Сергей Кубрин Виноватых бьют (сборник)

Мирный житель

Чапа

Жена сказала: «Напьёшься ещё раз – можешь не возвращаться». Пить он никогда не умел, но старательно учился. Ежедневные тренировки особого результата не приносили, зато уверенно вели к разводу.

– Я виноват, – говорил, – потому и пью. Прости меня, пожалуйста.

Сразу тогда признался: да, изменил. Так вышло. Она, кажется, поняла, и ничего такого не устроила. Любая женщина знает, что семья – хорошо, и надо стараться.

Он тоже вроде бы старался. Но вот опять – не смог, опять какие-то бани, какие-то девушки, опять напился, и чужой запах преследовал до самого дома.

Стоял на лестничной площадке. Помятый и кривой, с порванным воротником, ободранным подбородком. Кажется, в драке вытащили кошелёк и ключи.

Приблизился к двери. Прислушался. Тишина убедила.

С верхнего этажа, словно с небес на грешную землю, спустился сосед, вытащил из кармана чекушку.

– Бушь?

Кивнул и выпил. Быстро и горячо. Зачем-то смял стаканчик, на что сосед выдал невнятное возмущение. Виновато дунул, вернув пластику форму, и не заметил, как опрокинул ещё, и ещё…

– Не очкуй. Меня сто раз выгоняли. Скажи, что любишь. Жить не можешь. Хочешь, вместе зайдём?

Отказался, и сосед разочарованно ответил:

– Как хошь.

Наступил второй приход.

Пить пьяным – всё равно что изображать любовь, когда разлюбил. Зачем вообще женился. Кутил бы, как раньше, и не думал, что дома – ждут.

Умерла единственная лампочка в подъезде. Пошатнулся, нашёл стенку. Всё нормально – живой.

Он беспричинно пил всё лето. Начальник, смирившийся с его ежедневным похмельем, как-то понимающе объяснил, что причина есть всегда.

– Работа, жена, квартира. Ребёнок маленький. Чего тебе не хватает?

Пообещал, что обязательно завяжет.

Жена уже не верила обещаниям. Сначала обещал, что сделает её самой счастливой, потом говорил, что всё наладится, теперь – что выберутся, выберется, уберётся.

Поднёс кулак и почти решился постучать. Раз-два-три. Поймёт? Не поймёт! Не победить, не оправдаться.

Обидно заныла рука, в затылке сжалось. Всё прошло – и наступило снова. Круговорот дерьма в природе.

Нырнул в карман, обнаружил немного денег: хватило бы на цветы или конфеты. Но прощение не купишь, и он тихонечко постучался.

Щёлкнул замок. Понял, что можно зайти. Ни крика, ни сцен.

На кухне гудел холодильник, звенела вода. Жена мыла посуду, ссутулившись и согнувшись.

– Давай помогу?

Она выпрямилась, будто хотела сказать что-то; но ничего не сказала.

– Прости меня.

Он потянулся, но понял, что пахнет чужой женщиной, или даже двумя. И самому стало как-то мерзко – будто не он, а его любили прежде и бросили, как только.

– Там это, начальник проставлялся. Ну, понимаешь. Пришлось.

Он был совсем рядом, когда повернулась. На лице с рябой морщинистой кожей разглядел её вечную родинку. А глаза – не узнал. Ни кожу, ни тела, ни себя рядом с ней. Совсем другая и совсем нелюбимая. Обняла его, даже не обняла, а только коснулась плеч и холодно поцеловала в шею.

Хотелось выпить, вернуть молодость, а больше ничего не хотелось.

– На вот, возьмёшь завтра на дежурство.

Она протянула курицу, упакованную в фольгу, и Жарков озадаченно кивнул. Нет, всё в порядке. Молодая, своя.

– Ты это, ты правда, пойми.

– Всё нормально, – сказала, и больше говорить не пришлось.

Жарков лёг отдельно. Такие правила: выпил – не смей лежать рядом. Изменил раз – может быть. Второй – катись на все четыре.

Утром собрался, достал форму, поцеловал спящую жену. Не спала, притворялась. Жарков знал, что притворяется, и тоже притворился, вслух произнёс: «Как же сильно я тебя люблю».

Закрыл за собой – и больше не возвращался прежним.

В отделе как всегда суетились. Утренний развод, первая планёрка, второе совещание, везде успеть, ничего не вспомнить, сделать вид, что. Он получил оружие, прошёл инструктаж, изучил ориентировки. Жарков любил дежурить хотя бы потому, что имел тогда законное право не появляться дома. Он даже просил ставить его почаще, иногда сутки через сутки, в те времена, когда спасти семью могло лишь его отсутствие.

Молчи, молчи, и вселенная обязательно ответит.

– Жора, – ворвался начальник, – вся надежда на тебя.

– Чего там?

Он только-только собрался подготовить розыскное дело для предстоящей прокурорской проверки, чай заварил и бутерброд зафигачил, и хотел ещё покурить спуститься, но – чтоб его! – никак нет, отставить, и так далее.

– Убой раскрыли! Чапу задержали, сработали хорошо. Но этот хрен не колется. Жора, давай!

Чапа никогда бы не раскололся за убийство. Мог сознаться в простом грабеже или, на худой конец, в квалифицированном разбое. Но вот умышленное причинение смерти и вся прочая особо тяжкая муть не канала.

– А я при чём?

Начальник махнул: давай заканчивай, нет времени. Так и быть, согласился при условии, что работать будет в кабинете. Неважно, что Чапаев задержан. Всё равно, что в камере. Пусть в наручниках, но если потребуется – снимем наручники.

Два крепких сержанта из конвойной роты затащили Чапу в кабинет. Тот сопротивлялся, шёл через не хочу, но, увидев Жаркова, улыбнулся и без разрешения сел напротив.

– Можете идти, – разрешил Гоша.

Сержанты возразили:

– Не положено.

– Можете идти, – спокойно повторил.

Помялись, переглянулись и вышли. Какое-то время не отходили, стояли и слушали через дверь, а потом забили и уткнулись в телефоны.

Чапа знал Жаркова: пересекались по долгу воровской и полицейской службы.

– А говорил, завяжешь.

– Говорил, – улыбнулся Чапа. – А ты что говорил?

– И я, – согласился Жарков, хотя не помнил, о чём таком рассказывал бедному Чапаеву. – Виноват?

Чапа кивнул, но вслух сказал обратное.

– Нет, начальник. Вяжут наголо, шьют без ниток. Доказуха есть? Нет никакой доказухи.

Жарков разлёгся в кресле. Спина у него ныла, как девочка, но казалось, будто он специально откинулся – вроде: смотри, Чапа, кто ты, а кто я, и не надо тут придумывать.

– Между виной и доказухой, как правило, огромная пропасть.

– Ну да, ну да… – улыбнулся Чапа и попросил сигарету.

Руки в кольцах, пальцы в перстнях. Курил, мусолив фильтр, и пыхтел, как здоровяк, хотя сам досыхал, наверное, последние годы. Щуплый и тонкий – в таких жизнь на исходе, таким лишить других жизни – раз плюнуть.

– Ты понимаешь, там пальчики твои стрельнули.

– Мои пальчики?

Чапа выпятил ладони – на, смотри. Сквозь грубую рябь проглядывали сухие мозоли, жёлтые язвочки, игривая сыпь и россыпь царапин и трещин.

– Пальцы мои, Георгий Фёдорыч, если забыл, следов не оставляют.

Жарков не забыл, но с заключением эксперта спорить не собирался. Папиллярные узоры могут восстанавливаться. Всё живое живёт, такой закон. Объяснять это Чапе – гиблое дело. Хоть колом коли, не расколется.

– Что делаешь в городе? Живёшь где?

– А что я делаю? Освободился, вернулся. У меня вообще-то семья, жёнка с ребёнком. Скоро папашей стану, – гыгыкнул Чапа, – возвращаюсь к мирной жизни.

– Мирный житель, значит, – усмехнулся Жарков.

– А чего смешного? Это мой город, товарищ майор. А живу где придётся. Я – вор. Где хочу, там обитаю. Я – вор, – повторил Чапа, – а не убийца.

Улыбнулся – и тоже откинулся на спинку неудобного жёсткого стула, и уже занёс деловито ногу. Жарков потребовал сидеть ровно и не рыпаться. Чапа послушно ссутулился и больше не улыбался.

Гоша вслух рассказывал, как местные нашли тело девочки.

– Восемь лет, понимаешь, совсем ещё ребёнок. Платье там, косички, бантики цветные. Ладно бы кто: всякое бывает. Ну, шмара тебе какая-нибудь дорогу перешла. Не дала, например. Или сказала что-нибудь не то. Вы же люди особенные, ранимые. Чуть что, за нож. А тут – ребёнок, понимаешь? …Ты совсем что ли грохнулся?!

Чапа смотрел в потолок, изображал, что не слушает. Скулы его дёргались, подбородок ходил туда-сюда. Глаза – стеклянные; закатил, и всё тут.

– …Разодранная, поломанная. Помнишь, игрушки такие были советские? Нет руки, и ладно. Вытащил – вставил, живи дальше. И хрен бы с ним. Но девчонка же, ребёнок!..

Жарков остановился. Дыхание сбилось и преградило дорогу словам. Нечего говорить; ничего не скажешь.

Отдел их работал две ночи, прежде чем удалось найти хоть какие-то зацепки. Районный колдырь по кличке Жук за 0.7 знатной «Белуги» рассказал всё, что знал и не знал. По крайней мере, указал на Чапу: видел, говорит, что тёрся рядом. А про клок волос, обнаруженный в подъезде, наврал, конечно. Ничего такого не нашли, но вручили сполна: консервы на закуску и две пачки сигарет.

Потом уже криминалисты обнаружили следы рук и пробили по базам. Взяли кровь на анализ, установили групповую принадлежность. И мотив нашёлся: отец девчонки сидел когда-то с Чапой. Что-то не поделили, как-то взаимно оскорбились. Папаша освободился раньше, но Чапаев дал слово, что найдёт. Не нашёл – обидчика вальнули, но обида осталась. Выместил, отомстил, успокоился.

