в глаза мои, Пророчица?

— Затем, чтобы ты прозрел, Багой. Но давай покончим с историей о твоем весьма достойном древнем предке, чей дух лишился подношений. Расскажи мне лучше, что за великое земельное владение принадлежит тебе — Багою, в чьих жилах бежит его кровь, последние капли которой скоро высосут пески смерти. Запечатай ту гробницу, Багой, но сначала оставь там еще одну табличку, из изумрудов или чистого золота, а на ней начертай: мол, здесь покоится прах человека, которому богами была дарована высокая честь приходиться дальним предком Багою, главному евнуху Царя царей Оха — того самого персиянина, кто предал огню храмы древних египетских богов.

— Перестань, перестань! — взвыл он. — Час близится!

— Какой час, Багой?

— Час расплаты и свершения мести, в чем я поклялся Исиде.

— Неужто египтянин, поклоняющийся священному огню персов, помнит свои клятвы Исиде? Выражайся яснее, Багой.

— Так слушай, Пророчица. Все эти годы я искал удобного случая. И вот неожиданно он подвернулся. Когда ты говорила о полководце Яхмоса, которому последний кровник больше не будет делать подношений, мне пришла в голову мысль.

— Продолжай, Багой.

— Пророчица, Царь царей гневается на тебя, потому что на единственном из всех великих зданий Мемфиса, храме Исиды, не висят приветственные стяги в честь его приезда, а еще потому, что ни один жрец или жрица Исиды не бросали цветов под его победительные стопы. И сказал Ох, что, если бы не его клятва, которую он боится нарушить, он не оставил бы от этого храма и камня на камне, вырезал бы его жрецов, а Пророчицу отдал своим солдатам.

— Вот как? — равнодушно обронила я.

— Именно так, Пророчица. Однако благодаря клятве ты в безопасности, поскольку я то и дело напоминаю Оху о судьбе тех, кто оскорбил Небесную Царицу. Буквально сегодня утром я сделал это, когда он остановился и, глядя на не украшенные стягами стены храма, пробормотал что-то насчет мести.

— И что же было дальше, Багой?

— Ох рассмеялся и ответил, что богиню оскорблять не станет, а, наоборот, окажет ей честь. На третью ночь, считая от сегодняшней, в полнолуние, он устроит во внутреннем дворе этого храма грандиозный пир. Царь царей и его женщины усядутся на помосте, положенном на гробы фараонов Египта и членов их семей, которые вытащат из древних гробниц, с тем чтобы цари и царицы этой страны оказались как бы попранными его стопами. Помост сей будут поддерживать статуи богов, которым усопшие когда-то поклонялись. А перед ним персы зажгут свой священный огонь, и пламя его будет подпитываться останками жрецов и жриц египетских богов. Царь Ох облачится в одежды Осириса, и в конце пиршества из-за священной статуи богини Исиды, перед которой мы усядемся, появится она сама, в соответствующих одеяниях и со священными символами на голове, укрытая покрывалом, ведомая жрицами или женщинами из семьи персидского царя. Той богиней будешь ты, Пророчица.

— А что потом? — спросила я.

— А потом тебя выведут на помост, и там этот «новый Осирис» снимет с тебя покрывало и обнимет, приветствуя как свою жену перед всей компанией. Все это он проделает, дабы посмеяться над тобой, потому что убежден, будто ты жалкая старуха, скрывающая лысую голову и морщины: такая сплетня в ходу у персов.

Едва лишь я, Айша, услышала эти ужасные слова и представила, что меня ждет, постигнув сердцем всю глубину святотатства, на которое осмелился безумный царь, как в ужасе задрожала: да, казалось, что сами кости растаяли во мне, и я едва не упала со своего трона. Однако, собравшись с силами, спросила:

— Это все, Багой?

— Нет, Пророчица. На пиру я, как визирь и доверенный правитель подвластного Оху мира, должен прислуживать ему в роли виночерпия. Сначала жрецы Осириса и жрицы Исиды исполнят древние гимны о пробуждении Осириса в гробнице и воссоединении его со своей божественной супругой, а потом наступит мой черед — я вручу драгоценный кубок со священным вином Осирису-Оху, Царю неба и земли. Тот сделает из него «свадебный глоток» и, испив, выльет подонки тебе под ноги — или, точно не знаю, может быть, брызнет ими тебе в лицо... Нет, забыл... Сначала персиянки из царской семьи снимут с тебя покрывала, чтобы Осирис мог узреть свою давно потерянную невесту, а вся компания — позабавиться видом безобразной дряхлой старухи.

— Но тут выяснится, что никакая она не дряхлая старуха, а молодая красавица. И что будет дальше, Багой?

— Полагаю, Пророчица, Ох решит добавить Исиду к числу своих цариц, рассчитывая таким образом снискать поддержку египтян, если не их богов. О Пророчица, ты очень мудра, все это знают, но однажды ты совершила оплошность — когда не так давно протянула руку к скипетру Царя царей. Ох частенько вспоминал о красоте твоих рук и говорил, что больше всего на свете мечтает увидеть лицо той, кому они принадлежат. Быть может, Пророчица, он собирается удивить гостей неожиданным зрелищем.

— А если я откажусь участвовать в нем, что тогда, Багой?

— Тогда, поскольку указ законный и имеет целью оказать честь богине, клятва Царя царей потеряет силу. Затем этот храм Исиды будет разграблен и сожжен, как и все остальные, после чего жрецов его убьют, если они не принесут жертвы священному огню, а жрицы отправятся в рабство или найдут себе кров под пологами солдатских шатров и персидских семей.

— Багой, — сказала я, поднявшись с трона и возвышаясь над евнухом, — знай, что проклятие Исиды висит над твоей головой. Подскажи мне, как избежать этой беды, или ты умрешь — не завтра и не в следующем году, но тотчас. Как именно — не имеет значения, но ты умрешь; что же до остального, то разве одни сидонцы могут поджигать свои храмы и погибать в их огне?

Он весь съежился и с несчастным видом ответил:

— Я ждал таких слов, Пророчица, и, не будь я готов к ним, никогда бы не вошел в ворота храма один. Разве я не сказал тебе, что на этом пиру буду царским виночерпием? Так вот, — евнух перешел на шепот, — личный лекарь царя, которого я подкупил, смешает свадебное вино, так что жизнь Оха у меня в кулаке, к тому же охрана и военачальники — мои слуги, знать присягнула мне, и час, которого я ждал долгие годы, наконец настает. Госпожа, ты не единственная, кто мечтает отомстить Оху.

— Прекрасные слова, — кивнула я. — Но как знать, что ты и впрямь исполнишь свой замысел? В Египте Багоя наградили прозвищем Царский Лжец.

— Клянусь Исидой! Если я подведу тебя, пусть Пожиратель заберет мою душу!

— И я, Уста и Оракул Исиды, тоже клянусь ее именем: если ты подведешь меня, я заберу твою кровь. Не думай, хоть я и умру, останется немало тех, кто отомстит за меня, и кинжал или стрела одного из них настигнет твое сердце. Ну а если и они промахнутся, тогда тебя покарает уже сама богиня.

— Я знаю это, Пророчица, и не подведу тебя. От содержимого кубка Царя царей станет клонить в сон. Да, новый Осирис вернется в свою гробницу и крепко заснет, но не в объятиях Исиды.

На несколько мгновений между нами воцарилось молчание, после чего я наконец сделала евнуху знак удалиться.

Настала ночь пира, и все было готово. Я не доверяла Багою и поэтому придумала план — превосходный и в то же время страшный. Я решила совершить жертвоприношение, щедрое и кровавое, принести всех участников празднества — да, всех разом: Царя царей с его женщинами, военачальниками, казначеями, советниками и гостями — в жертву разгневанным богам Египта, а если им потребуется проводник по дороге в ад, заодно убить и саму себя вместе со своими слугами.

Под залом храма, в котором Ох велел провести пир, находился просторный подвал, где хранили запасы масла и прочего на случай тяжелых времен — неурожая либо мятежа. Так вышло, что подвал сей был забит доверху, поскольку в те тревожные годы мы в храме каждый день ожидали осады. Помимо этого, там веками прятали в большом количестве свитки исписанных папирусов; немалые запасы битума, который используют при бальзамировании; штабеля гробов, приготовленных живущими, дабы принять их тела в конце пути, и, наконец, сотни связок сухого тростника, которым устилали внутренние дворы храма. Оставалось лишь впустить воздух, который бы позволил разыграться пламени, и поставить в подвал надежного человека со скрытой до поры до времени зажженной лампой, дабы он по моему сигналу сунул ее в пропитанный маслом тростник и бежал.

Мне повезло, и такой человек по воле случая оказался рядом — старая женщина царских кровей, на протяжении семидесяти лет верно служившая жрицей в этом храме.

В ту самую ночь я созвала всех жрецов и жриц в святилище под крылами Исиды. Я поведала им о том, как намереваюсь вычистить грязь человеческую, отомстить разрушителям-персам, отправив всю их компанию за край света — в вековечные погибельные челюсти Пожирателя.

Братья и сестры по вере выслушали меня и склонили укрытые капюшонами головы. Затем один из них, старый жрец, спросил:

— Ты приказываешь нам, чтобы мы вкусили огня вместе с этими свиньями? Если так, то мы готовы.

— Нет, это не приказ, — ответила я. — Потайной ход, что идет от алтарной стены разрушенного храма Осириса, будет открыт, по нему в давние времена святую статую Осириса выносили на большой праздник Воскрешения, чтобы возложить на грудь Исиды. Как только займется огонь, вы должны бежать этим ходом; я тоже постараюсь спастись, если удастся. Если же я не приду, знайте — меня призвала богиня. За храмом Осириса, на ступенях, что спускаются к воде, будут ждать братья нашей веры, держа наготове лодки. В темноте и суматохе лодки сии незамеченными проследуют вниз по Нилу, к тайной обители, называющейся Исида-в-Камышах, где давным-давно, как гласит легенда, богиня нашла сердце Осириса, спрятанное Тифоном. Эта обитель стоит на острове, на который не осмеливается заглядывать никто, даже персы, потому что он охраняется призраками умерших или духами, присланными из подземного мира в образе языков пламени. Плывите на остров и там затаитесь, пока не услышите волю Исиды, а будет сие совсем скоро, верно вам говорю.

В сумраке святыни, оживляемом единственной лампой, они еще раз склонили головы в капюшонах. Старый жрец проговорил:

— Велико и достойно деяние, что нам предстоит. Несомненно, песнь о нем откликнется эхом в чертогах небесных и боги отметят величие нашего подвига, своими руками возложив венки славы на наши головы. Однако, прежде чем поступит приказ, о ниспосланная Небесами Пророчица, давай попросим Царицу Бессмертную, пусть даст нам знак, что это ее повеление.

— Будь по-твоему, — ответила я. — Дождемся знака.

И вот в темноте мы приступили к тайному обряду: взявшись за руки перед богиней, запели гимн, кланяясь и раскачиваясь, плача и молясь, прося дать знак нам, готовым умереть за то, чтобы ее величие вовек сияло звездным светом.

Но знака не было.

— О божественная Пророчица, Оракул Исиды, — сказал мне старый жрец, — этого недостаточно. Однако в сердце своем ты хранишь невыразимые Приказы, Заповеди Силы, Заповеди Раскрытия Уст Божественных, произносить которые дозволено лишь в самом крайнем случае. Известны ли тебе эти слова?

— Они мне известны, — не стала скрывать я. — Передал их мне Нут, когда посвящал меня в жрицы, и передал под Семью Проклятиями: коли слова те будут использованы недостойно, семь ужасных существ, с раздвоенными копытами и львиными гривами, змееголовые и огнедышащие, будут преследовать душу изменника от звезды к звезде, пока не канет та в черную бездну Вселенной и не похоронит ее Время. А теперь преклоните колена, и опустите голову, и заткните уши, пока звучат они! И лишь затем вновь откройте уши и внимайте.

В два ряда жрецы и жрицы стали на колени, и я, Оракул, наделенная властью моей Владычицы, отважилась приблизиться к ее священной статуе, слабо мерцающей над нами в темноте зала. Да, я решилась на это, не зная, что сейчас произойдет. Я взяла украшенный драгоценностями систр, положенный мне по чину; я приложила его к губам богини, затем легонько встряхнула, и его колокольчики зазвенели перед лицом Исиды; я обняла ноги богини и поцеловала ее стопы.

Затем я поднялась и прошептала ей на ухо ужасные Слова Силы, которые даже сейчас, спустя много веков, не осмелилась бы отыскать в лабиринтах памяти. А затем возвратилась к коленопреклоненным единоверцам, дала им знак открыть уши и, сложив на груди руки и опустив глаза, принялась ждать.

Вскоре по залу прошелестел едва уловимый шум — словно от крыльев, и холодным ветром повеяло на нас; затем вдруг зазвучал голос моего наставника Нута, святейшего из жрецов. И вот что сказал голос тот:

«Исполни! Таков приказ! Действуй и ничего не бойся!»

— Вы услышали? — обратилась я к жрецам и жрицам.

— Мы услышали, — откликнулись они.

— Чей голос это был? — спросила я.

— Голос Нута, святейшего из жрецов, покинувшего нас, — ответили они.

— Этого достаточно? — вопросила я.

— Да, достаточно, — хором сказали они.

И я, торжествуя, удалилась: Нут, говоривший своим, человеческим голосом, дал мне знак: теперь я знала наверняка, что старец по-прежнему жил на этой земле и что Небесам было угодно изложить свой приказ его устами.

И вот настала ночь великого пира. Весь день множество мастеров усиленно трудились во дворе храма. По всей длине его расставили столы, а рядом с ними — диваны и скамьи, на которых сотни гостей будут возлежать или сидеть согласно своему рангу. Во дворе построили помост, балки которого поддерживали статуи богов, вытащенные из множества храмов, где они прежде веками стояли в торжественном покое. Да, здесь были Птах, Амон, Осирис, Мут, Хонсу, Хатхор, Маат, Тот, Ра, Гор и остальные — нынче они держали на своих священных лбах и головных уборах стол, за которым совсем скоро соберутся для трапезы толпы варваров. И не только стол: вокруг и между ними и платформой, на которую опирался стол, лежали гробы давно умерших царей, цариц и прочих великих людей — рассказывали, что их всех вытащили из пирамид или окружавших их гробниц. Темные от пыли веков, некоторые раскрытые, гробы сии выстроились там, являя современникам зловещие фигуры спавших в них предков.

На все это сооружение был положен широкий настил, укрытый тирским пурпуром, и уже на нем расставлена золоченая мебель для пира. Здесь же возвышался золотой трон, спинку которого украшал павлиний хвост из драгоценных камней, а перед троном был установлен стол черного дерева, инкрустированный слоновой костью, и вокруг него — несколько тронов и столов поменьше. То были места для Царя царей и нескольких его фавориток.

Однако и это еще не все: на внешнем дворе, но под сводом пилонов повара и поварята разделывали у жарко пылавших костров мясо, а виночерпии выставляли большое количество разнообразных вин. Не припомнят жители Египта столь странного и щедрого пира, какой сейчас готовили во дворах храма Исиды, осквернение которого запахом плоти было святотатством, а поглощение ее в стенах святилища — гнусным кощунством.

Когда солнце стало клониться к западу, прибыл Багой с другими евнухами и казначеями и, допущенный во внутренние дворы, созвал меня и моих товарищей, дабы отдать касающиеся церемонии приказы, которые нам надлежало исполнить. Мы покорно выслушали, сказав, что вся наша братия — рабы Царя царей и что мы во всем будем повиноваться ему.

Затем остальные жрецы ушли, а Багой, проходя мимо меня, сделал вид, что споткнулся, и прошептал мне на ухо:

— Не бойся, Пророчица. Все идет хорошо и закончится благополучно.

— Я не боюсь, евнух, — ответила ему я. — Но никому не ведомо, насколько хорошо все идет и каким будет конец.

Пала ночь. Ярко разгорелось пламя в высоких бронзовых светильниках зала и в бессчетных лампах, выставленных через равные промежутки вдоль столов. Гостей собралось великое множество, все до единого мужчины: десятками и сотнями прибывали представители персидской знати в богатых одеяниях, полководцы и военачальники в доспехах, купцы из разных стран, изменники из числа египтян и прочие, кому Царь царей соизволил оказать великую честь. Каждого провожали на отведенное ему место слуги и виночерпии, и там гости ждали в молчании, а если и беседовали, то вполголоса.

Я и мои товарищи наблюдали за происходящим из-за занавесей внешнего храма. Жрецы и жрицы были в белых праздничных мантиях, украшенных гирляндами цветов. Но я, согласно приказу, облачилась в прекрасный наряд Исиды, скрытый покрывалом, на голове у меня были убор Исиды в форме грифа, золотой урей, серьги и полумесяц. Кроме того, на груди висели священные ожерелья и другие драгоценные символы богини; в руках я держала систр и Крест жизни.

Рев труб возвестил о прибытии Царя царей. Вдоль длинного зала проследовал он, изображая мумию Осириса, весь обернутый в полосы белой ткани, немного ослабленные в ногах, чтобы можно было ходить; на голову персидский царь водрузил высокую корону из перьев, а в руках держал атрибуты власти египетских фараонов: жезл-крюк и плеть. Казначеи и самые знатные вельможи провели его к лестнице на помост, возведенный над телами древних царей, к тому месту, где соорудили миниатюрный алтарь с горящим на нем священным огнем персов. Здесь Ох немного постоял, красуясь и помахивая плетью, которой якобы высек мир, а собравшиеся гости, все как один, пали ниц, вознося ему хвалу как богу, а затем замерли, лежа на полу, наподобие тех трупов в древних гробах под помостом.

Дико и жутко было видеть их, распростершихся ничком на земле, и изображающих мертвецов, которыми и в самом деле станут они совсем скоро, все до единого, и восхваляющих этого живого идола, наряженную куклу, игрушку, созданную богами по своему образу, чтобы вскорости быть сломанной ими же и выброшенной на свалку истории.

Я, Айша, неотрывно наблюдая и чувствуя, как переполняет меня тот дух, что в канун великих событий вселяется в подобных мне слуг Исиды, находила все происходящее настолько нелепым, что с трудом сдерживала смех. Потому что в этом шуте, в этом игрушечном правителе на помосте, кривлявшемся рядом со своим ручным тигром Багоем, припавшим к земле у ног хозяина и готовым вот-вот перегрызть ему глотку, — я видела лишь воплощение мнимого величия, слепленного из глины, но лишенного духа. От яда ли Багоя, от огня ли Исиды — этот человек на помосте, триумфально празднующий победу над великими монархами, покоящимися в гробах под его ногами, эта мерзкая жаба на священном алтаре вот-вот погибнет, и что же тогда станет со всем этим его великолепием?

Чаша крови полна, и, когда удар Судьбы опрокинет ее на пески Смерти, сколько же понадобится языков, думала я, чтобы призвать миллион трепетных обвинений против трепещущей от страха души этого нечестивца? Наконец, какой глумливый демон убедил его нарядиться Осирисом и самим видом своим оскорбить Исиду? Ведь Исида под своим царским именем Природы есть могущественная подданная Всевышнего, и Осирис — бог смерти. А Исида-Природа всегда жестоко мстит тем, кто нарушает ее законы.

Разглядывая нелепый наряд этого пропащего безумца, я с трудом сдерживала смех и сама на себя удивлялась: ведь в те черные дни я улыбалась очень, очень редко.

Ох-Осирис взмахнул скипетром, и кажущиеся мертвыми подданные, лежавшие вокруг него, выдрессированные устроителями сегодняшнего действа, вдруг «ожили» в зловещем осмеянии восставших из могил духов. Они поднялись, и каждый, в соответствии со своим чином, занял место за столом Осириса, доставленным на землю.

Пир начался и шел своим чередом. Присутствующие много ели и совершали обильные возлияния, пока вино не задурманило им рассудок; люди уже едва держались на ногах. Наконец настал момент кульминации — пришло время водрузить краеугольный камень на эту черную пирамиду смертного греха против бессмертного духа богини.

Ох встал, размахивая жезлом-крюком.

— В Египте вновь воскрес Осирис! — прокричал он. — Приведите его жену, божественную Исиду, дабы он осушил с ней брачный кубок и обнял ее как супруг свою супругу!

И вся компания варваров вторила ему, заорав:

— Да, бог Осирис вновь воскрес в Египте! Приведите же царицу Исиду! Давайте ее сюда, мы полюбуемся, как она выпьет со своим божественным супругом, а он поцелует ее!

Стража позвала нас. Мы вышли из-за занавешенного святилища, одетые в повседневные белые мантии. Распевая древний гимн Воссоединения под музыку арф и звон колокольчиков систра, мы вступили в большой зал. Я возглавляла процессию — торжественный отряд, при виде которого пьяные гости прекратили свои насмешки, а некоторые даже склонили голову, словно в благоговении перед нами. Мы приблизились к помосту, поддерживаемому статуями богов Египта и опиравшемуся на гробы его древних царей и цариц, и здесь остановились. Стражники провели одну меня вверх по лестнице, так чтобы я встала на помосте лицом к Оху-Осирису. И царь заговорил, насмешливо обратившись ко мне:

— Приветствую, Небесная Царица! Смотри, вот Осирис, возрожденный на Ниле; наконец-то он нашел тебя. Сбрось же покрывало, дабы мы могли узреть красоту твою, ведь, поскольку богини не стареют, ты, несомненно, прекрасна!

При этих оскорбительных словах все участники застолья разразились хриплым смехом. Я дождалась, пока он стихнет, и ответила:

— О царь, облаченный в одеяние властелина более великого и могущественного — царя Смерти, разве не слышал ты, насколько опасно снимать покрывало Исиды, ведь ни один, дерзнувший сделать сие, не выжил? Ты полагаешь, будто я всего лишь женщина, однако знай, что здесь, в храме Исиды, в ее священной обители, которую ты осквернил бражничаньем и плотью убитых зверей, я, ее Пророчица и Оракул, есть сама богиня и облечена ее божественной силой и властью. Поэтому прошу тебя — одумайся, прежде чем прикажешь мне скинуть покрывало.

На мгновение Ох, казалось, испугался, как и все его нечестивые гости, поскольку все за столом вдруг разом умолкли. Но затем Царя царей, которого переполняли вино и гордыня, вдруг охватила ярость.

— Что? — заорал он. — Мне, владыке мира, смеет бросать вызов и угрожать старая ведьма, называющая себя жрицей, или богиней, или тем и другим? Женщина, как-то раз я уже выслушал твои увещевания и оставил тебя завернутой в эту тряпку, но сейчас, когда перед тобой я, твой царь и твой бог, изволь выполнять приказ! Долой это покрывало, не то прикажу своим женщинам раздеть тебя донага!

Вновь пала тишина, и я воспользовалась этими краткими мгновениями, чтобы осмотреться. Я окинула взглядом пирующих, освещенных ярко горящими светильниками; я запрокинула лицо к чистым небесам над собой — там царствовала огромная луна; я обернулась и посмотрела на статую богини, чей белый силуэт виднелся меж занавесей в храмовом зале. Затем я подняла голову и заговорила — я молилась вслух:

— О ты, что со своего лунного трона наблюдаешь за всем происходящим на земле! О ты, великий Дух Мира, богиня, которую люди зовут Исидой! Ты, могущая миловать; ты, способная воздать отмщение; ты, знающая жизнь и смерть; ты, правящая сердцами и судьбами; ты, в глазах которой цари ровня рабам, ибо как цари, так и рабы суть лишь прах под твоей бессмертной пятой, — услышь меня, твою жрицу и твоего Оракула! Тебе ведомо бедственное положение мое и твоих верных слуг, коими я правлю под сенью крыльев твоих. Защити меня и их, а коли не будет на то воля твоя, забери нас к себе. Ни о чем я не прошу тебя; не помышляю повернуть колесницу Судьбы. Будь же судией моей, и любое твое решение я с благодарностью приму. В руках твоих весы Судьбы, и мера твоя — великие миры. Так кто же я такая, чтобы пытаться склонить чашу весов твоих? Рассуди же, о Мать Исида, меня и облаченного в наряд Смерти царя, который глумится над тобой, Небесной Царицей, осмеивая меня, твою слугу на земле.

— Довольно, женщина! — усмехнулся Ох. — Хватит уже завывать и жаловаться богине, сидящей на луне, она слишком далеко от тебя и... В общем, скидывай покрывало! Багой, подай мне свадебный кубок, я желаю выпить со своей новой женой, возомнившей себя богиней.

Багой сделал знак — и смуглый чернобородый мужчина, личный царский лекарь, как я знала, вышел вперед с золотым кубком, на котором были выгравированы мерзкие сценки, изображающие похотливых сатиров. Он, как того требовала церемония, сперва сам торжественно попробовал вина из кубка (или сделал вид), а затем незаметно для всех, кроме меня, добавил в сосуд яд. После чего, трижды подняв кубок и трижды опустив его, наверняка с целью смешать яд с вином, смиренно подошел к царю и, опустившись на колени, протянул кубок своему господину, Царю царей, владыке всего мира.

— Ну же! — проговорил одурманенный напитками Ох, приняв у него кубок. — Живо, Пророчица! Ты скинешь покрывало сама или мне позвать женщин?

— В этом нет нужды, — ответила я. — Но прежде, о величественнейший монарх, о победитель всего и вся, прежде я хотела бы добавить всего лишь пару слов. Даже царь столь великий, осмеливающийся облачиться в наряд самого Осириса, может порой заблуждаться. И ты, о великий и могущественный монарх, ты тоже ошибаешься, когда говоришь, что Исида сейчас далеко от меня, потому что она здесь. Исида — это я!

Тотчас две жрицы подлетели ко мне и стянули покрывало. Оно упало на землю, и вот я предстала перед всеми в великолепном наряде Исиды, красивая, как она сама, с грозным взглядом ее прекрасных глаз, держа в руках символы богини и скипетр верховной власти, при помощи которого Исида правила миром.

Когда присутствующие узрели сию картину, по переполненному залу пронесся вздох восхищения... или страха? Ох округлил глаза, рот его изумленно раскрылся.

— Клянусь священным огнем! — пробормотал он. — Будь она богиня или смертная женщина, такую красавицу стоит сделать своей супругой!

— Так испей же из кубка, о великий царь, и возьми ее, — ответила я, указав на Оха Крестом жизни.

Он сделал несколько жадных глотков и, не предложив вина мне, вдруг выронил кубок, и тот упал на маленький алтарь, загасив остатками вина священный огонь, после чего скатился с помоста на пол. Я быстро посмотрела на Багоя и прочла в его глазах нечто такое, чего прежде никогда не видела на лице человека. О, каким жестоким был тот взгляд... жестоким и триумфальным, тот холодный пристальный взор жертвы, ставшей победителем, — адская бездна темнела в нем.

Над пиршественными столами пронесся шепот: дескать, погасший огонь — это дурное знамение. Однако Ох как будто даже не заметил этого, словно бы хмель внезапно оставил его. Ярость угасла в глазах царя, уступив место купеческой хитрости: как умелый торгаш, он оценивал мою красоту, не скрытую тонкими полупрозрачными облачениями, в какие наряжают раскрашенную статую богини.

— Ну что же, невеста хоть куда, — заключил он. — Да, завоевание Египта принесло мне немалое удовлетворение, но еще больше радости я испытаю, завоевав тебя, о божественная телом, если не духом. Теперь я понимаю, почему прежде ты не позволяла мне снять твое покрывало.

Так говорил он, медленно, будто смакуя на языке каждое слово, в то время как глаза его алчно смаковали мою красоту. Затем Ох поднялся, миновал маленький алтарь и направился ко мне.

В этот страшный момент я взвесила все. Мне вдруг пришло в голову, что Багой обманул меня, что не было в кубке никакого яда или же план евнуха отчего-то не удался и теперь спасение лишь в моих руках. Однако я некоторое время медлила, не желая сделать то, что приведет к смерти сотен людей.

— Остановись! — воскликнула я. — Не прикасайся ко мне, иначе навлечешь на свою голову проклятие Исиды!

— Да ничего подобного, — возразил Ох. — Какое там проклятие! Напротив, я навлеку благословение Исиды... на свои губы, о красивейшая, само очарование во плоти!

Царь не только не остановился, но, наоборот, приближался и уже миновал мраморный алтарь. Раскрасневшееся лицо его пылало животной страстью, он впился в меня взором, он схватил меня; горячая рука Оха обвила мою талию, и он притянул меня к себе, а все сидевшие за столом нелюди взревели, охваченные низменной радостью.

Я выпустила из руки систр. Минута милосердия миновала. Мерзкий рев этих псов и сатиров окончательно решил их судьбу. Это стало последней каплей!

С помощью тайного мастерства, доступного лишь нам, служителям Исиды, мой приказ мгновенно был передан той, что ждала в подвале. Тотчас пожилая жрица пустила в ход лампу и факел. Ни один любовник не летел так стремительно к своей возлюбленной, как порхала эта женщина туда-сюда, поджигая масло и тростник.

Между тем царь, это грубое животное, крепко держал меня. Он осыпал горячими поцелуями мою грудь, мои губы. Я замерла. Я не сопротивлялась. Я застыла, словно статуя богини. И мое холодное спокойствие как будто напугало его.

— Да женщина ли ты? — произнес он с сомнением.

— Нет, конечно, — прошипела я в ответ. — Я сама Исида. Горе тому, кто посмел осквернить Исиду!

Ох выпустил меня. Он стоял, пристально глядя на меня, и я заметила, как менялось выражение его лица.

— Да что такое? — вопросил он. — Словно все боги Египта глядят на меня из глаз твоих.

— Нет, — возразила я. — Из глаз моих смотрят все демоны ада. Исида уже отдает приказ демонам ада и спускает их с цепи, о царь, облаченный в наряд Смерти.

— Что значат твои слова? — изумился Ох. — О чем это ты толкуешь?

— О том, что ты узнаешь прямо сейчас... об аде. Посему попрощайся с миром, о труп властителя!

Царь бросил на меня гневный взгляд. Затем качнулся из стороны в сторону. И внезапно рухнул, словно пронзенный стрелой в самое сердце. Он лежал на спине поперек алтаря, устремив взгляд к луне.

— Там, на луне, Исида! — закричал он. — Она грозит мне с луны! Персы, бойтесь Исиды-Живущей-на-Луне! Багой! Лекарь! Лекарь! Багой! Защитите меня от Исиды! Своими руками она терзает мне сердце! Ведьма! Ведьма! Отпусти мое сердце!

Так Царь царей завывал жутким голосом, и такими были его последние слова: выплюнув их с перекошенным лицом, он приподнял голову, огляделся вокруг, затем вновь тяжело уронил ее, скатился на помост и остался там недвижимый.

Евнух и лекарь подбежали к своему господину.

— Проклятие Исиды пало на Царя царей! — воскликнул Багой.

— Оседлавший вершину мира мертв, он убит египетской богиней Исидой! — прокричал лекарь.

Женщины из царской семьи подняли вой, и все гости к ним присоединились:

— Ох мертв! Артаксеркс умер! Царь царей скончался!

Багой и лекарь с помощью стенающих жен Оха подняли тело. Они спустили его с помоста, вынесли в зал, скрылись в темноте, и вскоре в полной тишине я услышала, как стражники затворяли за ними ворота храмовых дворов и с лязганьем задвигали задвижки на внешних воротах.

На некоторое время в зале, наполненном смертельным ужасом, повисла тишина. И внезапно ее прорезал чей-то голос, высокий, визгливый:

— Эта ведьма погубила царя своим поцелуем! Надо убить ее! Разорвать на куски! Смерть ей и всем ее приспешникам!

Ошеломленная толпа пришла в движение, и я услышала, как шипят, выползая из ножен, мечи. Словно бы штиль на море внезапно сменился надвигающимся штормом: гости начали подниматься из-за столов и, подобно волнам, надвигаться на помост, где я стояла в одиночестве. Я нагнулась, подняла систр, направила его на них и крикнула:

— Остановитесь, безумцы! Иначе проклятие Исиды падет и на вас тоже!

— Ведьма! Ведьма! Ведьма! — визжали они, замешкавшись на несколько мгновений, а затем вновь ринулись вперед.

Я взмахнула рукой, и, словно в ответ на этот жест, сквозь усыпавшую пол гальку из-под помоста внезапно повалил густой дым, и оттуда стали прорываться языки пламени. Увидев сие, люди вновь зашлись криком:

— Проклятие Исиды! Проклятие Исиды пало на нас! Этот огонь поднимается из ада!

— Нет, — ответила я им. — Этот огонь ниспослали с Небес разгневанные боги!

К тому моменту между мною и толпой выросла преграда из пламени высотой почти в человеческий рост. Люди остановились; один из воинов швырнул меч, пролетевший у меня над головой. Затем все повернулись и кинулись к выходам из зала, но и там их встретила стена огня. Наиболее смелые перемахнули через нее, но лишь затем, чтобы узнать, что ворота заперты, а стража в панике бежала. Они бросились назад, уже охваченные пламенем, да-да, их шелковые одежды и смазанные маслом волосы превращали их в живые факелы. Тогда гости предприняли другой шаг — стащили все столы вместе, поставили их друг на друга и попытались таким образом вскарабкаться на стены зала. Быть может, некоторым это и удалось бы, если бы в панике одни не сдергивали вниз других, — люди валились в кучу на каменный пол, где напиравшая толпа затаптывала их насмерть.

Я повернулась и, никем не замеченная за пеленой дыма, оставила помост и возвратилась за драпировки, скрывавшие внешнее святилище, где собрались все служители храма Исиды, за исключением той старой жрицы, которая с лампой и факелом все еще продолжала поджигать содержимое подвала: наверняка ей было суждено уже нынче вознестись на небеса в огненной колеснице.

Здесь мои слуги сняли с меня священные атрибуты, помогли облачиться в черные одежды и накинуть сверху черный плащ с капюшоном. Переодеваясь, я обернулась и посмотрела на зал — там били фонтаны огня. Помост, на котором пировал Ох, горел, и весело пылали под ним останки древних царей. Лишь каменные боги, которые по-прежнему поддерживали полыхающий помост, сурово смотрели на сие огненное пиршество — безмолвные и ужасные символы отмщения и Страшного суда.

Больше ничего разглядеть не удалось. В реве пламени слышала я дикие вопли загнанных в ловушку бражников, которые пришли посмотреть, как их царь насмехается над Исидой и ее жрицей; и от криков тех кровь стыла в жилах. Затем пол провалился, и все рухнуло в раскаленную яму подвала. Да, тех, кто поклонялся огню, пожрал их же собственный бог.

Вот что сделала я, Айша, Дочь Мудрости, земная дочь Яраба, которую сами Небеса избрали орудием мщения персам и их Царю царей, нечестивому Оху. С помощью огня совершила я это — и путь мой всегда был и будет отмечен огнем. Здесь, в пещерах Кора, я, Айша, впоследствии стала бессмертной в дыхании огня, и душа моя слилась воедино с его тайной душой.

Захватив с собой из храма сокровища и священные книги, которые до этого дня лежали погребенные в пещерах Кора, мы некоторое время спустя благополучно добрались потайным ходом до разрушенного персами храма Осириса и через него — к выходящим на берег воротам, где уже ожидали лодки. Никем не замеченные, мы расселись в них и поплыли прочь из города вниз по течению Нила. Если бы кто и увидел нас, то принял бы за сельских жителей или, быть может, за египтян, бегущих от персов из Мемфиса. Но думаю, никто нас не заметил, поскольку взоры всех были устремлены на полыхающий храм Исиды, а уши любопытных наполнены передававшимися из уст в уста слухами о том, что сама богиня Исида сошла в огонь и покончила с тираном Охом, его полководцами, его советниками и всем его двором.

Так я распрощалась с белостенным Мемфисом, видеть который мне больше не довелось, хотя частенько дух мой показывает мне сей древний город во сне, и нередко, будто наяву, слышу я жуткую предсмертную агонию тех, кого казнила по велению Небес.