– Ты признался бы, Чапа. Легче будет.

– А мне и так хорошо, – повёл плечом, губу выпятил. – Колоть меня будешь? Или базар бабский разведёшь? Хватит, давай начинай. Надоело тебя слушать.

Мог бы и расколоть, само собой. И так, и эдак. Знал, умел, применял на практике. Любил даже работать не словом, а делом; кулаком за правду. Но сегодня что-то пошло не так. Жарков терпел до последнего – и до того, как сорваться окончательно, спросил:

– Чего ты хочешь?

Чапа чмокнул языком по губам до зубного свиста.

– Кофе хочу, – признался, – с сахаром. Чтоб четыре ложки, с бугорком.

Жарков исполнил волю задержанного. Любой каприз, только признайся. А выбор небольшой – признание или… или – Гоша задумался. Может, нет смысла возиться с этим барахлом? Подумаешь, Чапа. Что он, таких упырей не видел. Видел и не таких.

– Не до краёв, – попросил, глядя, как Жарков уверенно наклоняет чайник.

Чапаев бессовестно хлюпал, стучал, размешивая, ложкой, громко ставил кружку на стол – так, что донце держалось из последних сил, чтобы не треснуть. И Жарков тоже держался.

– Ты? – спросил опять Гоша, и Чапаев снова кивнул.

– Легче не станет, – сказал тот, – мне скрывать нечего. Воровать – могу, убивать – не знаю. Причинение смерти – или как там у вас написано в ваших кодексах. Написали так написали. При-чи-не, – по слогам произнёс Чапа, а Жарков закончил:

– Ни-е…

Точнее – иначе: «Не е…».

– Не еби мне мозг, Чапа.

– Хорошо, не буду, – ответил тот чуть слышно.

Кофе не кончался, хоть и пил Чапаев – как в последний раз: долго не отводил кружку, гонял кипяток по стенкам рта. Когда осталось сделать глотка два, Чапа признался:

– Летний разбой на заправке – моя делюга. Денег хватило на месяц. А вы не догадались.

Жарков ничего не ответил. Он выглянул в коридор и закрыл дверь на внутренний замок, повернув флажок ручки.

– Я в тюрьму – как домой хочу; но только по праву. За чужое не сидят, за чужое – платят.

– Знаешь, Чапа, а я ведь лучший оперативник в этом отделе. Может, во всём городе даже. Мне такие места блатные предлагали… Сиди себе в кабинете, кури не думай. А я вожусь тут. С такими, как ты.

Он достал из внутреннего кармана ключ, вставил в кольцо наручника, повернул по часовой и освободил виноватого Чапу. Тот забыл про кофе и слушал, что говорит Жарков.

– Как думаешь, почему? Дурак я, наверное.

Чапа знал, что не дурак, и бить оперативника отказался.

– Бей, – настаивал Жарков, – сначала под дых, потом в лицо, потом в грудак.

Чапа мог бы догадаться, что будет. Нападение на сотрудника, новая пришитая статья, прямая дорога в СИЗО и следующая за ней сделка со следствием: признаешь убой – замнём телесники. Но Жарков уже открыл окно, и думать стало необязательным. Будешь долго думать – опоздаешь. Сначала делай, потом размышляй.

– Бей, – повторил Жарков, – и вали.

Чапа занёс руку и врезал Гоше в челюсть. Жарков сморщился от боли, но устоял на ногах. Следом прилетел удар в живот, и ещё один, контрольный, в шею.

– Перебор, – задыхаясь, произнёс Жарков. Не глядя, он кивнул в открытое окошко.

Чапаев сказал «спасибо» и вышел во внутренний двор. Там до забора – четыре метра, и ни одной полицейской души.

Когда отбило сердце, Жарков заорал: «Стой!», схватил пистолет и сделал три уверенных выстрела. Первый в воздух, второй в спину ещё живому Чапе, третий – в голову. Уже мёртвому.

Глазик

Прежде чем выпал первый снег, ему пришлось ответить.

– Да, конечно, обязательно, – сказал Жарков и улыбнулся.

Он умел врать, но вот обманывать – не очень, особенно родную дочь, любимую свою девочку.

– Я просто подумала – хватит вам… Как маленькие.

Иногда он пугался таких строгих и рассудительных замечаний. Слышать от ребёнка правду не очень-то здорово. Ему – тридцать шесть, ей – просто шесть. А кажется – наоборот.

– Просто, понимаешь… – хотел объясниться, но слов не подобрал.

– Понимаю, – ответила Лиза и тоже не договорила.

Они молчали об одном.

С тех пор как Жарков ушёл из семьи, ничего не изменилось. Видел дочь только по воскресеньям. Пропадал на службе, и всё такое. С женой – ещё не бывшей – общался мало. Теперь, правда, только по телефону, и то в основном сообщениями, односложно и мимолётно: обрывками, смайлами, многоточиями.

«Привет… Сегодня заберу в два».

«До вечера, на ночь не дам».

На ночь и сам бы не взял: не осмелился бы. Потому и ушёл, точнее – выгнали, выгнала, попросила.

– Когда ты дома, я не боюсь, – призналась Лиза.

Жарков думал иначе – и крепко сжал её ладонь.

Они возвращались нехотя и неторопливо.

– В Макдональдс, да?

– Акей, – согласилась.

Кажется, с первого класса теперь учили английский. Наверняка не знал или забыл. Пропустил, короче.

Взяли по чизбургеру с картошкой и макфлурри с колой.

– Мама говорит, ты не изменишься.

Она никак не могла разобраться с упаковкой. Жарков одним движением потянул за крышку – и вокруг разлился живой запах искусственного мяса.

– Не всегда надо слушать маму. Но, – задумался, – слушать всё-таки надо.

– Я слушаю, слушаю. Просто у меня своё мнение на этот счёт.

– Интересно, – заметил Жарков, и пронзил пластиком ложки тугой слой мороженого.

– Я думаю, она простит. У нас в школе есть девочка, у неё родители тоже… ну, ты понял. Так вот они вроде помирились.

В надежде прекратить разговор спросил, вкусный ли гамбургер.

– Чизбургер, – возразила дочка, задрав на букве «р» кончик языка куда-то к нёбу. Она молчала, пока «две мясных котлеты гриль» не растаяли во рту, и опять зарядила: – Ты, главное, звони почаще. На самом деле мама только и ждёт твоего звонка.

Совсем взрослая, думал Жарков. Даже не приходится изображать. Он признался:

– Это не очень легко. Ты же знаешь, да?

– Я знаю, – подтвердила Лиза, – но постарайся уж.

Наверное, стоило спросить, как там в школе, никто ли не обижает, и так далее. Не спросил. Только смотрел, как резвятся её кудряшки при каждом наклоне головы. Как на алой щеке чернеет – его – родинка.

– Так иногда бывает. Но тебя-то я люблю.

Лиза кивнула. Можешь не говорить.

Пошёл снег. Крупные хлопья кружились и врезались в оконное стекло.

– Ого! – обрадовалась. – Папа, ты видишь?

Застегнула куртку и побежала на улицу.

– Подожди, – крикнул Жарков, – шапку надень.

Они шли теперь по белой дороге. Прочные свежие следы тянулись за ними.

– Давай искать преступника, – веселилась дочка, – пойдём по следу! Папа, расскажи, как ты ловишь преступников.

Вспомнил, что завтра новая рабочая неделя. Лучше – так. Начальник предлагал сходить в отпуск, но Жарков отказался. Ему сейчас нежелательно было оставаться наедине с собой. Опять нахлынет, опять не уснёт, и придется пить таблетки.

– А почему ты сам без шапки?

Не нашёл оправданий. Замялся, застопорился.

– Дома забыл.

– Ничего ты не забыл, – упрекала дочка, – не забыл. Ты специально так ходишь. Я тоже буду как ты, да?

Он покачал головой.

– Можно я у тебя останусь?

– Мама не разрешит, – сказал Жарков.

– Мы попросим. Я попрошу, – обозначила, словно её маленькое детское слово весило куда больше его мужского, отцовского, определяющего.

– Не знаю, – пожал плечами, – не знаю, – повторил.

– Ты просто сам не хочешь, я поняла, – и впрямь поняла дочка.

Не пытался оправдаться. Так бывает: лучше признаться в содеянном, чем вконец запутаться и облажаться.

– Понимаешь… – начал опять.

Она всё понимала. Отвернулась, набросила капюшон: я тебя не слышу.

– Ладно, – сдалась, – не объясняй. Когда-нибудь всё изменится.

– Так будет не всегда, – подтвердил Жарков.

Тропинка, скованная старыми серыми хрущёвками, вела к дому. Молчали, и снег уже падал не так настойчиво. Он зависал в воздухе и не думал больше ласкать их живые лица.

Ну да, изменил. А кто из мужиков – не: ни разу, ни хоть чуть-чуть.

Долг перед женой погасил быстро. Нашёл возможность, силы и время. Старел скоро, горел медленно, так себе наслаждение. Радуйся мелочам, как говорится. Он и радовался, и старался. Но всё равно случилось: сходил раз, второй, и понеслось. Понравилось, задышал иначе, мужиком себя почувствовал.

Не молодая, не особо красивая. Обычная, просто другая.

Он обещал:

– Такого больше не повторится.

Звучало некрасиво и пошло, как будто получил двойку, разбил окно в туалете, нагрубил учителю.

– Такое уже повторялось, Жарков, – наступала жена.

Виновато ходил за ней, пытался сквозь нежность добиться очередного шанса.

– Я по-хорошему прошу.

Жарков ненавидел женские слёзы и всякий раз их сторонился: лишь бы не слышать, не видеть, не сознавать собственную вину.

– Лиза! Ну, ты-то хоть скажи! – просил он.

– Отстань от ребёнка! – кричала. – Отойди.

Лиза думала: поругаются и прекратят.

Поругались. Не прекратили.