Что происходило в Мемфисе потом? Мне мало об этом известно, хотя из новостей, которые привозил в последние годы Филон, я узнала, что Багой и лекарь бежали, бросив труп Оха, — его нашли обглоданным шакалами, и, если бы Царь царей, изображавший на своем последнем пиру Осириса, не был обмотан в ткани, никто и не узнал бы в этих жалких останках могущественного Артаксеркса Третьего, растоптавшего и опустошившего Египет. Говорили также, что Багой возвел на персидский трон Арсеса, сына Оха, а позже отравил его самого и всех его детей, кроме одного. Затем, кажется, он сделал царем Дария Третьего Кодомана, и этот Дарий, узнав, что Багой собирается отравить и его тоже, нанес удар первым, заставив евнуха самого испить из отравленного кубка, который тот подносил столь многим.

Таким, насколько мне известно, был конец Багоя. Как мастер своего дела ловко орудует инструментом, так и я использовала евнуха: запрягла его в колесницу своего гнева и, подобно греческим эриниям, сделала мечом, которым, выполняя наказ свыше, нанесла удар прямо в сердце Персии. И если прежде я в лице Теннеса поразила Сидон, то теперь сокрушила Египет. Такими были вынесенные Небесами приговоры, которые мне всего лишь надлежало привести в исполнение. Что же касается Багоя, то и поделом ему: он завершил свои преступные деяния на земле и отправился по пути, которым прежде отправлял своих жертв, и лишь имя подлого злодея эхом летит сквозь века.

Еще до восхода солнца мы прибыли к обширному участку плавней и через густые заросли тростника, по маршруту, известному лишь нашим кормчим, достигли тайной обители, называвшейся Исида-в-Камышах. Жрецы, присматривавшие за тем храмом, заблаговременно приготовили все к нашему прибытию. Вымотанная до предела, я прилегла в крохотной келье и заснула, ничего уже не боясь, поскольку знала наверняка: теперь никто не придет сюда за мной или за моими спутниками. Затрудняюсь объяснить, откуда проистекала сия непоколебимая уверенность. Однако я нимало не сомневалась: отныне наши пути с Египтом разошлись навеки.

Весь тот день и почти всю следующую ночь я проспала, убаюканная шепотом окружавших храм камышей. Полагаю, что именно в те ночные часы мне и приснился странный сон. Будто бы я в пустыне, кругом пески, а вдали — голубая полоска Нила. Я совсем одна, лишь на западе заходит солнце, а на востоке всплывает луна, и между ними, освещенный одновременно солнцем и луной, Ра с Исидой, припал к земле могучий Сфинкс, каменное изваяние с головой и грудью женщины — воплощение Египта. Испокон веков он сидит там — древний как мир, непоколебимый, суровый и красивый — и задумчивыми глазами смотрит на восток, откуда утро за утром выкатывается солнце.

И во сне моем появлялись перед Сфинксом один за другим, каждый украшенный своими священными символами, все боги Египта — удивительная, зловещая компания, словно бы порожденная горячечным бредом. Со звериными головами и человеческими телами, а также наоборот; собаки и соколы, крокодилы и совы, болотные птицы и быки, бараны и пузатые карлики — далеко за горизонт тянулась вереница богов: все они подходили и кланялись суровому и красивому Сфинксу с женской головой.

А потом женщина-Сфинкс вдруг открыла рот и заговорила.

— Чего хотите вы от меня, столь долгое время защищавшей вас? — спросила она.

И тогда один из богов, с телом человека и головой остроклювого ибиса, увенчанной двурогой луной с торчащим пером, и державший в руке палетку писца, — египтяне называли его Тот и считали владыкой времени, богом мудрости, знаний и мирового порядка — вышел вперед и ответил:

— Мы желаем попрощаться с тобой, о Мать Египта, охранявшая нас тысячи тысяч лет. Из ила твоего мы сотворены, в твой ил мы и возвращаемся ныне вновь.

— Вот как! — отозвалась женщина-Сфинкс. — Ну что же, ваш короткий век истек. Однако скажите мне, кто придал вам эти чудовищные формы и кто назвал вас богами?

— Это сделали египетские жрецы, — пояснил человек с головой ибиса. — Но теперь жрецов перебили, а вместе с ними погибли и мы, потому что мы всего лишь боги, созданные из твоего ила.

— Тогда возвращайтесь обратно в ил, о боги, сотворенные из ила. Но сначала скажите мне, где Дух мой, которого я в начале начал, когда мир был еще молодым, отправила вперед, дабы он смог стать Душой божественной и править Египтом и миром?

— Мы не знаем, — ответил Тот, бог мудрости. — Спроси об этом у жрецов, сотворивших нас. Быть может, они скрыли сие от нас. Прощай, о Египет! Прощай, о Сфинкс! Прощай, прощай!

— Прощай! — печальным эхом откликнулась толпа чудовищ и растаяла без следа.

Настала тишина, а вслед за ней пришло одиночество; глаза Сфинкса смотрели в Небытие, а Небытие смотрело на Сфинкса, и я, сторонняя зрительница, наблюдала за всем этим. Наконец из пустоты соткалось нечто, и я увидела фигуру, которая встала перед Сфинксом и сказала:

— Узри меня! Я твоя потерянная Душа, но не ты, Мать Египта, сотворила меня, а, наоборот, это я создала тебя по приказу Всевышнего. Я та, которую люди здесь, на Ниле, называют Исидой, но которую повсюду в этом мире и во всех мирах за его пределами знают под именем Природа, я зримое одеяние Всемогущего Бога. И ныне минули все те фантазии, взлелеянные человеком и оплодотворенные жрецами. Однако я остаюсь, и ты тоже остаешься, да, и, хотя во времена грядущие нас станут называть многими именами, как было сие и в дни минувшие, мы пребудем всегда, пока этот маленький, плавающий в океане Вселенной шар земной не устанет от своих странствий и не растает, вернувшись туда, откуда возник, — в вечные длани вечного Бога.

И тогда исполинское тело Сфинкса оторвалось от скалы, на которой лежало с начала времен. Гигант поднялся, затем припал на колени и поклонился крохотной женской фигурке, что была Исидой, что была Природой, что была Душеприказчицей Бога. Трижды Сфинкс поклонился и... исчез.

А Душа осталась, и я, Айша, тоже осталась. Душа повернулась и взглянула на меня глазами, полными печали и скорби, и — о чудо! — я увидела, что она сложена в точности как я... Она молчала.

— О матерь моя, — позвала я. — Поговори со мной, родная!

Но не было мне в ответ ни слова, Душа лишь показала на небеса и вдруг исчезла.

И вот я, Айша, осталась совсем одна в бескрайней пустыне. Я смотрела на заходящее солнце, на поднимающуюся луну, на вечернюю звезду, что теплилась между ними, и рыдала, о как горько рыдала я от одиночества!

Из года в год потом размышляла я об этом сне, ища разгадки и испрашивая ответа у солнца, луны и вечерней звезды, но не находя ее. Должно быть, из-за грехов моих, из-за того, что я, как и боги Египта, вылеплена из ила, тот Высший Дух скрывает тусклый светоч души моей, а потому остается она глухой и немой. Но однажды «Нил» смерти, который я отгородила от себя на столь долгий срок, прорвет все заграждения и смоет ил. И тогда светильник вновь разгорится; тогда дух придет и освежит его своим священным маслом и овеет его своим дыханием, и в дыхании том, быть может, я найду разгадку сей великой тайны.

В самом деле, ведь разве не говорил мне Холли, что боги Египта мертвы вот уже почти две тысячи лет? Недолгое время они влачили жалкое существование под греками и римлянами, меняли свои личины; недолгое время в Египте их изображения еще рисовали на гробах. Затем взошла звезда новой Судьбы; яркая и праведная звезда, и в ее сиянии они рассыпались в прах. Лишь старый Сфинкс по-прежнему глядит на Нил и, возможно, в ночной тиши ведет беседы с Матерью Исидой, рассказывая о мертвых царях и забытых войнах, ведь, будучи самой Природой, Исида никогда не умирает, хотя из века в век ее облачения меняются.

Да, когда я, Айша, подожгла пиршественный зал и спалила тех мерзких персидских обжор и нечестивцев, а вместе с ними уничтожила и богов Египта, их печальные и священные статуи прощально глядели на меня сквозь дрожащую стену пламени. Однако на самом деле вовсе не я сделала это, как и не я погубила Сидон, и Оха, и Багоя, но сотворила сие сама Судьба, избравшая мечом меня — свою ведомую Роком дочь.

Когда я проснулась, было почти темно — заходившая луна гасила свои последние лучи, а на ночном ветерке едва слышно и неумолчно шептали молитву Небесам высокие камыши: хотя мы сами того порою не ведаем, но все живое должно молиться или умереть. Да, абсолютно все: от огромной звезды, несущейся сквозь пространство в своем вечном странствии, и до скромного цветка, робко выбивающегося из-под камня, — все, повторяю, должно молиться, потому что молитва есть кровь заключенного в нас духа, и если эта кровь застынет, тогда исчезнут любые надежды и страхи и канет все в бездну непроглядной темноты.

Я прислушивалась к шепоту камышей, рассказывающих мне о тайнах земли и неба, и на крыльях этих мелодичных молитв посылала Небесам свои собственные.

Ведь, по правде говоря, я была в тот момент сильно встревожена и не знала, что делать. Я понимала: долго здесь находиться нельзя, потому что рано или поздно персы разыщут меня, и Багой, дабы скрыть собственные злодеяния, избавится от убийцы Царя царей. Последнее не пугало меня — я устала от земного мира со всеми его ужасами и готова была пройти через Врата смерти, в надежде, что за ними найду лучший мир. Но ведь были и те, что пришли сюда со мной, верные мне слуги, которым я клятвенно пообещала безопасность, — люди, всецело доверившиеся мне, словно самой богине, и если погибну я, то и они тоже погибнут.

Поэтому я должна постараться спасти их. Но как? Не было у меня корабля, чтобы бежать на нем из Египта. А даже и имейся он под рукой — куда бы я подалась, когда весь мир находился ныне под пятой персов? О, если бы рядом был Нут! Как же нуждалась я в его совете! В том, что старец жив, я не сомневалась: разве не его голос звучал в храме? И то был не трюк жрецов, ведь когда я молила о наставлении, то не знала, каким будет ответ и от кого он прилетит.

Да, Нут все еще жив, но где прикажете его искать? Может, он совсем рядом, а может, говорил со мной издалека. Однако, рассудила я, Учитель, давший мне однажды совет, вполне может сделать сие еще раз.

«О шепчущие камыши! — вскричало мое сердце. — Миллионами своих языков молитесь Востоку и Западу, Северу и Югу! И просите, чтобы на Айшу, которая оказалась в беде, снизошла мудрость святого Нута!»

Да, я молилась, как маленькая растерянная девочка, которая ищет Бога в облаке и думает, что цветы распускаются ей на радость, а великие Плеяды смотрят вниз с небес и любят ее. Да, тяжкий труд, и горе, и пережитой ужас сделали меня похожей на ребенка.

Что ж, именно такие люди, а вовсе не гордецы или мудрецы, правители земли, бросающие вызов Небесам, зачастую получают ответы, а с ними обретают и познание истины. Во всяком случае мне, испившей до дна Кубок силы и мудрости, в час слабости забывшей даже о своей красоте и глубоких познаниях, о свершенных мною великих делах, — мне ответ пришел без промедления.

Внезапно, с первым румянцем зари на бледнеющих щеках ночи, у моего соломенного ложа вдруг появилась жрица.

— Просыпайся, о Исида, сошедшая на землю, — промолвила она. — Там, снаружи, стоит человек, который хочет говорить с тобой. Он прибыл сюда на лодке и, когда я решила испытать незнакомца, произнес тайные слова, известные лишь немногим, те самые слова, что открывают дверь в святилище. Жрецы поинтересовались, какова цель его визита, но он ответил, что может сообщить сие только той, что носит украшенный драгоценностями систр, той, что укрывает свою голову облаком, словно вершина горы, той Пророчице, которая во всех храмах известна как Дочь Мудрости, но в миру зовется Айшей, дочерью Яраба.

Невольно засомневавшись и заподозрив предательство, я велела жрице повторить одно за другим те загадочные слова, что говорил незнакомец. Она произнесла их, и было среди них одно тайное слово, значения которого не ведала даже она сама. Зато его знала я, как знала и того, кому оно было доверено.

Окрыленная надеждой, я поднялась с постели, закуталась в темный плащ и велела:

— Веди меня к этому человеку. Но сначала вели охранять пришельца: пусть встанут вокруг него три жреца с обнаженными мечами.

Жрица вышла и вскоре вернулась вновь, сообщив, что вновь прибывший ждет меня во дворике перед маленьким храмом, охраняемый, как и повелела я, тремя мечами. Дворик тот был совсем мал, размером всего лишь с комнату. Я вошла в него с запада. В самом центре стоял мужчина, и первые лучи восходящего солнца, проникавшие через восточную дверь, били ему в спину.

Лица гостя мне было не разглядеть, а вот он, наверное, даже под сутаной с капюшоном сумел рассмотреть меня, освещенную все теми же солнечными лучами. Во всяком случае я заметила, как мужчина вздрогнул, а затем упал на колени, быстрым и странным движением подняв в приветствии руку. Этого хватило, чтобы я тотчас узнала его, своего верного Филона! Я велела вооруженным жрецам и сопровождавшей меня жрице оставить нас наедине. Затем сделала несколько шагов вперед со словами:

— Поднимись, Филон. Я искала тебя так долго и даже начала было подумывать, что уже не найти мне тебя под солнцем. Откуда прибыл ты к нам, о Филон, и с какой целью?

— О Пророчица, о обожаемая и божественная госпожа, — заговорил он весело. — Я, раб твой во плоти и собрат по вере, приветствую тебя, которую уже не надеялся увидеть вновь после всего, что произошло в Египте. Дозволь же поцеловать твою руку и тем самым удостовериться, что ты по-прежнему женщина, а не призрак.

Я протянула ему руку, и моряк с благоговением прикоснулся к ней губами.

— Добро пожаловать, друг мой Филон, — приветствовала я его. — Рассказывай, откуда ты прибыл и каким чудом отыскал меня здесь?

— Прибыл я издалека, с юга, Пророчица, из древней земли, о которой ты впоследствии узнаешь. Три месяца пробивался я по бурным морям, боролся со встречными ветрами, чтобы достичь дельты Нила и найти тебя, если ты еще жива.

— Кто же послал тебя, друг Филон?

— Тот самый Учитель, которого знаем мы оба.

— Случаем, не Нут ли его имя? — негромко спросила я. — И если так, то плыл ли ты сюда земными морями или теми, по которым Ра путешествует в царстве теней?

Сказала я так, потому что мне пришла в голову мысль: а вдруг преклонивший предо мной колени — вовсе не человек, но лишь дух, посланный призвать меня в чертоги Осириса?

— Земными морями я плыл; те же, что в царстве теней, еще дожидаются моего корабля, о Дочь Мудрости. А вот доказательство моих слов. — И, достав из-за пазухи свиток, Филон коснулся им лба в знак глубокого почтения и протянул его мне.

Я сломала печати, развернула свиток и в косых лучах поднимающегося солнца прочла:

От Нута, сына Нута, верховного жреца, хранителя Тайн, — Айше, Дитяти Исиды, Дочери Мудрости, Посвященной, Оракулу; так говорит Нут.

Я пребываю в добром здравии и бодрствую в своем вечном доме. Мой дух показывает мне, что происходит на брегах Нила. Я знаю, что ты исполнила мои наказы, которые я дал тебе перед тем, как мы расстались в былые годы, о дочь моя по духу. Я знаю, что на долю твою выпало немало злоключений, но ты, не теряя веры, терпеливо ждала. Ведомо мне также, что послание сие найдет тебя в час великой опасности, после того как во второй раз избежишь ты огня, оставив за собой пепел поверженных врагов. Отправляйся ко мне немедля. Филон, возлюбленный брат наш, а также священный систр, что является скипетром в отправляемых тобою обрядах, укажут тебе верное направление. Филон станет твоим проводником, а систр послужит щитом, благодаря которому благополучно минуешь ты все опасности. На этом заканчиваю я свое письмо.

Повинуйся же, о Уста Исиды, и бери с собою тех, кто верно служит богине. Исполни наказ верховного жреца Нута без промедления.

Я дочитала свиток и спрятала его. Затем спросила:

— На каких крылах полетим мы к Нуту, который так далеко от нас, о друг мой Филон?

— Полетим мы, о Пророчица, под парусами корабля «Хапи», на котором тебе уже не раз приходилось рисковать жизнью. Полностью снаряженный, лежит он ныне в дрейфе у внешней границы этого моря камышей.

— Как же ты нашел плавни сии и откуда узнал, что я прячусь здесь? — полюбопытствовала я.

— Нут отметил их на карте, которую вручил мне, пояснив: дескать, там, в гуще камышей, где, по легенде, Исида нашла сердце Осириса, я найду Дочь Мудрости. Прошу тебя, не спрашивай более ни о чем.

Я выслушала ответ и в душе возблагодарила богиню. Воистину, то, о чем я просила шепчущие камыши, донеслось до Небес.

Трирема «Хапи» с опущенной мачтой и впрямь стояла спрятанная в мелких водах посреди зарослей высоких камышей и папирусов, в которые Филон завел ее лунной ночью. Весь тот день мы трудились, загружая в нее сокровища храма Исиды в Мемфисе и богатства этой тайной обители, — а последних было немало, потому что на протяжении всего тяжелого для страны времени тут, в зарослях камышей, прятали золото и бесценные украшения. Здесь же хранилось несколько древних священных статуй богини, сделанных из золота, слоновой кости и алебастра.

Все это — вместе с моим личным богатством — перевезли в лодках на «Хапи» и сложили в трюме, спрятав под немалым количеством товаров, которые Филон приобрел в портовых городах на Ниле. Сюда он прибыл под видом купца с юга, загрузив корабль товарами из Земли Пунт — слоновой костью и редкими породами дерева, — которыми торговал в портах, где заодно собирал сведения о происходящем в Египте. Таким образом, он, не вызвав подозрений, поднялся вверх по Нилу, к заветному Камышовому острову, где Нут велел ему спросить обо мне в ночь полнолуния этого самого месяца. Отыскать остров Филону труда не составило, поскольку, будучи посвященным в тайны Исиды, он несколько лет тому назад уже побывал здесь по делам богини.

Еще когда мы занимались погрузкой, я заметила лодки, полные персидских воинов: они следовали вниз по Нилу, словно бы высматривая кого-то. Ближе к вечеру они вновь прошли мимо — возвращались в Мемфис. Я догадывалась, кого искали персы, и подметила, что делали они это с явной ленцой, поскольку не сомневались: я и мои приспешники погибли в горящем храме вместе с участниками пиршества.

С наступлением ночи я собрала жрецов и жриц, всего числом тридцать, и обратилась к ним:

— В Египте нам, слугам богини, более оставаться нельзя. Боги Кхема пали, их святыни разорены, и смерть от меча, или огня, или крючьев мучителей стала участью тех, кто поклонялся им. Нут, верховный жрец, Учитель и Прорицатель, призывает нас издалека, веля нам нести веру нашей богини в новые, неведомые мне земли. Наш брат Филон, посланник Нута, доставил от него письмо, начертанное на этом свитке, — если пожелаете, можете прочесть его. Я, Оракул и Пророчица, повинуюсь его призыву; нынче ночью, доверив богине стать моим проводником, я отплываю, направляясь в неведомые моря и, быть может, — к Вратам смерти. Верховный жрец Нут велит вам всем сопровождать меня. Однако я предоставляю вам выбор. Оставайтесь здесь, если желаете, и живите, выдавая себя за писцов либо за крестьян, поскольку в храмах вам уже больше никогда не найти приюта. Возможно, так вы избежите мести персов. Или же отправляйтесь со мной, однако повторяю: я вам ничего не обещаю. Пусть каждый хорошенько подумает и ответит, к чему склоняется его сердце.

Они посовещались. Затем один за другим объявили, что тоже отправятся к Нуту, поскольку лучше умереть вместе со мной и перейти в непорочные руки богини, чем жить в миру или погибнуть страшной смертью под бичами мучителей, которые под пытками заставят их служить персидскому богу огня. И так жрецы и жрицы поочередно приносили клятву и в знак этого целовали священный систр, который я подносила к их губам. Затем мы напоследок отправили ритуалы богини в храме Исиды-в-Камышах и, плача и скорбя, спели прощальную песнь, которая по обычаю исполняется в случае смерти одного из членов нашего братства.

Покончив с этим, мы расселись по лодкам и отправились на «Хапи».

И вот при ярком свете полной луны дюжие и свирепые ликом моряки — в большинстве своем чужеземцы, каких я прежде не видела, с большими золотыми серьгами в ушах и кольцами в носах, — ловко орудуя шестами, вывели корабль через камыши на глубокие воды Нила. Здесь матросы подняли мачту и снарядили паруса, которые тотчас наполнил дувший с верховьев свежий ветер, — он быстро понес нас вперед.

На реке был паводок, и мы покинули русло Нила по редко используемому протоку, из которого вошли в канал, соединенный с морем: канал тот вырыли еще в древности фараоны, а персы велели очистить его русло от дрейфующих песков. Так, порой преодолевая трудности, поскольку на пути нашем попадались участки узкие и мелкие, мы наконец благополучно вышли в Красное море и распрощались с Египтом. Никто не задержал нас, и, пересекая озера, мы лишь однажды остановились в не разграбленном персами городе в дальнем конце канала, чтобы купить хлеба, свежей рыбы и вяленого мяса для пополнения запасов провизии на судне.

В этом городе мы также услышали неимоверное количество сплетен — новости о смерти Оха уже долетели сюда. Так, по одной из версий этих прибрежных жителей, бог Сет якобы самолично явился на пир и, схватив Оха, посадил его на крылатого Аписа, того самого, которого нечестивые персы принесли в жертву и съели, и священный бык унес злодея прямиком в ад. Над этой байкой я от души посмеялась, хотя, конечно, имелось в ней зернышко истины: без сомнения, истекший кровью Ох ныне был обитателем ада.

Не стану подробно рассказывать о том путешествии, поскольку писание уже порядком утомило меня. Замечу лишь одно: все складывалось тогда на редкость удачно, так что мне порой даже казалось, будто над носом корабля реяли невидимые нам духи, которые и вели нас к цели. Изо дня в день свежий ветер, неизменно северный, быстро нес нас вперед. Ни разу не задержал нас шторм, мы благополучно избежали рифов, и, когда подходили к суше пополнить запасы пресной воды, берег либо оказывался необитаемым, либо жившие там люди, странный дикий народ, проявляли к нам дружелюбие.

Время шло, минуло уже несколько лун, а мы все плыли и плыли на юг. Не могу назвать те дни грустными или скучными, потому что жила я в той же самой каюте, которую предоставили мне, когда фараон отдал меня в подарок Теннесу, а потому на какое-то время ставшую мне домом. Тихую радость с привкусом горечи ощущала я, когда порой вспоминала все, что произошло со мной в тот раз на борту корабля. Например, тот момент, когда вынудила обезумевшего от страсти Теннеса поставить печать под составленным мною договором: я с удовольствием припоминала, где именно царь стоял и потом опустился на колени и как в тот момент тень его упала на кедровые стены. Там же, в стене, осталась дыра от стрелы — той самой, что должна была выпить мою жизнь.

А вот сюда, на самую середину палубы — продолжала я оживлять в памяти минувшие события, — высадилась во время боя абордажная команда «Священного огня»», а затем Калликрат отважно разбил врагов. Корма служила мне убежищем, именно здесь я навестила его и перевязала ему раны, едва не ставшие смертельными. Здесь я надела ему на палец заговоренный волшебником Хаэмуасом перстень со скарабеем, на котором нанесены тайные символы (хотя непосвященный решит, что там всего лишь написано «Царственный сын Ра»), всем сердцем уповая на то, что перстень сей сможет поднять Калликрата из бездны смерти, как поднялся некогда Осирис и как сам Ра восстает из подземного мира.

Здесь же я услышала, как Калликрат по ошибке назвал меня именем другой женщины, как воздал он ей незаслуженную благодарность, открыв тем самым мне глаза на безрассудство моего собственного сердца. Теперь, спустя столько лет, все упомянутые события и переживания давно уже были в прошлом и я могла думать о них с той светлой грустью, что сродни нежности вечера, которая после надежд и посулов утра и палящего зноя полудня становится лишь воспоминанием, погребенным под пылью времени. Но не скрою: порой воспоминания те оживали вновь, особенно в чертогах сна.

О как же давно это было! Разве борода Филона, которую я помню густой и каштановой, с тех пор не поседела, а длинные локоны на его висках не истончились? И я — та, что была тогда такой молодой, разве не стала я женщиной средних лет, хотя даже и сейчас еще не найти на земле никого более прекрасного? Разве не обременена ныне моя душа многочисленными знаниями и разве те беды, что я претерпела, не пронзили ее тысячей копий? Ныне же, несомненно, Калликрат уже мертв, и те мечты, которые он, единственный из всех мужчин, пробудил во мне, унеслись вслед за ним туда, куда уходят мечты: быть может, чтобы кануть в бескрайнем неизведанном или чтобы после перемены, называемой смертью, быть обретенными снова?

А я все брела вперед по своему пути, влекомая, как и прежде, Судьбой, не ведая собственной цели и не чувствуя в себе стремления узнать ее. Потому мне казалось, что роль моя полностью сыграна. Мир и его суету я оставила за спиной, и последние лохмотья моей паутины должны быть сброшены где-нибудь в глухих, неизведанных краях, где я под небом чужим стану бормотать молитвы, пока не будет угодно смерти осенить меня своими крылами и унести в глубины своего необъятного жилища.

Что ж, пусть будет так, ведь, как я уже сказала, я устала от земного мира, от его тенет, кровавых тяжб и беспрестанных усилий, страстно желая, обрести то, что мужчина или женщина удержать не в силах... разве что в грезах или снах.

Мы помногу беседовали с Филоном, но всякий раз лишь о минувшем — о том, что нам довелось испытать вместе, а также о других событиях, случившихся в ранние годы моей собственной или же его полной приключений жизни. Приятнейшим собеседником оказался Филон: обладавший трезвым умом, в меру ученый и храбрый гражданин мира, он много повидал в этой жизни и тем не менее свято почитал богов, хотя и имел при этом свои собственные соображения относительно того, что может ожидать нас за порогом смерти. А вот о настоящем или даже о том, что произошло с Филоном после того, как он вместе с Нутом, моим Учителем, отплыл прочь из Египта, а также о будущем — куда мы следуем и с какой целью — я не заговаривала совсем. Почему? Все дело в том, что, когда слова об этом уже вот-вот были готовы сорваться с моих губ, Филон подавал мне особый сигнал, известный лишь посвященным и означавший: мы поклялись не говорить на эти темы. Я не могла нарушить обет и поэтому, не задавая лишних вопросов, плыла беззаботно, как ребенок, которого не тревожит грядущее и которому смерть представляется чем-то необычайно далеким.

И вновь настала ночь полной луны. Уже много дней мы плыли, подгоняемые постоянно дувшим попутным ветром, вдоль побережья Ливии, что виднелось невдалеке по правую руку; слева же, на отдалении, тянулись скалистые рифы, обозначенные белой линией бурунов.

То была сказочная луна, обратившая море в серебро и осветившая заросший пальмами берег почти так же ярко, как солнце. Я сидела на палубе у своей каюты, и рядом со мной стоял Филон, напряженно вглядываясь в берег.

— Что ты ищешь там, Филон? Опасаешься подводных скал?

— Нет, Дитя Исиды, однако ты отчасти угадала: я пытаюсь разглядеть одну определенную скалу, которую, по моим расчетам, уже должно быть видно. Ага, вот она!

Тут капитан вдруг сорвался с места и выкрикнул команду. Матросы вскочили и бросились к снастям, а гребцы начали выдвигать весла. «Хапи» развернулся носом к берегу, и огромный парус осел на палубу. Следом длинные весла ударили по воде и понесли нас к земле.

Филон вернулся ко мне и пояснил:

— Вон там, госпожа. Луна поднялась выше, и ты хорошо все увидишь. — И он указал на мыс прямо по курсу.

Проследив взглядом за его вытянутой рукой, я разглядела высокую большую скалу, на гребне которой была высечена человеческая голова, значительно более крупная, чем голова Сфинкса в Египте. Возможно, она не была рукотворной, а так распорядилась сама Природа. Так или иначе, скала сия, громадная и ужасающая, похожая на эфиопа, вглядывающегося в морские дали, стоит там издавна и будет стоять еще многие века.

— Что это? — спросила я изумленно.

— Госпожа, это страж ворот земли, в которую мы направляемся. Легенды рассказывают, что голова эта имеет необычайное сходство с головой первого царя той страны, который жил за тысячи тысяч лет до постройки пирамид; говорят также, будто его кости покоятся здесь и тут же обитает его дух. По этой причине никто не осмеливается прикоснуться к той чудовищной скале, а уж тем более — забраться на нее.

С этими словами Филон оставил меня на палубе любоваться невиданным зрелищем, а сам отправился исполнять непростые обязанности капитана: вход в бухту, как он сказал, был чрезвычайно узок и опасен.

Через час, осторожно работая веслами, мы вошли в устье реки, оставив скалу с негритянской головой справа. Затем я увидела нечто, напомнившее мне только что услышанную от Филона легенду о древнем царе: на том самом месте, где чернел каменный череп, я вдруг увидела — или это мне только показалось? — высокую фигуру воина в броне, отливавшей серебром в лучах лунного света. Он опирался на огромное копье и в тот момент, когда мы находились напротив него, выпрямился и затем чуть наклонился вперед, словно разглядывая наш корабль, шедший внизу. После чего трижды приветственно поднял копье, трижды поклонился мне — видимо, в знак почтения, — широко раскинул руки и... исчез.

Позже я спросила у Филона, видел ли он то же, что и я.

— Нет. — Капитан решительно покачал головой, и в голосе его я уловила нежелание обсуждать эту тему. А затем добавил: — Не в обычае моряков разглядывать эту голову в лунном свете, потому что, говорят, если они увидят того призрака, которого видела ты, он бросит в них копье, и тогда они будут обречены в течение года умереть. Однако, по твоим словам, в тебя, Дитя Исиды, призрак копье не бросил, а лишь поклонился и по-царски приветствовал. А потому ни на тебе, ни на любом из нас, твоих спутников, смерть не оставила печати.

Я улыбнулась и ответила, что мой дух постоянно общается с Небесами, а потому мне не страшны никакие духи древних царей. Больше мы об этом не заговаривали. Однако в последующие годы мне приходило на ум, что история сия правдива и давно умерший царь явился, дабы поприветствовать ту, которой было предопределено править его землей на протяжении многих поколений. Мало того, сейчас я думаю, что он вовсе не был мертвым, но, испив из особого Кубка жизни, о котором мне в ту пору еще только предстояло узнать, жил вечно на той скале.

Я вернулась в каюту и легла спать, а когда проснулась, уже наступило ясное утро. Я обнаружила, что мы проследовали из реки в рукотворный канал, хотя и глубокий, но слишком узкий, чтобы можно было по нему идти на веслах. Поэтому морякам приходилось толкать «Хапи» шестами и тянуть судно на канатах с тропинки, бежавшей вдоль берега.

Три дня мы плыли таким способом, но продвинулись недалеко, потому что работать шестами было неимоверно трудно: корабль наш был велик и тяжел. По ночам мы привязывали его к берегу, как это делают с лодками на Ниле. За все это время нам ни разу не встретились какие-либо признаки проживания человека, хотя изредка попадались руины зданий. Страна эта выглядела заброшенной людьми, с множеством обширных болот, населенных дикими зверями, совами и выпями; здесь ревели по ночам львы, здесь кишели огромные змеи, каких я никогда прежде не видывала.

Наконец к полудню четвертого дня мы подошли к озеру, в которое впадал канал, — когда-то оно было гаванью: мы увидели каменные причалы, к которым по-прежнему были привязаны несколько лодок, по виду редко используемых. Здесь Филон объявил, что мы должны выгрузиться и продолжать путешествие по суше. Мы оставили «Хапи». Я покидала трирему с грустью, потому что на борту ее провела счастливые, спокойные дни: корабль казался мне сущим оазисом посреди иссушенной бурей пустыни моей жизни.

Едва мы ступили на сушу, как откуда ни возьмись появилось множество мужчин: все они были хороши собой, горбоносы и суровы — таких я видела среди команды «Хапи». Эти люди, пусть и свирепые с виду, не были дикарями, поскольку носили полотняные одежды, придававшие им внешнее сходство со жрецами. Более того, их предводители могли говорить по-арабски, на самой древней разновидности этого языка. Вместе с воинами, вооруженными луками и копьями, пришло немало простого люда, тащившего паланкины. Была там также и охрана, состоявшая из дюжих парней, — мой личный эскорт, как пояснил Филон. Тут терпение изменило мне, и я повернулась к капитану:

— Послушай, друг мой, я доверилась тебе, поскольку мне с твоих слов приказали так поступить. А теперь скажи, очень тебя прошу, что означает это путешествие через бескрайние морские дали в землю неизведанную? И куда, интересно, теперь я должна отправиться в компании этих варваров? Ведь когда ты в назначенный час привез мне письмо, я отдала себя под твою опеку и ни разу не попросила у богини раскрыть тайну и не искала разрешения ее заклинаниями. Но сейчас я, как Пророчица Исиды, требую правды от тебя, ее рядового слуги.

— Божественная госпожа, — ответил Филон, склонившись предо мной, — я поступил так согласно приказу великого человека. Ступай в эту древнюю землю, для тебя, однако, новую, с тем чтобы найти святого старца Нута, Учителя твоего и моего.

— Дабы найти самого Нута во плоти или же дух его? — уточнила я.

— Во плоти, Пророчица, если он еще жив, как утверждают эти люди, а я буду сопровождать тебя, оставаясь таким же верным, как и в прошлом. Если же я подведу тебя, пусть я поплачусь за это жизнью, что же до остального — ты обо всем расспросишь святого Нута.

— Достаточно, — кивнула я. — Веди меня.

Предварительно нагрузив носильщиков сокровищами Исиды и моим личным имуществом (из-за чего они сразу превратились в большой купеческий караван), мы забрались в паланкины и, оставив «Хапи» под охраной воинов, отправились навстречу неизведанному. Много дней мы двигались по широкой дороге, местами совсем разбитой, через долины и обширные болота, а ночами спали в пещерах или под пологами шатров, которые захватили с собой.

Странным казалось мне то путешествие в окружении множества молчаливых, похожих на призраков горбоносых мужчин, которым, как я заметила, ночь была по душе больше, чем день. Мне даже приходила в голову мысль, что они посланники из царства Аида, ведущие нас к вратам, из которых смертным выхода обратно нет. Мои спутники — жрецы и жрицы — страшились все больше и жались ко мне по ночам, а как-то раз даже принялись умолять меня, чтобы их отвели назад, к знакомым землям и лицам.

Я ответила им, что раз уж я решилась на сие путешествие, то и они не должны роптать, и что богиня Исида сейчас ничуть не далее от нас, чем была в Египте. Да, я велела своим товарищам не терять веры, поскольку без веры не обрести нам покоя даже на пару часов, без веры страхи могут задушить человека даже под защитой неприступных цитаделей.

Они выслушали и смиренно склонили голову, сказав, что, мол, сколько бы их ни ждало впереди сомнений и испытаний, они во всем полагаются на меня.

Итак, мы продолжали путь, проходя через страну, где большинство этих полудиких людей, называвшихся, как я узнала, амахаггерами, жили колониями в пещерах или в деревнях, занимаясь скотоводством. Наконец впереди замаячила могучая гора: ее отвесные склоны напоминали крепостные стены, настолько высокие, что взгляд был не в силах охватить их. Через ущелье мы проникли в горную котловину и увидели широкую плодородную равнину, а на ней — город, по размерам своим больше Мемфиса или Фив, однако наполовину лежавший в руинах.

Миновав крепкий мост через широкий ров, когда-то наполненный водой, нынче же местами пересохший, мы въехали в город. Таких широких улиц я в жизни своей не видывала: слева и справа тянулось множество домов, прекрасных, но покинутых и уже наполовину разрушенных, хотя некоторые из них казались еще обитаемыми. Мы приблизились к величественному храму с колоннами. Он напоминал египетский, но был гораздо больше. Через его заросшие травой дворы, устроенные как бы один в другом, нас внесли во внутреннее святилище. Мы сошли с паланкинов и проследовали в залы со скульптурами, казалось специально приготовленные к нашему прибытию; здесь мы очистились от дорожной пыли и поели. Когда совсем стемнело, пришел Филон и отвел меня одну в небольшой, освещенный лампами зал, где стоял трон, на который по предложению капитана я и уселась.

Видимо, донельзя измотанная путешествием, я заснула прямо на этом троне, и мне пригрезилось, будто меня встречают с почестями, какие оказывают царице или даже богине. Глашатаи выкрикивали мое имя, чьи-то голоса пели мне хвалу, даже духи явились толпами побеседовать со мной — духи тех, кто тысячи лет назад покинул землю. Они рассказывали мне необыкновенные истории из прошлого и будущего: то были истории о павших в боях героях, о вере и славе, которые давно исчезли в водоворотах Времени. Затем, собравшись все вместе, они принялись славить меня и пророчить:

«Приветствуем тебя, о жалованная царица! Подними то, что рухнуло! Отыщи то, что утрачено! С тобой пребывает сила великая, однако берегись плоти своей, иначе пересилит она дух и через это падение к руинам тела добавятся руины духа!»

Я очнулась от сна и увидела стоящего передо мной моряка.

— Вот что, Филон, — заявила я. — Эти вечные тайны просто невыносимы. Я долго ждала, но теперь время вышло. Отвечай, коли не хочешь, дабы я на тебя прогневалась: почему меня привезли в эту странную заброшенную страну, где мне, похоже, предстоит коротать долгие дни среди развалин?

— Потому что это приказал святой Нут, о Дочь Мудрости, — ответил он. — Разве не так прописано было в том свитке, что я передал тебе на Камышовом острове посреди Нила?

— Но где же тогда сам святой Нут? — спросила я. — Я не вижу его здесь. Он умер?

— Не думаю, что он умер, госпожа. Однако для всего мира Нут мертв. Он стал отшельником — человеком, который живет в пещере, в полном опасностей месте, не так далеко от этого города. Завтра я отведу тебя к Учителю, если будет на то твоя воля. Только ты одна сможешь увидеть Нута, который много лет не покидает пещеры, выходя лишь за едой, которую ему оставляют.

— Удивительные вещи ты рассказываешь, Филон, хотя то, что Нут сделался отшельником, меня не удивляет: он всегда мечтал об этом. А скажи мне, как вы с Учителем попали сюда?

— Госпожа, ты наверняка помнишь, что много лет назад, когда фараон Нектанеб бежал вверх по Нилу, святой Нут взошел на борт моего корабля «Хапи», намереваясь отплыть на север, чтобы там договориться с персами о выкупе тех храмов Египта, каковые оставались еще не разграбленными.

— Я помню, Филон. Что же произошло с вами во время того путешествия?

— А вот что, госпожа. Нас едва не убили: персы устроили нам ловушку, замыслив похитить Нута и его приспешников и пытать старца, пока тот не выдаст, где спрятаны сокровища храмов Исиды. Однако, благодаря моему опыту мореплавателя и мужеству воина-жреца по имени Калликрат, нам удалось прорваться в канал, называемый Дорога Рамзеса, а из него — в открытое море, поскольку вернуться на Нил не представлялось возможным. И вот тогда Нут приказал мне плыть на юг курсом, который он знал достаточно хорошо, а может, его научила богиня — того не ведаю. Делать нечего, я повиновался, и под конец мы достигли той гавани, что охраняется скалой с высеченной в ней головой эфиопа, а оттуда добрались до этого места, все так же ведомые мудростью Нута, знавшего дорогу.

— А Калликрат? Что стало с Калликратом, ведь он, как я поняла, тоже был с вами? — поинтересовалась я с деланым равнодушием, хотя сердце мое горело нетерпением услышать ответ.

— Госпожа, наверное, хочет узнать, какова судьба Калликрата и принцессы Аменарты?

— Принцессы Аменарты?! Во имя Исиды, что ты хочешь сказать, Филон? Разве она не отправилась вверх по Нилу вместе с Нектанебом, своим отцом, поверженным фараоном?

— Нет, госпожа, она отправилась вверх по Нилу — уж не знаю, сговорившись предварительно с Калликратом или же действуя в одиночку. Сие мне неведомо, да и вообще я узнал о том, что дама эта находится на борту моего судна, лишь спустя два дня после выхода в море; берега Египта к тому времени уже остались далеко позади.

— Вот как? — обронила я холодно, хотя горькая ярость переполняла меня. — И как же отреагировал святой Нут, обнаружив на борту эту женщину?

— Старец сильно изумился, госпожа, но что он мог поделать?

— А как поступил жрец Калликрат? Он пытался избавиться от нее?

— Нет, госпожа. Да и вряд ли такое было возможно, не бросать же ее за борт. Калликрат не сделал ничего, разве что беседовал с принцессой... По крайней мере, это все, что видел я.

— Хорошо, Филон, но где же тогда Аменарта сейчас? И где Калликрат? Я не вижу его тут.

— Госпожа, я не могу сказать наверняка, но полагаю, что ныне оба мертвы и гостят в царстве Осириса. Когда мы находились в море уже несколько недель, сильный шторм отнес нас к острову, лежавшему далеко от берегов, и под его прикрытием мы нашли убежище. То был весьма плодородный и красивый остров, населенный дружелюбным народом. Когда шторм утих и мы вновь вышли в море, чтобы продолжить путь, выяснилось, что ни жреца Калликрата, ни принцессы Аменарты на борту нет, а из-за сильного попутного ветра мы не могли вернуться на остров и отправиться на их поиски. Я расспросил матросов, и те рассказали мне, что эти двое ловили рыбу, их наживку схватила огромная акула и утащила обоих в море, — если это правда, то они наверняка утонули.

— И ты поверил этой басне, Филон?

— Нет, госпожа. Я сразу понял: морякам заплатили, чтобы они донесли ее до меня. Лично я думаю, что парочка сия отправилась к острову на одной из лодок местных жителей; может, они больше были не в силах выносить холодные взгляды Нута, а может, просто собирались набрать фруктов, по которым за время долгого плавания изрядно соскучились. Хотя второе предположение маловероятно: ведь местные жители и без того привезли нам очень много фруктов.

— Да уж, Филон, вряд ли эти двое предпочитали рвать плоды своими руками.

— Возможно, госпожа, им захотелось немного побыть на том острове. По крайней мере, я заметил, что принцесса предусмотрительно прихватила с собой все свои наряды и драгоценности, что вряд ли сделала бы, отправляясь на рыбную ловлю.

— Уверен ли ты, Филон, что часть своих драгоценностей она... э-э-э... скажем так, не передала тебе на хранение? Лично мне представляется подозрительным, что принцессе Аменарте удалось сперва попасть на борт твоего судна, а затем покинуть его — и проделать все это без ведома капитана.

Филон поднял на меня невинный взгляд и сказал:

— Вполне законно капитану судна принимать от пассажиров плату за провоз, и я не исключение. Но я не понимаю, почему Дочь Мудрости так гневается оттого, что грек и дочь фараона по воле случая остались на острове, где, возможно, один из них имел друзей.

— Разве я не страж чести богини? — ответила я. — И знаешь ли ты, что Калликрат прошел церемонию посвящения, присягнув в верности ей одной?

— Если так, Пророчица, то наверняка этот военачальник или жрец помнит сию клятву и относится к принцессе как к сестре или матери. К тому же богиня может сама постоять за свою честь, так стоит ли тебе тревожиться по этому поводу, Пророчица? И наконец, не исключено, что ныне эти двое уже мертвы и сами поведали обо всем Исиде в небесных чертогах.

Так он молол языком, добавляя новую ложь к старой, как умеют только греки. Я слушала, пока терпение мое не лопнуло, а затем произнесла лишь одно-единственное слово:

— Сгинь!

Филон покорно удалился... посмеиваясь про себя, как мне думается.

О, теперь я поняла! Учитель задумал убрать Калликрата подальше, чтобы впредь у меня не было даже возможности взглянуть на него. Капитан знал о планах старца, а от него проведала обо всем Аменарта. Втайне от Нута она подкупила Филона, уговорив спрятать ее на борту корабля, пока тот не удалится на приличное расстояние от суши. Не знаю, правда, участвовал ли в заговоре Калликрат, да и какая теперь разница? Важно иное. Аменарта появилась на судне и заманила в свои сети Калликрата, прежде поклявшегося порвать с ней, так что финал предугадать нетрудно. Нут разгневался на них обоих, и его гнев был так силен, что, когда представился случай, эти двое бежали на остров, намереваясь остаться там до тех пор, пока не смогут найти другое судно, дабы вернуться в Египет или отправиться куда-нибудь еще. Так я предположила тогда, и впоследствии догадки мои полностью подтвердились.

Я от души надеялась, что теперь обоих уже нет в живых, поскольку лишь смерть могла покрыть такой грех, и со своей стороны была, в общем-то, даже рада, что покончила наконец с Калликратом и со своей любовью к нему. И все же, сидя на троне, я в тот момент плакала, и душа моя возмущалась оскорблением, нанесенным Исиде, которой верно служила.

Или же я плакала по себе? Не могу сказать наверняка, знаю лишь, что слезы мои были горьки. А еще я чувствовала себя очень одинокой в этом странном и безлюдном месте. Но так повелел Нут, пославший меня в эту глушь, а его приказам я обязана подчиняться. Но где же сам святой старец, который, как поклялся мне Филон, по-прежнему жив и здоров? Почему он не пришел поприветствовать меня? Я закрыла глаза ладонями и швырнула свой дух Нуту со словами: «Приди ко мне, о Нут! Приди ко мне, мой любимый Учитель!»

Чу, голос! Хорошо знакомый голос ответил мне:

— Я здесь, дочь моя.

Я уронила руки. А затем открыла глаза, полные слез, и — о чудо! Передо мной, в белой мантии с золотым пояском, с белой как снег бородой, совсем дряхлый и одновременно вечный, стоял прорицатель и верховный жрец, мой Учитель. На мгновение мне подумалось, что я вижу его дух. Однако затем он пошевелился. Я услышала шорох белой мантии и поняла: передо мной Нут собственной персоной, не напрасно проделала я столь дальний путь.

Я поднялась с трона, я подбежала к нему, я схватила его истончившуюся руку и поцеловала ее, а он, пробормотав: «Дочь моя, наконец-то, наконец-то!» — подался вперед и коснулся губами моего лба.

— Как же далеко летели твои призывы, чтобы достичь меня в час опасности, — сказала я. — Вот, узри! Я повиновалась, я пришла, не колеблясь ни мгновения, не задавая вопросов. И здесь я в безопасности, потому что верю: сама богиня была со мной в том путешествии. Расскажи мне все, о Нут. Что это за место? Как ты оказался здесь и почему призвал меня к себе?

— Ну так слушай, дочь моя, — начал старец, усаживаясь рядом со мной на диванчик, похожий на трон. — Этот город называется Кор. Когда-то он был жемчужиной мира, как после него Вавилон, Фивы, Тир, а сейчас — Афины. Пришедшие из Кора люди еще тысячи лет назад, в темные, давно забытые времена, заселили Египет и другие страны. Но даже тогда его жители уже поклонялись Исиде, Небесной Царице, только называли они ее Истиной, которая в Египте известна под именем Маат. Затем поползло по стране вероотступничество, и многие из тех великих людей отреклись от чистой и доброй веры в Исиду, облаченную в покрывало Истины, в пользу Рицу, жестокого демона солнца. Они придумали себе нового бога, которому стали приносить человеческие жертвы, ну совсем как сидонцы Молоху. Да, они тысячами приносили в жертву мужчин, женщин и детей и даже научились поедать их плоть: сначала лишь во время священного обряда, а впоследствии — удовлетворяя свои аппетиты. Небеса все видели, и гнев их рос. О, Небеса наказали людей страшным мором, и те стали гибнуть тысячами, пока их не осталась всего лишь жалкая горстка. Кор пал от кары Божьей, как много веков спустя пал и Сидон.

— Обо всем этом потом, — нетерпеливо проговорила я. — Сперва скажи мне: как ты попал сюда? Много лет назад, отец мой, ты отплыл вниз по Нилу, дабы договориться с персами о выкупе храмов Египта. Однако миссия твоя, похоже, не увенчалась успехом.

— Да, Айша, так оно и было. Это оказалась всего лишь западня персов, поскольку вероломные огнепоклонники хотели схватить меня и взять мою жизнь в залог всех сокровищ Исиды. Благодаря хитрости и мастерству умелого моряка Филона, а также мужеству жреца по имени Калликрат, которого ты, возможно, еще помнишь спустя все эти годы, — тут он испытующе взглянул на меня, — я бежал, когда целая шайка злоумышленников попробовала заманить меня в ловушку. Однако путь вверх по Нилу был нам заказан; мы попытались пробиться на юг и далее плыли по великому Каналу фараонов, пока наконец после долгих блужданий и приключений не подошли к этой земле, потому что так было уготовано мне судьбой. Вспомни-ка, дочь моя по духу, я ведь говорил тебе: мол, чую, нам суждено расстаться на время долгое, но потом непременно встретиться вновь во плоти.

— Да, я хорошо это помню, — ответила я. — Равно как и то, что поклялась прийти к тебе в назначенный час.

— Я прибыл на эту землю, — продолжил Нут. — Однако Калликрату, греческому военачальнику, бывшему жрецом Исиды, достичь ее не удалось. По пути сюда он пропал.

— И пропал он не один, отец мой. Но историю сию мне уже поведал Филон.

— Верно, не один, а с той, что вынудила его нарушить свои клятвы. Будь уверена, дочь моя, я ничего не ведал о коварных планах принцессы или о том, что она пряталась на борту судна, однако Филон, полагаю, все знал. Богиня скрыла от меня правду: у нее наверняка были какие-то свои цели.

— Эти двое погибли или они по-прежнему живы, отец мой?

— Не могу сказать наверняка. Это также скрыто от меня. Для них лучше было бы умереть, поскольку рано или поздно месть за такое кощунство падет на голову одного из них, если не на обоих сразу. Да пребудет с ними мир. И может, они будут прощены! Во всяком случае, мне показалось, что эти двое любили друг друга, а поскольку любовь очень сильна, все, кому знакомо это чувство, не должны строго судить их. — И вновь изучающий взгляд старца скользнул по моему лицу.

— Расскажи мне, что произошло в Египте со времени его покорения Охом и бегства Нектанеба. Жив ли еще Ох, дочь моя? — спросил Нут после паузы, во время которой мы оба сидели, устремив глаза в пол.

— Нет, отец мой. Ох мертв, он пал от моей руки, вернее, при моем непосредственном участии. — И я поведала старцу историю о пожаре в храме Исиды, сожженном по моему приказу, и о гибели персов, осквернивших святыню.

— Великое деяние совершила ты, дочь моя, — пробормотал он, — однако при этом поступок твой жесток и страшен!

— Твоей душе придется выдержать это бремя, Пророк, поскольку именно твой голос мы слышали в храме, когда в последней надежде молили тебя о наставлении, и голос тот велел нам действовать. Сюда вместе со мною прибыли те, кто может подтвердить, что слышали твой голос, так же как и я сама.

— Возможно, дочь моя. Это правда, что в некий день, не так много лун назад, я как будто слышал, как ты, оказавшись в большой беде и страшной опасности, взываешь к Небесам. По указанию, прилетевшему ко мне неизвестно откуда, я мысленно ответил тебе: «Исполни и не бойся». Что именно ты должна исполнить, я не знал, хотя, признаться, мысль о том, что это имеет какое-то отношение к поджогу храма, и приходила мне в голову.

— Все так, Учитель. Что ж, по крайней мере, теперь Ох Артаксеркс с несколькими сотнями персидских разорителей перестали поганить землю и угодили прямиком в преисподнюю. Там пусть они и остаются вместе с Теннесом, Нектанебом и многими другими лжежрецами и недостойными царями. Позже мы с тобой побеседуем о них и обо всех их позорных деяниях. Но сначала скажи мне: почему я здесь? Чего ради ты вызвал меня из Египта? Чтобы спасти от смерти?

— Не только поэтому, Айша. Зачем мне удерживать тебя от великого блага смерти, в которой я вскоре присоединился бы к тебе? Мне было велено призвать тебя, чтобы теперь, когда Исида оставила Египет, ты смогла возродить ее веру в Коре, в древности бывшем ей домом родным; чтобы, пребывая здесь, ты еще раз сплотила верой этот народ с помощью Небесной Царицы, которая затем поведет его к величию и славе.

— Трудная и почетная задача, Пророк. Надеюсь, с твоей помощью я справлюсь, если боги даруют мне долгую жизнь и мудрость.

Он покачал головой и ответил:

— Не жди помощи от меня, поскольку жизненный путь мой наконец-то завершается. Разве не сказал тебе Филон, что я больше не вмешиваюсь в дела мирские и уже долгие годы живу отшельником в страшном месте, ютясь в голой пещере и всецело погрузившись в созерцание святых истин?

— Нет, отец, он не сказал мне почти ничего, — промолвила я удивленно.

— Теперь ты знаешь... Однако я должен возвращаться в свою келью, откуда пришел; там я дожидаюсь перемены, называемой смертью. Свою роль я уже сыграл, но у тебя еще много работы. Филон поможет тебе.

— Но почему ты живешь там, отец, почему оставляешь меня без наставлений своей мудрости?

— Потому что там я охраняю открытую мне давным-давно величайшую тайну в мире — секрет того, как человек может избежать смерти и жить на земле вечно.

Я изумленно воззрилась на собеседника, решив, что годы и постоянное воздержание лишили старца разума. И поинтересовалась:

— Но если это такая уж великая тайна, то почему ты сказал о ней мне, Учитель?

— Потому что должен был это сделать. Потому что хорошо знаю: если я не скажу, ты сама узнаешь ее и, не будучи предупрежденной, попадешь в западню — продолжая жить под солнцем, осмелишься облечь себя в одеяния бессмертия. Именно по этой причине я не призывал тебя в Кор, пока сие не было приказано мне дважды.

И тут новая мысль взволновала мою душу. Если это не сказка, если действительно на земле существовала чудесная «дверь», почему бы мне не шагнуть за нее и не стать такой же, как боги? Только, признаться, я не верила в правдивость его рассказа.

— Тебе наверняка приснилось это в одинокой келье, отец мой, — сказала я. — Но знай: если это не сон, если все правда, то я, Айша, непременно захочу набросить на себя облачение вечной жизни. Почему бы и нет, о Пророк?

— Потому, Айша, что любой человек, будь то мужчина или женщина, который осмелится вкусить этот запретный плод здесь, на земле, где смерть предопределена всем, тотчас войдет в ад.

— А я думаю иначе, Пророк Нут, я полагаю, что этот человек, будь то мужчина или женщина, обретет истинное величие и сделается правителем мира, — ответила я. Глаза мои сверкали, и грудь взволнованно вздымалась.

— Ты ошибаешься, Айша, ибо Небеса низвергнут любого смертного, дерзнувшего взобраться на эту роковую вершину гордыни. О, выслушай меня и очисти свою душу от безумного желания, которое, вижу я, уже охватило ее. Мне было предназначено раскрыть эту тайну тебе именно с этой, как я думаю, целью: чтобы ты могла проявить свое величие и отвергнуть ее — самую смертоносную взятку, какую только злые демоны когда-либо предлагали смертной женщине.

— А может быть, наоборот? И мое предназначение как раз заключается в том, чтобы принять сей дар, Учитель?

— Нет-нет! Ну подумай сама. Разве земной мир — подходящее место для бессмертия? К тому же тайна, мною охраняемая, есть лишь дух мироздания, но не дух бессмертия; секретная мощь, от которой берет свою силу наша Земля, но которая погибнет вместе с Землей, как и должно произойти в день, пока скрытый в глубинах времен. Поэтому отведавший из той чаши сделается не вечным, но лишь долго-долго живущим, однако все же обреченным однажды погибнуть одновременно с этим умирающим светилом. Он не избегнет роковой участи, а лишь отсрочит смерть, которая будет неизменно дожидаться, чтобы в конце концов сразить его. А он между тем должен будет стойко выживать в пустыне одиночества, наблюдая, как поколение за поколением рождаются и уходят на вечный покой; наряду с тем томимый, быть может, неисполнимыми желаниями, он станет испытывать их вечно и оставаться неудовлетворенным; он будет стоять, словно замерзшая скала посреди долины, — в облике человека, но будучи изгоем, однако по-прежнему ранимый людскими амбициями и стремлениями, ненавистью и надеждой, с ужасом ожидая того предназначенного Роком мгновения, когда Земля наша рассыплется и смерть поглотит все и вся.

Я стар и слаб, мой час вот-вот пробьет, я уже на пути к покою, который обрету на небесах. О Айша, у меня нет сил остановить тебя, и, если ты предпочтешь испить из этого кубка, моя слабая рука не сможет оторвать его от твоих губ. Но как человек, который выпестовал тебя и любил всем сердцем, как тот, кого боги наделили великой мудростью, я молю тебя отбросить сие великое искушение. Как истинно учит наша вера, душа твоя уже бессмертна и обладает уготованным ей на небесах домом. А потому не возжелай увековечить свою плоть, поскольку, если осмелишься совершить сие, Айша, я скажу тебе, что ты сделаешься всего лишь раскрашенной мумией в гробнице, внешне изображающей жизнь, но мертвой и холодной внутри. Поклянись же, дочь моя, что ты запрешь это знание в сердце своем и отбросишь яд от губ своих!

— Слова твои исполнены мудрости, — ответила я. — Ты говоришь словно человек, одухотворенный истиной, и, хотя я не даю никаких клятв, волю твою исполню. И все же скажи, отец, что это за тайна? Поведав мне так много, раскрой ее до конца, иначе я пойду туда и докопаюсь до истины сама.

— О дочь моя, близ этого древнего города, посреди горных утесов, глубоко в недрах скал горит странствующий огонь, который и есть дух мироздания, пылающее сердце, дающее миру жизнь. Однако огонь тот есть не просто огонь, но сущность бытия, и тот, кто искупается в нем, наполнится тою сущностью и проживет столько, сколько будет жить она.

— Но в таком огне можно погибнуть, — с сомнением проговорила я.

— Пожалуй, дочь моя, я предоставлю тебе самой поразмыслить над этим, дабы великий страх миновал меня. Но мы, главные слуги Исиды, не смеем скрывать правду друг от друга: поступив так, мы нарушим наши клятвы. Кроме того, в этом вопросе я говорю с тобой не своим голосом, но голосом той Силы, что могущественнее меня и к которой я сейчас стою так близко, как если бы мы с нею были единым целым. Поэтому перед твоими глазами я должен скинуть любые покровы, показав все как есть, а не так, как хотелось бы мне. Так вот, огонь тот не уничтожит смертного, который наберется мужества окунуться в него. Напротив, он подарит ему жизнь, а с ней — такую силу, красоту и мудрость, какие никогда не были уделом человека, рожденного от женщины. Также огонь наделит его такими страстями, таким отчаянием и безутешной кручиной, каких доселе не знавало сердце ни одного смертного... Вот она, правда. Не спрашивай меня, каким образом доверили мне хранить тайну сию и что это за голос, который глаголет моими устами. Минуту назад правда эта была лишь моим достоянием. Моим или, быть может, чьим-то еще. Теперь же она и твоя тоже, и потому я молю Божество, от которого мы пришли и к которому вернемся, чтобы оно дало тебе силы и даровало истинную мудрость: зная теперь все, отказаться от этого всего и, отказавшись от заманчивой награды долголетия, терпеливо пройти по тропе жизни, предназначенной для стоп человека.

— Ты покажешь мне тот огонь, Пророк?

— Да, если хочешь, ведь мне велено сделать это, — слабым голосом ответил Нут. — Впрочем, зачем смотреть на то, что непременно пробудит желание?..

И тут на старца навалилась усталость: внезапно осев на своем ложе, Нут лишился чувств и, не подхвати я его, непременно упал бы.

Три дня Нут пробыл в Коре. Мы подолгу беседовали, но к чудесной тайне почти не возвращались, словно по обоюдному согласию отложив эту тему на некоторое время. И без того нам было о чем поговорить. Я рассказала Учителю обо всем, что произошло в Египте, где он много лет назад оставил меня, чтобы отправиться вниз по Нилу и никогда уже не возвращаться обратно. Я поведала старцу, как неукоснительно исполняла его приказы и, даже окруженная врагами, все это время сохраняла веру Исиды в ее храме, отмечая в положенное время праздники богини, хотя ни разу и не осмелилась покинуть стены святилища.

— Выходит, Айша, — заключил Нут, когда я закончила свой рассказ, — в то время, как я был отшельником здесь, в Коре, ты была отшельницей в Мемфисе. Что ж, каждый из нас послужил богине по мере сил своих, и, быть может, она воздаст нам обоим по заслугам нашим, кои, несомненно, весьма скромны. Что ж, теперь я завершил свою миссию, а тебе много всего предстоит сделать, ведь ты еще полна сил, хотя уже и оставила юность позади.

— Да, — ответила я, тяжело вздохнув. — Вот и вступила я в средние лета, юность моя пролетела в служении Небесам. Но что же Небеса дали мне взамен после пережитых страданий? Лишь это — дикую, пустынную землю, разваленную страну варваров, которую я должна возрождать заново. Мне придется восстановить зачахнувшую веру, собрать этих варваров в армии и выучить их, ввести новые законы и заставить народ им повиноваться, сражаться с врагами и возделывать земли, строить корабли и налаживать торговлю, собирать доходы и по-хозяйски распоряжаться ими — словом, трудиться безостановочно день за днем, позволяя себе лишь краткий отдых ночью, дабы утром вновь вернуться к тяжким заботам. Здесь, под небом чужим, я должна быть одновременно верховной жрицей, полководцем, законодателем, судьей, зодчим, земледельцем и царицей. Я обречена жить тут без твоего совета, без друзей, без любви, без детей, что позаботятся обо мне в старости или бросят горстку земли в мою могилу. Вот какую долю богиня Исида уготовила своей верной жрице Айше в уплату за все ее устремления.

Так говорила я, не скрывая горечи, однако Нут возразил с мягкой улыбкой:

— А по-моему, дочь моя, все не так уж и плохо. Ты расчетлива и вдумчива и можешь создать тут сызнова буквально все по своему собственному замыслу. Ты любишь власть, и здесь она будет абсолютной у тебя, царицы, не терпящей возражений. В этом краю никто не посмеет сказать тебе «нет». Ты ненавидишь соперников, предпочитающих править единолично, и здесь их не будет. Ты, посвятив себя богине, желаешь жить в целомудрии и безбрачии, и ни один царь или какой-либо иной мужчина не заявится сюда, замышляя завоевать твою красоту. К тому же ты когда-то мечтала сообщаться с Природой и тем Божеством, что дает ей начало: сей далекий пустынный край и есть тот самый дом Природы, и в одиночестве Божественное становится ближе страждущим душам. Воистину благодарной Небесам должна быть ты — чьи молитвы услышаны и исполнены. Ибо, исполнив свою миссию, ты получила все, чего добивалась: ныне амбиции твои удовлетворены и в святой тиши, столь полезной после продолжительных невзгод и тяжких трудов, ты спокойно сойдешь в могилу... Скоро, очень скоро ты станешь такой же, как я, и, когда придет тот день, в пустой и темной келье ты в терпеливом созерцании будешь дожидаться конца, а с ним и тех новых дерзаний, которые могут быть назначены тебе в другом месте. Ибо существование наше, будь уверена, Айша, есть лестница вверх, по которой, оскальзываясь и набивая себе шишки, мы должны карабкаться ступенька за ступенькой.

— А когда мы достигнем вершины — что тогда, Учитель?

— Не ведаю, дочь моя, но знаю точно: если мы упадем на самое дно, то должны вновь начать взбираться по тем же ступеням, только на этот раз ступени будут увиты терниями.

— Похоже, твою келью отшельника не назовешь домом радости, отец мой.

— Не назовешь, дочь моя. Это дом скорби и покаяния. Радость лежит за его пределами. Таковы философия жизни и учения всех религий. Скорби — и впоследствии возрадуешься. Возрадуйся — и впоследствии станешь скорбеть.

— Ну до чего же грустная философия, Пророк, а уроки твои — ну в точности как те, которые учат рабы под кнутом.

— Да, Айша, однако сие нужно терпеть, как, если бы могли говорить, непременно сказали бы тебе сейчас и Теннес, и Ох, и Нектанеб.

Устало и монотонно говорил Нут — постаревший и подряхлевший, сделавшийся похожим на сухую оболочку человека, жизненная сила в котором зачахла, как в бесплодном орехе, который, будучи посеян в землю, не даст ростка. И в конце концов, утомленная этой меланхоличной беседой, я задумалась об Огне жизни, неустанно бушующем под обителью Нута, об Огне, который дарует неувядающие красоту, юность, славу и власть тому, у кого достанет веры и мужества пренебречь всеми его ужасами.

На следующий день я проводила Учителя к его уединенному приюту, по тишине и спокойствию которого старец заметно соскучился: даже ради меня, которую любил больше всего на свете и общением с которой наслаждался, Нут не смог бы задержаться еще хотя бы на час.

После трудного путешествия нас наконец-то доставили в паланкинах на край огромной пропасти: необъятной стеной она опоясывала долину Кор, словно высеченная титанами во времена Сотворения мира. Мы взобрались в расщелину гигантской стены и прошли в скрытую седловину в скале, невидимую снизу. Вдоль этой седловины мы проследовали к зеву пещеры. Здесь я заметила много снеди: жители этой страны почитали Нута как пророка, а потому снабжали съестными припасами. Сопровождавшие нас зажгли факелы, ибо путь через пещеру предстоял долгий и трудный. Наконец мы оказались на самом краю жуткой расселины. Где-то очень-очень высоко над нами виднелась полоска синего неба, а внизу зияла черная бездна. В расселину, по которой сверху вниз с ревом и завыванием неслись ветры, вдавалась гигантская каменная шпора, и конец ее терялся в темноте. Я с сомнением взглянула на этот выступ и поинтересовалась:

— Где же твое жилище, Нут, и какая дорога ведет к нему?

— Я живу там, в темноте, дочь моя, — ответил с улыбкой Нут. — А вот и дорога, по которой те, кто навещают меня, должны пройти. — Старец показал на скальный выступ, который заметно подрагивал, сотрясаемый ревущим ветром, и добавил: — Моим стопам она хорошо знакома, к тому же я знаю, что на ней, как и везде, мне ничто не грозит. Но если ты боишься шагать по этой тропе, поверни назад, пока еще есть время. Да-да, быть может, для тебя будет все же лучше вернуться.

Я посмотрела на дрожащую скалу, затем окинула взглядом Нута.

«Как он только мог такое предложить? — подумала я. — Неужели Айша, которая не боится ни людей, ни демонов, испугается пойти за этим хилым старым жрецом, куда бы тот меня ни повел? Никогда не бежала я от опасности, даже если она сулила мне гибель».

И я посмотрела Учителю в лицо и ответила:

— Не будем терять времени понапрасну, ибо холодно стоять на ветру. Я пойду первой. Филон, следуй за мной и не отставай.

Филон, сопровождавший нас в этом путешествии, изумленно взглянул на меня, но, как человек смелый и к тому же моряк, привыкший к опасностям, не сказал ничего.

Мгновение Нут медлил, глядя вверх: то ли вознося молитву, то ли по какой-то иной причине. Затем, спросив Филона, как скоро Ра скроется за западным утесом, и получив ответ, что времени до захода солнца осталось приблизительно минут пятнадцать или двадцать, Учитель двинулся вперед, безбоязненно шагая по уступу. Я последовала за ним, Филон замыкал шествие.

Очень страшным был тот отрезок пути, ибо двигались мы в неверном свете, который по мере нашего продвижения в бездну становился все слабее, пока наконец все вокруг не окутал мрак. Более того, каменный выступ продолжал сужаться, а трепавшие нас яростные порывы ветра как будто наращивали силу.

Однако мы продолжали идти, опираясь на ветер, и постепенно я почувствовала нечто сродни ликованию, как это всегда бывает со мной в минуту грозной опасности: сердце мое вдруг наполнилось отвагой, без следа растопившей страх. Я буду сражаться с силами стихии, как сражалась с враждебными, вожделевшими меня царями и побеждала их. А может статься, я уже тогда ощущала издалека дыхание Божественного огня, что горел внизу, — не могу сказать наверняка. Однако хорошо помню, что к тому моменту, когда я достигла конца того жуткого каменного языка, меня переполнял дикий восторг и я едва не рассмеялась, наблюдая за Филоном: капитан неуверенными шажками крался следом за мной и шептал молитвы — то Исиде, то греческим богам, которым он поклонялся в детстве.

Наконец мы приблизились к концу выступа, вонзившегося в темное пространство, и почти сразу же небо над головой погасло, оставив нас в полной темноте. Я села на сотрясающийся камень, держась за Филона, который сделал то же самое, и прокричала на ухо Нуту, опустившемуся на колени рядом с нами:

— Что теперь? Будь добр, объясни поскорее, иначе нас вышвырнет отсюда, как камни из пращи!

— Держитесь крепче и ждите, — ответил Нут.

Так мы и сделали — ждали на холодной шершавой скале, крепко держа друг друга за руки. Затем внезапно случилось чудо: откуда ни возьмись мощный луч красного света, несомненно от заходящего солнца, ударил прямо в нас через некую брешь в скалах напротив. Да, свет пронзил нас насквозь, как разящий меч, и показал картину во всей ее полноте. А именно: нас самих, скорчившихся на краешке каменного языка между двумя черными безднами; бесконечное пространство под нами; бесконечное пространство над нами, простирающееся к единственной звезде, сверкавшей на темном небе. А еще, не более чем в четырех шагах от края, мы увидели огромный трясущийся и дрожавший валун, который соединялся с нашим каменным языком узеньким деревянным мостиком, явно переброшенным рукой человека. Мостик этот то приподнимался, то резко опадал и качался всякий раз, когда огромный камень на его дальнем конце дрожал.

— Быстрее за мной, пока свет не угас! — крикнул Нут, ступая на мостик, и, достигнув вершины раскачивавшегося камня, встал там, подсвеченный огнем заката. Старец в тот момент напоминал призрака, которого я видела на лбу каменной головы эфиопа у входа в гавань.

Я повиновалась и присоединилась к Учителю, а Филон последовал за мной.

В быстро сгущающейся темноте мы спустились по лестнице, грубо высеченной с наружной стороны дрожащего камня, и неожиданно очутились в келье. Внезапно она осветилась, и я увидела, что лампу держит в руке карлик — загадочный и мрачный. Что это было за существо и откуда — не знаю, но, думаю, дух, какой-нибудь гном из подземного мира, назначенный силами, что правили в том темном месте, исполнять желания святого Нута, их и моего господина.

Любопытно, что ни мне, ни Филону никак не удавалось разглядеть лица того существа. Даже когда карлик двигался рядом с нами, оно всякий раз попадало в тень или оказывалось закрытым чем-то наподобие вуали. Тем не менее этот человек — или гном, или призрак — был хорошим слугой, потому что в пещере отшельника (вернее, в пещерах, поскольку их было несколько, сообщавшихся одна с другой) все оказалось готовым к нашему приходу: горел огонь, на столе была выставлена еда, а во внутренних пещерах разобраны постели — каждая в отельной маленькой келье.

Наружная пещера была также до известной степени обставлена, и я заметила стоявшую в нише маленькую статуэтку Исиды. Я хорошо ее помнила еще с юности: когда мы в былые годы путешествовали вместе с Нутом, то всякий раз, собираясь в дорогу, он брал статуэтку с собой. Вот и здесь не пожелал с нею расстаться. Учитель рассказывал, что фигурка сия могла говорить и всегда давала ему советы в часы сомнений и бед и что от этой магической вещи он набирался великой мудрости. Так ли это было на самом деле, не ведаю, потому что, признаться, сама ни разу не слышала, чтобы эта рукотворная Исида говорила. Но правдой было то, что старец ей молился. Статуэтка была очень древней, и он ценил ее больше всего золота и драгоценностей на земле. Теперь она стояла здесь, как прежде в доме моего Учителя в Озале, на острове Филы, в Мемфисе, на корабле «Хапи» и еще во многих других местах, однако сейчас, в этом жутковатом жилище, мне показалось странным вновь увидеть ее знакомое лицо.