Всё-таки признался, раскаялся. И теперь для полного счастья осталось получить лишь справедливое наказание.

Пришлось.

Он снял квартиру. Хозяйка – приятная, но надоедливая старушечка, – жила этажом выше, и поначалу приходила каждый вечер проверить: всё ли в порядке, не буянит ли новый постоялец. Сдался и показал удостоверение.

– Майор полиции, – прочитала бабуля, – старший оперуполномоченный…

– Уголовного розыска, – договорил Жарков и громко хлопнул корочкой перед её острым носом, – ходить ко мне не надо, – обозначил чётко, – иначе съеду.

Квартирка – так себе, желающих мало.

Согласилась и больше не приходила. Редкий раз только, когда что-нибудь случалось – такое, в чём разобраться мог только сотрудник полиции, точнее, один лишь Жарков, точнее, каждый мог разобраться, потому что ничего уж такого не происходило.

– Георгий, – постучалась, – здравствуйте, Георгий, – повторила, когда Жарков открыл дверь. Стоял он в одних труселях и майке. Уже возрастная, но всё-таки женщина стеснительно отвернулась. Говорить в таком положении было не очень-то удобно. Уставилась, опустила голову.

– Я хотела…

Жарков с места не двинулся. Подумаешь, в трусах… Не голый же.

– Я тут шла, – изливалась женщина, – и увидела пакет. Мы не взорвёмся?

– Не взорвёмся, – ответил Гоша.

– Не взорвёмся? – повторила хозяйка, будто хотела на самом деле, чтобы всё тут взлетело и закончилось нахрен.

Пришлось смотреть. Прыгнул в тапочки, прошлёпал, обнаружил набитую майку из «Магнита» или «Пятерочки».

– Обычный мусор, – определил Жарков, – соседи выставили.

– Мусор? – повторила бессовестно бабуля.

Звучит как оскорбление, – подумал, – и подтвердил:

– Мусор.

Приходила ещё, стучалась долго. Открывал нехотя, никого не ждал.

Любовницу к себе не звал. У неё самой как бы обязательства.

Одному – тяжело, но терпимо. С работы возвращался не спеша: некуда было возвращаться.

Тогда он зашёл в «Красное-Белое» за полторашечкой местного разливного. Успеть до одиннадцати – и налакаться, чтобы быстрее заснуть. Очереди нет, лишь два курсанта с тележкой, суточный увал.

– А это, наверное, офицер, – заметил пьяный бездельник, примостившийся у кассовой ленты.

– Ещё пачку Винстона, – попросил Жарков.

Вышел, снял плёнку.

– Дай сигареточку, – попросил мужик, – дашь?

Протянул, щёлкнул зажигалкой.

– Знаешь анекдот про двух проституток, которые стоят на минном поле и читают табличку с надписью: «Мин нет». Знаешь, а?

– Не знаю, – ответил Жарков и пошёл.

– Ну, я угадал? – крикнул забулдыга. – Офицер?

Жарков не ответил. Только подумал, что никогда не хотел быть никаким офицером. Кем угодно, только не. А потом что-то случилось. И непонятно, что и почему.

– Угадал, – кричал вслед мужик, – угадал!

Проводил до самого подъезда. Жарков недобро взглянул, мужик отступил, закрылась тяжёлая металлическая дверь.

У него опять кончились таблетки. Новая партия придёт только в понедельник. Раз в месяц Тайх доставал ему по два блистера с капсулами. По одной перед сном, или когда прижмёт. Прижимало – часто; терпел.

Пил из горла. Жадно опустошил бутылку на треть. Хлюпнул ещё, закрепил пройденное. Всё по распорядку, настоящий армейский режим. Сейчас примет душ и, может быть, отрубится.

Выпил снова. Ему теперь хватало совсем чуть-чуть, чтобы опьянеть. Когда пьяный – не так больно, точнее, больно, но не так.

– А как? – будто спрашивал кто-то. – Как больно?

Он сколько-то сидел на полу в коридоре, потом вышел на лоджию, умылся ветром. Ночь укрывалась, ни одной звезды – будет холодно. Кончилось пиво, кончилось лето, а он оставался – и не знал, куда себя деть.

– Офицер! – услышал с улицы. – Начальник! – донёсся знакомый голос.

Жарков рассмотрел алконавта из «КБ». Подумал, что сейчас, может, ничем не отличается от него. Осталось только забухать вместе. Если пьёшь с кем-то, вроде как не считается, что алкоголик.

– Старшо-о-ой! – вопил тот.

– Чего тебе? – крикнул с высоты.

– Офицер! Офице-е-ер! – завывал мужик нещадно.

Стянуло затылок и дёрнуло, словно током, в пояснице и груди. Он допил, но всё равно стоял с пустой бутылкой, вертикально прижатой к губам. Потом схватил кухонный нож и сжал лезвие в ладони. Совсем не больно, зато кровь объяснила: ты живой, Жарков, живее каждого и любого.

– Начальник! – ударяло в голове и откликалось мягким, но звонким знаком.

Ветер бил и продувал со всех сторон. Жарков спустился в лёгкой ветровке. Он плохо видел в темноте, но опознал уверенно.

– Ты! – обрадовался мужик. – Пришёл!

Нет, определил Жарков, так не бывает. Так не должно, по крайней мере, быть.

– Офицер? – бесновался алкаш. – Офицер! – убеждался и хохотал, захлёбывался, плевался.

– Чего тебе нужно?

Он только надеялся, что никто его не видит, стоящего посреди ночного двора и говорящего с кем-то, не пойми с кем. Подошёл ближе, так, чтобы вплотную видеть лицо. Некрасивое и большое, с густой сальной бородой… Оно почти ничем не отличалось от лица Жаркова, разве что глаза: Жарков их прятал, а те глаза смотрели долго и глубоко, до самого-самого нутра. До самого утра.

– Я угадал, да? Офицер?

– Не угадал, – ответил Жарков и, отведя руку, ударил мужика по лицу.

Тот упал, застонал, закривлялся.

– Ты чего? Ну чего же ты, начальник?

– Я тебе не начальник, – крикнул, – я тебе – никто.

И тогда ударил опять, уже ногой, по самым рёбрам, по груди и пояснице. Первый, второй, третий, долго-долго, много-много раз.

– Ай, ау, – мычал несчастный.

Жарков не прекращал. Бей и пей, ни о чём не думай. Когда брызнула очередная кровь, и прежде просто некрасивое мужицкое лицо стало некрасивым ужасно: расплюснутой жижей со сломанным носом и перекошенным ртом, когда налилось оно и чёрным, и синим, и красным одновременно, – загорелся оконный квадратик на фасаде многоэтажки, проревел высокий женский голос, и снова зазвенело в голове.

– Прекрати, перестань!

Жарков перестал, а из подъезда выбежала хозяйка квартиры и бросилась к пьяному, избитому, родному.

– Сынок, господи. Сыночек мой миленький.

Она смотрела на Жаркова. Она хотела ударить в ответ, расцарапать, разорвать… Жарков сказал «извините» и пошёл домой.

Ворочался, не спал, простынь – и ту не стелил: ютился на диване, ждал утра. Ничего сейчас не чувствовал: ни боли, ни раскаяния. Но когда запахло рассветом, когда с улицы впорхнул острый ветер, – всё-таки вышел и поднялся на этаж выше.

– Мне нужно поговорить с ним, – сказал Жарков.

– Мне нужно, мне нужно… А мне нужно, чтобы ты ушёл, – возразила хозяйка. Она никогда прежде не тыкала ему, но теперь могла, имела право и даже была обязана общаться именно так.

– Пусти, – донёсся голос, – пусти, раз хочет.

Женщина разрешила. Гоша снял ботинки – и носок улыбнулся дыркой; всё равно прошёл. Мужик сидел на кухне и разливал водку.

– Проходи-проходи, – сказал, – а ты, мам, иди. Спать иди, – попросил, – нормально же всё.

Ушла, но спать не легла, конечно. Стояла у двери и слушала.

Ни о чём таком не говорили. Жарков пить отказался. Избитый собеседник не возражал, но сам выпил; одну, а потом вторую. Между первой и второй опять усмехнулся и выдал: «Офицер».

Жарков напрягся, но мужик протянул руку. Примирились и забыли.

– Глазик, – представился тот, – откинулся вот с «семёрки».

– Чего тебе нужно? – спросил Гоша. Глазика он раньше не встречал, хотя вроде бы знал всю районную шантрапу.

– Кажется, ты сюда пришёл. Вот и объясняйся.

Всё-таки согласился на полстопочки. Выдохнул, пропустил, зажмурился. Горячо и хорошо, правильно.

– Живой? – спросил Гоша, обнаружив зрелую спелость ссадин и синяков. В свете люстры они сияли, переливались и вздрагивали.

– Живой, – подтвердил Глазик. Издевательски подмигнул, противно улыбнулся, выпятив нижнюю губу так, что зубы полоснули нездоровым: жёлтым и гнилым.

– Ты это, – сказал Жарков, – извини. Я не хотел, на самом деле.

– Как уж получилось, – хохотнул мужик и хватился за бок.

– Ты, главное, заяву не пиши.

– Заяву? Ну, ты даёшь, начальник. Ты думаешь, я в мусарню пойду? Я тебе чего, терпила что ли? Ты в ком терпилу-то рассмотрел?

Теперь Глазик подорвался, нахохлился и был готов кинуться в драку, лишь бы сохранить свой прежний мужицкий статус.

– Я терпилой никогда не был и не собираюсь, – заявил тот.

– Да, – согласился Жарков, – правильно.

– Я тебе вот что скажу. Ты лучше уходи, не надо тут ничего.

Жарков кивнул; он привык чувствовать себя лишним и не пытался что-то изменить.

Уже стоял прочный уличный свет, настоящее утро пришло в себя.

– Это, – опередил мужик, – подожди. Одолжи денег, рублей двадцать. Одолжишь?

Жарков сказал, что не взял кошелёк, но пообещал вернуться прямо сейчас.

– Ладно тогда, – махнул Глазик, – не надо. У матери спрошу.