— Поешьте, — предложил Нут, — а потом поспите, ибо вы устали.

Мы с Филоном перекусили, а затем улеглись на свои кровати во внутренних пещерах и заснули. Последнее, что увидели мои глаза, прежде чем я закрыла их, был белобородый старец Нут, напоминавший больше духа, чем человека, преклонивший колени перед священной фигуркой Исиды.

Не знаю, как долго мы спали, но наверняка прошло несколько часов, поскольку, когда проснулись, увидели, что карлик со скрытым по обыкновению лицом накрывает на стол во внешней пещере. Там же, благодаря свету лампы, я увидела Нута, по-прежнему молившегося статуэтке Исиды, словно он все это время так и не поднимался с колен, что, впрочем, не исключено: Учитель был уже не таким, как другие люди. Странным показалось мне это зрелище, особенно в таком жутком месте, и оно также не оставило равнодушным Филона, как моряк позже признался мне. Я чувствовала, что здесь мы находимся на самом дальнем рубеже мирских дел.

Я направилась к Нуту, и, заметив это, Учитель поднялся с колен, поприветствовал меня и спросил, хорошо ли я отдохнула.

— Не хорошо и не плохо, — ответила я ему. — Я спала и видела множество странных снов, но как истолковать их, не знаю. Сны поведали мне и о прошлом, и о будущем, но суть их в том, что я как бы увидела себя со стороны — живущей в одиночестве из поколения в поколение в пещерах, как ты нынче.

— Да уберегут тебя боги от такой судьбы, дочь моя! — Нут явно обеспокоился, услышав сие.

— Но тебя-то они не уберегли, святой отец! О, как ты можешь жить здесь, в этой страшной темной пещере, вокруг которой неумолчно завывают ветры, в компании лишь своих мыслей и безмолвного карлика? Как нашел ты это место, почему очутился здесь и как пришла тебе в голову мысль избрать эту нору для обители отшельника? Признайся откровенно, ведь даже от меня ты скрыл половину правды. Я теряюсь в догадках, скажи мне все, ведь я пойму тебя.

— Так слушай, Айша. Когда мы с тобою впервые встретились в Аравии, я уже был очень стар, намного пережив отведенный человеку срок на земле, разве нет? А до этого времени много лет служил верховным жрецом и пророком Исиды в Египте, а также был главным магом этой страны. Однако родился я не в Египте, и нечасто глаза мои видели Нил, пока мне не минуло шестьдесят.

— Откуда же ты родом, отец?

— Отсюда, из Кора. Я последний отпрыск царей-жрецов, которые правили в Коре до поры великого вероотступничества и удара меча Господня. Святые люди, бывшие моими прародителями, передавали по наследству тайное знание, о котором я рассказал тебе. Таков был наш обычай: когда годы начинали брать свое, следовало удалиться в эту гробницу и здесь, став Хранителем огня, дожидаться кончины. Каждый из моих предков под строгими клятвами передавал своим наследникам сие тайное знание. Так, дочь моя, секрет и перешел в свою очередь ко мне, потому что мой дед рассказал его моему отцу, а тот нашептал сыну. В ту пору, когда еще был жив мой дед, богиня Исида, преследуя какой-то свой умысел, который, думаю, я сейчас постиг, отозвала меня из этой пустынной страны в далекий Египет, чтобы там служить ей. Разумеется, я смиренно подчинился. Вновь она позвала меня уже в Аравию и там передала тебя под мою опеку, продлившуюся несколько лет. В третий раз Исида призвала меня назад в Кор, и я отправился сюда вместе с Филоном. Здесь я нашел своего деда мертвым, и его сын, мой отец, умер вслед за ним, и обитель Хранителя огня опустела. Поэтому, оставив Филона командовать племенами варваров, которые селятся вокруг руин покинутого Кора, я, как из поколения в поколение поступали мои предки, пришел сюда, чтобы нести службу и... умереть.

— Забыв обо мне, кому оставляешь ты тяжкое бремя, о отец мой в Исиде, — горько проговорила я.

— Нет, Айша, я не забыл о тебе, и ты знала, что в назначенное время мы должны встретиться вновь, верно? Всегда в своих молитвах я наблюдал за тобой и охранял тебя, а о многих твоих трудностях и бедах узнавал из снов. Во сне я услышал твою просьбу о наставлении и послал тебе такой ответ, какой мне было приказано. И отправить за тобой в Египет Филона мне тоже повелели свыше. И вот ты стоишь здесь передо мной в моем убежище отшельника, а я рассказываю тебе все это, потому что минувшей ночью, пока я молился, а ты крепко спала, узнал, что говорить нам с тобой больше не суждено. Час мой близок, и, поскольку я не оставил после себя кровного наследника, тебе, дочери моей по духу, я передаю свою мудрость и великую тайну. Как только дыхание оставит меня, Айша, ты унаследуешь пост Хранителя огня; когда же годы одолеют тебя — именно здесь ты и закончишь свои дни.

— Вот как? — в смятении проронила я, оглядывая мрачные стены пещеры и слыша неустанный рев бури, доносившийся снаружи.

— Да, Айша, все обстоит именно так, поскольку это высший долг, возложенный на твою душу, исполнив который она обретет крылья, чтобы вознестись на небеса. Знай, что ни один Хранитель огня никогда не входит в огонь. Он смотрит за ним, но не более того, а в случае угрозы замуровывает его навеки от взгляда человека. Слушай, я скажу тебе, как сие сделать! — И, наклонившись, Нут прошептал мне в ухо некие слова, а затем показал тайные знаки.

Я все это услышала и увидела, я смиренно склонила голову. Но затем спросила:

— А если Хранитель огня все-таки войдет в огонь, что тогда, отец?

— Не знаю, дочь моя, — ответил он с ужасом. — Полагаю, тогда огонь станет его хранителем, ужасным хранителем, который в конце концов и погубит своего неверного слугу. Большего сказать не могу. Слыхал я, кое-кто пытался вдыхать его естество, однако сделать то, что ты сказала, прежде еще не осмеливался ни один из моих предков.

— Две ночи назад ты поведал мне, о Нут, что огонь этот дарит молодость, красоту и несчетные дни жизни тому, кто в нем искупается. Но ежели никто не входил в него, то как ты узнал об этом?

— Я просто знаю, что это так, Айша. К тому же я не говорил, что вообще никто не входил в него. Быть может, есть существа, ныне известные миру как боги или демоны, которые, скорее по воле случая, чем по желанию своему, пробовали испить из этой чаши. Быть может, тот, чью тень ты видела на каменной голове эфиопа, когда-то в былые времена остановился на мгновение у него на пути. Как бы то ни было, повторю: я сказал тебе правду. Хочешь верь, хочешь не верь, но больше не расспрашивай меня и, главное, — не смей даже пытаться разгадать тайну бессмертной плоти.

— Хотя бы позволь мне взглянуть на то, что я должна охранять, — попросила я.

— Да, разумеется, ты увидишь огонь, — кивнул Нут. — Именно за этим я и привел тебя сюда, жрица Исиды и Дочь Мудрости, ибо не думаю, что, когда увидишь ты его красное пламя, тебе захочется искупаться в нем. А сейчас поешь и собирайся в путь.

Некоторое время спустя Нут, Филон и я покинули пещеру. Каждый из нас нес зажженную лампу. Облаченный в темный плащ старец показывал путь: в одной руке лампа, а в другой — длинный шест, наподобие тех, какими пользуются пастухи на горных склонах. Необычно выглядел Нут: худое лицо с полупрозрачной кожей, блестящие, широко распахнутые глаза, напряженно всматривающиеся в темень, и длинная седая борода, белеющая, словно снег на фоне его черного плаща, — скорее дух, чем человек, или Харон, ведущий тени умерших к лодке, на борт которой все — и даже я, Айша, — должны взойти, когда пробьет последний час. Никогда не забыть мне, с каким выражением лица Учитель искал на небосклоне и нашел звезду, ведущую к усыпанному битым камнем склону, что уходил далеко вниз, к узкому проходу возле его подножия. Миновав проход сей, мы неожиданно очутились в удивительном месте.

Это были залы или пещеры — настолько огромные, что люди казались муравьишками, ползущими через их необозримые просторы: ни стен, ни потолков разглядеть нам не удалось.

Мы прошли два таких зала — звук наших шагов отдавался эхом в пугающей тишине — и приблизились еще к одному проходу.

— Оставайся здесь, — велел Нут Филону, — и жди нас, поскольку тебе не разрешено смотреть на то, что лежит дальше. Мы отправляемся туда, где людям находиться смертельно опасно. Случись так, что мы не вернемся через три часа, возвращайся назад в мир и скажи, что боги забрали к себе Пророка Нута и верховную жрицу Айшу.

И вот Филон, из глаз которого мигом улетучилась неизменная жизнерадостность, без особого желания сел на камень и стал ждать; я заметила, что приключение сие было ему не по душе, ибо моряк очень тревожился за безопасность нашу — тех, кого он очень любил.

— Не бойся, — шепнула я ему. — Еще далек тот час, когда Айша упадет созревшим плодом с Древа жизни.

— Молюсь об этом, Дитя Исиды, — ответил Филон. — По мне, так мы спустились в царство Аида, где наверняка компанию мне составит моя тень. Однако будь осторожна, ибо я не знаю, куда этот призрак ведет тебя. — И он глянул на высокую фигуру Нута, шагающего с лампой в поднятой руке к туннелю, которым оканчивалась эта пещера.

Я последовала за Учителем, также держа в поднятой руке лампу, хотя сейчас она была бесполезна: темноту разбавлял загадочный розоватый свет. Впереди быстрой тенью маячил Нут, и я шла за ним к источнику света и туда, где был заключен в темницу гром, словно ветры в эоловой арфе; да-да, то было место, наполненное сиянием и ревом, хотя откуда они здесь, догадаться я не могла.

Мы вошли в очередную пещеру, не такую просторную, как предыдущие; пол в ней был устлан мельчайшим белым песком.

Она была пуста, за одним лишь исключением... На песке лежало высохшее тело — жуткое маленькое тело человека, когда-то бывшего мужчиной или женщиной. Чье оно и как сюда попало, я так никогда и не узнала: пораженная чудесами, последовавшими далее, я просто забыла спросить об этом Нута. Быть может, какой-нибудь охотник за священным огнем, живший тысячу или десять тысяч лет назад, погиб от ужаса при виде чуда, или, может быть, того нечестивого искателя принесли в жертву боги либо люди. Однако даже тогда мне показалось зловещим то обстоятельство, что первым, что увидела я в этом страшном месте, оказался сморщенный комочек мертвой плоти, лежащий здесь в вечном одиночестве, в то время как вокруг резвился неудержимый Огонь жизни вечной.

Пещеру заливал свет, напоминающий горячие вечерние зори в Ливии. Также ее наполняли отдаленные раскаты грома — похожий рокочущий звук производят железные колеса тысяч боевых колесниц, несущихся в атаку по каменистой равнине. Свет сей все разрастался, набирая силу, и его пронизывало множество разноцветных молний, вспыхивавших то там, то здесь; громы уже сливались в оглушающий рев, — казалось, неземные колесницы летят прямо на нас.

— На колени! — прокричал мне в ухо Нут. — Огонь уже близко, бог идет!

Я упала на колени; рука моя невольно оперлась на маленькое высохшее тело, и — ну и ну! — от моего прикосновения оно рассыпалось в прах. Только что было — и вот его уже нет; ухмыляющееся сморщенное лицо-маска исчезло, не осталось ничего, за исключением одного-двух локонов вьющихся волос, явно женских. А затем случилось чудо. Передо мной вырос вращающийся столп изумительной красоты, яркий, многоцветный, бушующий и ревущий, как миллион разъяренных быков. Мне показалось, что он обрел форму тела могучего мужчины, а из-под его сверкающего шлема прямо на меня смотрели тигриные, похожие на изумруды глаза. Руки у него были кроваво-алые, и эти прекрасные руки тянулись ко мне, словно в стремлении прижать меня к своей пылающей груди. Это было ужасно и вместе с тем потрясающе красиво. Никогда прежде не видела я такой красоты — ни на закате, ни на восходе солнца, ни на картине, ни в иступленном упоении битвы.

Этот могучий бог Жизни, казалось, взывал к жизни, что теплилась во мне, как царь к своему подданному, как господин к своему рабу, — меня неудержимо потянуло ему навстречу, и я даже наполовину поднялась с колен, но Нут вовремя схватил меня за руку.

— Не смей! — последовал его суровый окрик; и, рухнув на песок, я спрятала в ладонях лицо.

Долго ли я так лежала, не могу сказать: неизведанный, необъяснимый восторг опьянил, закружил меня, и я потеряла счет времени. Это могло длиться минуту, а могло и час — повторю: я не знаю. Когда я вновь подняла глаза, огонь ушел, бог спрятался в свое тайное святилище, хотя пещера по-прежнему освещалась розовым светом.

Нут за руку вытащил меня оттуда. Снаружи мы нашли Филона — трясущегося, с побелевшими губами. Все вместе, медленно и с большим трудом, мы полезли вверх по склону назад, в убежище отшельника под качающимся камнем. Здесь мы остановились передохнуть. Некоторое время все молчали. Затем Нут потянул меня за руку в сторону и сказал:

— Айша, я показал тебе то, что было велено свыше. И при виде пылающей неземной силы тебя охватило искушение настолько сильное, что, не случись меня рядом, ты бы, наверное, уступила ему, забыв все мои предостережения и молитвы. И сейчас я вновь заклинаю тебя: храни огонь, когда придет твой срок, но больше никогда не смотри на него, — хоть ты и сильна во всех других отношениях, в этом я чувствую твою слабость. Пока жив, я, конечно же, не позволю огню притянуть твой взгляд, уж скорее призову богиню сократить нить твоей жизни и забрать тебя к себе.

Я покорно склонила голову, но не дала ответа, да Нут его и не просил.

Что произошло далее? О! Я помню, что мы отведали еды, несомненно приготовленной загадочным карликом. А потом Нут выглянул из двери своей кельи и попросил нас поторопиться и без промедления отправиться в обратный путь, поскольку момент заката, который приносил с собой падающий луч, близился, а нам еще предстояло переходить мостик, а до того — миновать самую узкую часть каменного выступа. Взяв в руки зажженные лампы, мы последовали за Нутом к дрожащему камню, на котором скрипели и качались брусья мостика. Здесь Нут заключил меня в объятия, благословляя и прощаясь, и, хотя старец не сказал этого, я почувствовала его уверенность в том, что на земле наши души разделились навсегда; да, уверенность Учителя была настолько сильна, что по бледным щекам его покатились слезы.

Затем внезапно луч, так похожий на меч, пронзил темноту, мы с Филоном пересекли мост и, пока луч не угас, быстро перебрались по каменному языку, на котором, уж не знаю почему, все страхи внезапно оставили меня.

Когда луч стал терять силу, я обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на Учителя. Таким и запечатлелся он в моем сердце — словно бы облаченный в огненную мантию, как, согласно нашей вере, выглядят посланники Исиды, Небесной Царицы. Да, там стоял он, сцепив пальцы рук и подняв глаза, словно забывшись в молитве. Затем луч угас, как лампа, которую задули, и пала темнота, и поглотила она Нута.

Мы благополучно выбрались в долину и ночью вернулись в Кор. Паланкины раскачивались: рабы, чьи плечи сгибались под их тяжестью, негромко затянули на непонятном языке песнь, от которой клонило в дремоту, однако сон не касался моих век своей волшебной палочкой. Я не могла забыться, ибо душа моя маялась в жаркой бессоннице. О, что же за чудо увидела я нынче? Да ведь это самый что ни на есть кладезь, источник, спрятанный от человечества, который пылает в утробе земной! Но если это правда, то почему Нут говорит о нем так, словно это источник смерти? Почему старец запрещает мне отведать из его кубка? Быть может, потому, что не жизнь, но смерть обитает в том пламени, о чем и намекнуло то маленькое истлевшее существо, мужчина или женщина, рассыпавшееся от моего прикосновения?

Ответов на упомянутые вопросы я не знала. Однако не сомневалась: с этого самого времени я была помолвлена с богом огня и однажды непременно придет день, когда я почувствую на своем челе его обжигающий брачный поцелуй.

Когда на заре мы прибыли в Кор, я взмахом руки подозвала Филона и сделала ему знак молчать, который он, будучи посвященным, хорошо знал: отныне и навсегда ни единое слово об этих тайнах не должно сорваться с губ его. В любом случае опасаться мне было особо нечего, поскольку Филон не видел самой великой из них — лишь издали слышал рокот вращающегося столпа пламени.

Затем с новой энергией, будто вдохновленная дыханием огненного бога, я приступила к своим повседневным обязанностям — возрождению погибшего народа и утраченной священной веры.

«Пусть все будет, как будет, — рассуждала я тогда. — Стоит ли сетовать на судьбу, коли она распорядилась так, что мне суждено ваять из воды или зыбучего песка, а не из камня или огнеупорной глины?»

«О судьба, — вопрошаю я теперь, — почему ты столь несправедлива ко мне? О любовь-погубительница, зачем ты сделала меня своим орудием, коим повергаешь в прах Исиду и саму веру ее?»

А вскоре после этих событий появился Калликрат. Когда же именно сие произошло? Полагаю, совсем скоро, хотя для того, кто прожил более двух тысяч лет, время как мерило теряет свою значимость.

Я отправила Филона на побережье налаживать с соседями добрые отношения и торговые связи, рассудив, что в этом изобильном краю, дикий народ которого был отдан мне в рабство и уже глядел на меня как если и не на богиню, то на дух ее во плоти, вернувшийся к ним с небес, можно будет создавать немало всего, что будет востребовано многолюдными племенами Ливии. Спустя некоторое время Филон вернулся из своей поездки и был тотчас допущен ко мне. Капитан доложил обо всем том, что он сделал, а также рассказал, чего ему пока сделать не удалось. Я похвалила и поблагодарила своего помощника, а затем знаком отпустила. Он чуть замешкался, а потом вдруг сказал:

— Дитя Исиды, ты, наверное, будешь рада узнать, что вернулся я не один.

— Ну разумеется, Филон, ведь в твоей команде немало людей.

— Я хочу сказать, Дитя Исиды, что вместе с ними прибыли сюда также и те, с кем я не отправлялся в путь.

— Несомненно, ты привез с собой посланцев от жителей побережья, — проговорила я без особого интереса.

— Нет, — покачал он головой. — Я взял на борт судна странников из Египта, которые бродили среди тех жителей: они, как я понял, потерпели кораблекрушение и пребывали в плачевном состоянии.

— Странников из Египта? И сколько же их, Филон?

— Всего девять, Пророчица, хотя большинство из них слуги.

— Хорошо, Филон. Добрая весть для меня, ведь мне приходится подолгу жить в одиночестве, и я с радостью поговорю с египтянами. Наверняка у них есть новости о том, что происходит на Ниле. Окажи этим людям самое щедрое гостеприимство, предоставь все, в чем они нуждаются, и завтра, после утренних церемоний, приведи их ко мне. Сегодня уже слишком поздно, и они наверняка устали.

И вновь моряк помедлил в нерешительности, затем поклонился и вышел, оставив меня в недоумении: мне показалось, что Филон вел себя довольно странно. Но, отдав приказы, я их не меняю. И все же, когда я улеглась спать, меня вдруг охватил необъяснимый ужас. Я почувствовала, что зло накрыло меня тенью черных крыльев; что я вот-вот встречусь с кем-то, кого видеть не желаю; что неведомый злой рок поймал меня в свои сети, и вот я лежу, беспомощная, подобно тщетно сопротивляющемуся гладиатору, на которого ретиарий уже накинул свою сеть и приставил к его горлу трезубец. Так зачастую надвигающаяся беда бросает свою холодную тень на наши смертные сердца — они содрогаются от прикосновения, которое чувствуют, но не могут толком распознать.

Может, я скоро умру, подумалось мне, вдруг смерть уже заключила меня в ледяные объятия и в темном углу этой комнаты убийца сейчас сжимает в руке кинжал, готовясь пронзить мне грудь? А такое запросто может случиться в этой варварской стране, среди дикарей-людоедов, на чьи шеи я поставила свой каблук. Вновь посетила меня мысль о том, что духи умерших в древности правителей, чье место я заняла, охотятся за мной, недовольные тем, что чужестранка узурпировала власть.

Затем мне пришел на ум Теннес, пронзенный мечом мести и догадавшийся, что это моя рука направила оружие. И вспомнился Ох Артаксеркс в тот момент, когда яд начал сжигать его внутренности, как вскоре огонь спалит его и всех его приспешников. Наверняка Царь царей понял, что это я, оскорбленная и разъяренная жрица, отравила вино в кубке и разожгла губительный огонь. Да, все эти воспоминания вдруг заклубились вокруг меня, поднимаясь черными тучами на небосклоне моей жизни и угрожая его затмить... И я замирала от ужаса, не понимая его причины.

Затем мысли мои обратились к сегодняшнему рассказу Филона о потерпевших кораблекрушение незнакомцах, которых он спас и привел сюда, чтобы оказать несчастным помощь. Кто же эти странники, гадала я. Может, убийцы, спрятавшиеся под личиной нуждающихся? Злодеи, намеревающиеся убить меня и освободить мой дух остриями своих кинжалов, дабы он больше не мог наблюдать за ними здесь, на земле? Однако насколько близоруки, а порой слепы глаза нашей смертной плоти! Ни разу не пришла мне в голову мысль о том, что теми странниками могли оказаться грек Калликрат и его возлюбленная Аменарта, некогда принцесса Египта, — женщина, которую страсть и ненависть сделали моим врагом.

Хоть и беспокойный, но сон все-таки пришел ко мне. Я пробудилась, когда высоко поднявшееся летнее солнце уже вовсю заливало двор храма своими горячими лучами. Я встала, и, поскольку в тот день был праздник, служанки облачили меня в подобающие верховной жрице Исиды одеяния и увешали священными драгоценностями и символами.

В этом величественном наряде меня провели к трону, который я приказала установить на внутреннем дворе с колоннами, напротив укрытой покрывалом прекрасной статуи Истины, стоящей на вершине мира, которую в давно забытые дни изваял какой-то одаренный богами творец. Здесь мы пышно отправляли наши праздничные службы, как когда-то в Египте, хотя верховных жрецов и певчих, увы, было совсем мало, равно как и паствы — наполовину обращенных дикарей, медленно выкарабкивающихся из тьмы своих варварских обрядов обратно, к святому причастию богини.

Служба завершилась, звон систра утих, благословения были розданы, а с ними — и отпущения грехов.

Прихожане разошлись, лишь некоторые остались помолиться. Я тоже собралась было уходить, когда появился Филон и сообщил — смиренно и торопливо, как человек, который хочет поскорее покончить с неприятным заданием, — что странники, о которых он рассказывал вчера, ждут моего волеизъявления.

— Пусть войдут, — ответила я, гадая про себя, кого же, интересно, сейчас увижу. Злоумышленников, которые бежали от правосудия в дальние страны? Торговцев, отнесенных штормами далеко к югу? Скромных тружеников моря, спасшихся с затонувшего корабля?

Они шли маленькой группкой, то появляясь, то исчезая в тени мощных колонн разрушенного храма. Когда странники пересекали открытое место, куда падал солнечный свет, я отметила праздно: двое идущих впереди имеют благородный вид, что отличает их от шагающих следом. Затем тени вновь затушевали незнакомцев. Вскоре они появились передо мной, сидящей под статуей, и неподвижно застыли, облитые лучами солнечного света.

Я бегло взглянула на первых двух: мужчина и женщина — красивый мужчина и прелестная женщина. Затем я подняла голову, вгляделась в их лица и... потрясенная, отпрянула в ужасе и крайнем изумлении. Не сон ли это? Может, некий дух-насмешник сыграл с моими глазами злую шутку? Да неужто и впрямь то были Калликрат, греческий воитель-жрец, и Аменарта, принцесса Египта?!

Прикрыв лицо рукой, я изучала их под сенью ладони. О нет, это не ошибка. Передо мною действительно стоял богоподобный Калликрат, такой же прекрасный, как и прежде, а рядом с ним — смуглая, очаровательная и величественная Аменарта. Годы были словно не властны над нею; вполне возможно, что благодаря знаниям, полученным от практиковавшего магию отца, фараона Нектанеба, принцесса и впрямь сумела защитить себя от разрушительного воздействия времени. Мгновение я молчала, собираясь с духом. Затем, все еще прикрывая лицо ладонью, заговорила сухо и безучастно:

— Откуда держите путь, благородные странники? Как зовут вас и почему ищете вы гостеприимства у царицы Кора, этой разрушенной страны?

Мне ответила Аменарта, отважная, как и прежде, а не Калликрат, который стоял, растерянно озираясь, как это делают мужчины, когда испытывают неловкость.

— Мы скитальцы, о жрица, люди происхождения не то чтобы низкого, но и не слишком высокого. По правде говоря, мы купцы с далекого севера, нам довелось пережить кораблекрушение и претерпеть много всего другого, пока наконец не спас нас твой слуга, который и привел бедных путников сюда. — Она показала на Филона, стоявшего неподалеку с глупой улыбкой на лице. — Мы происходим из финикийского народа, а зовут нас... — И она назвала какие-то имена, я их уже позабыла. — Что же до остального... Будучи в крайне бедственном положении, мы просим у тебя убежища до тех пор, пока судьба, в последнее время лишь постоянно хмурившаяся, не улыбнется нам снова.

— Убежище мы вам предоставим, госпожа. Скажи теперь, кем вы приходитесь друг другу? Быть может, братом и сестрой?

— Да, жрица, ты верно догадалась: мы брат и сестра, рожденные от одних родителей.

— Но это воистину странно, госпожа. Думаю, ты втаптываешь в грязь своего отца, или мать, или их обоих, ибо как они могли породить одновременно дочь Нила, знатную и смуглую, и сына с белой кожей, чертами лица и манерами напоминающего греческого Аполлона? Опять же, с чего вдруг сестра финикийского купца перевязывает свои локоны символом египетской царской власти?! — И я показала на золотой обруч с уреем у нее на лбу.

— Кровь порой творит удивительные вещи, жрица, выискивая сходство с самыми разными предками, так что зачастую один ребенок рождается со смуглой кожей, а другой — со светлой. Что же до украшения — я купила его у арабского купца и ничего не знаю о его происхождении или значении, — совершенно не растерявшись, начала было отвечать Аменарта, но тут Калликрат неожиданно остановил ее:

— Хватит!

Затем, обращаясь ко мне, произнес:

— О царица и жрица, не обращай внимания на слова этой госпожи, поскольку в последнее время, вследствие всех наших злоключений, мы были вынуждены рассказывать много небылиц в зависимости от обстоятельств, в которые попадали. На самом деле мы не финикийцы, рожденные в одной семье. По крови мы грек и египтянка. И мы не брат с сестрой, а муж и жена.

В тот момент, когда я услышала эти слова, сердце мое упало: ведь я все еще надеялась, что принесенные Исиде клятвы удержат этих двоих от сближения. Однако, внешне сохраняя спокойствие, я молвила:

— Вот как, странник? Тогда скажи мне, какой вы оба веры и кто вас поженил? Жрец ли Зевса соединил ваши руки, или, может, вы оба стояли перед алтарем Хатхор?

Калликрат тщетно попытался подыскать ответ, и я продолжила с легким смехом:

— А может статься, о благородная пара, вы вообще не женаты? Быть может, вы не законные супруги, а всего лишь любовники, сошедшиеся по зову естества?

Он смущенно повесил голову, и даже в дерзких глазах Аменарты промелькнула тревога.

Терпение мое лопнуло.

— О грек Калликрат, в недавнем прошлом командир фараоновой стражи, а затем жрец Исиды, и Аменарта, дочь Нектанеба, урожденная принцесса Египта, зачем тратите вы понапрасну слова в надежде одурачить ту, обмануть которую невозможно? Ведь вы подкупили Филона, дабы скрыть правду, как уже прежде подкупали его, чтобы он спрятал некую госпожу на борту своего корабля, а затем высадил вас обоих на некоем острове.

— Выходит, он предал нас, — запинаясь и краснея, проговорил Калликрат.

— Нет, он вас не предавал, Филон всегда верен тем, кто ему хорошо платит. Не так ли, слуга мой Филон?

Ответа я не услышала, потому что моряк, как выяснилось, незаметно ушел. Тогда я продолжила:

— Никто не предавал вас, да в том и не было нужды. Принцесса Аменарта, откуда у тебя перстень со скарабеем?

— Это подарок моего супруга, — ответила она.

— Тогда расскажи мне, Калликрат, откуда у тебя этот перстень и не выгравированы ли на его фасете египетские иероглифы, означающие «Царственный сын Ра»?

— Да, такая гравировка на перстне есть, о царица. Когда-то давно его дала мне в качестве талисмана одна жрица, которую я спас в сражении, дабы его сила могла излечить тяжелые раны, полученные мною в той битве. Амулет сей, как мне сообщили позже, и вправду обладает чудесными свойствами, ибо благословлен богами и является копией перстня, который Вселенская Матерь Исида в знак любви надела на палец мертвого Осириса, перед тем как вновь вдохнуть в него его душу. Или быть может, это даже и есть тот самый перстень, а Осирис просто оставил его на земле, когда вознесся на небеса... Не знаю.

Так говорил он, запинаясь чуть ли не на каждом слове, словно плохо обученный мул на каменистой тропе, пока, устав от этих россказней, я не перебила его:

— Выходит, о Калликрат, ты в свою очередь отдал магический амулет женщине, которую возжелал или которая возжелала тебя, в надежде, что его силы смогут освятить ваш греховный союз? О жрец-клятвопреступник, как осмелился ты на святотатство — надеть на руку своей любовницы перстень, тот самый перстень Исиды, который когда-то носил великий Хаэмуас и который подарила тебе Пророчица Исиды, дабы похитить тебя от Врат смерти?

Затем, наклонившись вперед так, чтобы тень статуи за моей спиной уже больше не скрывала меня, я открыла лицо и посмотрела ему в глаза.

— Так я и знал! — воскликнул грек. — Но ведь мне даже во сне не приснилось бы, что здесь, среди этих развалин... Это же Оракул и Пророчица! Это Дитя Исиды, Дочь Мудрости собственной персоной, чей голос я узнал, несмотря на все ее притворство. — И он упал на пол и, прижав лоб к каменным плитам, забормотал: — Убей меня, царица, и покончи с этим, только пощади эту госпожу и отправь ее назад, на родину, поскольку это мой грех, а не ее, ведь она никогда не была жрицей.

Аменарта устремила на меня взгляд дерзких глаз своих, хрипло рассмеялась и вскричала:

— Не тешь себя надеждой, супруг мой, вряд ли такое возможно! Я прекрасно помню ту, которую в прошлом называли Исидой, сошедшей на землю, в особенности как она вела себя на одном пиру, который давал фараон. Она тогда откинула покрывало, дабы явить себя Теннесу, царю Сидона, забравшему потом ее к себе как рабыню. Однако та ясновидящая была очень красивой женщиной, правда немного увядшей. Такой, во всяком случае, она показалась мне — тогда лишь недавно распрощавшейся с детством. А эта царица развалин едва ли может быть той самой жрицей, поскольку сейчас вряд ли хоть кто-то назовет ее красивой. Взгляни, она старая и сморщенная, ее шея усохла, а фигура оплыла. У Пророчицы, которую помню я, был очаровательный коралловый рот, но губы этой госпожи тонки и бледны; у той были огромные красивые глаза, а у этой глазки маленькие и какие-то выцветшие. Мало того, под ними залегли черные крути, как у всех пожилых девственниц, жриц, не познавших любви мужчины, хотя о ней, быть может, их непорочные души по-прежнему мечтают, когда жрицы перебирают в молитвах четки, а меж тем их колени, как колени рабов, дубеют от долгого стояния на камнях... Нет, мой супруг, хоть время и творит порой удивительные перемены в тех, кто миновал расцвет своих дней, эта жрица, прячущая седые волосы под шапочкой с изображением стервятника, едва ли и впрямь та самая блистательная вещунья, которую мы когда-то видели во дворце фараона и которая, припоминаю, тогда все заглядывалась на тебя.

Я слушала это плебейское ехидство, эти вульгарные излияния злобного ревнивого сердца и улыбалась. Однако не стану скрывать — ибо все, что я пишу здесь, сущая правда, — что некоторые из тех ядовитых стрел попали в цель. Я хорошо знала, что с годами утратила былую прелесть; что неумолимое время, и постоянные бдения, и вечное воздержание, и отказ сердца от мирского в пользу божественного вкупе с тяжким бременем правления, мудрости и отмщения, каковое Судьба возложила на меня, — все это отняло у меня несравненную красоту, которая прежде зачаровывала весь свет. Мало того, в ту пору, когда я была уже взрослой женщиной, Аменарта и впрямь была еще совсем юной, а потому обладала естественным преимуществом, которое с годами, конечно же, только возрастало.

И все же я улыбалась, и тут великая мысль поразила меня, посеяв семя отчаяния в почву души моей, где с этого мгновения оно было обречено произрастать, и цвести, и в грядущий час свершения принести плод ужасающий. О! Если я согрешила против Небес и наказов их посланника, своего наставника святого Нута, то пусть всё видящие боги вспомнят, что именно жестокий бич язвительного языка той женщины побудил меня совершить непоправимое.

В ответ я заговорила очень мягко:

— Поднимись, Калликрат! Слова, вырвавшиеся из уст той, что когда-то была принцессой Египта, едва ли усладили твой слух, и отвечать на них я не стану. Я хорошо знаю, что в них есть толика правды, и горжусь тем, что мне было даровано право пожертвовать Небесной Царице, которую я обожаю всем сердцем своим, те ничтожно малые дары плотской привлекательности, которыми когда-то обладала. Это всего лишь одна из многих жертв, каковые я возлагаю на ее алтарь. И все же, Калликрат, хотя я считаю, что ты можешь больше не преклонять колено перед Царицей, как делал прежде, прошу тебя, если можешь, удержи уста этой госпожи от излияния презрения на богиню, как она изливает его на меня, ее жрицу. Я прошу тебя напомнить своей любовнице, что когда-то, в часы тяжелых испытаний, она тоже поклонялась в том храме Исиде и искала у богини защиты, хотя эта женщина и не «перебирала в молитвах четки», как она сама выразилась. Да, напомни Аменарте о том, что пусть храм в Мемфисе и был предан огню, но Мать Исида слышит и видит всех нас с небес. Да, порой она и бывает не слишком скора на расправу, однако может нанести удар. Что ж, Калликрат, теперь ступай отдыхать и захвати с собой свою возлюбленную, а потом мы поговорим наедине: я могу простить тебя, но не желаю быть побитой камнями слов, какие бросают разъяренные женщины своим соперницам на базарных площадях.

Лишь на следующий день Калликрат попросил о встрече со мной. Узнав, что грек пришел один, я приняла его в своих личных покоях и предложила сесть. Он повиновался, и некоторое время я наблюдала за гостем; свет из окна падал на его золотистую шевелюру и сверкающую броню, носившую следы штормов и битв. Калликрат был в доспехах — быть может, в тех же самых, что и годы назад носил на борту «Хапи»; в этом облачении он выглядел красивейшим и мужественнейшим из мужчин.

— После всех наших скитаний госпоже Аменарте нездоровится, — сообщил он. — Думаю, этот недуг характерен для жителей побережья, поскольку лицо ее горит, а руки холодны. Потому она не смогла нанести визит тебе, о Пророчица, однако попросила меня поблагодарить за гостеприимство и передать, что просит у тебя прощения за вчерашние свои обидные слова. Поверь, они вырвались у нее не по воле сердца, но из-за лихорадки, горячившей ее кровь.

— Извинение принято. Мне известно об этом недуге, хотя сама я всегда была защищена от него. Я пошлю Аменарте лекарство, а также отправлю знающую женщину ходить за больной. Передай ей, чтобы не боялась, эта хворь не опасна. Что ж, гость мой Калликрат, если тебе угодно, я готова выслушать твою историю с той самой поры, как мы расстались в храме в Мемфисе; тебе наверняка есть много что поведать мне. Тогда, помнится, ты говорил, будто собираешься сопровождать святого Нута в его миссии. Я полагаю, что в ту пору ты искренне намеревался уехать один, без принцессы, которая сейчас сопровождает тебя?

— Все так, о Пророчица, — ответил он вымученно. — Клянусь, я не знал о том, что Аменарта находится на «Хапи» до тех пор, пока, спасаясь от персов, мы не вышли из дельты Нила в открытое море.

— Понимаю, Калликрат, как понимаю я и то, что Судьба обошлась с тобой сурово, хотя, быть может, затем все-таки смилостивилась, когда вынудила госпожу Аменарту по ошибке взойти на борт судна «Хапи», которое отплывало вниз по Нилу, вместо корабля ее отца Нектанеба, державшего курс на Фивы и далее к берегам Эфиопии.

— Не смейся надо мной, о Дочь Мудрости. Госпожа Аменарта сама честно расскажет тебе все, она с самого начала знала правду в отличие от меня, уверенного, что мы распрощались с нею навсегда. Да, она отказалась от надежды на корону и, отчаянно рискуя, взошла на борт «Хапи», оставив вместо себя в свите Нектанеба похожую женщину.

— По крайней мере, действовала она смело, а я уважаю отвагу, Калликрат. И все же... какова была ее цель?

— Следует ли задавать этот вопрос, о госпожа? Ведь тебе прекрасно известно, что великодушная женщина отважится на многое ради любви.

— Так или иначе, но ответ на него я уже знаю, Калликрат. А вот тебе следовало бы любить и уважать ту, кто бросила все, чтобы вновь обрести тебя, пусть даже ценой собственного позора и погубленной души.

— Я очень люблю и почитаю эту женщину, — хрипло возразил он. — Я любил Аменарту, когда она была еще ребенком, и из любви к ней даже убил родного брата.

— Видится мне, Калликрат, эта госпожа приносит твоей семье сплошные несчастья: один брат погиб по ее милости, а второго она сделала не только его убийцей, но также еще и вероотступником, проклятым Богом и людьми.

— Все так, — проговорил Калликрат покорно. — Но ведь Аменарта очень любит меня, так любит, что хочу я этого или нет, однако должен в ответ тоже любить ее и следовать за ней туда, куда она зовет меня. Скажи мне, о мудрая Пророчица... случись тебе быть мужчиной и оказаться на моем месте там, на борту «Хапи», по сути маленькой тюрьмы, что бы ты сделала?

— Возможно, именно то, что сделал ты, Калликрат, и тем самым навлекла бы на себя проклятия, ведь юная госпожа была так прелестна. Ну как устоять против ее красоты мужчине, какие бы торжественные клятвы он ни давал богине? Ведь богиня-то, в отличие от Аменарты, никогда не обнимала его и не целовала в губы!

— Однажды, признаться, я подумал, что богиня в самом деле поцеловала меня в губы, о Оракул Исиды, и память о том поцелуе до сих пор свежа и священна для меня.

— Неужели? Что ж, поскольку ты больше не принадлежишь к нашему духовному братству, могу сказать тебе правду: там, в храме на острове Филы, роль богини сыграла я, и именно я подарила тебе тот церемониальный поцелуй.

Калликрат впился в меня взглядом и, краснея, пробормотал:

— А я-то с тех пор все гадал: ну разве может богиня целовать так сладко?.. — Он неотрывно смотрел на меня, как человек, который хочет задать вопрос, но никак не решается.

Я не произнесла ни слова, продолжая наблюдать за Калликратом, пока он наконец не прервал молчание:

— Ты говоришь, что я проклят, жрица. Объясни тогда, чем я прогневал Исиду?

— Разве ты не присягал ей одной? И разве не нарушил свою клятву, Калликрат? Да, земные женщины бывают очень ревнивы, и это прекрасно всем известно. Но знаешь ли ты, что богини, которые много выше женщин, также могут ревновать тех, кто связан с ними сакральным браком, причем куда сильнее? Разве не слышал ты, что предпочесть богине дочь человека есть самое страшное из всех оскорблений?

— Но, Пророчица, Исида сама была замужем за Осирисом. И я слыхал о жрецах и жрицах, которые служили ей, будучи в то же время связаны узами брака.

— Быть может, Калликрат. Но лишь после освобождения от священных обетов, полученного от того, кто облечен властью снимать клятвы в силу особых обстоятельств. Но кто давал освобождение, кто разрешил жениться тебе? Хуже того, ты ведь не состоишь с Аменартой в законном браке, вы с нею всего лишь любовники! Быть может, тебе дал освобождение святой Нут на борту «Хапи»?

— Нет, — ответил Калликрат. — Мне даже в голову не приходило просить его об этом. А может, и приходило, да я думал, он осыплет меня проклятиями или призовет месть Исиды на Аменарту. Ты же слышала, Пророчица, о том, какая судьба порой ждет тех, кто искушает жрецов или жриц, пытаясь отвернуть стопы их от прямой дороги священных обетов.

— Да, Калликрат, эти люди умирают от огня или голода или запертые в какой-нибудь узкой норе, где нечем дышать; боги сурово мстят отступникам. Однако ты имел глупость не обратиться к Нуту, который в одиночку мог освободить тебя от клятв, ибо кто знает, какой бы ответ дал старец.

— А что, теперь уже поздно? — встрепенулся Калликрат. — Ведь на всякий грех есть прощение, значит и на мой тоже? Вот только я не знаю, где искать Нута, если он, конечно, еще жив.

— Для каждого греха есть прощение, Калликрат, но цена прощения высока. Сначала на алтарь должен быть возложен сам грех — в качестве жертвы. Прощение можно получить и за смертные грехи; для тех, кто живет и продолжает грешить, прощения нет, но лишь прибавляется один удар бича за другим. Что касается Нута, то он пребывает в добром здравии и живет не так далеко отсюда. Хочешь поведать святому старцу обо всем и услышать его приговор?

— Не знаю, — медленно проговорил Калликрат. — Прошу, выслушай меня, Дочь Мудрости. Положение мое столь... странно. Я привязан к этой женщине, люблю ее телом, но... не душой. Я чувствую, наши души далеки друг от друга. О! Позволь мне заверить тебя, что сердце мое стремится к делам возвышенным, оно плывет в дальние моря, где еще не бывало человека, но всякий раз пресловутый якорь плоти удерживает его тяжелой цепью у родных берегов. Аменарта другая, ей нравится пребывать в тихой солнечной гавани жизни или прогуливаться по ее зеленым берегам, наслаждаясь знакомыми ароматами знакомых вещей, украсив свой лоб венком страсти. «Оставь Небеса в покое! — говорит она. — Здесь, под нашими ногами, счастливая земля, а вокруг нас плещется вода, услаждая наш слух, и я такая красивая и так люблю тебя. Ежели вдруг прилетят сюда боги и захотят отомстить нам — что ж, значит, так тому и быть. Однако час их еще не настал. Этот волшебный миг принадлежит нам, давай наслаждаться им — к нашим губам подносит он кубок счастья. Если вино будет выпито до последней капли и кубок разобьется, все это хотя бы останется с нами, в наших воспоминаниях. Что это за боги, которых ты так отчаянно ищешь? Что дают они человеку, кроме множества бед: смерти и разлуки, болезни и страдания — вдобавок к тем несчастьям, что они сулят ему еще и в загробной жизни? Существуют ли иные боги, кроме тех, которых человек лепит из собственных страхов? Ну почему люди не довольствуются скромной земной пищей, почему им непременно надо испоганить ее чуждым зельем? Почему, даже когда вокруг светит солнце, содрогаются они от холодной тени, которую суеверие набрасывает на их сердца?..» Вот как рассуждает Аменарта, и такими ее доводы были всегда.

— Скажи мне, Калликрат, не было ли у вас детей?

— Был один... Такой славный мальчонка... Но от невзгод и лишений у его матери пропало молоко, и... Наш сын умер.

— А когда принцесса Аменарта смотрела на него, мертвого, она рассуждала в том же духе, утверждая, что богов не существует и для человека нет никакой надежды на жизнь после смерти?

— Не совсем, поскольку она кляла богов, а кто же станет проклинать то, во что он не верит? Также, я помню, Аменарта рыдала и молила тех самых богов вернуть ей сына, когда еще билось его маленькое сердечко и, как едва выползший из своего кокона мотылек, он цеплялся за краешек мира, осушая смятые крылья своей души в первых лучах солнца. Но потом она все это забыла и принесла жертву некоему хорошо знакомому ей духу, попросив его послать ей другого ребенка, и молитва та, как она поведала мне, была услышана.

— Выходит, Аменарта занимается магией, как и отец ее Нектанеб?

— Да, госпожа, и как будто небезуспешно, хотя про ее общение с демонами я ничего не знаю, да и знать не хочу. Что-то передалось ей по крови, многому фараон научил дочь в детстве, а то, что хорошо выучено, никогда не забывается полностью. Так, например, когда во время наших долгих странствий мы попадали в передряги или нам грозила опасность, Аменарта при помощи тайных обрядов, за которыми я никогда не подглядываю, призывала некоего Покровителя, и он тем или иным способом выправлял наш путь. Именно так она сделала и перед тем, как Филон нашел нас умирающими от голода.

— Выходит, Калликрат, путь вашего дитяти был «выправлен» из этого мира в следующий, а извилистый путь фараона Нектанеба был «выправлен» в дорожку, что потянулась от трона Египта... Но лучше попроси госпожу Аменарту поинтересоваться у своего демона, куда именно она протянулась, поскольку здесь мудрость изменяет мне... Что ж, мы долго с тобой беседовали, и ты столько всего натворил, что в этом нелегко будет разобраться даже самому богу мудрости Тоту. Угодно ли тебе, Калликрат, навестить святого Нута и выслушать его совет? Полагаю, он единственный на земле может дать тебе наставления. Впрочем, решай сам.

Калликрат ненадолго задумался и ответил:

— Да, я хочу встретиться с Нутом. Когда Аменарта выздоровеет, мы вместе отправимся к Нуту.

— Но святой Нут очень стар, а принцесса Аменарта может проболеть еще долго. Поэтому, полагаю, разумнее было бы пойти к нему сейчас же, Калликрат.

— Нет, Пророчица, не могу. У Аменарты странные фантазии, и ее не следует оставлять одну: бедняжка опасается, что ее могут отравить, тем более что однажды она уже испробовала яд.

— Тогда пусть принесет жертвы пощедрее своему демону и попросит его о защите. Мольбы ее не останутся тщетными, поскольку я могу поклясться, что здесь, в Коре, никакой яд не коснется губ Аменарты, никто и ничто не причинит ей вреда... за исключением, быть может, тех богов, которых она отвергает. Прощай, Калликрат.

Он с почтением поклонился мне и повернулся, чтобы уйти, но, сделав шаг-другой, возвратился и проговорил:

— За исключением богов? Но ведь все боги для тебя и для меня суть божество единое — Исида, Небесная Царица. Так скажи мне, молю тебя, которую зовут Дочь Мудрости, кто и что есть сия Исида?

Я ненадолго задумалась: непростой вопрос, да и не все на свете можно объяснить словами. А затем ответила:

— Не знаю, Калликрат. Восток и запад, и север, и юг — миллионы людей по всему свету поклоняются тому или другому богу. Однако есть ли среди нас тот, кто, кроме как во сне или в экстазе молитвы, видел своего бога? Или может хоть один человек на земле в попытке представить божество глазами простого смертного сделать нечто более значительное, чем вырезать его статуэтку из дерева или камня?

Затем я показала на укрытую покрывалом статую Истины у себя за спиной и сказала:

— Вот, смотри: Исида, правящая всем миром, — красивейшее создание со скрытым от нас лицом. Она есть одна из тысячи воплощений богини. Да, она ее сущность, застывшая в форме, и имеет лицо, высекаемое из века в век по-разному, в зависимости от изменчивой мысли человека. Она живет в душе каждого, но неповторима в каждой из этих душ. Ее нет, и она повсюду. Невидимая, неосязаемая; вечно преследуемая и всегда ускользающая; ее никто не видел, к ней никто не прикасался, однако она откликается на молитвы, и трон ее не где-то высоко в небесах, но в сердце каждого живого существа. В какой-то день мы ее узрим и... не узнаем. Однако она узнает нас. Такова Исида: бестелесная и неживая, но живущая в каждом, кто дышит; жрецами взращенная фантазия и величайшая истина.

— Если Исида такова, что скажешь ты о других богах мира?

— Все они суть Исида, и Исида есть они все. Множество богов, которым поклоняются люди, есть Бог единый в разных лицах. Или, скорее, их двое: бог Добра и бог Зла; Гор и Тифон. И пребывают они в вечной вражде, сражаясь за души существ, созданных тем Божеством, невидимым и непознанным, но извечно сущим, которое правит за далекими звездами, единственное в своем исполненном благоговения величии, и из своего безымянного жилища глядит вниз на богов и людей — кукол в Его руках; на вращающиеся миры, что порождают их, на океаны пространства между ними, и на дух, вдохновляющий дыхание жизни. Так было в начале начал, так происходит сейчас, и так пребудет вечно. Во всяком случае, в этом меня наставляла мудрость моего Учителя Нута, и все это, следуя его путем, познала моя ищущая душа... Ну а теперь еще раз — прощай.

Калликрат поднял на меня взгляд и пробормотал:

— Прощай, Дитя Исиды! О, какое верное имя дали тебе — Дитя Исиды и Дочь Мудрости! — И было благоговение во взгляде и голосе его.

Теперь, как никогда, этот человек боится меня, подумала я. А разве может мужчина полюбить ту, которую боится? Ведь любовь и страх — два противоположных берега, и нет моста между ними. О! Зачем я заговорила с ним о возвышенных вещах, которые его дух едва ли в состоянии взвесить либо понять? Быть может, я сделала сие потому, что мне так одиноко и не с кем поделиться, некуда излить свой разум? Нет рядом ни единой чаши из золота или алебастра, и потому моя глубокая, бьющая через край мысль должна литься в первую же оказавшуюся под рукой простую миску из глины? А ведь это все равно что наполнить бесценным вином вымазанный дегтем сосуд, который оно непременно разорвет.

Конечно же, мне следует поучиться у этой Аменарты, она прекрасно знает, как обращаться с мужчиной вроде Калликрата — только-только начинающим задумываться, еще стоящим в нерешительности и страхе у подножия крутой тропы с рытвинами и зыбучими песками, усеянной острыми камнями, переплетенной безжалостными терниями и окаймленной обрывами, из которых нет выхода, той тропы, ступить на которую долго еще не отважится он без проводника.

Аменарта же ведет его другой дорогой, дорогой смертной страсти, предлагая возлюбленному перестать смотреть на звезды, а вместо этого плести венки из придорожных цветов, обладающих дурманящим ароматом, и увенчивать ими свое и ее чело. Она говорит с ним о делах насущных, о радости вчерашнего дня и обещаниях завтрашнего, даже о пище, которую он вкушает. И все это время она плетет чары, которым учил ее отец, укрепляя путы вокруг Калликрата, намереваясь еще крепче привязать его к себе — навеки. Да, как позлащенная паучиха, эта чернобровая полногрудая ведьма закутывает его в свою колдовскую паутину, связывая все крепче и обездвиживая, пока наконец не спеленает окончательно, и будет лежать он тогда и глядеть на нее, недвижимый, словно запеленатая мумия.

Такими были мои мысли, и я глубоко в душе сознавала, что пробудило их: самая мерзкая из всех причин, но и самая распространенная — не что иное, как ревность одной женщины к другой. Поскольку теперь я знала правду, далее скрывать ее стало невозможным: понимание пришло ко мне, когда Калликрат рассказывал свою печальную историю. Я любила этого человека. И любила всегда — возможно, с тех пор, как впервые увидела его на далеких Фивах, и уж наверняка с того момента, когда, наряженная богиней и укрытая покрывалом, я поддалась естественному побуждению и поцеловала его в губы.

О, я глубоко похоронила в себе эту правду, но сейчас она восстала, словно призрак из могилы, и напугала меня своими безжалостными, неугасимыми глазами. Я любила этого человека и всегда буду любить лишь его одного, и никого другого. А он — он боялся меня и одновременно боготворил, как боготворят некий возвышенный дух. Калликрат попросту не мог любить меня, так высоко вознесшуюся над ним.

Да, я ревновала, если только и в самом деле великое может ревновать к ничтожно малому: хотя мы с Аменартой страшно далеки друг от друга, как два континента в океане, все же обе мы женщины, возжелавшие одного мужчину. В душе моей не было ревности — я знала, что в конце концов одержу победу, будучи тако сильной и хорошо защищенной от стрел времени. Однако ревновала я во плоти. Калликрат рассказал, что Аменарта родила ему ребенка и надеялась подарить еще одного, но... но я сама жаждала стать матерью его сына. Ведь разве не правда, что существует непреложный закон: в то время как мужчина любит женщину ради нее самой, женщина любит мужчину больше всего потому, что он может стать отцом ее ребенка и, благодаря чуду мироздания, даже поверженный в прах, оберегает ее от вечного забвения?

Я призадумалась. Да, я любила этого человека и хотела, чтобы он стал моим, я мечтала возвысить Калликрата, сделав себе ровней, если такое когда-нибудь возможно, и научить его чудесным вещам, и открыть ему тайный свет, горящий в моем сердце, и вести его далее, куда укажут нам лучи лишь моей священной звезды. Но как сие осуществить? Эта женщина, облаченная в тирский пурпур, достойный украсить царский трон, которого она добровольно лишилась, полагала по недомыслию, что я способна отравить ее. Подумать только, она верила, будто Айша, подобно евнуху Багою, опустится до того, чтобы дать ей смертельный яд и тем самым избавиться от соперницы. Да никогда! Если не смогу я победить в честной борьбе, если заслуживаю поражения — значит пусть я проиграю. Будь хоть сто раз жизнь Аменарты в моих руках, никогда не пожелаю я просто уничтожить ее.

Но что же можно сделать? А ведь она права. Я старею. Кислота беспощадного времени разъедает меня, и моя красота уже больше не та, что прежде. А она сама, о, она по-прежнему пребывает в ореоле сияющей женственности. Если я хочу победить соперницу, то должна перестать стареть!

Огонь жизни! Ах! Тот самый огонь, что, по легенде, наделяет даром вечной жизни, и безупречной юности, и такого очарования, какому даже сама Афродита может только позавидовать. Кто так говорил? Учитель Нут, которому известно все. Но ведь сам Нут не входил в огонь, тогда как же он узнал? Разве что ему было откровение? Мне, во всяком случае, он запретил пробовать из того кубка, быть может, потому, что не сомневался: это убьет меня, которую он мечтал сделать своей преемницей, поручив возродить здесь, в Коре, великое царство, народ которого станет поклоняться богине Исиде.

И все же история эта похожа на правду, иначе почему Нут сидит в своей унылой обители, сторожа тропу к Огню жизни? А ведь ходили по миру и другие истории похожего толка. Так, древняя халдейская легенда рассказывает о Древе жизни, что растет в некоем саду, откуда изгнали прародителей человечества, дабы они, отведав плодов того древа, не сделались бессмертными. Помнится, впервые легенду эту изложили мне иудейские раввины в Иерусалиме, а позже я услышала ее от ученого человека по имени Холли. Выходит, на самом деле существовали где-то Древо жизни и Огонь жизни, ревностно охраняемые богами, дабы потомки рода человеческого не сделались им ровней. А я — я знала, где растет то древо, точнее, где горит сей огонь. Однако Нут запретил мне, и могу ли я ослушаться своего Учителя, наполовину бога? Что ж, Нут очень стар, и жить ему осталось недолго, а когда он умрет, я по его личному указанию стану Хранительницей огня. И тогда... тогда разве не могу я просто попробовать? Надо ведь знать, что именно ты охраняешь, разве нет?

Боги рассудили иначе, сказал Нут. Может быть, но что, если я, в стремлении получить так много, решу противопоставить себя богам? Если боги дают людям знание, то могут ли их рассердить те, кто использует его? Ну а если они разгневаются... что ж, пусть гневаются, и будь что будет. Иногда я уставала от богов и от их причудливых повелений, которые они — либо их жрецы — взваливали на голову всех страдальцев этого мира. Разве полной лишений жизни, в конце которой неминуемо ждет каждого из нас смерть, не достаточно для удовлетворения аппетитов богов, чтобы еще и обременять людей непомерным грузом невзгод, запрещая то, запрещая это, разбрасывая на тропе человеческой острые шипы и венчая наши головы терновыми венками?

И если история Нута правдива — что тогда? Я войду в огонь и выйду из него невообразимо прекрасной и вечно молодой, оставив смерть далеко позади себя. Мне потребуется всего лишь дождаться смерти Аменарты и... Нет, не получается, ведь к тому времени Калликрат тоже состарится... если только он вообще не покинет этот мир первым.

Ах, я знаю, что делать. Если я войду в огонь и выйду из него невредимой, то за мной должен последовать и Калликрат, и в результате мы с ним «сравняемся», даже если придется ждать, пока небольшая горстка песка времени просочится сквозь наши пальцы. Но предположим, Аменарта тоже захочет войти в огонь. Она ведь так увлечена магией и настолько полна решимости цепляться за того, чьей любви добилась. Что тогда? Я могу запретить ей это. Ну а если не случится мне стать Хранительницей огня и не в моей власти будет определять, кто испробует его, а кому будет отказано в его чудесах? Нет, сие просто невозможно! Все будет так, как захочу я, а не какая-то там Аменарта!

Итак, я составила план и твердо решила ему следовать. Однако... смущало меня одно соображение. А вдруг на самом деле огонь убивает? Если так, то настолько ли дорога мне жизнь, чтобы я боялась оставить ее? В любом случае спустя не так уж много лет умереть все равно придется. Так почему бы не отважиться на смерть? Ведь я уже решилась угаснуть здесь, в этом краю, где Калликрат, и Аменарта, и все земные невзгоды, все чаяния и дерзкие устремления, все надежды и опасения должны быть забыты. Да только удастся ли мне их забыть? А если они останутся в памяти, чтобы вечно ранить душу еще больнее? Нут верил, что нас сотворили из неувядающей материи; глубоко в душе верила в это и я. Надо рискнуть. Что есть жизнь, как не долгий риск? Так стоит ли бояться? Во всяком случае, в моем сердце страха не было.

Таким образом, я все обдумала и взвесила. Однако в своих расчетах не учла высочайшую плату, которую берет Судьба с тех, ктоосмеливается играть в кости с Неизведанным. Боги могут улыбнуться человеческой дерзости и оставить без внимания опасную затею, но кто способен предсказать, как слепая Судьба отомстит за вмешательство в свои права и похищение знаний из ее тайных закромов?

Вот о чем я позабыла и тем самым обрекла себя узнать ответ на этот вопрос.

Дни тянулись один за другим, Аменарта постепенно оправилась от болезни, но пока что не предпринимала долгих прогулок. Мы предоставили ей и Калликрату лучшее жилище, которое только имелось в нашем распоряжении. Это был древний разрушенный дом рядом с храмом, прежде, несомненно, прекрасное здание, в таких когда-то давно жила знать старого Кора. Дом окружали сады, сейчас, однако, превратившиеся в дикие заросли, и Аменарта гуляла там, прячась под их сенью и кровом, ни разу не покидая своего укрытия, чтобы заглянуть ко мне.

В отличие от нее, Калликрат часто навещал храм, хотя, не получив отпущения грехов и будучи за проступок изгнан из нашего братства, не принимал участия в служении богине. Зачастую я видела, как он, стоя на почтительном расстоянии, неотрывно, с тоской и сожалением наблюдает за тем, как наша процессия вьется меж колонн огромного, без крыши, храмового зала. А однажды, проходя мимо, я заметила на лице его слезы, при виде которых сердце мое преисполнилось скорби за этого человека, ставшего изгоем ради женщины.

Когда церемонии завершались, Калликрат приходил в мои покои, где мы вели долгие беседы на самые различные темы. Как-то я спросила его, почему принцесса Аменарта, которая уже как будто оправилась от лихорадки и прогуливается по саду, не приносит пожертвований к алтарю Исиды. Он ответил:

— Потому что у нее нет ничего общего с богами Египта. По словам Аменарты, если боги вообще существуют, они всегда были врагами их семьи: лишили трона ее отца, фараона Нектанеба, и бросили его, превратив в изгнанника, обреченного погибать на чужбине.

— Тем, кто поносит богов и следует заклинаниям демонов, боги воздают мщение, Калликрат. На каждый грех есть прощение, не будут прощены лишь те, кто отрицает Божество и ставит на его место Зло, дабы снискать расположение последнего с помощью колдовства. Кроме того, разве Нектанеб не нанес смертельное оскорбление Царице, когда отдал меня, ее слугу и Пророчицу, в рабство Теннесу, поклонявшемуся злейшим врагам Исиды — Ваалу, Астарте и Молоху? Тому самому Теннесу, из лап которого ты помог мне спастись, Калликрат?

— Все так, — печально подтвердил он.

— И теперь, — продолжила я, — по стопам отца идет дочь. О! Я уверена, что там, у себя, Аменарта творит заклинания, избрав целью стрел своей магии мое сердце, от которого, впрочем, те отскакивают, не причиняя вреда, словно оснащенные костяными наконечниками стрелы дикарей от щита из сирийской бронзы.

Калликрат понурил голову, хорошо зная, что в моих словах заключена правда, и пробормотал:

— Увы! Аменарта невзлюбила тебя, госпожа, с первого взгляда, как сама частенько повторяет мне. Она боится и ненавидит тебя, ибо, по ее словам, духи с самого начала предупреждали, что ты навлечешь на нее погибель.

— Аменарта, по крайней мере, здесь более желанный гость, чем демон, которого она, под стать покойному отцу, укрывает в своей душе. О несчастный, мое сердце болит за тебя, соединившего себя незримыми узами с этой ядовитой красотой, которая отрывает тебя от истинной веры, надежды и любви; с этой царственной безбожницей, которая в конце концов непременно свяжет тебе крылья и утянет во мрак собственного невежества. Ради спасения твоей души я молю тебя, Калликрат, разыщи святого Нута, покайся в грехах и выслушай его совет, поскольку дело это вне моей власти и наставления тебе я дать не могу. Отправляйся к нему немедля! Может статься, ты уже опоздал, поскольку старец слабеет с каждым часом.

— Я и сам бы очень хотел этого, жрица, но я ведь даже не знаю, где найти Нута.

— Я отведу тебя к нему, Калликрат. На восходе второго дня, считая от сегодняшнего, мы можем отправиться к Нуту в его тайную обитель.

— Я буду готов к назначенному сроку, — ответил он и оставил меня.

Наутро Калликрат пришел вновь, и мы говорили с ним о состоянии Кора и моих планах по его улучшению, а также о дикарях, что угрожали нам извне, — племенах людоедов, как будто происходивших от отступников, отвергавших веру в Истину и Лулалу, как называли Исиду в те времена. Дикари сии веровали в дьявола, который, заявляли они, якобы жил на солнце или на какой-то зловещей звезде.

Полагая, что война с этим народом неизбежна, я обратилась за советом к Калликрату, искусному воину и опытному военачальнику. Он подробно расспросил, сколько людей у меня и как велико вражеское войско, насколько хорошо и чем вооружены обе стороны, и, уточнив также многие иные детали, имевшие отношение к военным действиям, составил план, который посчитал в наших условиях наиболее подходящим. Ступив на знакомую почву, Калликрат вдохновился необычайно и говорил долго и пылко, словно ненадолго позабыв о своих печалях. Я слушала, вглядываясь в его прекрасное умное лицо, казавшееся мне лицом Гелиоса, греческого бога солнца. Вставляя слово то там, то здесь, я думала про себя: если бы только мы вдвоем — он, с его опытом и отвагой, да я, со своей мудростью, — управляли судьбами Кора до конца наших дней! О, мы могли бы пронестись на колесницах победителей от границ Египта до самых южных морей, покоряя народ за народом и создавая такую империю, какой Ливия не знала никогда!

Хотя с чего бы нам останавливаться у границ Египта? Почему бы не устремиться еще дальше и, обрушившись на полчища нечестивых персов, не увенчать себя коронами мира в Сузах и Фивах? Однако на это понадобится время, а жизнь коротка... А совсем недалеко отсюда горит огонь бессмертия, и ведь я держу в руках ключ от его темницы, вернее, очень скоро буду держать, когда Нут отправится на вечный покой. Мысли об этом распаляли мое сердце; высокие устремления, заключавшиеся в том, чтобы обрести через войну мир и установить на земле благоденствие, не давали мне покоя. И все это едва не сорвалось с моих уст потоком пламенных слов, которые, я нимало не сомневалась, зажгли бы в душе моего любимого огонь. Но я, Айша, обуздала себя, я закуталась в молчание, я приказала себе: «Ждать, ждать, час еще не пробил».

Калликрат поднялся, дабы уйти, но затем обернулся и сказал:

— Завтра на восходе я буду здесь... — И добавил с сомнением: — Вернее, мы оба будем здесь, поскольку Аменарта тоже хочет отправиться с нами к святому Нуту...

— ...который, полагаю, хорошо примет ее, принимая во внимание то, как она распрощалась с ним на борту «Хапи». Что ж, пусть идет; рада слышать, что принцесса Аменарта вновь чувствует себя готовой к путешествиям. Однако предупреди ее, Калликрат, что путь туда не близок и опасен.

— Разумеется, я предупрежу ее, однако, боюсь, это мало поможет, ибо кому по силам сбить Аменарту с пути к ее цели? Не мне, во всяком случае, будь уверена, Пророчица, как и до меня это не удавалось ее отцу. Нет на свете такого человека.

— И нет такого бога, Калликрат, поскольку цели, к которым эта женщина устремляется, не от человека и не от бога, но от чего-то стоящего в тени за ними обоими. То же самое было и с фараоном Нектанебом, который породил ее. Каждый из нас стреляет в цель, которую выбрал он сам: и ты, Калликрат, и я, и Аменарта. Так какое право мы имеем судить об искусстве стрельбы другого лучника? Хорошо, пусть она идет с нами к Нуту и молится, чтобы ей удалось вернуться более счастливой, чем ныне.

На следующее утро, еще до зари, я стояла у входа в храм, дожидаясь Филона и слуг с носилками. И тут появилась Аменарта, вся закутанная в покрывала — утро выдалось довольно холодным, — однако прекрасная даже в таком одеянии.

— Приветствую тебя, о Дочь Мудрости, — проговорила она и церемонно поклонилась, словно при дворе фараона. — Я узнала, что ты и мой муж собрались в необычное путешествие, поэтому, как и подобает верной жене, буду сопровождать его.

— Но, насколько мне известно, принцесса, ты не состоишь в законном браке с господином Калликратом.

— Что такое брак? — пожала она плечами. — Всего лишь слово священнослужителя, клятва, оброненная перед алтарем, часть публичной церемонии? Или же союз сердца и плоти, заключенный по обычаю и закону Природы? Но оставим это. Я твердо намерена последовать за своим супругом, куда бы тот ни направлялся.

— Никто и не запрещает тебе этого, о принцесса Египта.

— Воистину, жрица. Разве что мое собственное сердце. Минувшей ночью меня мучили кошмары. Мне приснилось, будто бы мой отец Нектанеб стоит передо мной в траурном одеянии, прошитом огненными нитями. Он заговорил со мной, сказав: «Дочь моя, берегись этой колдуньи, которая отправляется в ужасное путешествие, захватив с собой того, кто тебе дорог. Ибо гибель уже поджидает всех троих — ее, его и тебя, хотя для каждого из вас конец будет разным».

— Случится то, что предназначено судьбой, принцесса, — бесстрастно ответила я. — Можешь не ходить со мной, если не желаешь, да и Калликрата оставить при себе.

— Это невозможно, — сказала она печально. — Поскольку впервые за все время он не внял моим мольбам и не послушался меня. Ты наложила на него свои чары, как на других в прошлом, и теперь Калликрат последует за тобой всюду.

— Быть может, так раб следует за тем, кто покажет ему, как сбросить цепи? Но я не собираюсь и далее с тобой спорить, принцесса Аменарта. Я ухожу. А ты следуй за мной, если хочешь, или оставайся — одна или вместе с Калликратом. Смотри, вон он идет, так что решайте скорее.

Она повернулась и встретила его на развалинах древнего пилона, где оба коротко переговорили, — слов я не слышала. Поначалу Аменарта, как мне показалось, одержала верх: они вдвоем даже прошли некоторое расстояние в сторону их дома. Но затем Калликрат резко развернулся и направился ко мне — я стояла у носилок. Принцесса чуть помедлила, но потом все же последовала за ним.

После этого мы в полном молчании разместились в паланкинах, и путешествие наше началось.

Пока мы пересекали залитую утренней дымкой долину, меня вновь, как это случалось в течение долгих последующих веков, больно задела мысль о том, сколь часто великое зависит от малого. Очередное едкое слово из уст Аменарты, малая толика отваги Калликрата — и насколько же иначе распорядилась бы судьба участью каждого из нас! Ведь выбор, позволю себе напомнить, лежал перед этими двумя: я же сама в тот момент не сделала ничего и всего лишь дожидалась их волеизъявления. Пореши они иначе — никогда бы не сели в носилки. Я отправилась бы туда без них; я одна бы взглянула на огонь и испила из Кубка жизни или, что не исключено, оставила бы его содержимое неиспробованным и впоследствии окончила бы свой земной путь так же, как и простые смертные. Однако все обернулось иначе: по своему собственному желанию эти двое отправились по тропе навстречу своей погибели, хотя, возможно, сие было предопределено свыше некой Силой, нам неподвластной.

Мы достигли пропасти и перебрались через нее — Аменарта, Калликрат, Филон и я. С фонарями в руках мы миновали пещеру и подошли к дрожащему выступу скалы, гигантской иглой вонзавшемуся в мантию тьмы. Увидев его, Калликрат и Аменарта содрогнулись и отпрянули назад, чем порядком развеселили меня: признаюсь, к тому моменту у меня самой уже почти не оставалось мужества на это приключение.

— Испугались? Ну так и стойте, где стоите! — крикнула я. — Ждите! Я пойду к святому Нуту одна и вернусь к вам еще до заката. А коли не вернусь — возвращайтесь в Кор и живите там. Или же отправляйтесь на побережье, в гавань неподалеку от скалы с головой эфиопа, и отплывайте вместе с Филоном, если он останется жив, а если нет — придумайте что-нибудь еще. Прощайте! Я ухожу.

— Нет! — вскричал Калликрат. — Куда поведешь ты, Пророчица, туда последую и я.

— Раз так, — снисходительно рассмеялась Аменарта, — одного я тебя не отпущу. Я не я буду, коли не рискну сделать шаг, на который отважился мой супруг! Это не первая опасность, Калликрат, перед которой мы с тобой стоим бок о бок, и даже если она станет последней — что с того?

И вот мы двинулись во тьму по дрожащему выступу, Филон замыкал нашу цепочку. Хоть и с риском для жизни — однажды голова у Аменарты закружилась, и она едва не упала, — мы все-таки благополучно преодолели сие препятствие. И принялись ждать опустившись на корточки на голой скале и вцепившись в нее руками, иначе безумная тряска или яростные порывы ветра смахнули бы нас в бездну, как осенние листья.

Наконец в назначенный момент сверкнул похожий на меч закатный луч, пробив темноту и показав, что хлипкий мост из досок все еще на своем месте — раскачивающийся и кренящийся, словно палуба корабля в штормовом море.

— За мной, и не трусить! — крикнула я. — Тот, кто медлит, обречен! — И, быстро перейдя по опасной доске пропасть, твердо стала на качающийся камень по ту ее сторону.

На мгновение Калликрат замешкался, будто не решаясь сделать шаг, но Аменарта протиснулась мимо него и со смехом перешла мостик, словно желая показать мне, что я не одна на свете, кого боги наградили бесстрашием. Я крепко схватила ее за руку. Следом перешел Калликрат, и его за руку ухватила уже Аменарта; наконец без видимого волнения преодолел пропасть моряк Филон; и вот мы, все четверо, стояли на камне.