Моргнула скромно лампочка, хлопнула и умерла. Опять стало темно, и даже рассветная волна потеряла силу. Глазик медленно проковылял в коридор и скрылся.

Жаркову сейчас как никогда хотелось увидеть жену и дочку. Ему всегда хотелось, но сейчас вот прямо очень-очень. В конце концов, разве он плохой отец, разве муж плохой? Ведь всё было. А если чего-то не было – так будет, обязательно будет. Человек так устроен, что всю жизнь ошибается. Само появление человека – уже ошибка. На теперь, получай, исполняй, заслуживай.

Хотел убедиться, что всё происходит на самом деле, что он – это действительно он: оперативник Жарков, грёбаный майор полиции, нелюбимый муж. Не взяла, конечно, кто бы сомневался. Набрал дочери; ответила шёпотом, спала.

– Да, папа, ты чего так рано звонишь, ты где?

– Я просто, это, сказать хотел…

– Давай позже поговорим, – попросила. – Мама будет ругаться.

Он хотел признаться, как сильно любит, – но продышал сигнал, и связь прекратилась. Долго не отводил трубку, слушал тишину.

Слишком рано или поздно. Пока ждал, пока ничего не случилось, вошла в кухню хозяйка и спросила:

– Ну, как успехи? Получается?

Жарков стоял с лампочкой в руках, на столе – плафон и пружина.

– Я бы вызвала электрика, но пьёт он. Запойный, – оправдывалась женщина, – если уж не получится, как-нибудь до понедельника. А там найду. Но вы попробуйте, Георгий, вы же полицейский, вы всё можете.

– А ваш сын? – спросил Жарков. – Нет? Не вариант?

– Какой сын? – удивилась хозяйка. – Нет у меня никого. Хорошо, что вы рядом, Георгий.

«Хорошо, – думал Жарков, – очень хорошо».

Так замечательно, что лучше быть не может.

Тихо, мирно, спокойно

Ночь горела. Шумно дышал ветер. Жарков стоял на берегу и смотрел, как медленно и гордо наступает вода. Река ещё жила, но готовилась. Когда станет по-настоящему холодно, не нужно будет объясняться. Спи спокойно, каждому своё.

Совсем износилась кобура: выглядывала рукоять пистолета, блестела невзрачная антабка. Жарков нежно гладил металлический корпус. «Оружие надо любить, как родную женщину».

Забыл, когда чистил ПМ в последний раз. Кажется, после контрольных стрельб. Он тогда выбил четыре из четырёх, но всё равно получил «неуд» за нарушение техники безопасности. «Товарищ Жарков! Немедленно вернитесь на огневой рубеж!»

На войне любви не бывает, зато приходится стрелять. Настоящая любовь пахнет смертью. Обязательно приходит и всегда заканчивается. Мог признаться, что не любит. Отставить нежность, товарищ майор.

Достал, прицелился.

Слились в одно мушка и целик. Дышать спокойно, расслабить подушечку пальца. Указательный на спусковую скобу. Ну же, давай. Предохранитель не позволил. Громко булькнул камень, на чёрной воде расплылись ровные белые круги. Жизнь продолжилась.

Иваныч сказал, что труп без криминала – можно собираться.

Время полтретьего ночи. Ни туда ни сюда. В кабинете холодно, батареи в спячке.

Покурил в форточку, распечатал протоколы. Пистолет глубоко дремал. Тихо, мирно, спокойно.

«У меня выезд, – написал, – люблю целую». Без запятой.

Тыкнул на стрелку, сообщение улетело.

«Ептв…» – зарядил Гоша. Он перепутал чаты и, должно быть, разбудил жену. А нежность была адресована вечно не спящей Аллочке – неродной, но любимой женщине.

– Ну всё, теперь точно кранты, – сказал вслух, и дежурный ответил:

– Не каркай. Всё под контролем. До утра продержимся, а там новая смена.

Пиликнул телефон.

– Ну вот, пожалуйста.

Залепетал приветственной речью, открыл журнал учёта. Ничего серьёзного: какая-то бдительная гражданка сообщила о подозрительных лицах на лестничной площадке. Решили отправить наряд ППС. Разберутся.

– А мне что? – спросил Гоша, не сводя глаз с яркого экрана смартфона.

– Карета подана. Езжайте, я пока тут…

Прыгнул в «Газель». Ехали на Батайскую. Известная окраина, раздолье беспредела. Водила рассказывал, что в соседний отдел пронесли взрывчатку, а «нарядный» сержантик просмотрел. Якобы учебные мероприятия, но всё равно теперь накажут. Ещё говорил, что скоро сдавать нормативы по физкультуре и огневой подготовке – никто не справится, и всех лишат ежемесячной надбавки за напряжённость.

– Как обычно, – поддакивал Гоша, и не расставался с телефоном. Жена молчала: либо спала, либо думала, что с ним таким делать. Он сам переживал. Никогда ведь не отчитывался, куда поехал и поехал ли. А здесь и «люблю», и «целую», ну разве мог такое сказать – жене.

– Кулак, ты женатый? – спросил водителя.

– А то ж, – усмехнулся Кулаков, – второй раз, детей – три штуки.

Гоша кивнул. Наступит утро, вернётся домой, и, конечно, супруга скажет – развод, не обсуждается. Жить в одиночку не сможет, пробовал – не получилось. Придётся Аллочке делать предложение. Аллочка, может, и красивая, и вся такая невозможная, но жениться… это значит видеться каждый день, объясняться, чувствовать, терпеть.

Да и как он женится. На Аллочке-то.

– Какой номер? – спросил водитель, двигаясь по ошибочным указателям навигатора.

Нашли.

Моросил сучий дождь вперемешку со снегом. Осень старела, и вот-вот была готова проститься.

Участковый ждал возле подъезда. Нехотя протянул руку, даже не представился. Три маленьких звёздочки на погонах уныло блёкли под тяжестью служебного долга.

– Только по-быстрому, хорошо? У меня работы туева хуча…

Поднялись в квартиру.

– Наташка, – сказал участковый, – главная шлюха на районе. За дозу могла и в хвост, и в гриву. И сама брала… Та ещё прошмандовка. Мы её хорошо знали. Раньше нормальной девахой была. Потом скурилась, снюхалась. Опустилась.

– Откуда ключи?

– Работать умеем, – дерзко ответил участковый. – Ментам никто не рад, а мы всё равно приходим. Не хочешь – не заходи. Я тут всё просмотрел, ничего ценного. Ну, то есть интересного.

«Что мог – забрал», – подумал Жарков и шагнул через порог.

Он часто бывал в подобных квартирах. Нечто среднее между притоном и убежищем от внешнего мира. Ещё жива память прежнего: относительно свежие занавески, махровый палас, но здесь же – клочья пыли, скомканный запах.

– Часто у неё собирались?

– Да не особо. Раньше – да, шалман стоял. Потом операция «мак» началась, «сообщи, где торгуют смертью», что-то там. Пришлось накрыть. Всех раскидали, вывезли. Да и Наташка шибанулась. Перебивалась как могла.

– То есть – того, да?

– Ну, к ней с дозой приходят. Она шлёт нахрен. Нет, говорит, идите все, куда знаете. Людей боялась. Знаешь, обычные наркоманские загоны.

Жарков стоял посреди кухни. Горы хлама, банки и бутылки, крошки хлеба, чёрствые маринованные огурцы.

– Жалко Наташку, – вздохнул участковый, – так-то нормальная бабёнка.

– Что с материалом?

– Отказной вынесли за отсутствием состава. Напилась, накурилась, вскрылась. Тело забрали, как только.

– Замечательно, – кивнул Жарков, – а родственники?

– У Наташки? Да какие родственники. Не знаю, вроде никого нет. Не видел никогда. Наташка в молодости нормальная, конечно, была, – повторялся участковый, – я за ней даже ухаживал. Это потом психанула.

– Причины?

– У наркотиков нет причин. Да чего там – жила как придётся. Ни работы, ни заботы. Вот и стала хернёй страдать. Я пытался поначалу как-то исправить. Разговаривал. Замуж, конечно, не звал. У меня семья, понимаешь, дети там… Не вариант вообще. Но так-то можно было с ней. И деньгами бы помог, если смог. А она чего. Нет, подсел на дрянь – значит, всё, не выберешься. Вот и не выбралась.

Делать было нечего. Жарков ради приличия прошёлся по скромной квартире. Поблагодарил и сказал, если что на Первомайской земле случится, может обращаться смело.

– Нет уж, – ответил участковый, – надеюсь, не придётся. Я сейчас на больничный, потом в отпуск, а там на пенсию.

Жарков промолчал с завистью.

…Почти не слушал водителя, и только следил, как убегает из-под колёс «Газели» худая осенняя дорога. Брызгами кидалась щебёнка, ветки старых деревьев неприятно царапали по крыше, и так же заметно скрипело где-то внутри, под форменной курткой и свитером с вышитым двуглавым орлом.

Пролистал список пропущенных: «дежурка», «дежурка-2», «дежурная часть», «работа».

Жена молчала. Гоша не любил молчание. Он был готов слушать крик и ругань, череду претензий и, может быть, не очень обидных оскорблений. Если же молчит – значит, всё по-настоящему плохо. Нет уже причин выяснять отношения, всё умерло, родилась невозможно долгая, издевательская тишина.

– Ну и что? Вон – дом, иди. Мне машину покидать нельзя.

Оперативник хотел съязвить – но, лишь вздохнув, направился на очередное место происшествия.

Во дворе толпились постовые сержанты. Гоша терпеливо поздоровался, протянув каждому руку. Дверь была открыта, первый этаж сегодня не спал.

Ещё не зная деталей произошедшего, разглядел у порога нож, мирно лежащий в свежей лужице красно-бурого цвета, и многозначительно произнёс: «Дела, дела».

– А мы завтра пойдём в школу? – спросил мальчик, когда Гоша прошёл в квартиру.