— Я очень рад, что оказался здесь, Дочь Мудрости! — прокричал Калликрат, хотя в оглушительном вое ветра его голос донесся до меня едва различимым шепотом. — Однако, уж не знаю почему, у меня такое чувство, словно я отправился в свое последнее путешествие.

Я не ответила, потому что его пророческие слова сковали холодом мое сердце, отчего дыхание перехватило; я лишь взглянула на его лицо и заметила, что даже в красном свете луча оно белое как снег, а большие глаза лихорадочно сверкают.

Взяв Калликрата за руку и знаком велев Филону помочь Аменарте, я повела его к узкой, грубо высеченной в скале лестнице. По ней мы спустились к защищенной от ветра укромной площадке напротив уединенного жилища Нута, и как же я обрадовалась, очутившись вместе со своими спутниками вне досягаемости свирепых вихрей и увидев горящие огни в пещере отшельника.

— Подождите здесь! — велела я. — Надо подготовить святого Нута к вашему приходу.

Я вошла в пещеру, надеясь встретить того странного карлика, слугу Нута, но его нигде не было видно. Наверняка он где-нибудь поблизости, подумалось мне, поскольку на камне, словно в ожидании гостей, стояли четыре деревянные тарелки, наполненные едой. Скорее всего, решила я, святой старец увидел нас ползущими вниз по уступу, или, быть может, его дух предупредил о нашем приходе — кто знает?

Я огляделась вокруг, ища глазами Нута, и наконец в глубокой тени, вне досягаемости света лампы, заметила его стоящим на коленях перед статуэткой Исиды, о которой уже рассказывала. Я подошла ближе и немного подождала, не решаясь прервать его молитвы. Но Учитель все не поворачивался и не поднимал взгляда. И был он так тих, словно изваян из слоновой кости. Я чуть склонилась вперед и заглянула ему в лицо. О! Глаза старца были раскрыты, но взгляд неподвижен, и челюсть его отвисла.

Нут был мертв!

— Учитель, о мой любимый Учитель! Увы, поздно, слишком поздно! — простонала я и, наклонившись, поцеловала его ледяной лоб.

И тут до меня вдруг дошло. Разве в недавнем нашем разговоре, когда я прощалась с Нутом, он не предупреждал меня, что мы беседуем в последний раз? Как же я так оплошала, позабыв, что пророчества Нута всегда сбывались?! И вот он отправился на отдых в царство Осириса, оставив меня своей преемницей. Я, Айша, теперь стала Хранительница Огня жизни, секреты которого знала только я одна, и ключ был лишь у меня! Осознание этого поразило как удар молнии: меня охватила дрожь, и я без сил опустилась на землю. Возможно, я ненадолго лишилась чувств и за непродолжительное время обморока меня посетили грезы, описывать которые здесь не следует.

Вскоре я поднялась и, подойдя к входу, позвала остальных — все трое стояли, сбившись в кучку, словно овцы перед бурей.

— Входите, — сказала я, и они повиновались. — Садитесь и ешьте. — Я показала на стол.

— А где же хозяин пира, Пророчица? Где святой Нут, ради встречи с которым мы прошли по этой ужасной дороге? — спросил Калликрат, озираясь.

— Там, — ответила я, показав рукой в черную тень пещеры. — Он там... мертвый и холодный. Ты слишком долго мешкал в Коре, Калликрат. Теперь тебе придется искать совета и отпущения грехов у другого стола... у стола Осириса.

Так я говорила, поскольку что-то вдохновляло меня на эти слова, хотя сейчас думаю, что лучше бы я прикусила себе язык, прежде чем они слетели с моих губ. Разве подходящим было место сие для того, чтобы говорить подобные вещи человеку, которого я любила?

Они прошли в темный уголок, где маленькая священная статуэтка глядела вниз, на своего навеки умолкнувшего почитателя, недолго постояли там, не говоря ни слова, а затем вернулись. Филон бормотал молитвы, Калликрат в отчаянии заламывал руки, ведь он любил и чтил Нута выше любого из живущих людей. А еще... я прочитала в его мыслях вопрос: перед кем же теперь исповедоваться в своих грехах? Кто освободит его от тяжкого бремени?

И только Аменарта, по недолгом размышлении, вдруг заговорила, многозначительно улыбаясь:

— Быть может, супруг мой, даже и к лучшему, что этот старик, верховный жрец, отправился узнать, на самом ли деле он столько лет видел на земле вещие сны. Не знаю, что ты собирался ему сказать, однако не сомневаюсь, что это сулило бы вред мне, твоей жене, ведь я супруга твоя, что бы ни утверждала эта жрица, от которой ни мне, ни тебе ничего хорошего ожидать не приходится. Однако теперь Нут мертв, и даже Дочь Мудрости не в силах вернуть его к жизни. Так что давай отдохнем немного и перекусим, а затем отправимся назад этой жуткой дорогой, что привела сюда, пока силы и дух не изменили нам.

— Это не удастся тебе, принцесса Аменарта, вплоть до следующего заката, когда красный луч вновь покажет нам, куда поставить стопы, а попытка сделать сие до срока равносильна смерти, — возразила я и затем продолжила: — Слушайте меня. После смерти этого святого человека, или полубога, я стала хранительницей некоего сокровища, которое он стерег. Сокровище это спрятано под нами, глубоко в недрах земли. Я должна сходить проверить, все ли с ним благополучно, причем сделать это немедленно. Если хотите — оставайтесь здесь до моего возвращения, а коли я вдруг не вернусь, дождитесь, пока красный луч ударит в вершину скалы, переходите мост, взбирайтесь на уступ и бегите оттуда куда пожелаете. Путь вам может указать Филон.

— Это вряд ли, Дитя Исиды, — возразил моряк. — Ибо я поклялся верно служить тебе, но не этим двоим. А потому не брошу свою госпожу и буду с тобой до конца. Куда ты, туда и я.

— Я тоже, — подхватил Калликрат. — Не желаю оставаться в этом мрачном месте в компании со смертью.

— И все же так было бы разумней, Калликрат, — ответила я. — Ибо кто может избежать компании смерти, о которой ты говоришь? — И вновь зловещие пророческие слова помимо воли сорвались с моих уст.

— Мне все равно. Я иду с тобой, — мрачно бросил он.

— Тогда пойду и я тоже, — подала голос Аменарта. — Эта Пророчица, несомненно, женщина мудрая и святая, и я не стану упускать возможность последовать за нею. Вдруг Дитя Исиды откроет мне некие заветные врата, которые сама я ни за что в жизни не отыщу? — добавила она с горькой усмешкой.

О, если бы эта неразумная женщина знала, что ее грубые нападки лишь закаляли мое сердце, которое Аменарта пыталась пронзить насмешкой, и побуждали его совсем не к тому, чего хотелось ей.

— Воля твоя, — сказала я. — А сейчас подкрепитесь и отдохните, пока не настанет час отправиться в путь. Я позову вас.

И они поели, правда совсем немного, я же сама вообще не притронулась к пище. А затем приготовила всем троим ложе во внутренней пещере, устроив их по возможности с удобствами, и там они спали. Или не спали. Я же все эти часы просидела у тела святого Нута, пытаясь общаться с его духом, который, я знала, витал рядом со мной. Однако дух не давал ответов на мои вопросы. Во всяком случае, до меня долетело лишь одно-единственное слово: «Берегись!»

Как странно, думала я, что мой Учитель, Пророк Нут, любивший меня больше всех живущих на земле и изучивший вдоль и поперек мое одинокое своевольное сердце, не нашел нужным сказать мне хоть что-то еще. И тут мне вспомнилось, что, и пребывая во плоти, Нут также предостерегал меня. Ох, неспроста все это!

«Берегись!» Но что же означал этот совет покойного старца? Что мне не следует больше смотреть на огонь, что я должна немедленно вернуться в Кор и там заниматься тем, что мне по разуму и силам? И чахнуть, и состариться, и умереть, воспитывая, быть может, детей Калликрата и Аменарты, если этим двоим доведется уйти в мир теней раньше меня, или же, устав от развалин и варваров, бежать из Кора прочь, чтобы искать братьев по вере?

Полагаю, именно это и означал его совет. Ну а что же пророчит и подсказывает мне собственное сердце? Быть может, скорую смерть и после нее — наказание в неизведанном мире по ту сторону жизни за то, что ослушалась я туманных предостережений святого Нута и отважилась испытать новую Силу, которой до сих пор ни один смертный не осмеливался противостоять? Или, может, славу более великую, чем любая, о которой только когда-либо мечтал человек? И власть обширнее, чем у императоров, и жизнь дольше, чем у скал? А также любовь... нет, нечто больше... больше той любви, о которой я мечтала, — лучшей для меня награды, чем все эти блага, взятые вместе и помноженные на снежинки в горах Ливана или песчинки на морском берегу. Конечно же, несмотря ни на что, я сделаю так, как решу сама, и будь что будет.

И вот подоспел назначенный час. Хотя я и не видела, но знала, что там, на воле, занялась вечерняя заря. Я поднялась и позвала остальных. В неясном свете ламп мы отправились по темной тропе, пробираясь в недрах земли от валуна к валуну.

Мы подошли к внешней пещере, миновали проход и остановились у входа во вторую пещеру; время от времени ее своды озаряли далекие вспышки света и слуха нашего достигали ослабленные расстоянием громовые раскаты.

— Сокровище, на которое я хочу взглянуть, находится там, внизу. Оставайтесь здесь, — велела я.

— Нет, — возразил Калликрат, — как и прежде, я пойду с тобой. — Куда мой супруг, туда и я, — заявила Аменарта.

И лишь Филон, осторожный грек, склонил голову и проговорил:

— Слушаюсь. Я остаюсь здесь. Если возникнет нужда — позови меня, о Дитя Исиды.

— Хорошо! — воскликнула я. Признаться, хотя я всегда очень любила этого хитреца, но в тот момент Филон и его судьба мало заботили меня.

Итак, я продолжила путь, а со мной вместе — Калликрат и Аменарта.

Мы остановились в третьей пещере: свод и стены ее оживлял розовый свет, а на устланном белоснежным песком полу, словно клякса, чернело пятно пыли. Я вспомнила: именно здесь лежало то высохшее тело. Издалека приближался вращающийся многоцветный огонь, его ворчание перерастало в рев, подобный грому, который сотрясает горные вершины и расщепляет стены цитаделей. И вот он явился, сверкающий тысячами молний, и на мгновение завис, как раскрутившийся волчок. А затем отправился дальше, замыкая вечный круг по неизведанным недрам земли, унося с собой сияние и грохот. Пала тишина.

Калликрат в ужасе от увиденного упал ничком, даже гордая Аменарта рухнула на колени, спрятав лицо в ладонях; лишь я стояла, гордо выпрямившись, и смеялась, зная, что помолвлена с этим огнем и что негоже будущей невесте страшиться своего суженого.

Калликрат поднялся и спросил:

— Где же сокровище, которое ты искала, Пророчица? Если оно спрятано здесь, в этом ужасном доме живого бога, взгляни на него поскорее, и уйдем отсюда. Мне, простому смертному, здесь страшно.

— Еще бы! — вмешалась Аменарта. — Таким чарам, как эти, на земле не учат. Поверь, уж я-то знаю кое-что о магии, ибо, как и мой отец, не раз лицезрела духов, вызванных из подземного мира, когда обращалась к ним за поддержкой.

— Сокровище мое заключено в красном сердце этого свирепого огня, и вскоре я отправлюсь вырвать его оттуда, — ответила я, понизив голос. — Вернусь ли обратно, того не ведаю. Быть может, я останусь в огне и меня унесет неведомо куда на его крыльях. Если хотите, ждите меня тут или уходите, пока есть время, но только больше не беспокойте меня словами: мне надо закалить душу, готовя ее к последнему испытанию.

Оба смотрели на меня во все глаза и хранили молчание.

Долго еще я стояла там и размышляла, чувствуя себя игрушкой в руках двух великих сил, которые, забавляясь, влекли меня в разные стороны: одна вперед, а другая назад.

Дух огня кричал:

«Приди, о Божественная! Приди и стань безупречной, сделайся царицей моего пылающего сердца! Приди, отведай тайн из полного кубка, которого прежде не касались уста смертных, и узри те вещи, что скрыты от их глаз, и отведай радостей, которые не волновали их сердец. Поспешай на огненную свадьбу и в блаженстве моего поцелуя узнай, каково истинное наслаждение. Ну же, полно сомневаться: возьми свою Судьбу за руку, и пусть ведет она тебя туда, где твой дом. Довольно колебаться! Смелее! Забудь о смерти, почувствуй себя духом и, словно дух, воцарись вне времени, облаченная в вечное величие, и наблюдай, как одно поколение за другим печально марширует из тьмы во тьму. Взгляни, вот перед тобою суженый, что был твоим с самого начала и пребудет таковым до скончания мира. Твоя новорожденная красота тотчас же прикует его к тебе, и он захмелеет от твоих благоуханных вдохов и станет навеки, навеки, навеки лишь твоим, превратив зиму одинокого сердца в вековечную радость».

Так говорил со мной Дух огня, но ему отвечал другой дух, принявший облик Нута, обернувшегося вдруг суровым и путающим.

«Возвращайся обратно к людям, о Дочь Мудрости, прежде чем, облаченная в одеяния безумия и раскаяния, поймешь, что уже слишком поздно, — как будто предостерегал он. — Искуситель хитер и коварен, и, когда его соблазны один за другим отвергают, он в конце концов вываливает самые дорогие сокровища к ногам той, которую мечтает завоевать. Но горе, горе той, что, околдованная их фальшивым блеском, примеряет драгоценности сии, потому как обернутся они скорпионами и, пронзив живую плоть, ужалят ее в голову и в сердце. Уходя из этого мира, я поставил тебя смотреть за огнем, а ты — никак ты замыслила украсть огонь, чтобы сделаться богиней? Заклинаю тебя, остановись! Поверь, дочь моя: божественная сущность, которую ты задумала на себя примерить, станет для тебя сущностью адской. Любовь у тебя отнимут. Бессмертная — как на земле, так и на звездах, — ты будешь следовать за своим любимым и никогда не найдешь его, или же если найдешь, то лишь для того, чтобы потерять вновь. Осмелишься ли ты вырваться из цепких рук Судьбы и ваять собственную участь по своему хотению, инструментом своего безрассудного и мелочного желания? Только поддайся соблазну — и окажешься во власти демонов! Из века в век повлечет тебя, терзаемую невероятным раскаянием, задыхающуюся в бессилии от горьких слез, замороженных ледяными порывами горя; безутешная, одинокая, без друзей, станешь ты так скитаться, пока не предстанешь наконец перед судилищем и не выслушаешь с понуренной головой суровый приговор, который никогда не будет отменен. Дочь Мудрости, неужто ты пала так низко, что забудешь свои клятвы и нарушишь веру ради того, чтобы отобрать у другой женщины ее любовника?»

Под впечатлением от этих видений я отступилась. Нет, я не сделаю роковой шаг. Я проживу земную жизнь, а потом умру — и, быть может, совсем скоро, — чтобы удалиться в некий уготованный нам загробный мир или кануть в бездонную пропасть беспробудного сна без сновидений.

Да! Отказываясь от радости, лишенная надежды, я уже повернулась, чтобы уйти, и сделала шаг к тропе, возвращавшей меня в унылый и горький мир.

И вдруг откуда-то издалека донеслась едва слышная песнь приближающегося бога огня. Негромкий голос его, нежный и мелодичный, сначала напомнил мне колыбельную матери и дни счастливого детства. Песнь становилась все громче и ближе, и вот я уже переступила порог женской зрелости, и тотчас удивительные, непостижимые желания охватили меня. А песнь взвивалась все выше и становилась все горячей, и мне припомнился стук копыт, когда я верхом на гривастом коне вихрем неслась по пустыне. Громче, еще громче! И вновь я в битве рядом с отцом; позади меня ликуют дикие соплеменники, а передо мною — поверженные враги. Ах, как ярко сверкнул мой дротик! Свободно развеваются за спиной мои волосы, и трепещут совсем рядом стяги. «Да здравствует дочь Яраба! Вперед, за дочерью Яраба!» — кричат тысячи кровников, и мы летим на выстроившееся внизу вражеское войско, словно подтопленные солнцем лавины несутся с горных склонов. Мы сломили их, ибо кто мог устоять перед дочерью Яраба и ее племенем? Мы растоптали их всех: и египтян, и сирийцев, и мидян, и наемников из земли Китийской; и бросились они вниз, не выдержав столь сумасшедшего натиска, и — смотрите! — мой блестящий дротик окрасился кровью.

Вот напев музыки стал более торжественным. Я одна в пустыне под яркими звездами, и со звезд тех знания и красота, словно слезинки росы, слетаются мне на сердце. И вот я уже правительница своего племени, и цари, добивающиеся моей любви, склоняются передо мною до земли — они словно куклы в моих руках! Я отвергала их всех и разбивала им сердца; я видела, как пылает Сидон, и душа моя вновь исполнилась ненависти. Чу! Это шаги богини! Небесная Царица осеняет мой лоб поцелуем, она называет меня своей Дочерью, своей Избранницей. Я обладаю величайшим знанием, с уст моих слетают пророчества, дух мой направляет мои стопы. Все прочие трусливо бежали, но я одна не отступаю перед коварным персом и сбрасываю его с трона. Я предаю его величие и роскошь языкам огня. О, я слышу, как кричат эти нечестивцы, что насмехались над богами Египта, и смотрю, как корчатся они от нестерпимого жара и гибнут.

Я одинока. Где же любовь моя? Я иду по жизни к последней черте, и теперь уже никто не родится от меня. Я ищу свою любовь. «Вот же она, твоя любовь, — и вовсе не где-то далеко, но стоит подле тебя. Бери же его, бери, бери его!» — говорит огонь.

Теперь его голос — это голос труб. Трубы оглушительно ревут, и эхо летит вокруг гор. Трубы зовут: «Где полководец наших войск? Где наша Царица? Приди, о Царица, коронованная мудростью, венчанная властью, держащая в своей руке дар вечной жизни! Мы больше не останемся без руки направляющей — мы, кто, отправившись в поход, одержит победу и поработит весь мир!»

А царь-огонь уже близко. Он распахивает ворота тьмы. За ним маршируют легионы: он явился в ослепительном блеске славы, он пришел за своей невестой. «Разденься! Долой одежды! Приготовься же, новобрачная! Царь-огонь зовет тебя!»

Я освободила завязки одежд и распустила волосы — они покрыли меня, словно мантия из соболиной шкуры.

— Да ты никак ума лишилась, Пророчица?! — вскричал грек Калликрат, в ужасе заламывая руки.

— Что творит эта безумная? — вторила ему Аменарта, с неторопливой улыбкой дожидаясь моей смерти.

— Не тревожьтесь, я в здравом уме, — ответила я обоим. — Я просто устала от пресных дней и будничных забот, а потому ищу смерти или триумфа.

И я побежала. Я стала на пути огня. Он увидел, он протянул ко мне свои руки. И вот свершилось! Он окутал меня, и слух мой наполнили приветствия звезд.

О, что же это было? Нет, я не сгорела. Кровь богов заструилась по моим жилам. Душа моя зажглась ярким светочем. Огонь овладел мною, я принадлежала огню, и в благоговейном причащении огонь принадлежал мне. В свете пылающего факела моего сердца мне открылось множество видений; перед глазами моими пали покровы, раскрывая неземные блаженства и невиданные красоты, описать которые я не в силах. Смерть бежала прочь, бессильная и посрамленная. Боль и слабость покинули меня. Осталась лишь я — Царица всего сущего и рода человеческого.

И вот, отраженная в том огне, словно в воде, я увидела себя — образ неземной красоты. Может ли этот образ принадлежать женщине? Могут ли эти божественные очи быть глазами женщины?

И тут пала великая тишина, и в тишине вдруг разнесся звук, похожий на тонкий перезвон колокольчиков: то был так хорошо мне знакомый серебристый смех Афродиты!

Столп огня укатился прочь, унося с собой сверкание тысячи ослепительных молний. Я осталась одна, исполненная ликования, торжествующая, навеки непобедимая. И я пошла и заговорила, и голос мой заструился нежной музыкой — я знала, что обрела новую душу. Что теперь для меня Исида или любая другая богиня, для меня — купающейся в славе, ставшей ровней божествам? О, теперь я видела, что Исида — всего лишь Природа, а Природа отныне — моя раба. Я больше не думала о грехе или раскаянии — с этого дня и впредь я буду творить свои собственные законы и стану сама себе судьей. О чем я мечтала, то и получу. Что ненавидела, от того избавлюсь. О да! Я стала самой Природой! Я чувствовала, как бушует в моей крови ее весна, как ее лето распускается во мне своим теплом. Я сделалась щедра всей благостью ее урожайных дней осени и страшна яростью всех ее ледяных зим.

И вот передо мной он — мужчина, о котором я мечтала. В чем-то примитивным и жалким показался мне в тот миг Калликрат — я чуяла витавшую над ним смерть. Мой спутник должен быть мне ровней, он также должен нести в себе частичку огня, лишь тогда мы сможем говорить о любви. Не для простого смертного, каким он был сейчас, любовь моя! Нет, она убьет его, как убивает молния.

— Взгляни на меня, Калликрат! — воскликнула я. — И скажи мне: видел ли ты в жизни что-либо прекраснее?

— Прекрасна, о да, ты прекрасна! Но красота твоя внушает страх. Нет, ты не женщина! Ты есть дух. Позволь мне закрыть глаза и более не видеть тебя. Отпусти меня!

— Останься и жди, — велела я. — Очень скоро я научу тебя, как раскрыть глаза. Дочь фараона, взгляни на меня и ответь: исчезла ли печать прожитых лет, о которой ты недавно говорила, с моего лица и тела, или что-то еще осталось?

— Вот гляжу я на тебя, — по обыкновению дерзко отозвалась Аменарта, — и вижу перед собой не дитя человеческое, но сущую ведьму! Прочь от нас, проклятая чародейка! Оденься, бесстыжая, и убирайся! Или дай уйти нам, оставив тебя наедине с колдовским огнем.

Я накинула свои одежды, и — о! — они смотрелись на мне по-царски. Затем я снова повернулась к Калликрату и пригляделась к нему. Рассматривая возлюбленного, я поняла, что великая перемена произошла во мне. Я уже не Айша прежних дней. Та Айша была движима силой духовной, ее душа стремилась к небесам и сияла непорочной чистотой. Это правда, я любила этого мужчину, поначалу не так уж сильно и в сто раз сильнее после того, как Нут испытал меня, показав огонь: стоило мне увидеть, услышать и осязать его, как великая перемена началась во мне.

Та Айша мечтала о божественном, молитва была складом ее ума; да, все ее мысли были замешаны на молитве настолько, что даже простейшее дело и самая незамысловатая фантазия освящались молитвой! Прежняя Айша знала, что дом ее не здесь, но где-то очень далеко: он вздымался за земными морями и горами, белый и величественный; тяжким земным трудом воздвигала она сие жилище по камешку, наполняя его покои и галереи статуями богов из слоновой кости, очищая его клубами фимиама, который вберут в себя их совершенные души, размышляющие о ее душе, — так солнце впитывает утреннюю дымку над рекой.

В печали и бедах, в тяжких трудах и опасностях, со сбитыми в кровь ногами, мокрая от дождя и слез, омытая водами покаяния, она карабкалась вверх по каменистой тропе, что ведет к Вершине Мира. Она верила в то, чего не знала, поскольку всегда для нее те боги принимали зримые образы. И все же продолжала бороться день и ночь, согретая светочем веры и влекомая им, твердо надеясь, что однажды покровы будут сорваны и она взглянет на лицо Бога и услышит Его приветственный голос. О, та, прежняя Айша была послушна Закону; она знала, что время ей не принадлежит и что за каждое мгновение придется держать отчет. Да, она была на пути святости, и впереди сияли золотые награды спасения.

Но сейчас... Кем стала Айша сейчас, когда познала объятия Духа огня, когда осмелилась она на этот шаг и исторгла тайну из его пылающего сердца? Когда обрела бессмертие на земле, ибо в тот момент в голове ее кричал голос: «Нет! Ты не умрешь. Пока мир этот жив, с ним будешь жить и ты, ибо испила ты вина первозданной Души Земли, расплескать которое невозможно до тех пор, пока его могучая сущность не растворится и не канет в небытие — туда, откуда она появилась!»

Кто же она теперь? Суть Земли. Та самая Душа, заключенная в белую вазу в форме прекрасной женщины. Да, Айша стала самой ее сущностью. Молнии и ураганы таились закованные в ней, готовые вырваться, когда ее вдруг охватит гнев! И кто тогда сможет устоять перед ее силой? Она всецело познала красоту и величие Земли, в одиночестве летящей сквозь пространство, целующей яркие лучи Солнца, отца своего, или мечтающей в объятиях темноты. Планеты, ее сестры, и яркие, сияющие звезды приветствуют ее как родную. Да, по праву олицетворяемая теперь с Матерью-Землей, она заняла свое место в небесной иерархии.

Но и это еще не все, поскольку в ней самой царили и бушевали все без исключения земные силы и чувства. Отныне все земное было ей подвластно, но, как и сама Земля, она оставалась одинокой и больше не могла говорить с Небесами!

Словно яркая вспышка озарила все вокруг, и в мгновение ока мне стала понятна великая Истина, а вместе с нею и все другие истины. О нет, я не сомневалась, я не грезила и не спала — я знала, я знала, я знала!

Вот передо мной мужчина, и он станет моим. Да, у него есть пара, женщина, с которой сочетался он по закону Природы, а у меня самой пары нет. Но что с того? Я спарюсь с ним, как спариваются дикие звери, завоюю его силой, поскольку я теперь невероятно сильна, — разве кто-то сможет противостоять мне? Будет так, как приказала я, сама Айша.

— Калликрат, — обратилась я к нему своим новым голосом, исполненным медовой сладости, — узри свою божественную супругу! Ту, которой ты не должен стыдиться. Приготовься, Калликрат. Подойти и стань на тропе огня, когда он вернется, и тогда мы вдвоем будем владычествовать на Земле вечно.

— Что, ведьма? — вскричала Аменарта, впиваясь в меня яростным взглядом. — Никак задумала украсть у меня мужа? Не бывать этому! Ты могущественна, но и я не слаба, хоть я всего лишь земная женщина. Калликрат, взгляни на меня, жену свою, ибо я родила тебе сына, и хоть потеряла ребенка, однако связал он нас узами, порвать которые нельзя. Покончи с этой прекрасной дьяволицей, пока она полностью не заворожила тебя! Пойдем же скорее прочь! Прочь из этого ада!

— Я иду... Да-да, конечно, я иду, — проговорил Калликрат, с ужасом глядя на меня. — Я боюсь ее, а об этом огне даже и слышать не хочу. Наверняка это был сам Сет, закутавшийся в пламя.

— Нет, ты не уйдешь, Калликрат. Пусть уходит Аменарта, если хочет. Ты же останешься здесь со мной, пока все не завершится. Я приказываю, а когда я приказываю, ты должен повиноваться.

Он резко развернулся и кинулся к Аменарте. Она обвила его руками и крепко прижала к себе. И тогда, ни слова не говоря, я дала волю своей силе. Калликрата буквально вырвало из объятий Аменарты, развернуло, и он медленными шагами направился ко мне: так птица приближается к змее, заворожившей ее своим губительным взглядом. Аменарта одним ловким прыжком оказалась между нами, и с губ ее хлынул поток слов.

Не знаю я, что она говорила, или же не помню, но она страстно умоляла и очень горько рыдала. Однако в сердце моем, закаленном в том огне, не нашлось жалости. Еще час назад я бы велела Аменарте идти своим путем и больше не сметь поднимать на меня глаз, но сейчас все было иначе. Я была жестока, как сама Смерть, царица мира. Дикие звери не щадят своих соперников, не пощажу и я.

Итак, я тянула Калликрата к себе силой своей воли, а Аменарта цеплялась за него и молила. И так продолжалось, пока наконец безумие не взяло верх над измученным мужчиной. Он взъярился, он словно вдруг осатанел и стал проклинать нас обеих и себя самого за то, что покинул мирные чертоги Исиды, отвергнув с презрением божественную любовь ради объятий смертной женщины. Он молил Исиду смилостивиться, отпустить ему грехи и забрать к себе его душу.

И вдруг выхватил из-за пояса свой короткий греческий меч и ударил себя в сердце.

Стремительно — так нападает змея или коршун пикирует на свою жертву — метнулась я к нему. Я схватила его за руку, я отдернула ее, и столько силы было в моей хватке, наверное не меньше, чем у самого Геркулеса, что меч отлетел далеко в сторону и крепкий мужчина, державший его, дважды крутанулся на месте и упал.

Мы стояли, объятые ужасом, думая, что Калликрат погиб. Однако он поднялся. Красная кровь бежала из раны в груди, и тихим голосом, слегка усмехнувшись, обратился он к Аменарте, не ко мне:

— Ничего не бойся, жена моя. Это всего лишь порез, царапина на коже, не более.

— Тогда пусть огонь залечит ее, о Калликрат. Приготовься войти в огонь, который скоро вновь отправится по своей тропе, совершая круг, — сказала ему я.

— Нет-нет, муж мой! — воскликнула Аменарта. — Этой твоей кровью, кровью, которая текла в нашем умершем сыне и течет в дитяти, что скоро родится, я заклинаю тебя отвернуться от ведьмы и искусительницы и порвать ее колдовские узы.

— Кровью нашего умершего сына... — повторил за ней Калликрат странным, мрачным голосом. — Какими более святыми словами можешь ты заклинать, о жена моя? Они словно вновь одели меня в броню и придали сил. Дочь Мудрости, я отвергаю предложенные тобою дары и никогда не войду в твой колдовской огонь, хоть и сулит он мне неизбывные силы и величие, а с ними — твою ослепительную красоту и твою любовь. Прощай, Дитя богов! Я ухожу искать покоя и прощения, если его можно найти. Да, прощения — и для себя, и для тебя, и для Аменарты, матери моих детей. Прощай навеки, о Дочь Мудрости!

Я слушала его, и мне казалось: вот я стою одна-одинешенька посреди пустыни и жестокие слова, вырывающие из рук моих надежду, падают на меня, словно градины с неба, и пробивают сердце, и замораживают меня, превращая в ледяной камень. И тут вдруг меня внезапно обуяла ярость — слепая и стихийная, так лютует порой сама Природа, и я заговорила так, как подсказывала мне она:

— Призываю смерть на твою голову, грек Калликрат! Да будет смерть твоим уделом, а могила — домом твоим. Поскольку ты отверг меня, поскольку ты нанес мне оскорбление, я желаю, чтобы имя твое было вычеркнуто из свитка жизни. Так умри же, Калликрат, дабы лицо твое больше не мучило меня и чтобы научилась я насмехаться над самой памятью о тебе.

Такие страшные слова произносила я в своем безумии, хотя до сих пор не знаю, что породило их в моем сердце. Словно бы они нежданно впорхнули туда от прикосновения посоха Зла — такого страшного Зла, каковое доныне я и вообразить не могла. И что же? В мгновение ока они подействовали. На моих глазах этот человек умер, сраженный властью над Смертью — фатальным даром огня, как мгновение спустя в ужасе поняла я. Да, первым же моим деянием, сотворенным благодаря полученному могуществу, стал смертельный удар, причем нанесла я его в сердце мужчины, которого любила.

Жизнь Калликрата оборвалась! Однако, уже будучи мертвым, он продолжал стоять на ногах и говорить, хотя даже я знала, что то вещал не он, но некий дух, обладавший его плотью. Губы мертвеца не двигались, глаза остекленели, и голос его не был голосом Калликрата, нет, тот голос вообще не принадлежал человеку. И все же он говорил — или казалось, что говорил, — и вот те слова:

— О женщина, которую на земле зовут Айша, дочь Яраба, но в подземном мире известная под иным именем, выслушай мое пророчество! Здесь, на этом самом месте, где ты предала свою веру и убила мужчину, о котором мечтала, здесь долгие времена тебе суждено пребывать бессмертной, пока не пробьет твой час, о Айша. Да снизойдет на тебя ожесточение скорбного одиночества, и да станут слезы твоим питьем, а раскаяние хлебом твоим. Сила, которой ты алкала, не пригодится тебе, сделавшись тупым мечом в руке твоей. Царством твоим станет одиночество, подданными — варвары, и из века в век компаньонами твоими будут лишь мертвецы.

Голос умолк, и я решилась спросить:

— Но ведь однажды великий прилив Времени все же вернет мне этого человека, и что будет тогда? Неужели я осталась совсем без надежды, о Дух?

Не было мне ответа, и лишь мертвое тело Калликрата рухнуло на песок.

С ураганным ревом, триумфально трубя, огненное колесо вновь выкатилось на свою тропу. Я наблюдала, как огонь приблизился, как миновал меня и покатился дальше. Пришел — и ушел. И в нем я разглядела ухмыляющиеся лица каких-то существ, похожих на гномов, которые что-то невнятно бормотали и издевательски показывали мне языки. Огонь умчался дальше по своему вечному тайному пути сквозь недра земли. Грохот его превратился в отдаленный гул, гул — в тишину, и я сказала своему сердцу: знай я, что он убивает, я бы бросилась под колеса его колесницы.

Только зачем? Ведь, как я тогда верила, в пламени я обрету лишь новую жизнь — я, которая не могла умереть.

Огонь исчез. И не осталось совсем ничего, лишь пещера, устланная белым песком, и розоватый свет, играющий на трупе Калликрата. Нет, Аменарта тоже осталась, и я наконец услышала, что она страшно хулит меня, умоляя отомстить всех своих богов — вернее, тех, кто были ее богами прежде, до того как принцесса Египта отвернулась от них, ища премудрости и покровительства у демонов.

Бесстрашно и долго она бранилась, проклиная меня и призывая на мою голову все несчастья, какие только можно было призвать с небес или из-под земли. Напрасный труд, ибо все самые страшные проклятия уже исполнились.

— Довольно! — сказала я, когда Аменарта наконец перевела дух. — Надо позвать Филона, чтобы он помог отнести благородные останки Калликрата в какую-нибудь подходящую усыпальницу.

— Нет, ведьма! — вскричала она. — Обрати и на меня свою магию, если можешь! Убей жену, как убила мужа, и да упокоимся мы прямо здесь навеки! Какая усыпальница может быть лучше той, что видела наше убийство!

— Довольно! — повторила я. — Ты отлично знаешь, что у меня нет желания кого-либо убивать. Калликрат погиб случайно, и всему виной не воля моя, но мое безрассудство, это оно принесло смерть тому, которого мы обе любили. Я и сама не ведала, что отныне дух мой подобен луку, разящему смертельными стрелами.

Я вернулась к выходу из пещеры и позвала оттуда Филона. Он пришел и при виде моей красоты — я поджидала его, освещенная розовым светом, — упал на землю и стал целовать мне ноги и край мантии, бормоча:

— О Исида, сошедшая на землю! О Небесная Царица!

— Поднимись и следуй за мной, — проговорила я и повела его к месту, где лежал Калликрат.

У тела грека горько рыдала, стоя на коленях, овдовевшая Аменарта.

— Потрясенный величественным зрелищем, этот благородный господин, увы, убил себя, — сказала я и показала на рану в груди мертвого грека, из которой продолжала сочиться капля за каплей кровь.

— Неправда, его убила эта ведьма! — взвыла Аменарта, но если Филон и услышал ее слова, то не обратил на них внимания.

Затем по моему приказу мы втроем подняли Калликрата и с большим трудом понесли его, чего нам никогда бы не удалось, не открой я, что в моем женском теле, внешне таком хрупком и слабом, таилась непомерная сила.

И вот через пещеры и вверх по петляющей лестнице и крутым склонам мы тащили мертвого Калликрата, вернув его в обитель Нута за час до заката. Здесь я велела Аменарте и Филону подкрепиться, хотя сама отныне не испытывала нужды ни в пище, ни в вине. Пока они ужинали, я с помощью своей новой силы подняла тело Нута с того места, где он оставался коленопреклоненным, положила старца на спину, скрестив ему руки на груди, и, накрыв мантией, оставила так спать вечным сном.

Ну а затем мы отнесли Калликрата на гребень качающегося камня и стали ждать, когда появится луч. Он вспыхнул неожиданно, и в его ослепительном свете мы отважились перейти зыбкий мост. Хрупкий мостик не был рассчитан на такой вес и разломился как раз в то мгновение, когда Аменарта и Филон, перейдя его, с телом покойника на руках ступили на край каменного выступа. Казалось бы, я должна была упасть, однако не упала и — сама не помню как — оказалась вместе с ними по ту сторону пропасти, по-прежнему поддерживаемая верным Калликратом.

В тот момент я впервые поняла, что не только защищена от страшных зубов Времени, но и вооружена против любых случайных ударов Судьбы. Это окончательно стало ясно мне в последующие дни. Так, однажды, когда обрушился свод пещеры и погибли все, кто был рядом со мной, сама я осталась невредима. В другой раз укус смертельно ядовитой змеи не причинил мне никакого вреда. Всего перечислять здесь не стану: скажу лишь, что если бы мне суждено было скончаться в последующие две тысячи лет, то уже давно то, что люди называют несчастным случаем, непременно оборвало бы мою жизнь.

Мы пронесли Калликрата вниз по скальному языку, прошли через пещеру и добрались наконец до поджидавших нас носилок.

Вернувшись в Кор на закате, мы отнесли тело Калликрата в мою спальню. И тут в голову мне пришла идея.

— Филон, — обратилась я к моряку, — не ты ли рассказывал мне, что среди тех, кто прислуживает нам в этом храме, есть старые знахари, якобы владеющие искусством, посредством которого люди древнего Кора сохраняли умерших от разложения?

— Так оно и есть, о царица. — Филон отныне именовал меня только так. — Их трое, этих знахарей.

— Хорошо. Пригласи их ко мне и вели захватить с собой все необходимое.

Немного погодя явились трое ветхих, хитроумных с виду старичков, несущих на челе своем печать древней благородной крови, с хищными, как у ястребов, носами. Я показала на тело Калликрата и спросила:

— Можете ли вы защитить эту святую плоть от мерзких щупальцев разложения?

— Если только этот господин умер не более двух суток назад, — ответил один из них, — то мы в состоянии сделать это так искусно, что минует пять тысяч лет, а будет казаться, будто прошел лишь один час, о царица.

— Тогда немедленно принимайтесь за дело и знайте, что коли вы исполните свое обещание, то я щедро награжу вас. Но если окажется, что вы солгали, то умрете.

— Мы не лжем, о царица, — сказал один из старцев.

Они тут же развели за пределами моих покоев огонь и установили над ним большой глиняный котел. В котел тот, смешав с водой, поместили сухие листья какого-то редкого кустарника, длинные и узкие, и долго размешивали их, пока не получилось ядовитого цвета варево, издававшее резкий запах. В то время как котел кипел, знахари взяли труп Калликрата и, омыв его, натерли с ног до головы неким особым составом, сделавшим кожу блестящей и придавшим ей оттенок белого мрамора. Затем они принесли глиняную воронку с загнутой трубкой и, вскрыв большую жилу на горле, вставили в нее конец трубки.

Покончив с этими приготовлениями, старцы поставили труп на ноги, и, пока двое поддерживали его в таком положении, третий принес котел, в который добавили нечто похожее на толченое стекло, перемешав все каменным трутом. Затем третий знахарь приставил к стене лесенку шага в четыре длиной и, взяв в руки котел, взобрался на верхнюю ступеньку и оттуда стал медленно сцеживать в воронку смесь, дабы она постепенно уходила внутрь мертвеца. Затем он спустился обратно, и все трое приступили к завершающей стадии; на это я уже смотреть не стала и ушла, поскольку вид мрачных приготовлений для погребения и вонь бальзамов сделались просто невыносимыми.

Наконец знахари позвали меня и показали Калликрата — тот лежал как живой, словно бы крепко уснувший, безмятежный и красивый, каким был при жизни.

— О царица, — заговорил один из них, — к завтрашнему дню плоть этого человека станет как мрамор и таковой пребудет навеки. Ты можешь поместить его куда пожелаешь, но до этого времени пусть никто к нему не прикасается.

Я распорядилась, чтобы знахарей наградили, и спросила их, где прежние жители Кора хоронили своих правителей. Старцы ответили, что в больших пещерах неподалеку отсюда, через долину, и я велела им явиться завтра и показать мне туда дорогу.

Пришел Филон и доложил, что жрецы и жрицы Исиды желают говорить со мной, — все собрались во внутреннем дворе великого храма перед статуей, укрытой покрывалом богини Истины. Я попросила моряка проводить меня к ним, но он, чуть помедлив, произнес:

— О царица, дело плохо. Принцесса Аменарта рассказала обо всем, что видела сама, жрецам и жрицам. Она поклялась им, что ты не женщина, а демон — да, ведьма, поднявшаяся из царства мертвых. Она утверждает — якобы ты убила благородного Калликрата, поскольку тот отверг твою любовь. А еще принцесса уверяет, что ты пыталась убить и ее тоже, но она, защищенная великой магией, оказалась тебе не по зубам и поэтому уцелела.

— Что касается последнего заявления Аменарты, то она лжет, — беспечно ответила я.

Мы проследовали на залитый алым светом внутренний двор: был час заката. Я заняла свое место на троне под статуей, и свет вечерней зари освещал меня всю с головы до ног: неземная красота в сиянии солнца.

Жрецы и жрицы стояли неподвижно, скрестив руки и опустив голову. Заслышав мои шаги, они подняли голову и увидели меня. До моего слуха донесся изумленный шепот — люди говорили друг другу: «А ведь принцесса Аменарта сказала нам правду!»

Поначалу я не сообразила, о чем речь, однако затем припомнила, что я больше не смертная женщина, но, как сообщило мне зеркало, — подлинное совершенство, сама богиня во плоти.

— Говорите, — велела я, и собравшиеся, услышав в моем голосе незнакомую властную нотку, задрожали: так трепещут листья от внезапного порыва ветра.

Затем Рамес, первый из жрецов, крупный мужчина средних лет, выступил вперед и, остановив взгляд своих круглых глаз на моем лице, сказал:

— О Пророчица, о Дочь Мудрости, о Исида, сошедшая на землю, мы не знаем, что говорить, поскольку слышали, что ты изменила свою внешность, и теперь убедились в этом собственными глазами. Пророчица, отныне ты не та самая верховная жрица, что правила нами в храме Мемфиса, и не та, за которой мы последовали в эту разоренную страну. Похоже, какая-то магия изменила тебя.

— Если и так, — ответила я, — то разве эта магия — черная? Скажи мне, Рамес, к лучшему я изменилась или худшему?

— Ты очень красива, — признал он. — Так красива, что любой мужчина, лишь взглянув на тебя, непременно потеряет голову. Но, Пророчица, твое очарование совсем не такое, как у женщины смертной. Оно сродни тому, что может дать Тифон одной из тех, кто продаст ему свою душу. Но это еще не все. Мы узнали также, что ты убила грека Калликрата, бывшего в прошлом нашим братом, за то, что он отверг твою любовь. О да, нам известно, что ты, верховная жрица Исиды, убила человека потому лишь, что он отказался от твоих объятий в пользу жены своей, принцессы Аменарты, и хотела убить и ее тоже, но не смогла.

— И кто же рассказывает эти сказки? — невозмутимо поинтересовалась я.

— Сама принцесса, — пояснил Рамес. — Вот она, здесь. Пусть говорит.

Тут из-за спины его вышла Аменарта и закричала:

— Все правда, истинная правда! Я клянусь в этом перед статуей самой Истины, перед лицом Небес и всей внимающей Земли! На груди моего супруга Калликрата осталась рана. Спросите эту ведьму, откуда у него эта рана. Абсолютно нагая, прикрытая лишь своими волосами, она вошла в огонь, адский огонь. И невредимая вышла обратно, обретя красоту, но красоту не человеческую. Она призывала моего мужа обнять ее. Да, эта бесстыдница Айша посмела назвать себя его супругой. И это прямо на глазах у меня, его жены, которая все видела и слышала. Она предлагала Калликрату тоже войти в тот адский огонь, и, когда он отказался и повернулся ко мне, дабы искать спасения в моих объятиях, Айша толкнула его на тропу смерти своими заклинаниями. Она сказала: «Призываю смерть на твою голову, грек Калликрат! Да будет смерть твоим уделом, а могила — домом твоим. Поскольку ты отверг меня, поскольку ты нанес мне оскорбление, я желаю, чтобы имя твое было вычеркнуто из свитка жизни. Так умри же, Калликрат, дабы лицо твое больше не мучило меня и чтобы научилась я насмехаться над самой памятью о тебе». Вот какими были ее слова. Пусть откажется от них, если посмеет. Скажу еще, что эта ведьма всегда пыталась обольстить и совратить с пути истинного благородного Калликрата и, когда ей не удалось этого сделать с помощью женских чар, она сговорилась с Тифоном и попыталась поймать моего мужа в свои колдовские сети, однако не тут-то было! Все усилия Айши оказались тщетными. От этого она пришла в ярость и убила его.

Когда жрецы и жрицы услышали эти слова, они в ужасе побледнели и задрожали. А затем призвали меня к ответу. Но я сказала:

— Я не стану отвечать. Кто вы такие, чтобы я отчитывалась перед вами в том, что совершила или чего не совершила? Думайте, что хотите, и делайте, что вам вздумается, а я скажу лишь одно: что случилось, то случилось по воле Судьбы, которая где-то далеко, за самой дальней звездой, восседает на престоле над всеми богами и богинями.

Они расступились, отошли от меня и принялись совещаться. Затем вперед выступил Рамес и, все так же твердо глядя на меня, произнес:

— Служишь ли ты по-прежнему Исиде, о Айша, дочь Яраба, этого мы не знаем. Но мы, ее дети, поклявшиеся ей в вечном послушании, ради которого приняли столько страданий, отказываемся впредь подчиняться тебе, хотя и поставил тебя над нами святой Нут, отправившийся ныне, как нам известно, под покровительство Осириса. Ты для нас больше не верховная жрица, Айша, но злой дух, и отныне не стоять тебе вместе с нами пред алтарем Небесной Царицы.

— Будь по-вашему, — кивнула я. — Ступайте прочь и предоставьте мне самой примириться с Исидой, которой я отныне и навеки ровня, ибо обладаю таким же величием, как и она сама. Вижу, вы полагаете, что я богохульствую, — об этом говорит мне выражение ужаса на ваших лицах. Но это не так: здесь, под сенью Истины — единственной богини, — я говорю ее голосом и от ее имени. Прощайте! Я желаю вам добра, пусть удача сопутствует вам во всех начинаниях. Скажи мне, Филон, — повернулась я к капитану, — ты тоже, как и они, оставишь меня?

— Нет, о царица, — ответил моряк. — Мы давно знаем друг друга и вместе прошли через слишком многое, чтобы вот так взять и расстаться. Я, грек, который примкнул к братству Исиды главным образом после встречи с тобой, о прекрасная Дочь Мудрости, узрев деяния, свершенные тобой на борту «Хапи», скажу кратко: какой бы путь ты ни избрала, он будет хорош и для меня тоже. Я не знаю, ты ли убила Калликрата, он ли сам зарезал себя собственным мечом, рану от которого я заметил на груди усопшего, но если ты предложила этому человеку свою любовь, а он отказался, то, по-моему, вполне заслужил смерть. Что же до остального... Я купец, который ищет выгоды повсюду, где может ее найти, и знаю, что ты хорошо платишь. Поэтому я последую под твоим знаменем до конца — заведет ли оно меня на небеса Исиды или же в царство Аида к моим предкам, где я уж точно встречусь с Ахиллесом, и Гектором, и Одиссеем, и многими другими славными воинами-мореходами, которых воспел наш Гомер. То место, куда направишь ты свои стопы, станет моим домом, ведь в твоем дворце всегда найдется комната для меня и на корабле твоем я всегда буду стоять на вахте, каким бы долгим ни выдалось плавание.

Так говорил этот хитрец и балагур, скрывая преданность своего сердца за шутливыми словами, и поистине в тот час, когда я почувствовала себя всеми брошенной, я испытала к нему безмерную благодарность, которая не ослабла и по сей день и не ослабнет никогда. Да, Филон искал выгоды во всем, за что бы ни брался, однако таков удел тех, кто служит Фортуне и должен сам зарабатывать себе на хлеб. Но ведь он всегда хранил верность тем, кого любил, даже несмотря на то, что раз или два этот хитрец, похоже, наполнял свой кошель золотом, которое не гнушался принимать от Аменарты. И я поклялась себе, что когда наконец вступлю в свое великое наследство и буду править повсюду — а сие однажды непременно случится, — то в первую очередь щедро вознагражу Филона.

В тот момент, однако, я лишь улыбнулась ему, заметив:

— Хорошо, с этим все ясно. — И спросила: — А что же принцесса Египта? Пусть выскажет свое желание, и я исполню его, если смогу.

— О, оно совсем простое, — ответила Аменарта. — Я желаю поскорее избавиться от тебя, только и всего. Хочу отправиться отсюда подальше, в другие края, и там спокойно родить ребенка и вырастить его, дабы однажды он отомстил за своего отца, о ведьма из подземного мира. А до тех пор, пока не умру, я желаю бороться и молиться, чтобы супругом твоим стало безумие, о гнусная воровка и убийца любви.

— Что ж, да сбудется все сказанное тобой так, как предначертано, — тихо произнесла я. — Судьба уже установила подмостки, и на них сквозь века до окончания пьесы мы, куклы в ее руках, должны играть назначенные роли вплоть до самой смерти, предвидеть которую нам не дано. Ибо кто скажет, каким будет конец, госпожа Аменарта? Этого ты не знаешь... Не знаю и я, хотя могущественная рука уже начертала на свитке финальную сцену. Филон, я повелеваю тебе сопроводить дочь фараона на побережье или куда ей вздумается, дабы она могла найти способ отправиться в Грецию или Египет — куда поведет ее Фортуна. Потом вернешься и доложишь мне, что приказ выполнен. Счастливого пути, Аменарта.

— А тебе несчастливо оставаться, ведьма! — воскликнула она. — Мы расстаемся, но я уверена, что однажды встретимся вновь, и уж тогда-то я с тобой поквитаюсь!

— Вполне возможно, что мы еще увидимся, — промолвила я невозмутимо. — Однако не хвались раньше времени, Аменарта, и не будь чересчур уверена ни в чем, поскольку неизвестно, кто в конце концов возьмет верх.

— По крайней мере я знаю, что от возмездия тебе не уйти, ибо убийство Калликрата ляжет на твою чашу весов тяжким грузом.

С этими словами она удалилась; ушли также и все прочие, оставив меня одну, погруженную в размышления на троне, на котором я сидела в последний раз. Темнота сомкнулась вокруг меня, затем ее чуть рассеял мягкий свет поднимающейся луны, в чьих нежных лучах я увидела фигуру человека: он подкрадывался ко мне, как злодей в ночи.

— Кто здесь? — спросила я.

— О несравненная царица, — ответил низкий голос, — это я, жрец Рамес.

— Говори, Рамес.

— О прекраснейшая из женщин, если, конечно, тебя можно называть женщиной, выслушай меня. Эти глупцы, жрецы и жрицы, осмелились лишить тебя власти.

— Довольно странно слышать из уст твоих обвинение в их адрес, ведь ты сам только что объявил мне приговор, Рамес.

— Я сказал сие, потому что должен был так поступить, но не по своей воле, и теперь сделанного, увы, не воротишь. Ты изгнана, и отныне здесь, в Коре, с богослужением покончено, ибо кто теперь сможет занять твой трон? Но выслушай меня, молю! Я остался верным тебе, я боготворю тебя. Я мечтаю о том, чтобы ты стала моей супругой, о прекраснейшая. Здесь, в Коре, мы начнем править вдвоем, и ты сделаешься его царицей и богиней, а я буду главным военачальником. Соглашайся, о божественная госпожа, ибо это самое мудрое решение, которое ты можешь сейчас принять.

— Интересно, и почему же оно самое мудрое, Рамес?

— Да потому, госпожа, что я сумею защитить тебя. Не секрет, какой приговор выносят тем, кто нарушил законы Исиды. Смею сказать, решение против тебя уже принято. Да будет тебе известно: эти фанатики замыслили убить тебя. Но если ты возьмешь меня в мужья, мы упредим заговорщиков и сами убьем их либо прогоним прочь. Так вот, теперь, когда ты одинока и оставлена всеми, я буду тебе надежным щитом.

Выслушав его, я громко рассмеялась, и, по-видимому, этот безумец истолковал мой смех неправильно, ибо тут же устремился ко мне. Рамес схватил мою руку и поднес ее к своим губам, но поцеловать не успел, поскольку в этот момент меня обуяла ярость, такая же в точности, что охватила мою душу в пещере Огня жизни. Да, ярость и жажду разрушения вкупе с другими пагубными дарами принесло мне дыхание огня.

— Презренный и дерзкий вор! — вскричала я. — Как ты осмелился прикоснуться ко мне своей мерзкой рукой?! Убирайся к Сету! И пусть мир больше никогда не услышит о тебе!

Едва лишь слова эти сорвались с моих уст, как словно бы некая сила швырнула от меня к Рамесу испепеляющее пламя и сразила его, подобно молнии: он схватился руками за голову, отпрянул назад, упал, застонал и... испустил дух.

Глядя на лежащего жреца, недвижимого и лишенного жизни, я наконец в полной мере осознала, что впредь могу убивать силой мысли: я превратилась в Госпожу Смерть, и такой гнев, который другие выплескивают словами, вылетал из меня со страшной силой Небес; более того, этот гнев овладевал мною неожиданно и стремительно, и дать ему волю было просто, а вот обуздать — сложно. Да, я стала воплощением ярости и ужаса, и впредь ни один человек не мог мне перечить, если только ему дорога жизнь под солнцем.

Пришел Филон. Посмотрел на меня, затем на мертвого Рамеса и вновь перевел на меня вопросительный взгляд.

— Этот нечестивец пытался поднять на меня руку, и я убила его, — пояснила я.

— Ну, значит, он получил по заслугам, — ответил моряк. — Но как, царица, ты убила его? Я не вижу на теле ни ран, ни синяков.

— Я сделала это при помощи силы, которая пришла ко мне, Филон. Просто пожелала ему смерти — и Рамес умер. Вот и весь сказ.

— Диковинная и страшная эта сила, о царица. Зачастую мы, когда сердимся, в душе желаем, чтобы тот или иной человек умер... и немедля!.. Что ж, впредь тебе придется следить за своим расположением духа, о Дочь Мудрости, иначе, боюсь, нам с тобой придется расстаться, ведь порой ты сердишься и на меня тоже, а мне еще хочется пожить.

— Да, Филон, я уже поняла, что должна быть очень внимательной к своему настроению. Однако не бойся ничего, поскольку твоей смерти я никогда не пожелаю.

— Ты уверена, Айша? Выслушай меня. В чем состояло преступление этого бедняги? Уж не в том ли, что, будучи до сего времени человеком добродетельным и целомудренным, истинным жрецом, никогда не смотревшим в сторону женщин, он внезапно обезумел от любви к тебе и в безумии том поторопился... э-э-э... предложить тебе свое сердце? Это так свойственно мужчинам, когда они выпускают из рук поводья разума. А ты — ты за это убила его? Но коли отныне мужчинам суждено умирать за подобное преступление, то много ли останется в мире тех, кто доживет до старости? Боюсь, все они вскорости отправятся в ту пустыню, в которой нынче спит святой Нут. Разве не правда? Я спрашиваю тебя, поскольку ты женщина разумная и хорошо знаешь жизнь.

— Это правда, — кивнула я.

— А если так, госпожа, то я задам еще один вопрос. Отчего обезумел этот человек, что именно лишило его разума? Не вид ли красоты, какой не бывало еще на земле? Такой красоты, Айша, которая, задержи я на ней взгляд чуть дольше, сведет с ума и меня тоже, как любого другого мужчину. О Дочь Мудрости, то очарование, которым обладаешь ты нынешняя, есть величайшая напасть, какую боги только могут послать женщине, поскольку женщина сия становится выше самой Природы, и та вынуждена покориться ее могуществу. Вот что я скажу тебе, Дочь Мудрости, отныне ты должна прятать свое лицо от мужских глаз под покрывалом, иначе сделаешься невольной убийцей, причем самой злосчастной из всех.

— Похоже, так оно и есть, — с горечью проговорила я. — Я мечтала о красоте и обрела ее, но, какими бы щедрыми ни были дары сии, они не к добру.

— О Айша, даже мудрые философы, что проповедуют в моей родной Греции, не всегда в силах противостоять искушению. Молю тебя, спрячь от меня красоту свою, спрячь поскорее. Пока Рамес лежит здесь мертвый, любовь мою пересиливает страх, но когда его тело унесут, кто знает?.. О, совсем забыл! Я ведь пришел предостеречь: тебе вынесли приговор, точно такой же, как ты сама вынесла Рамесу, и вот я здесь, чтобы защитить тебя, если смогу.

Я от души рассмеялась:

— Неразумный! Неужели ты до сих пор не понимаешь, что меня нельзя убить или даже просто сделать мне больно?

— О боги! — в изумлении всплеснул руками Филон. И больше не произнес ни слова.

В ту ночь я спала возле холодного тела Калликрата. О, это была самая страшная из всех ночей, проведенных мною на земле. Дурные, кошмарные сны приходили ко мне, если только это были сны. В них Нут как будто говорил со мной. Нет, даже не сам Нут, но трепещущий язык пламени, который, я знала, был духом святого старца. Ничего не видела я, кроме пылающего пламени, и из него неслись ужасные слова:

«Дочь моя! Ты легкомысленно презрела мои советы, ты предала свою веру, ты нарушила приказы, которые я дал тебе, исходя из мудрости, дарованной мне свыше. Ты вошла в огонь, за которым поставлена была лишь смотреть. Ты отдала себя огню и обрела его дары. Так узри же первые плоды их. Мужчина, которого ты добивалась, лежит рядом с тобой мертвый, а там, на храмовом дворе, еще один мертвый мужчина, который оставался добродетельным до тех пор, пока твоя воистину адская красота не сделала его порочным. Поклонение Исиде уничтожено в этой стране, и ее народ уже никогда не станет великим, сильным и свободным. Сердце Аменарты разбито, однако она будет продолжать жить ради того, чтобы положить начало поколению мстителей, один из которых в назначенный час одолеет тебя. В одиночестве, в муках раскаяния, в мерзости запустения должна будешь пребывать ты, пока не умрет огонь, а он умереть не может, пока существует мир; ты будешь искать и не находить, а если и находить, то вновь терять. Впредь ты станешь врагом всему племени мужскому, прекрасным кошмаром, той, кого желает каждый, но которую при этом все боятся и ненавидят. Отныне все, что ты возьмешься искать, будет маячить пред тобой, словно блуждающая звезда, которой тебе никогда не достичь, и в погоне за этим ты принесешь смерть тысячам людей. Дочь моя, ты проклята».

«Есть ли от этого спасение?» — спросила я Нута во сне.

«Да, Айша, когда будет спасен мир, тогда, быть может, и ты тоже обретешь свою долю в том великом всепрощении. Вспомни видение, что на протяжении всей жизни преследовало тебя. В нем Афродита и злые боги, приведенные ею в Египет, дабы затоптать его святую веру, были призваны к трону Исиды. В нем также прозвучал приказ Исиды, возложившей на тебя особую миссию; ибо, как сказала она, твоя судьба — воевать с теми богами и наказать Египет за то, что он принял и приветствовал их».

«Это всего лишь фантазия, — ответила я. — Теперь-то я знаю, что нет никаких злых богов. Как не существует никакой Афродиты и даже самой Исиды».

«Ты заблуждаешься, дочь моя. Верно, нет Исиды в том образе, который придали ей вера и мечты людей. Но существует Высшая Сила, нареченная ими Исидой. Есть вечное Добро, и это Добро есть Бог. Несчетные века воюя с Природой, человек, как ему кажется, вознес свое сердце на такую высоту, с которой он может разглядеть лик всемогущего Добра. Так было и с тобой, дочь моя, но куда же влечет тебя сейчас? Ты бежишь вниз по тропе, что ведет назад. Ты погубила все, ты отступила, вернувшись обратно, к Природе. Отныне ты и есть сама Природа, сверкающая ее обманчивой и преходящей красотой, вдохновленная ее законом смерти. Ты, когда-то приблизившаяся к новому закону жизни, ожидавшему тебя после смерти, которой ты отныне можешь более не искать».

«Что бы я ни делала, я делала это ради Любви, и Любовь спасет меня», — произнесла я во сне, невероятно страдая.

«Да, Айша, несомненно, Любовь в конце концов спасет тебя, как она спасает все, что без ее милости обречено погибнуть навеки. Однако сейчас ты страшно далека от спасения и, прежде чем оно будет найдено, должна обуздать одну за другой те страсти, что одолели тебя в огне. Ты, искавшая неувядающей красоты, должна видеть свое тело более омерзительным, чем у прокаженных. Ты, исполненная ярости и силы, должна стать кроткой, как голубка, и слабой, как дитя. Через страдания свои ты должна научиться облегчать страдания других. Через умилостивление должна ты искупить преступления свои, а через веру еще раз возвысить душу. Через обретенные знания надлежит тебе прийти к пониманию собственной слепой ничтожности — но лишь спустя время неисчислимое. Таков твой удел, Айша».

О как же горько я рыдала, когда пробудилась от того сна! Потому что теперь поняла: я страшная грешница, я порочна! Всего, что собирала я долгие годы молитв, воздержания и богослужения, лишилась я в одночасье, я, которая стояла так близко к блаженству и счастью, но провалилась в ад нескончаемого горя. Нет больше Исиды — так во сне сказал мне Нут, и так подсказывало мне новое знание. Но есть вечное Добро, которое люди под именем Исиды знают в Египте, да и не только там, но и в других странах под множеством иных имен, однако от этого Добра я теперь отлучена.

Отныне, как и мои дикие предки миллион лет назад, я была лишь частью Природы, какой мы видим ее на земле и чувствуем в нашей крови, и — о, это было самым ужасным из всех наказаний — моя мудрость и моя потерянная вера стали правилами, по которым я могла отмерять степень своего падения, ибо лишь невежество может смеяться над тем, что для знания — ад. Все дары Природы принадлежали мне: вся ее красота, ее устремления и неукротимость, ее лютость и отвращение; и отныне, одно за другим, сквозь несчетные века я должна буду пропалывать зловредные ростки Природы той в саду своей отравленной души. Лежащее на самой Природе проклятие поразило и меня, и в конце концов ее смерть станет и моей собственной. Вот какую горькую судьбу навлекла я на свою голову, когда я услышала призыв бога огня.

И неудивительно, что, пробудившись от того сна, видя перед собой холодный труп Калликрата и чувствуя первобытные страсти, кипящие в моей груди, я, отвергнутая Небесами, рыдала, как рыдаю и теперь дни напролет.

Ибо таков удел тех, кто попирает все доброе, кто торопится схватить блестящие безделушки, которые разбрасывает искушение перед их вожделенными глазами. Быть может, Нут на самом деле никогда и не прерывал своего святого упокоения, дабы побеседовать со мной во сне; быть может, это новая сила моей души говорила с моим сердцем, та самая сила, которая в древние времена творила чудеса и которую я прежде считала невидимой рукой Исиды. Во всяком случае я получила хороший урок.

Перед рассветом, ведомая престарелыми бальзамировщиками, я оставила ненавистный Кор, взяв с собой тело Калликрата. Полагаю, никто не заметил моего ухода: забыв об обещанной мести, трясущиеся от страха жрецы и жрицы собрались во внутреннем дворике храма Истины, вокруг трупа Рамеса, хотя, должна признаться, я чувствовала, как провожает меня зловещим взглядом Аменарта. Ну что же, теперь эта женщина всегда будет меня ненавидеть.

Закутанная так, что ни один мужчина не мог бы рассмотреть мою убийственную красоту, я пересекла долину и приблизилась к обширным пещерам-усыпальницам. Здесь бальзамировщики зажгли лампы и показали мне глубокую пустую гробницу. В ней были две ниши, на одну из которых я и положила своего мертвеца, решив, что вторая станет моим ложем. Так по собственному желанию я в усыпальницах Кора обрела себе дом на ближайшие две тысячи лет.

Я приказала Филону выпроводить принцессу Аменарту за пределы страны Кор, и, вернувшись через три луны, капитан доложил мне, правду или нет, что она благополучно перешла болота и отбыла на корабле, отплывавшем на север, но куда именно — он не ведал. Я не стала расспрашивать о подробностях, не желая ничего знать о словах Аменарты и ее проклятиях в мой адрес, хотя, как выяснилось впоследствии, даже спустя много лет мне от них все равно никуда не деться. Вместе с принцессой ушли и некоторые из жрецов и жриц. Большинство остались в Коре, и те из них, кто были достаточно молоды, женились или вышли замуж и правили там. Последние из их отпрысков, кого мне удалось отследить, прежде чем их кровь оказалась полностью поглощена кровью варваров, умерли спустя пять сотен лет, а то и позже.

Филон тоже остался жить в Коре, посвятив себя торговле и плавая на своем корабле вдоль всего побережья. Он вел дела удачно и вскоре разбогател. О, этот Филон был просто удивительным человеком: он любил меня и никогда не оставлял, хотя с тех пор лицо мое было надежно скрыто покрывалом. Умер он в глубокой старости у меня на руках, ибо не обладал дарами огня. Когда мой дорогой друг испустил последний вздох, я впервые с той страшной ночи в Коре разрыдалась. Ведь теперь я осталась совсем одна.

Перед самой смертью Филон молил меня открыть лицо, сказав, что теперь, когда это уже не опасно, он взглянет на него еще разок. Я сделала, как он просил, и моряк долго, не отрываясь, вглядывался в меня запавшими глазами.

— Ты изумительно красива, — проговорил он. — Словно и не минуло сорока с лишним лет с тех пор, когда я в последний раз видел тебя без покрывала в святилище храма Истины. Твое очарование не растеряло ни черточки, наоборот, оно, по-моему, лишь усилилось. Что это означает, прекрасная Дочь Мудрости?

— Это означает то, о чем я говорила тебе прежде, Филон: я не умру до тех пор, пока не умрет сам мир; хотя я могу меняться и даже как будто умирать, но при этом стану непременно возрождаться вновь.

— А вот я умираю. Выходит, мы расстаемся навсегда? — спросил он.

— Нет, Филон, думаю, не навсегда, ибо смерть еще не означает конца. Однако мир будет жить еще долго, и ты можешь вернуться сюда — один раз или даже несколько, — поэтому мы обязательно встретимся снова.

— Я очень верю в это, о Дочь Мудрости. Тебя называют ведьмой, и ты, не сомневаюсь, ведьма и есть, ибо способна убить взглядом, и тебя не берут года, даже смерть над тобой не властна. Но — ведьма ты или женщина, а может, и то и другое вместе — нет на свете человека, которого там, за порогом смерти, я бы так мечтал увидеть.

И вот Филон умер, и, поскольку те знахари, которые бальзамировали тело Калликрата, к тому времени уже тоже ушли из жизни, не оставив после себя никого, кто знал бы секреты их мастерства, я просто похоронила моряка в просторной гробнице.

Не так давно по странной прихоти мне захотелось сходить туда и взглянуть на то, что осталось от моего доброго друга. Увы! Спустя почти шестнадцать веков все его кости, за исключением черепа, рассыпались в прах.

Что еще можно рассказать? Люди умирали и вновь возрождались в своих детях: на моих глазах одно поколение дикарей сменялось другим — все они расцветали в назначенный срок и шли своим путем по тропе Смерти. А я правила варварами, если только это можно назвать правлением. Эти люди являлись моими рабами, они боялись меня, считая духом, а я была добра к ним, но, когда доводилось им вызывать мой гнев, я их убивала, ибо только так можно держать в подчинении дикарей — даже мне, той, кого они почитали как древнюю богиню Лулалу. Этой самой Лулале, трон которой якобы находился на луне, издавна поклонялись их предки.

Эти амахаггеры были ужасными людьми — варварами, которые любили ночь, потому что в темную пору могли творить свои злодеяния: если к ним забредали странники, туземцы тут же их убивали, напяливая на голову несчастным раскаленные докрасна горшки, а затем поедали их плоть. Однако среди амахаггеров попадались отдельные личности, не чуждые благородства: полагаю, они унаследовали неразбавленную кровь древних жителей Кора или, возможно, тех жрецов и жриц Исиды, что были когда-то моими братьями и сестрами по вере. Из общей массы выгодно выделялся, например, некий Билали, с которым довелось познакомиться моему супругу Лео и ученому Холли. Но в большинстве своем то было скопище крючконосых дикарей, вероломных и жестоких, а потому управлять ими следовало железной рукой.

На протяжении тех долгих лет, дабы хоть немного развеять одиночество, а также интереса ради, я проводила над дикарями кое-какие эксперименты. Я задерживала их рост, постепенно превратив часть амахаггеров в настоящих карликов, хотя для этого потребовалось, чтобы сменилось десять их поколений. Со временем эта забава меня утомила, и все эти карлики умерли естественным путем. Последней «породой», которую я создала, было поколение немых, выведенное из потомков преданного мне племени; они хорошо мне служили, будучи более покорными и понятливыми, чем остальные.

Но достаточно о людях, с которыми я покончила навсегда.

Чем же еще я развлекалась в те ужасные, бесконечные столетия? Поначалу, осознав, что наделена чудесной силой, я с интересом наблюдала за происходящим в любом уголке мира. Так, я видела битвы Александра Македонского, его завоевания и его смерть, а также расцвет династии Птолемеев в Египте и еще множество других событий в самых разных странах. Однако довольно скоро я устала от всего этого.

Появлялись новые люди и даже целые народы. И всякий раз спектакль повторялся вновь и вновь, но уже с новыми актерами.

Ничего общего с этими людьми, с их жалкими целями и страстишками у меня, разумеется, не было. Я лишь наблюдала, как бог — за теми, кто не служит ему, или как праздное дитя — за копошением трудолюбивых муравьев. Да, я устала от людей, и мне больше не было дела до того, что они делали или чего не делали во время своего короткого пути к забвению во прахе времен. Я была мертва для мира, и мир для меня тоже был мертв.

В последующие годы я посылала свою душу на поиски душ родственных и нашла некоторые. Мы даже общались, хотя они никогда не знали, кто именно говорит с ними. От умных людей из самых разных концов земли я набиралась знаний, давая им взамен что-то от своей мудрости, которую они, несомненно, представляли дальнейшим поколениям как свою собственную. В результате мир оказывался в выигрыше: ведь не все ли равно, откуда именно в него приходит Истина.

Но и это еще не все. Я также искала души усопших в их обиталищах за пределами звезд и, признаться, нашла немало. О, они всегда пребывали в готовности узнать о нашем мире и, в свою очередь, платили мне монетой своих тайных знаний. Души умерших поведали мне об иных мирах, и я познакомилась с их государями и властителями: я собирала разрозненные объедки с пиров, разбросанные по столам Вселенной, и пила остатки их молодого вина. Однако — и в этом таилась загадка — в целом опыт вышел печальным: ни разу не удалось мне ухватиться за краешек платья хотя бы одного из тех, кого я прежде знавала на земле. Увы, я так и не нашла ни отца, ни Нута, ни Филона, ни Калликрата, ни даже Аменарты. Во всем том бессчетном множестве душ я не обнаружила ни единой, с которой мои смертные уста говорили в ее коротенькой жизни. Словом, у меня так и не получилось отыскать никого из своих бывших друзей либо врагов. Быть может, их души все еще пребывали во сне.

Я заглянула в тайники Природы, и они раскрылись передо мной, словно цветы под солнцем. Я вдыхала их ароматы, я восхищалась их красотой, так что лишь очень и очень немногое укрылось от меня. Я узнала, как обращать глину в золото и как обуздать молнию, чтобы та служила мне, и еще многое, многое другое. Да только какой толк был от всего этого мне — обитательнице гробницы?

Знание-господин — это бесплодный дар, если только оно не может быть одновременно и слугой, да-да, послушным рабом человека.