Молодая совсем девушка ответила, что уроки никто не отменял, и едва кивнула Жаркову; так она обозначила приветствие. Видимо, столько сотрудников приходило за последний час, что он не вызвал особенного интереса.

– Мама, мама, у дяди настоящий пистолет!

– Хорошо, – согласилась девушка, – не мешай. Иди умывайся, спать пора.

Мальчик протянул «ну-у-у…». Гоша, в принципе, не возражал против присутствия ребёнка, разве что стоило оградить того от участия в процессуальных действиях.

– Вы только мамку мою не забирайте, – попросил мальчик, и, схватив зубную щётку, выбежал в пространство коридорного холода.

Общага шепталась. Пока оперативник осматривал кухню и санузел в поисках возможных предметов, которые имели бы процессуальное значение, получил целый перечень версий: от покушения на убийство до причинения телесных повреждений по неосторожности.

– Она сама его, сама. Та ещё девчуля… – шептала толстая неприятная женщина с явными признаками затянувшегося перегара.

– Это пусть следователь разбирается, – улыбнулся Гоша.

– Не парься, командир, – твёрдо настаивал пьянющий сосед, – баба хорошая, так уж получилось…

Гоша внимательно слушал. По крайней мере, делал вид. Повторял за собеседником, задавал невнятные вопросы на уровне «да ладно», «не может быть» и «как же так». Тощие перекрытия, прогнивший пол… Сколько раз за годы службы он видел подобные коммуналки, сколько здесь крови разливалось.

– Начальник, – раскинул руки известный бедолага по кличке Трактор, – здаров, ты как вообще? Ты к Людке, что ли? А-а-а… – понимающе кивнул, – ну, занимайся, я тут ни при чём.

Людка невольно слышала каждую реплику. Комнаты располагались так тесно, что захочешь поймать тишину – не получится. Он вернулся на протокольный разговор, отказавшись от чая и кофе.

– Брезгуете, наверное, – догадалась Люда.

– Да… – растерялся оперативник, – нет, конечно, о чём вы говорите.

– Ладно уж, всё понимаю.

Не было смысла объяснять, что придётся нести ответственность, преступление – тяжкое, не выкрутишься. Она только сказала:

– Довёл, понимаете? Не могу больше. Ребёнка жалко, а его – нет.

– Ребёнок – это смягчающее обстоятельство, – произнёс Гоша, не выдав сочувствия.

Мальчик прервал разговор. Вбежав на радостях в комнату, прыгнул в кровать и укрылся одеялом.

– Спать так спать, – игриво пропищал, – спокойной ночи.

Люда выключила свет, они переместились в кухню, где ещё доживали прежний день соседи: курили, пили, говорили о чём-то непременно важном.

– Освободите, – строго сказал Гоша, и мужики без разговоров покинули помещение.

Говорила спокойно, без оправданий. Руки распускал, пил, сыном не занимался. Сегодня вернулся готовый, назвал как-то. Надо было терпеть, столько лет терпела. Но психанула, нож взяла – и всё тут.

– Есть у вас сигаретка? – спросила Люда, и Жарков незамедлительно достал пачку. Замолчали. Жарков подумал, что иногда тишина вполне уместна. Выкурил две, прежде чем достал бумагу и попросил изложить обстоятельства произошедшего. Девушка аккуратно исписала целый лист. По его совету добавила, что признаётся «чистосердечно, в целях оказания содействия следствию».

– Понимаете, – оправдывался зачем-то Гоша, – дело всё равно возбудят. Закон такой.

– Я понимаю, понимаю. Много дадут?

– Главное, чтобы выжил.

– Он-то? Выживет. Такие не дохнут, – сказала Люда и вновь посмотрела на пачку. Гоша кивнул, подышал недолго табачным дымом и попрощался.

По дороге в больницу даже не заглянул в телефон, даже не включил экран, даже не подумал ни о чём личном.

Жизнь действительно любила потерпевшего. Врачи сказали на своём волшебном языке: «Пневмоторакс, гематомы, ссадины в лобной части головы».

– Как обычно, – согласился Гоша, – тяжкий вред.

Пустили на десять минут под единственным предлогом, что расследование требует незамедлительных мероприятий. Медсестра не понимала, о чём таком важном говорит оперативник. Просто Жарков вызывал интерес у женщин любого возраста – и мог, наверное, вообще ничего не объяснять.

Долго всматривался в лицо пострадавшего. Обычный пьющий мужик, работяга с босяцкой щетиной. Спросил, как случилось. Тот подтвердил показания супруги. Говорил с трудом, каж-дое слово эхом пронзало грудь.

– Может, сам напоролся на остриё? – подсказывал Гоша.

– Как это – сам?

– Как-нибудь… Случайно.

– Случайно? – мужчина попытался выдать смешок.

– Да, – повторил оперативник, – не заметил и наткнулся.

– Ты что тут гонишь?

Жарков нагнулся, чтобы терпила расслышал и запомнил наверняка.

– Бухать заканчивай, вот что. Налакаешься, потом виноватых ищешь.

– Я понял, – прохрипел, – она и тебя охмурила. Шлюха!

Ничего живого не оставалось в живом теле. Затянется порез, только и всего.

– Я эту мразь, шалаву эту, засажу! И тебе хана, мусор.

Духота разливалась бездушием.

– А ребёнок? – спросил Гоша, но мужик не ответил.

Дежурная «Газель» медленно плыла по пустым дорогам. Ночь сдавалась, но утро ещё не хотело просыпаться. Горело небо солнцем, проступало красным и золотым.

– Теперь куда? Всё? На базу?

Проезжали по Батайской.

– Вон там, в посадках останови, – попросил оперативник.

– Невтерпёж? В отделе, может, сходишь? – предложил Кулаков.

– Останови.

Машина заняла обочину, заморгала нервно аварийка. Гоша неторопливо скрылся в голых тупиковых кустах.

Кулак, в принципе, умел ждать, пока следственная группа часами работает на местах преступлений. Он обычно залипал в киношку на планшете или играл в телефон, чтобы ускорить время. Завтра же, то есть уже сегодня, надо тренироваться. Турник, пробежка. Если не сдаст итоговую аттестацию по физподготовке, то лишат на полгода процентной надбавки. Тогда опять придётся таксовать по ночам, и не приведи бог, если вызов поступит от начальника или штабного управленца, – донесут, заложат, уволят нахрен. А ведь ещё огневая. На стрельбах Кулаков почти всегда выбивал, но не укладывался в норматив по сборке-разборке автомата. Советовали развивать мелкую моторику и меньше нервничать. Конечно, вам-то легко говорить, а у меня – семья. Он представил, как выйдет на огневой рубеж и по команде достанет оружие. Всё легко и просто, главное – не торопиться.

«Команда огонь!»

Подорвались невидимые птицы, словно извергла их старая земля. В тревожном карканье, гуле, свиристеле Кулаков распознал хорошо знакомый звук.

– Гошан! Ты чего!?

Кулаков рванул с единственной мыслью – не может быть, не бывает, не должно.

Оперативник лежал на земле, вывернув неприятно голову. Пистолет ещё крепко сжимала рука. Опять стояла тишина, и должно было что-то обязательно произойти.

– Ты чего?! Гошик! Ты?

Оперативник смотрел и улыбался.

– У меня в сейфе есть патроны, – сказал Гоша, – всё нормально, извини. Устал я что-то. Честное слово.

Небо, тронутое выстрелом, смотрело внимательно и гордо.

Между жить и служить

На районе Жаркова – такого, чужого и лишённого, – мог заметить патрульный наряд. Или кто угодно другой, кто набрал бы ноль-два, и тогда бы пришлось опять объясняться.

Ему вынесли официальное предупреждение. Дали, так сказать, первый и последний шанс. Иначе, объяснили, придется оформить увольнение по отрицательным основаниям. «За утрату доверия», – обозначил начальник.

– Ты понял? Понял?

– Да понял я, понял, – признавал Гоша.

– Ты смерти моей хочешь. Одни проблемы.

Пришло сообщение от Тайха – с вопросом «не кричат ли чайки?», что означало, может ли Жарков говорить, не читают ли ребята из надзорных органов его переписку.

Гоша не знал наверняка, читают или нет. Но жить, не оглядываясь на себя самого, хотелось невыносимо.

Он кинул в ответочку уверенный восклицательный знак – всё в порядке, говори.

Тайх мог писать только по двум причинам: или взяли мусора, или пришло лекарство. Мелькнула на экране цифра два, и Жарков добавил: «Ок, давай прямо сейчас». Переписка исчезла по таймеру: через 20 секунд после прочтения.

Тайху без разницы было, в какое время встречаться: спал мало, жил плохо – и не хотел, в общем-то, жить, но по ряду причин ещё держался. Боялся умирать: тридцать лет по лагерям и зонам, ничего хорошего не успел, ни грамма не заслужил.

Никто не знал, где Тайх. Находился он в местном розыске, вёл подпольный образ жизни и был вынужден время от времени встречаться с оперативником. За услугу тот помогал бедолаге, палил контору: «Сегодня лучше не светись – работают».

– Я полжизни просидел, – хрипел Тайх, – но ты, Жора, единственный, сука, нормальный мент.

Не такой уж нормальный, просто разобрался по существу, не позволил накинуть больше положенного.

– Я без веса, – оправдывался Тайх, – без причины рвут, шавки. Объясни им, объясни.

Когда Тайх сбежал из зала суда, первым стали трясти Жаркова. Ребята из собственной безопасности имели стукачей в каждом отделе. Жаркова легко сдали, и сам он как-то предательски растерялся и дал понять, что действительно владеет информацией.

– Понимаете… – сказал.

Но его не поняли.

Либо говори, либо сам пойдёшь по статье. Жарков такой статьи не знал, которая запрещала бы иметь дела с бесноватым контингентом. Напомнили: «Утрата доверия».

– Повесился Тайх, – наплёл Жарков, – в тюрьме бы не выжил. Дохлый уже, последний заплыв.

Не поверили, но сделали вид, что – да. Никто не хотел работать, каждый торопился домой.