Чем еще я могла занять себя? Я сажала перед пещерами семена деревьев. Наблюдала за тем, как пробиваются ростки, как подрастают молодые деревца и как в неторопливом течении столетий вздымаются они в высоченный лес с широко простертыми руками ветвей, в тени которых я отдыхала. Много веков стояли они так. А затем многие века увядали, в них появлялись дупла, стволы их гнили и падали, постепенно обращаясь в труху, — их долгая жизнь завершалась. И я... я сажала для себя новые.

Дабы не потерять счет годам, в одной из пещер я выкладывала камни, отмечая десятилетия и века, — словно из руки Времени падали созревшие плоды на грудь Вечности. Как жрецы нанизывают на нити четок новые бусинки, отмечая историю своих услышанных молитв, так и я, когда позади оставался очередной десяток лет, водружала камень побольше, когда проходило столетие — один еще больше и непременно белого цвета; истекшее тысячелетие я отмечала пирамидкой из камней — две такие теперь стоят в пещерах Кора. Полезное было занятие, с его помощью я могла легко исчислять прожитое время и подводить итоги; вот только некоторые из камней, что помягче, лежавших ближе к входу в ту пещеру, где их могло достать солнце или дождь, под конец рассыпались в песок.

Почему я осталась в Коре? Почему не отправилась скитаться по свету? Да потому, что не могла, ибо из-за проклятия, наложенного на меня, обязана была ждать, пока Калликрат не явится снова, а я твердо знала: однажды он непременно придет. Поэтому ни одна пленница не была надежнее заперта в своей темнице, чем я, Айша, тем необоримым проклятием в усыпальницах Кора, где ночь за ночью я ложилась отдыхать в компании холодного мертвеца. Изредка, быть может один раз в поколение, я приподнимала саваны, покрывавшие любимого, и смотрела на его неподвластную тлену красоту (да, не солгали мне те старики-бальзамировщики), и целовала его ледяной лоб, и горько рыдала. Затем вновь накрывала Калликрата старым саваном или же меняла его на новый и продолжала свой изнурительный путь сквозь века.

О, как ужасно в этом мире, где все меняется, где даже камни стареют и умирают, чтобы возродиться вновь, — как ужасно оставаться единственной навеки неизменной. Но такова моя участь, таков был дар огня-супруга, с которым я добровольно сочеталась браком. Так и сидела я со своей вечной красотой, которую была обречена прятать, дабы дикари-мужчины не сошли с ума при виде ее и мне не пришлось бы убивать их молнией мысли. Я помногу размышляла, продолжая накапливать всю ту мудрость Матери-Природы, частью которой была сама, всю ту бесполезную мудрость, чей вес в конце концов обременил и засорил мой рассудок и стеснил мою душу. Там сидела я, снедаемая страстью к тому, кто давно уже был мертв, и сжигаемая ревнивой ненавистью к женщине, которая родила ему детей. О, я хорошо знала, она сейчас бродила вместе с Калликратом в некоем элизиуме, достичь которого не смог даже мой дух, бродила, занимая то место, которое могла занять я, если бы сумела обрести благо смерти; но увы, в этом отказано мне до тех пор, пока не погибнет старый мир. Там, повторяю, я и сидела, а медленный огонь истязателя по имени Время, тлея в моей груди, прогрызал себе тропинку сквозь все мое существо, и раскаленная душа моя превращалась в горький пепел безысходности.

О, почему же Калликрат не приходил? Почему не появлялся вновь? Ведь крут времени непременно должен замкнуться. Он рано или поздно устанет от этих небесных кущ и примитивной любви египтянки. Калликрат наверняка придет, и придет очень скоро... Но что, если, как и в прошлый раз, его будет сопровождать она, моя соперница?

И вот наконец появился некий странник, и, когда я об этом узнала, мое сердце вспыхнуло надеждой — так факел схватывается огнем в темных пещерах. Увы! То был не Калликрат. Я поняла это, едва лишь взгляд мой издалека отыскал его силуэт в храме Кора, куда я отправилась, дабы разрешить один из споров дикарей, что делала время от времени. Я увидела этого пришельца, и надежда моя умерла. О, до чего же тяжело мне стало! Так плохо, что я в досаде чуть не убила его, того невысокого худощавого странника, забредшего на самый край мира. Однако я не причинила этому человеку вреда, а позднее даже полюбила его — быть может, потому, что он настолько напоминал мне Филона, что пару раз я даже было подумала... Но оставим это.

Необычным человеком был тот странник — рассудительным и прозорливым, но из тех, кто не поверит ничему, пока сам не увидит, не потрогает и не подержит в руках. Так, когда я поведала ему историю своей долгой жизни и объяснила, почему, при всей удивительной красоте, остаюсь в этой пустыне, он лишь откровенно посмеялся, чем немало рассердил меня. Допустим, не все в рассказе моем соответствовало истине, но как могла я, будучи частью Природы, открыть ему правду до конца?

Природа многолика для тех, кто добивается ее расположения; Природа способна дать человеку бесплодные иллюзии, которыми путешественник зачастую обманывается, думая, что видит то, чего на самом деле не видит, хотя в некоторой форме это наверняка где-то существует. Природа также строго хранит свои секреты и лишь наставляет нас в притчах, таящих семя чистейшей истины.

И вот, будучи частью самой Природы, поступила я с тем странником так же, как и ныне с ученым Холли, пришедшим сюда после него. Однако у примера сего есть определенный изъян, поскольку человек тот, которого туземцы называли Бодрствующий в ночи — прозвище сие, надо сказать, очень ему подходило, — не пытался добиться моего расположения, как то делают наблюдатели за прекрасной Природой. Нет, он повернулся ко мне спиной, сказав, что не намерен, подобно мотыльку, опалять крылья огнем, пусть даже и таким ярким; думаю, все оттого, что ему прежде не раз приходилось их обжигать.

И все же я нашла его поведение весьма странным и удивительным: неужто моя красота стала увядать и больше нет уже смысла прятать лицо под покрывалом? Или, быть может, мужчины за две тысячи лет сделались мудрее, чем были прежде? Поэтому однажды на краткое мгновение я применила свою силу: заставив его упасть на колени и преподав кое-какие уроки, от души посмеялась над ним и затем отпустила. Впрочем, не скрою, несмотря ни на что, я дорожила дружбой с этим человеком и с нетерпением дожидаюсь дня, когда мы с ним встретимся вновь, как, быть может, прежде встречали тех, кто давно ушел из жизни. Однако достаточно вспоминать об этом мужчине, храбром и честном, благородного происхождения и в известной степени эрудированном. Вне всяких сомнений, он умер уже много лет назад.

Но хватит уже писать. Признаться, устала я от этого долгого и невеселого занятия, так пусть же финал моей истории будет краток.

И вот наконец-то пришел Калликрат — получивший новую жизнь, обретший новый дух, утративший все воспоминания, но сохранивший, однако, в точности те же лицо и фигуру. Холли привел его сюда — или же он сам привел Холли, поверив древнему лживому письму, начертанному Аменартой на черепке, который из века в век передавался в их семье, призывая какого-нибудь наследника ее крови отыскать меня и убить; ведь эта неразумная египтянка всерьез полагала, что меня можно уничтожить.

Он пришел, хвала Небесам! Я и знать не знала, что он здесь, покуда ворчливый Холли не подвел меня к кушетке, на которой лежал мой возлюбленный, сраженный лихорадкой и находившийся едва ли не на пороге смерти. С помощью своих знаний я оттащила Калликрата от роковой двери, которая чуть-чуть не захлопнулась за ним во второй раз, и позже, обнажив перед ним свою красоту и явив свою пылающую любовь, побудила его поклоняться мне. Заметьте, однако, он пришел не один: вместе с ним заявилась и невероятно похожая на Аменарту женщина-дикарка, причем эти двое уже успели стать любовниками.

И я убила ту женщину — она оказалась неуступчивой и не пожелала оставить Калликрата. И хотя убийство сие опечалило меня, я поступила так, потому что должна была. Но все это не важно, ибо вскоре соперница моя была забыта, а я прочно завладела его сердцем.

Об остальном подробно рассказывать нет нужды: Холли, по его словам, написал обо всем в книге. Поскольку я не могу выйти замуж за простого смертного мужчину, я повела Калликрата, известного сейчас под именем Лео, опасными путями вниз к той потайной пещере, где сияющий Дух жизни, облаченный в пламя и гром, марширует по кругу вечности. И надо же, и сейчас тоже все произошло точно так же, как две с лишним тысячи лет назад. Вновь Калликрат побоялся войти в огонь, дабы стать величайшим и бессмертным владыкой мира. Неземное блаженство моей любви уже само шло к нему в руки, но он опять отказался от великой награды — плоть его уклонилась от огня.

Дабы подать возлюбленному пример храбрости, я еще раз отдала себя в объятия бога, и — о! — на этот раз он убил меня. Да, я умерла в жутком позоре и мерзости, прямо на глазах у Калликрата: древняя, сморщенная, похожая на обезьянку. Однако, умирая, мой несломленный дух дал мне силы шепнуть возлюбленному на ухо, что я вернусь опять, такой же прекрасной, какой и ушла.

Нет, я не умерла. Я вновь возродилась где-то за тридевять земель, в далекой азиатской стране, которая все-таки приходится мне родиной: там я впервые увидела свет. Здесь, в этой пещере-монастыре, где все еще теплились остатки веры и поклонения луне и великой Первооснове, в стародавние времена называемой Исидой, Небесной Царицей, я вновь обрела плоть и кровь смертной женщины.

Минуло несколько лет, и я нашла в себе силы отыскать Калликрата, или Лео Винси, по-прежнему жившего на свете, и отправить ему видение, и в видении том показать горы, в которых ныне обитаю. Он остался верен мне. Точно так же как и Холли, и они вместе, вдохновленные тем видением, отправились в путь. И дважды по десять лет они искали меня и наконец нашли. О, эти двое преодолели все тяготы и опасности, избежали паутины, сплетенной для них царицей Атене, в образе которой Аменарта еще раз обнаружила себя на земле. Они выдержали предназначенные им испытания. Да, когда я на вершине горы скинула с себя перед ними покрывало, он, Калликрат, моя любовь, моя вечная любовь, моя судьба и моя страсть, нашел в себе силы поцеловать мой омерзительный сморщенный лоб. Вот как была вознаграждена вера. Затем, прямо у него на глазах, я превратилась в цветок невиданной красы, вершину всех стихий, и он боготворил меня, боготворил, боготворил!

Совсем скоро мы поженимся. Совсем скоро проклятие спадет с нас, подобно разорванной цепи. Совсем скоро мой грех будет прощен, и рука об руку пойдем мы по бесконечной тропе величия и славы — уже не двое, но соединенные в единое целое; да, отправимся той тропой, что ведет через всесовершеннейшее счастье... о, куда же она ведет?! Даже сегодня я не знаю этого.

О, сие произойдет совсем скоро, но не прямо сейчас, а через некоторое время. Первым делом нам надо вместе искупаться в огне, поскольку простой смертный не может соединить себя с моим бессмертием и продолжить существовать как человек. Ибо пока этот мир живет — разве я не говорила этого? — я, уже испившая из Чаши его Духа, да, сделавшая два больших глотка, я тоже должна жить; и полагаю, мир пока еще далек от врат смерти. Да, я меняюсь тысячу раз, однако все-таки останусь той же самой в иных обликах и, хоть может казаться, будто я исчезаю, обязательно появлюсь вновь.

Куда отправлюсь я, туда последует за мной Калликрат, или же это я должна последовать за ним, ибо он и я суть единое целое и на мне лежит бремя преображения его души — души того, чье тело я однажды убила.

И все же, и все же он по-прежнему человек, а смерть ходит за человеком по пятам. Вот пишу я это сейчас и чувствую, как ужас сковывает меня. Да, моя рука дрожит на свитке, и дух мой трепещет. Что, если какая-либо случайность, какое-то недомогание, некий каприз или причуда судьбы сразит Калликрата, снова оставив меня еще более неутешной, одинокой и покинутой, заново сделав героиней этой мрачной трагедии?

Но долой эту черную, порожденную адом мысль! Богов не существует! Огонь, тебе бросаю вызов я, которая и есть сама Судьба и ровня тебе. О Судьба, в конце концов я все-таки подчиню тебя себе! Тебе меня не одолеть. На свете есть лишь вечное Добро, огненным языком которого говорила душа Нута (или казалось, что говорила) со мной в том давнем тревожном сне в Коре, и этому Добру я, Айша, возношу свою молитву.

Воистину! Как жестоко я страдала. Воистину! Я выплатила все долги до последней монетки. Воистину! Я выдержала. Сквозь долгие века я сеяла слезы, и наконец урожай взошел; да, полная муки и горя ночь уходит, и вот уже на вершине небесного мира сияет заря счастья... Мой супруг охотится на горе, как это принято у мужчин, я же предаюсь размышлениям в пещере, как сие принято у женщин...

— Холли, Холли! Проснись! Взгляни туда! Что это? Мне показалось, будто я видела моего супруга: он барахтается на снегу и за горло его схватил дикий зверь...

Здесь рукопись Айши обрывается. Ее последние слова трудночитаемы и явно начертаны в сильнейшей ажитации, — по-видимому, автор писал их едва ли не автоматически, в тот момент, когда рассудок его занимали вещи совершенно иные. На этом заканчивается история Айши, продолжение которой вкратце будет изложено в каком-либо другом источнике — возможно, в книге, названной в ее честь. Как мне видится, рассказчица внезапно устала от своей задачи. Быть может, инцидент со снежным барсом, едва не оборвавшим жизнь Лео Винси, стал знамением грядущих страшных бед, на которые она достаточно ясно намекает, и, парализовав рассудок Айши либо переполнив его предчувствиями, лишил ее способности к дальнейшим усилиям такого рода или по меньшей мере желания продлить свой труд, который явно становился ей в тягость.

«Мужа ученейшего и моего друга» (лат.).

Хорейс — англизированная форма имени Гораций. — Примеч. ред.

Сильный и красивый или, более точно, прекрасный. — Л. X. X.

Калликрат, на которого ссылается мой друг, был спартанцем. Геродот (История. Книга девятая, 72) отмечает его необыкновенную красоту. Он пал в знаменитой битве при Платеях (22 сентября 479 год до н. э.), когда лакедемоняне и афиняне, возглавляемые Павсанием, разгромили персов, истребив более трехсот тысяч человек. Привожу перевод этого отрывка: «Калликрат же, погибший в сей битве, почитался одним из красивейших греков того времени — не только среди самих лакедемонян, но и среди других греческих племен. Когда Павсаний приносил жертву, он был ранен в бок стрелой, но они продолжали сражаться, и, когда его, уже умирающего, понесли прочь, он сказал платейцу Аримнесту, что не страшится гибели за Грецию, ио сожалеет, что так и не совершил достойного себя подвига». Этого Калликрата, по-видимому столь же отважного, сколь и прекрасного, по свидетельству Геродота, похоронили среди илотов. — Л. X. X.

Дау — небольшое двух-трехмачтовое каботажное судно. — Здесь и далее, если особо не оговорено, Примеч. перев.

Любовь побеждает все (лат.).

Нектанеб II (или Некхт-небф) — последний фараон Египта, в 339 году до н. э. бежал из Оха в Эфиопию. — Примеч, англ. изд.

Картуш — если это картуш подлинный, не мог принадлежать Калликрату, как предполагает мистер Холли. Будучи жрецом, Калликрат не имел права на собственный картуш; это прерогатива особ из египетского царского дома; Калликрат же мог написать свое имя или титул на овальном камне. — Примеч. англ. изд.

Так сделала (написала) (лат.).

«В своем семнадцатилетнем возрасте» (лат.).

«В Риме (в таком-то году от основания Рима)» (лат.).

Муссий Виндекс., Секст Варий Марул., Г. Фуфидий, сын Гая Фуфидия Виндекса., Лабериа Помпейана, супруга Макрини Виндекса (лат.).

Цецелий Виндекс., М. Эмилий Виндекс., Секст Варий Марул., Кв. (Квинт) Созий Приск Сенецио Виндекс

Л. Валерий Коминий Виндекс., Секст Отацилий, сын Марка., Л. Аттий Виндекс., Муссий Виндекс., Г. Фуфидий, сын Гая Фуфидия Виндекса.,Лициний Фавст., Лабериа Помпейана, супруга Макрини Виндекса., Манилиа Люцилла, супруга Марула Виндекса (лат.).

Арморика — кельтское название Северо-Западной Галлии (ныне Бретань).

Датируя эту надпись серединой восемнадцатого столетия, я опираюсь на хранящийся у меня постановочный экземпляр «Гамлета», написанный около 1740 года, где эти две строки точно соответствуют цитате на черепке. И я почти не сомневаюсь, что Винси записал их так, как слышал в свое время. Разумеется, эти две строки следует читать так: Есть многое на свете, друг Горацио, Что и не снилось нашим мудрецам. — Л. X. X.

Гросин — учитель Эразма, изучил греческий язык у Чалкондиласа Византийского во Флоренции и впервые выступил с лекцией в Эксетерском колледже в 1491 году. — Примеч. англ. изд.

Букв.: «...отвели нас, чужеземцев, к царице, увенчивающей раскаленными горшками» (лат.).

Как известно, существует разновидность магнолий с розовыми цветами. Она произрастает в Сиккиме и называется по-латыни Magnolia campbellii. — Примеч. англ. изд.

Около острова Килва, на восточном берегу Африки, в четырехстах милях южнее Занзибара, находится утес, который еще недавно омывали волны. На его вершине — персидские захоронения; судя по еще отчетливо заметным датам, им не менее семи веков. Под ними — пласт с остатками древнего города. Ниже — второй, с остатками еще более древнего города. Есть там и третий пласт, возраст которого с трудом поддается определению. Под нижним городом недавно обнаружили несколько образцов глазурованной посуды, которую иногда находят на этом берегу и по сей день. Сейчас они, кажется, в коллекции сэра Джона Кёрка. — Примеч. англ. изд.

Хийя — по-арабски «Она».

Табак произрастает в этой стране, как и в других частях Африки; амахаггеры пользуются им как лекарством и для нюханья, хотя о других его благословенных качествах не имеют никакого понятия. — Л. X. X.

Джоб — по-английски означает Иов. Хаггард намекает на следующее место в Библии: «Был человек в земле Уц, имя его Иов, и был человек этот непорочен и богобоязнен и удалялся от зла».

В одной из сказок «Тысячи и одной ночи» богатый торговец Бармекид угощал нищего пустыми блюдами.

Впоследствии мы узнали, что цель всех этих ласк — показать жертве, будто бы к ней испытывают любовь и сочувствие, так чтобы ее чувства не были ранены и она умерла в счастливом и довольном расположении духа. — Л. X. X.

Муча — набедренная повязка.

Яруб, сын Кахтана, жил за несколько веков до Ибрагима (Авраама), отца древних арабов, от его имени произошло и само название «Аравия». Говоря о себе «аль-араб аль-ариба», Она, безусловно, подразумевала, что принадлежит к чисто арабской расе в отличие от арабов пришлых, потомков Исмаила, сына Ибрагима и Хаджар (Агари), известных как «аль-араб аль-мустариба». Корейшитский диалект обычно считался чистым, «незамутненным» арабским языком, но химьяритский диалект более близок по чистоте к древнему языку аравитян. — Л. X. X.

Ох — персидский царь Артаксеркс III Ох, в 342 году до н. э. покоривший Египет. Ахемениды — династия древнеперсидских царей в 558-330 годах до н. э. Под их правлением находилось и большинство стран Ближнего и Среднего Востока.

Призывая к миру, опустошает все (лат.).

Один известный и очень ученый египтолог, которому я показал этот любопытный, прекрасной работы скарабей «Царственный сын Солнца», сказал, что не видел ничего подобного. Хотя на нем и начертан титул, которым нередко именовали особ царской крови, по мнению египтолога, нет достаточных оснований считать, что это картуш фараона, где обычно изображали трон или писали имя монарха. Какова история именно этого скарабея, мы, к сожалению, вряд ли когда-нибудь узнаем, но у меня почти нет сомнений, что он играл какую-то роль в истории трагической любви принцессы Аменарты и ее любимого Калликрата, бывшего жреца Исиды. — Примеч, англ. изд.

Дьявольская суть (фр.).

Да здравствует война! (фр.)

Впоследствии мне довелось увидеть это ужасное место, которое сохранилось еще с тех доисторических времен, когда здесь жил народ Кора. В этом застенке находятся каменные плиты, расположенные так, чтобы палачам было сподручнее пытать своих жертв. Пористый камень, из которого высечены эти плиты, весь пропитан темной кровью. В самом центре — каменный очаг со специальным углублением для горшка, являющегося распространенным орудием казни. На каждой каменной плите высечено изображение соответствующего вида пытки. Изображения эти так ужасны, что, щадя читателей, я не буду их описывать. — Л. X. X.

Эта примечательная фраза, по-видимому, отражает веру в загробное существование. — Примеч, англ. изд.

Екк. 1: 9.

Само название «амахаггеры», кажется, указывает на любопытное смешение рас, которое вполне могло произойти вблизи Замбези. Префикс «ама» встречается в зулусском языке и родственных ему языках и означает «люди»; «хаггер» же — слово арабское, значение его «камень». — Примеч, англ. нзд.

Все одеяния амахаггеров делались из желтоватого полотна, которое они брали из гробниц; если его хорошенько отбелить и выстирать, к нему возвращалась его прежняя ослепительная белизна; лучшего, более мягкого полотна мне не приходилось видеть. — Л. X. X.

Впоследствии Айша показала мне растение, из листьев которого изготовлялось древнее бальзамирующее вещество. Этот низкорослый кустарник и сейчас еще растет на склонах гор, чаще всего у подножия. Листья у него длинные и узкие, ярко-зеленые по цвету, но краснеющие осенью, своими очертаниями они напоминают лавровые. Зеленые — они почти лишены запаха, но, если приготовить из них отвар, их запах почти непереносим. Наилучший бальзам, однако, готовили из корней; в Коре существовал даже особый закон, о нем упоминалось в одной из надписей, прочитанных мне Айшей, по этому закону бальзам из корней разрешалось готовить лишь для людей особо знатных; нарушителям грозило суровое наказание. Цель этого закона заключалась, видимо, в том, чтобы спасти дерево от полного истребления. На продажу листьев и корней была установлена государственная монополия, которая приносила царям Кора большую часть их дохода. — Л. X. X.

Тир — древний город-государство в Финикии.

Аллат — древнеарабская богиня неба и дождя. Аль-Узза (Всемогущая) — богиня планеты Венера, одно из верховных божеств Аравии. Манат (Судьба, Рок) — богиня судьбы и возмездия. Вадд — в йеменской мифологии бог луны и орошения. Ему поклонялись в Сабе. Йагус — покровитель и владыка племен мурад и масхидж. Посвященный ему идол изображался в виде льва. Йаук — имя божества, которому поклонялись сородичи Нуха. В Коране упоминается вместе с Йагусом. Посвященный ему идол изображал коня. Наср (Орел) — в йеменской мифологии божество, почитавшееся в Сабе и Катабане. Позднее был отождествлен с богом луны.

Айша была превосходным фармакологом; фармакология была, кажется, единственным ее развлечением и занятием. Она даже приспособила одну из пещер под лабораторию, и, хотя пользовалась довольно грубыми приспособлениями, она достигала, как будет видно из дальнейшего повествования, поистине замечательных результатов. — Л. X. X.

Долгое время я не мог понять, куда убирали огромное количество скальной породы, которая накапливалась при сооружении этих пещер, но уже впоследствии я обнаружил, что она использовалась для постройки крепостных стен и дворцов Кора, а также для укрепления берегов резервуаров и сточных канав. — Л. X. X.

Среди древних арабов высоко ценилось и почиталось искусство декламации как прозы, так и поэзии; тот, кто достигал в этом искусстве совершенства, получал титул «хатиба», или декламатора. Каждый год устраивались состязания, на которых соперники-поэты читали свои сочинения, и с распространением письменности те стихи, которые признавали лучшими, стали писать золотыми буквами по шелку, выставляя затем для широкой публики; назывались они «аль-Музахаббат», или золотые стихи. В стихотворении, приводимом здесь мистером Холли, Айша, очевидно, следует поэтической традиции своего народа, которая состоит в нанизывании разрозненных мыслей на одну общую нить, причем каждое из двустиший, в которых эти мысли выражены, отличается красотой и изяществом формы. — Примеч, англ. изд.

Над этим своим утверждением я размышлял несколько месяцев и должен сознаться, что отнюдь не убежден в его верности. Да, Айша совершила убийство, но у меня есть много оснований предполагать, что, будь мы наделены такой же неограниченной властью и будь на карту поставлено самое для нас дорогое, мы, вероятно, в подобных обстоятельствах действовали бы точно так же. Следует помнить, что Она покарала Устане за непослушание в соответствии с установленным ею порядком, при котором малейшее неподчинение наказывалось смертью. Если же обвинение в убийстве отпадает, ее можно осуждать лишь за отстаивание взглядов и целей, противоречащих тем, которые мы проповедуем, хотя и не придерживаемся их в своей жизненной практике. Конечно, это можно приписывать порочности ее природы, но, если учесть ее древний возраст, можно, пожалуй, говорить лишь о естественной циничности, порожденной и возрастом, и горьким опытом, и необыкновенной наблюдательностью. Жизнь показывает, что, за исключением детства и юношества, с годами мы становимся все циничнее и бессердечнее, только своевременная смерть спасает многих из нас от полного нравственного оцепенения, если не деградации. Вряд ли кто-нибудь станет отрицать, что юноша обычно благороднее, чем человек пожилой, так как он еще не приобрел того жизненного опыта, который у некоторых думающих людей порождает цинизм, а также то пренебрежение к общепринятым методам действия и укоренившимся обычаям, которое мы осуждаем. А ведь самый старый человек — лишь младенец в сравнении с Айшей, и мудрейший на земле человек не обладает и третью ее мудрости. А главный вывод ее мудрости таков: если и стоит жить ради чего-нибудь, то только ради Любви в высочайшем смысле этого слова, и на этом пути ее не могли остановить препятствия, которые Она считала незначительными. Так можно суммировать все ее дурные деяния; с другой стороны, нельзя забывать, что, как бы ни относиться к этим ее деяниям, были у нее и высочайшие добродетели, редко встречающиеся и у женщин, и у мужчин, — например, постоянство и верность. — Л. X. X.

То есть дьявол.

Аэндорская ведьма — женщина-волшебница из Аэндора, с которой советовался царь Саул (1 Цар. 28: 7).

К сожалению, я так и не смог выяснить, насколько застрахована была ее жизнь от возможных несчастных случаев. По всей вероятности, Она была неуязвима, иначе в течение долгих веков неминуемо стала бы жертвой какого-нибудь происшествия. Да, верно, она предлагала Лео убить ее, но, возможно, это была лишь попытка выяснить, каков его характер и каково отношение к ней. Айша, даже если совершала импульсивные поступки, всегда руководствовалась вескими основаниями. — Л. X. X.

Саркофаг — буквально «пожиратель мяса».

Мон-Сени — гора в Западных Альпах, на границе между Францией и Италией, здесь находится знаменитый железнодорожный туннель.

Следует помнить, что по меньшей мере за шесть тысяч лет Кор ни разу не пострадал от нашествия врагов или землетрясения: он был только опустошен ужасной моровой язвой; именно этим и объясняется необыкновенная сохранность этого города. Уцелели почти все дома. К тому же тут необыкновенно мягкий и сухой климат, очень редки дожди и ветры; развалины подвергаются только воздействию времени, но даже ему нелегко одолеть такие массивные каменные постройки. — Л. X. X.

Билали сообщил нам, что амахаггеры считают город заколдованным и никогда в него не заходят. Он и сам сопровождал нас с видимой неохотой, утешаясь только мыслью, что находится под непосредственным покровительством своей царицы. Нам с Лео показалось довольно странным, что народ, обитающий в пещерах рядом с мумиями, которые он употребляет вместо топлива, настолько свыкся с их соседством, все же опасается заходить в город, где некогда, до своей смерти, жили эти люди. Но в конце концов это всего лишь пример непоследовательности, легко объяснимой в невежественных дикарях. — Л. X. X.

Вообще говоря, мы не так уж далеко ушли от амахаггеров в этом отношении. Художники часто пользуются краской, которая называется «мумия», особенно при копировании картин старых мастеров. — Примеч, англ. нзд.

Следует отметить, что рассказ Айши о смерти Калликрата существенно расходится с тем, что пишет сама Аменарта на черепке. «И тогда в дикой ярости она сокрушила его силой своего волшебства, и он умер», — говорится там. Мы так и не смогли выяснить, что же произошло на самом деле, однако рану на теле Калликрата, по-видимому, можно считать неопровержимым доказательством, если только эта рана не была нанесена после смерти. Остается загадкой и другое: как могли две женщины — Она и Аменарта — перенести тело человека, которого обе любили, через бездонный провал и по дрожащей опоре? Можно только вообразить, как выглядели две обезумевшие от горя прекрасные женщины, когда вдвоем перетаскивали мертвое тело через это ужасное место. Однако в те времена переход, возможно, был более легким. — Л. X. X.

Осирис — в древнегреческой мифологии бог производительных сил природы, властитель загробного мира, брат и муж Исиды. Исида — богиня плодородия, воды и ветра, сестра и жена Осириса. Нефтида (букв.: Владычица дома) — богиня, сестра Исиды, жена Сета. Хекет — богиня плодородия, изображалась в виде лягушки или женщины с лягушкой на голове. Сехмет — богиня войны и палящего солнца, изображалась в виде женщины с головой львицы. Сет — бог пустыни, олицетворение зла, убийца Осириса, муж Нефтиды.

Страшно даже подумать, что почти всегда наша глубокая любовь к женщинам, которые нам не ровня, зависит — по крайней мере вначале — от их внешности. Если мы теряем их, а затем находим уже в отталкивающем обличье, хотя все их душевные качества остаются прежними, сохранится ли наша любовь? — Л. X. X.

Любопытно отметить, что недавно к волосам Лео стал возвращаться их первоначальный цвет — сейчас они желтовато-серые, — и я надеюсь, что со временем они станут такими же, как и прежде. — Л. X. X.

Эндрю Лэнг (1844-1912) — английский (шотландский) писатель, переводчик, историк и этнограф, председатель Лондонского общества фольклористов. Помог Генри Хаггарду опубликовать роман «Копи царя Соломона», а также написал в соавторстве с ним несколько произведений.

Роман также известен под названием «Она». — Примеч. ред.

Хатхор (Хатор) — в древнеегипетской мифологии богиня неба. В поздний период отождествлялась с Исидой.

Стонхендж — культовая постройка второго тысячелетия до и. э. в Великобритании, близ города Солсбери. Некоторые ученые считают Стонхендж древней обсерваторией.

Кромлех — культовое сооружение в виде круговых оград из огромных камней.

Знак жизни (Crux ansata, букв.: крест с рукояткой) — знак в форме усеченного сверху креста и петли, древнеегипетский символ долгой жизни.

Дебачан — в тибетской мифологии блаженная страна, в которой временно поселяются покинувшие этот мир.

«Ганджур» — тибетский перевод «Трипитаки» («Трех корзин»), священного канона буддистов.

Те, кто изучал жизнь буддийских монахов и их священные книги, знают, что, по их утверждениям, они помнят события, которые случились в их предыдущих воплощениях. — Пр имен. англ. изд.

Стада овец (лат.).

Как мы позже узнали, река в этих местах обычно не превышает двух футов глубины. Но снежная лавина преградила ее наподобие плотины, и уровень воды поднялся на много футов. Таким образом, этой снежной лавине, которая грозила нас уничтожить, мы в действительности обязаны своим спасением; будь река помельче, мы неминуемо разбились бы о камни. — Л. X. X.

Позднее я узнал, что Хания Атене приходилась Симбри не племянницей, а внучатой племянницей по материнской линии. — Л. X. X.

Донга — лощина (африкаанс).

Пикты — группа племен, древнее население Шотландии. В IX веке были завоеваны скоттами, группой кельтских племен, и смешались с ними.

Лот — библейский персонаж, племянник Авраама. Его жена была обращена в соляной столп за то, что оглянулась назад во время их бегства из Содома.

Орос — по-гречески «гора».

Как я в последствии узнал, отверстия, откуда выбивался огонь или горящий газ, можно было перекрыть плотно подогнанными, широкими, очень толстыми каменными плитами. Эти плиты устанавливались на место с помощью блоков, приводимых в движение железными рычагами. — Л. X. X.

Апсида — полукруглое или многоугольное помещение.

Фарлонг — мера длины, 1/8 мили.

Урей — священная змея на головных уборах божеств и царственных особ Древнего Египта.

В свете дальнейших откровений Айши я склонен полагать, что Атене была права в своей проницательной догадке; картины, которые мы видели, отражали события далекого прошлого, но они и в самом деле были «плодами воображения», видениями, вполне возможно явленными, чтобы «посмеяться над нашей доверчивостью». — Л. X. X.

Пандора — в греческой мифологии женщина, созданная Гефестом по воле Зевса, чтобы покарать людей за похищение Прометеем огня. Жена Эпиметея, брата Прометея. Увидев в доме мужа сосуд или ящик, несмотря на запрет, открыла его, и оттуда высыпались бесчисленные беды, от которых страдает человечество.

Эфемериды — крылатые насекомые, живущие один-два дня.

Впоследствии я смог удостовериться, каким непревзойденным алхимиком была Айша, она разрешила проблему, которая ставила в тупик всех алхимиков, и, как сама Природа, превратила самый обычный металл в драгоценный. В первом же городке на границе Индии я показал этот нож туземному ювелиру, столь же толковому, сколь и бесчестному, и попросил его установить пробу, если это золото. Он применил травление кислотой и другие способы и сообщил мне, что золото высочайшей пробы, кажется, он сказал, двадцать четыре карата. И он тоже заметил, что золото каким-то совершенно непонятным образом вплави-лось в лезвие, и попросил меня объяснить, как это могло произойти. Я, разумеется, не смог и по его просьбе оставил нож у него в лавке для дальнейших исследований. На другой день у меня случился один из тех сердечных приступов, которые развились в последнее время, и когда я снова встал на ноги, оказалось, что ювелир скрылся — никто не мог сказать куда. А вместе с ним, естественно, исчез и мой нож. — Л. X. X.

Новейшие исследования показывают, что этот мистический Огонь жизни, очевидно, проявление какой-то силы или энергии, а не пламя, ибо он не давал тепла; вполне возможно, что это эманация радия или другого подобного вещества. В 1885 году мистер Холли не мог ничего знать об этих удивительных лучах или эманации, но Айша, без сомнения, была с ними знакома и осведомлена об их безграничных возможностях, изучение которых нашими химиками и учеными только еще в самом начале. — Примеч. англ. изд.

Пахт — в древнеегипетской мифологии богиня-львица, считалась владычицей восточной пустыни. Часто отождествлялась с другими богинями-львицами.

Ииуй и Иезавель — персонажи Ветхого Завета (3 Цар., 4 Цар.). По приказу Ииуя жестокая язычница Иезавель, дочь сидонского царя, была выброшена из окна и растоптана конями, однако Ииуй велел похоронить «проклятую» согласно ее царскому сану.

Авичи — второй круг ада, где души ожидают нового воплощения.

Ливия — в период Античности название части света Африка. Здесь и далее используется в этом значении.

Сидон — ныне город Сайда на территории современного Ливана.

Алъ-Яман — арабское название страны Йемен, которое часто употребляется в сборниках арабских сказок.

Керхебы — в Древнем Египте верховные жрецы-декламаторы, которые вели храмовые церемонии, декламировали на них религиозные тексты и пели гимны, а также управляли похоронными процессиями.

Филы — остров посреди Нила, где, по древнеегипетским поверьям, был погребен Осирис.

Элефантина — древнегреческое название египетского острова Абу на реке Нил, с одноименным античным городом. Ныне остров называется Гезирет-Асуан и находится в черте современного египетского города Асуан.

Земля Пунт — известная древним египтянам страна (предположительно в районе южного побережья Красного моря, на территории современнего Сомали). Часто упоминалась в фольклоре и считалась волшебной «страной духов»; начиная с эпохи Древнего царства была целью регулярных военно-торговых экспедиций египтян. Из Пунта в Египет привозили благовония и смолы, экзотических животных, редкие породы дерева и прочее.