Встретились в парке, у подвесного моста. Выглядел Тайх не очень. Ковылял, как раненая псина, и всё оглядывался: никто ли там не сидит на его старом ободранном хвосте?

– Здарова, – сказал, и Жарков протянул руку.

Тайх оправдался, что растянул запястье и не может, хоть и рад. Лишь плечо вперёд выставил, вроде как уважил.

Нормальный вор никогда не будет общаться с ментом, а уж здороваться (осталось только по-братски обняться) тем более. Тайх давно отошёл от воровских дел, священный метилэфедрон (по-простому «скорость») победил уверенно и навсегда. Потому всё равно уже было бродяге, с кем вести разговор. Никто не мог упрекнуть его, а кто рискнул бы – поплатился. Раньше Тайх «присматривал» за «семёркой», где строгий режим и красная администрация. Умел держать и кулак, и масть – не страх, но уважение, и потому былой авторитет ещё сохранял силу памяти и связь воровских поколений.

– Ну, чего там, принёс?

Жарков стучал ботинком о свежую наледь и тоже просматривал территорию. Чужие глаза – везде и всюду; даже если не видишь, даже если уверен, что никого, – обязательно кто-то рядом.

– Такое дело… – медлил Тайх. – Короче, цена выросла.

Гоша достал кошелёк и протянул две купюры.

– Хватит?

Тайх взял деньги, развернулся и пошёл. Обычная схема: на пятом или шестом шагу из его кармана будто бы случайно выпал полимерный свёрток.

– Да стой ты, – бросил Жарков.

Он поднял «товар» и обнадёжил, что устаканилось вроде бы: розыск вот-вот прекратят, забудут и, может быть, простят. По крайней мере, сейчас – никакой суеты.

– Простят, ага. Скорее, я мусорнусь, чем ваши шакалы отстанут.

– Всё равно не очкуй. Разберёмся.

– Да не очкую, – возразил Тайх, – мне плевать уже.

Прокричала полицейская сирена. Ударило синим и красным. Дрогнула проезжая часть крепким шумом, свистнул на повороте служебный «Фиат».

– Идти надо.

Жарков поддержал. Ближайшие две недели он мог жить.

– Ещё достанешь? – спросил и отвёл взгляд.

– Кончай, Жора, я тебе говорю. Мальчик взрослый, должен понимать.

Жарков снова протянул руку. Тайх опять выставил плечо. Бывай, не забывай, заканчивай. Разошлись бы, но Гоша вспомнил и окликнул:

– Эу! Забыл совсем. Слушай, ты знаешь такого Глазика? На «семёрке» сидел. Откинулся в октябре.

– На «семёрке» я знаю всех, – гордо ответил Тайх, – но за Глазика не скажу. Нет таких, и не было никогда.

– Глазик не Глазик, не знаю. Так представился.

– Погоняло не меняют. Сидел бы – знал бы его. Либо не сидел, либо шкерится. А тебе зачем?

– Да, – махнул Жарков, – личные дела.

– Личные, – повторил Тайх, – личные, приличные.

– Значит, не знаешь ты Глазика?

– Никто не знает. Нет у нас таких.

Утро не наступило, но Жарков уже стоял напротив отдела и не решался войти.

Не поздоровался помощник дежурного, и замкомвзвода ППС прошёл мимо. Промчался тыловик, спешащий на смену, не поднимая головы. Жарков крикнул что-то вроде «здаров», но ни первый, ни второй, ни какой-то по счёту не ответил.

«Не здоров», – подытожил и всё-таки зашёл внутрь.

Иваныч закрыл оружейку.

– Я тут это, – оправдывался Гоша, – пострелял немного.

Безо всяких там, как будто в порядке, Иваныч кивнул.

Нормально будет, хули нам.

Остановился у КАЗа – камеры административно задержанных.

Есть. Так точно. Никак нет.

Присмотрелся, убедился – да.

– Привет, начальник, – просипел Глазик и шмыгнул.

– Чего тут?

– Да чего, блин. Мусора загребли. То есть… замели меня, в общем.

Маленький, недобитый, щекастый.

– Ну, так вот получилось. Шёл себе шёл, никого не трогал. Ну, выпивши. Что ж теперь, нельзя? Я свободный гражданин. Что хочу, то и делаю.

– Мать в курсе? – спросил Жарков, не понимая, зачем спрашивает.

– А что мать? Я говорю, свободный. Большой, взрослый и независимый. Хочу – туда пойду, хочу – обратно. Хочу – вообще останусь тут, и буду.

Несло свистящим запахом чужой пропитой жизни.

– А ты это, начальник, ты меня можешь выпустить? Выпусти, а? Если не в падлу. Я нормально буду. Ты же знаешь. Я вообще нормальный.

Жарков не сомневался, кто нормальный, а кто нет. Остановил проходящего постового.

– Как тебя там… Подойди.

– Да, товарищ майор, – вытянулся по стойке смирно.

– Ты скажи. Кто-нибудь сидит в камере?

Сержант уставился на Глазика, тот на сержанта.

– Ну ты, начальник, даёшь, – хохотал бедолага, – ты чего городишь?

– Сидит, спрашиваю? – повысил голос.

– Сидит, – подтвердил постовой, – задержали за распитие.

– Фамилия?

– Младший сержант Зазуля!

– Фамилия?! – рявкнул Жарков, и сержант, осознав и попросив разрешения, помчался за журналом доставленных.

– Вот те раз, начальник. Ты чего ли думаешь, я тут отсутствую? Ой, – запел несчастный, – всё, заработался.

Изгалялся как мог.

– Я говорю – свободный и довольный, хочу тут, хочу не тут. Хочу летаю, хочу ныряю. Два браслета, три кастета. Ни привета, ни ствола.

– Ну? – бросил Жарков постовому.

– Сейчас-сейчас, – суетился сержант и листал страницы, – не могу найти, сейчас. Точно есть, записывали. Должны были записать.

Со словами «доложишь по результату» Гоша махнул вверх по лестнице и закрылся в кабинете.

Признать себя – значит продвинуться на пути к выздоровлению.

– Нужно понять, Георгий, что таких, как вы, гораздо больше, чем кажется.

– Каких – таких?

– Таких вот… не таких, – не очень-то профессионально объясняла врач.

Лапша пыхтела во рту. Таяла, не оставляя вкуса. Жарков не заметил, как справился. Злость разъела ощущение.

Нацепил оперативку, застегнул кобуру. Спрятался в куртке и, пока елозил вокруг стола в поисках запасного магазина, кое-как успокоился, подумал: да пошло оно всё нахрен.

Младший сержант Зазуля догнал на выходе и сказал, что обязательно установит данные нарушителя. Заступил только-только. А прежний наряд пропустил без записи.

– Дайте время, товарищ майор, не докладывайте руководству…

Молоденький, должно быть, недавно ещё топтал армейский плац, а теперь вот крутит срок в ментуре. Ему бы найти нормальную работу в каком-нибудь офисе. Да кто возьмёт вчерашнего мента? Кому ты сдался, сержантик, какому начальству.

– Точно там в камере человек?

– Так точно, слово… – хотел сказать, что слово офицера, но Гоша поверил и сержантскому.

Поднялся выше, на третий этаж, зашёл в приёмную, опустился на жёсткую скамейку, больше похожую на больничную кушетку. Всё для подчинённых, лишь бы те помнили.

Ровно в 6:30 услышал лёгкую, почти нечеловеческую поступь. Полковник Савчук всегда ходил чуть слышно, и начальники из главка не раз указывали, что тот должен идти уверенно, тяжёлым шагом российского правосудия. Савчук жил как умел, а служил как придётся. На каком-то году, когда срок выслуги перевалил за первую десятку, полковник (тогда ещё майор) перестал нервничать по пустякам и смиренно выносил все тяготы и лишения, как и обещал (кому-то), когда давал присягу.

Увидел Жаркова и махнул: заходи, вроде пока никого нет.

Пока не пришлось строить из себя не пойми кого – того, к чему обязывала его непростая должность.

– Ты мне только одно скажи, – начал Савчук, но не договорил и устремился к чайнику. Щёлкнул, достал чашку (одну), потом бросил взгляд на стол с невостребованными документами, обернулся – а там ещё что-то: материалы и докладные, бумаги, бумаги, подписи и резолюции.

Не сказал, не спросил, и лишь когда чайник уверенно щёлкнул – готов, Савчук щёлкнул в ответ двумя пальцами и указал на Жаркова.

– Только одно мне скажи. Как ты постоянно умудряешься? И не рассказывай ничего тут…

Жарков и не собирался. Что тут скажешь.

– Управление гремит. Люди из Москвы едут. Проверками замудохают. Ты мне одно скажи, – повторился и опять не закончил.

– …У меня уже никаких нервов, – сказал Савчук. – Я постараюсь, конечно. Только смысла нет. Захотят – уберут: и тебя уберут, и меня тронут.

Жарков вышел из кабинета. В приёмной сидела Света или Оля, или какая-то очередная.

Вернулся. Дежурные сутки не думали проходить. Сидел напротив окна, из которого когда-то выходил Чапа, и казалось, что шум во дворе до сих пор крепнет и стоит. И вот кто-то крикнул, кто-то подбежал к неживому Чапаеву, кто-то попытался помочь, а кто-то нет. Голоса прекратились, но шум остался. Шум гулял меж стен, завывал и мычал, и кабинет заливался этим шумом.

Нет теперь никакого Чапы. И тебе, Жарков, осталось недолго.

Никто к нему не заходил. Никого не ждал, и лишь оконная рама трещала, и ветер стонал беспокойно.

Кому ты нужен, думал, на гражданке. Вот уйдёшь, а дальше-то что. В «Пятёрочку» охранником или таксистом. Всё лучше, чем. Никак нет, отставить.

Набил какие-то запросы, позвонил каким-то людям. Ни одного поручения от следаков, ни единого происшествия.

Постучались; головы не поднял. Опять постучались, пришлось повысить голос: да открыто же!

Присаживайтесь, пожалуйста, рассказывайте. Типичная старушечка, укутанная, сухая. Руки трясутся, голова ходуном.

– Меня дежурный к вам сюда, – объясняла, – вы Жарков, правильно?

Гоша подтвердил. Что у вас там случилось?

– А что, сынок, случилось. Жизнь, – говорит, – случилась. Мне бы умереть и не мучиться, а тут вот оно что.

И сдала с потрохами весь подъезд. Семёныч из соседней – пьёт и шумит, Колька – я его вот таким ещё помню (рука дрогнула и застыла на уровне стола) – водит девушек, потолок трясётся. А Валя – мы с ней как дружили, как дружили, – соль мне сыплет на порог. Ведьма, и всё тут.

– И это ещё я про студенток не говорю…

Жарков перебил и поинтересовался, как у бабули со здоровьем.

– А как у меня со здоровьем, сыночек. Мне бы отмучиться, а тут вот что. Уж не болит ничего, болеть-то нечему.

Она заохала, и руки опять задрожали.

Гоша уверил, что сегодня же вечером зайдёт к ним участковый и со всем разберётся.

– А мне сказали – к вам. Вот, – достала тетрадный листок, – вот, я тут записала. Жарков Георгий Фёдорович. Вы Жарков?

Он хотел бы сказать, что никаких Жарковых не существует, что произошла какая-то ошибка, что он тут – лишний, и вообще, проваливай отсюда, старушенция долбаная, но ничего такого, конечно, не сказал, и только произнёс:

– Я – Жарков. Заявление писать будем?

До обеда шатался по отделу, из кабинета в кабинет, мимо канцелярии к самому штабу. В ПДН работали с подростками, один кричал «ну простите, простите», а второй настаивал «ну правда, правда», как будто их слова могли хоть что-то значить. Следаки опять кого-то задерживали и убеждали окольцованных бедолаг, что всё будет нормально, что признание вины – первый шаг к условному наказанию, что смягчающих обстоятельств непременно хватит, и вообще. В актовом зале шёл развод дежурной группы, рядом с оружейкой теснились сотрудники, и только Жарков не знал, куда себя деть и чем заняться.

– Гоша, – крикнул водитель патрульки, – ты чего, как, нормально всё?

– Нормально, – улыбнулся и дальше поплыл.

Вышел во двор и даже курить не стал. Голова кружилась легко и по-весеннему, хоть и лежал уже сырой дохлый снег.

– Хочешь не хочешь, – сказал, – но хорошо, блин.

Не хотел, на самом деле – привык иначе, но разве кто спросит. На, пока дают. Бери и радуйся.

Вспомнил недавнюю ночь, скомканную. И простынь, тоже скомканную, на которой он с Аллочкой, и никого кроме. Чужая женщина всегда имеет право, но ничем не обязана. А вышло напротив – он имел, а сам ушёл. И опять – только подумал, и так хорошо стало, господи ты боже мой, да разве можно.

– Сигаретки не будет? – спросил дознаватель.

Угостил, конечно. И сам покурил за компанию, и что-то сказал в ответ, и что-то сам спросил с добрым хохотом, на полшуточки, в самый раз. Лишь бы знал каждый, и каждый видел – он Жарков, и ничего с ним не случится.

Уже к вечеру, когда наполнилась очередная, со счёта сбитая чашка, и кипяток настиг растворимую пыль кофе, позвонил дежурный и сказал: к тебе пришли. Жарков спустился – и не сразу разглядел её, полную женщину в мужском пуховике. Она стояла спиной и рассматривала стенд «Их разыскивает полиция», блуждала, искала, водила головой, но – нет: фотографию Чапы сняли, как только. И некого стало.

– Вы ко мне? – спросил, и женщина обернулась.

Сколько жизни было в ней когда-то, подумал Жарков, такая справная, и всё-таки молодая, несмотря на тяжёлое слоистое лицо, и полное отсутствие сейчас той прежней жизни, вместо которой теперь вымученный взгляд, опущенные веки, губы тонкие и злые, красные-красные щёки.

– Вы Жарков, – не спросила – убедилась; пошла за ним без разрешения, словно имела право.

Она имела право.

Махнул – присаживайтесь, типа, а женщина уже села и не думала, как там и что. Из чашки ещё выходил слабый, едва живой пар. Кофе не предложил и сам не притронулся. Так и сидел, ждал, будет говорить или как.

– Я жена Чапаева, – обозначила на всякий случай, будто Жарков не понял. Они виделись не раз, и та всегда прикрывала бедолагу. Ничего не знаю, где-то пропадает, врала хорошо и правильно, – а Чапа сидел в ванной, ни живой ни какой, и знал, что заберут. Забирали и забирали. Она всегда ждала, а теперь вот – не дождалась.

Не хотела приходить, но пришла. У неё ребёнок маленький, только-только, и забот – перекрестишься, но решила: надо. Нельзя иначе. Жарков слушал, она говорила. Всё, как должно, хоть и не стоило.

– Чапаев не виноват, сами знаете. Я желаю вам сдохнуть точно так же. И чем быстрее…

Оборвалась: понятно без слов. Наверное, могла бы хоть одну слезинку пустить, но не дождёшься. Только ровно держала мятый двойной подбородок и проклинала – по-настоящему и про себя.

Сколько раз он слышал это «не виноват». Чаще – только «не люблю», но последнее вслух не произносят, может быть, только единожды, когда уже ничего не осталось, когда ясно и понятно, что на самом деле – виноват, только ты и виноват, во всём и сразу. И наказание – обязательно последует, ведь Бог, как известно, не фраер, мелочиться не будет, воздаст сполна и ещё прибережёт на чёрный день, чтобы окончательно убедить любого и каждого в своём безусловном существовании.

Не виноват.

Каждый первый и второй, ни одного, кто бы сам признался. Любое зло – оправданно, любое добро – несправедливо и полно сомнений. А правильно ли, а нужно ли, а может, зря? «Все преступления совершаются из стремления стать счастливым». Ну, так и скажи, твою же голову. Хочу быть счастливым, потому и ворую. Счастья хочется, потому и убил.

И тот, и другой – без вины виноватый, по беспределу. Только он, Жарков, виноват. И за то, что кольцевал, и за то, что доставлял и задерживал, и вообще за то, что был и появлялся как всегда не вовремя на широком, но скором воровском ли, каком-то другом пути.

Да, убил, да, выстрелил. Получилось так. Основания нашлись, закон позволил, никаких нарушений.

– Не виноват, – повторила, – вы его специально. Вам и отвечать. А я деньги на похороны занимала, пока тут. Да будьте вы…

Опять не договорила, опять понятно было. Жарков не знал, что сказать. Он водил рукой по столу, туда-сюда. Липкий стол с разводами. Тряпка нужна, убраться нужно.

Потом женщина встала. Некрасиво, еле-еле. Застегнула звучную молнию до самой шеи, шарфом укуталась. Жарков тоже встал, поправил воротник рубашки. Сальный-сальный воротник, свитерок пахучий.

– Тварь ты, Жарков, – перешла наконец-то на «ты». – Но спасибо. Не дождалась бы его, надоело. А теперь и ждать не нужно. Только помнить.

Она ушла и больше не приходила.

Жарков стоял на месте, пока не заскрипел старый щелистый пол.

Приехал Лёха – дежурный следак, швырнул шапку, та больно ударилась кокардой о металлический сейф. Прозвенело, разлилось.

– Нет, ну нельзя же так, – громыхал Степнов. – Отправили меня на порез. Приезжаю, а там ложный вызов. Сначала надо разобраться, наверное, а потом уж…

– Не ори, – попросил Жарков, – башка трещит.

– Не ори. А я не ору. Чего я, ору, что ли? Я спокойно объясняю, что всё меня доконало в этой ментуре.

– Так увольняйся, – предложил.

– Увольняйся. Легко тебе говорить. А куда мне идти, я ничего больше не умею.

Налил в стакан кипячёную воду. Выпил почти залпом, не дрогнул. И снова зарядил: про службу, про что-то там и снова про службу.

– Надо было тебя слушать тогда. Как пришёл только.

– Надо было, – не отрицал Жарков.

В любой правде так много стыда, что не хватает мужества принять свободу. Лёха говорил и заговаривался, не задумываясь особо, не отвечая в принципе за слова – лишь бы вызвать хоть какое-то понимание, спрятаться за отчаяньем. Так зачастую переобувается жулик после признательных показаний, уходит позорно в отказ.

Они делили кабинет на двоих. Вообще Жарков раньше сидел один, но пришлось переехать. Служебную обитель лучшего оперативника превратили в архив с бесстыдными томами нераскрытых дел. Вездесущая пыль и запах пожилой бумаги наверняка скрывали правду, и, как всегда, разгадка лежала на поверхности, на первой или второй странице списанного материала, прекращённого за сроками давности.

– Ладно, – сдался Лёха, – пойду.

Иди, конечно, подумал оперативник, нужен ты мне в моём же кабинете. Без тебя как-то служил, и ничего. Он скоро достал раскладушку и, уткнувшись в старый засаленный матрас, отключился. Никому не хотелось (слу)жить, но каждый почему-то (слу)жил.

Чужая женщина

Позвонила дочка и спросила шёпотом, но с предъявой:

– Ну ты чего, где? Она дома, приходи давай.

Жарков метнулся, будто ужаленный. Долетел за двадцать минут, ни одного красного не словил. Можно было взять чего-нибудь, не с пустыми же руками, но решил – пусть лучше без всего, так вроде по-настоящему.

Лиза открыла дверь и махнула. Проходи уже, долго ты, ну в самом деле.

Он стоял, словно не родной. Разувался медленно, лишь бы не натоптать. Грязевая жижа сочилась на чистый пол. Пахло по-домашнему, и внутри сжималась в кулак последняя надежда.

– Папа пришёл, – закричала во весь голос Лиза, – мама, смотри.

Мама не вышла и не посмотрела. Дочка развела руками, а потом кивнула: иди, поговори, учить что ли нужно.

– Привет, – сказал, и сел за кухонный стол, – как дела?

Жена говорить не собиралась, но ответила зачем-то, что всё более-менее, и спросила: сам как живёшь?

Гоша улыбнулся: стараюсь, куда деваться. С вами лучше, конечно, чего уж тут.

Чай не предложила; он и не хотел. Шинковала капусту, взрывалась на сковороде поджарка, тепло разливалась томатная паста.

– Пришёл зачем? Лизу не дам, у неё контрольная.

– Да я это, – не знал, как сказать, – так просто, решил вот.

– А, – бросила жена, – понятно.

И лицо своё не показывала. Жарков заглядывал, она сторонилась.

– Я тут подумал… Может, мы это, попробуем опять?

Она порезала палец, сунула в рот. Жарков с места не тронулся. Опять не вовремя. Кровь не останавливалась, бледная капуста с красным отпечатком ждала дальнейшей участи на разделочной доске.

Заглянула Лиза – как бы невзначай, полезла в холодильник за чем-то наверняка вкусным и сладким. Мать рявкнула, что сначала нормальный ужин, а потом всё остальное.

– Папа с нами будет?

Ответа не дождались. Сковородка дрыгала, огонь ласкал твёрдое чугунное днище. Ему вдруг так захотелось этих домашних щей с ржаным хлебом…

– Ты сама-то как считаешь?

Она никак не считала. Может быть, и думала, но сейчас не хотела. Всё-таки посмотрела, всё-таки разглядел её – прежнюю, родную, свою.

– Я подала заявление на развод. Обычно месяц дают. Попробую, может, быстрее получится.

Он встал и вышел. Дочке ничего не сказал, даже не попрощался.

На светофоре достал таблетки. Тронулся, поехал. Не успел. Пока никого нет рядом, можно быть собой. От себя ничего не скроешь. Себя не спрячешь, притворишься, да и только. Гоша притворился – и оставшийся участок дороги проехал вполне спокойно.

Все там будем рано или поздно. Лишь бы не забыл про тебя ответственный за смерть, не вынудил на долгую однобокую жизнь.

На городском кладбище никто его не ждал и видеть, скорее всего, не хотел. Встал поодаль, как посторонний, как будто сюда обычно высылают приглашение, а он припёрся нежданно, негаданно, чтобы окончательно испортить – всем им, неживым, но местным – настроение.

Тут и там, казалось, будто на зацикленном кадре, мелькали, повторяясь, одинаковые сотрудники. Им-то чего здесь делать. Выглаженные кители, начищенные ботинки. Не разобрал, кто есть кто, лишь величина звёзд на погонах указывала: этот – из управы, тот – из райотдела. Офицеры держали в руках гвоздики под цвет лампасов, нелепо тянули к груди подбородки.

Шёл медленно и степенно, и все смотрели на него. Сам Жарков никого не видел, и только считал количество шагов. На двадцать каком-то споткнулся, заскользил, удержался.

– Я не виноват, – пошевелил едва заметно губами, но все услышали и оставили Жаркова в покое.

Только Чапа, как живой, пялился с фотографии и говорил: «Ну так вот получилось. Сука ты, Жарков, чего уж теперь».

В тишине различил: скрипят ветки деревьев. Всегда казалось, что на кладбищах обязательно гремит вороний крик, но сегодня кричали только голые сонные тополя.

Не различал, куда идёт, и шёл, пока не услышал:

– Гош, ты чего, ты как вообще?

– Нормально, – ответил и посмотрел на Иваныча, – нормально, пойду присяду.

Иваныч пошёл с ним. Нашли поваленный ствол немого тополя. Жарков рухнул и спрятал голову в широченных своих ладонях.

– А ты чего тут?

– А у меня тут отец, – показал Иваныч куда-то в сторону, – хожу вот иногда, редко, но хожу.

Очнулась голова и сказала: вот и я, давно не виделись. Жало внутри и снаружи, тошнота подкралась. Гоша достал таблетки, проглотил сразу две и сказал:

– Не спрашивай, так надо.

Иваныч и не собирался, он понимал. Но всё равно посоветовал:

– Сходил бы ты в больницу, мало ли что. Такая работа, сам знаешь. Постоянный стресс.

– Ага, не говори.

– Постоянные, сука, нагрузки, – продолжал. – Я вообще не представляю, как ты ещё… – не договорил Иваныч.

– Уже, – понял Жарков, – но схожу, наверное. Надо сходить.

– Сходи-сходи, обязательно.

Ответил «угу» так, чтобы добрый Иваныч отвязался, наконец, и дал побыть одному.

Достал из внутреннего кармана пуховика чекушку. Всё своё ношу с собой, а большего не нужно. Сорвал крышку и присосался к горлышку.

Бабий декабрь, сучья зима. Шибануть бы морозу, да хорошенько, по лицу, чтоб до крови и в крошево, а не это всё: сопливый дождь и морось молочная, первый снег прошёл, а второй не собирался.

Занюхал по обычаю рукавом и выдохнул лёгким паром. Затопило в груди, расцвело перед глазами.

Он сидел в окружении уютных могил, где белым по чёрному значились имена и цифры, где у подножий краснели свежие венки и траурные ленты переливались золотом и серебром.

Опять припал к бутылке, раз, и два, и ещё один – контрольный.

– Проходи, конечно. Да не разувайся, всё равно мыть. Ну, если только. Ну да, можно здесь.

Жарков не стеснялся и прямиком прошёл в кухню. Квартиру он хорошо помнил: захаживал часто, любил недолго.

Она ела конфеты, Жарков просто пил. После первой рюмки сразу же подготовил вторую, и сказал: раздевайся.

Она так давно не была по-настоящему с мужчиной (работа не считается), что не пришлось делать ничего особенного. Жарков тоже хотел; тем более – выпил. И вот уже были в одной кровати, точнее, на одном диване, полураздетые, полуголые, и любили, как будто раньше никогда не. Отдышаться не могла; он вообще отвернулся и лежал, как раненый, вздыхая, словно от боли.

– Всё нормально? – спросил, как пришёл в себя.

Трезвый и здоровый – живи не хочу.

– Всё нормально, – ответила, и улыбнулась, и потянулась опять, но Жарков приподнялся и сказал, что хочет пить.

– Подожди, – попросила, – и он подождал.

Всё повторилось ещё быстрее, чем прежде. Всё прошло.

Он сначала выпил, а потом запил, и снова плюхнулся рядом, укрыв одним одеялом её и себя.

Прижался – прижалась. Так-то лучше.

Молчала, но готовилась что-то сказать, вздыхая и не решаясь. Вот уже, а всё никак. Слово – будто ребёнок, его не обманешь: само знает, когда явиться на свет. Промычала, не раскрывая рта:

– Мне так страшно, Гоша.

Он предложил выпить. Можно подумать, страх боится алкоголя. Повторила:

– Я очень боюсь. Ты не уходи, пожалуйста. Никогда не уходи.

Жарков не собирался никуда идти. По крайней мере, в ближайший час или два. Он вообще планировал бахнуть и закусить, если получится, а потом опять взять её – не очень молодую, но спелую. И хорошо, раз боится. Страх возбуждал. Гоша был сильнее.

– Не уйду, – пообещал, – не бойся.

И так ей стало хорошо. И так – ему – вдруг стало окончательно лучше…

Он таких слов давно не говорил. Таких его слов давно никто не слышал.

Гоша представил: вместе – здесь – теперь всё будет по-другому. Есть, кого защищать. Есть, кто рядом.

Поцеловал в губы, словно каждый из них заслуживал любви.

Всё же выпил, всё же приготовила наскоро что-то там: картошечку пожарила, нарезала, накрошила. Запах улыбался всем существом, во всю кухню. Он ел с аппетитом. Она улыбалась.

Смотрели какое-то невнятное кино, потом как бы изображали любовь. Надоело быстро. К хорошему привыкаешь.

Решили спать – Жарков согласился остаться до утра. А там посмотрим. Она ещё раз его поцеловала и сказала «спасибо».

Уснула быстро. Как только – он встал, шатался взад-вперёд. Курил на кухне, пил воду, пытался тоже отключиться. Никак. Чужое место, чужая постель, чужая женщина.

В ночи разнылся желудок. Жизнь возвращалась, первый признак жизни – чувство голода. Полез в холодильник, нашёл что-то съестное вроде колбасы или сыра, тронутую баночку кефира.

Собрался наскоро. Даже не попрощался.

И жизнь пошла.

Лежачего не бьют

По пути в Нихалой успел отрубиться. Ехали на служебном «Патриоте». Тот ладно справлялся со старой волнительной дорогой, ухабистой и кривой.

Акрам – сержант из роты ППС – разговорился будь добр. Борода ходила вверх-вниз, не останавливалась. Так и так, слава Аллаху, жизнь идёт.

– У меня, – сказал, – жена красивая. Одна беда – четыре дочки, – и рассмеялся.

От Серноводского до Нихалоя сто километров. Шли медленно, ближний свет распознавал очертания морщинистых гор. Жарков четвёртый месяц проходил здесь службу со сводным отрядом: двойной оклад, надбавки. Закроют боевые – будет пенсия. Три тысячи сверху. Каждый месяц, пока живой.

– В Чечне сейчас хорошо, спокойно, – говорил Акрам, оправдываясь. – Лучше, чем.

Жарков соглашался. Качаясь на пригорках, закрывал глаза. Одно «ага» в ответ, вроде – так и есть. Действительно, хорошо.

Тяжёлое лето с низким солнцем. Осень выждать – и домой. Жарков думал: как хорошо, когда есть, куда возвращаться. Дома ждут, и всё такое. Привезёт деньги – первый взнос на ипотеку, долгая счастливая жизнь. Главное – не париться, не считать. Он помнил, например, как считал армейские дни. А потом заблудился в мире цифр – и легче стало.

– Скоро, скоро, – твердил довольный Акрам, – у меня там брат. Всё по кайфу будет.

Командир отряда – полковник Сорока – определил Жаркова на дальняк. «Пару дней отдохнёшь, тебе надо».

Сорока помнил Гошу ещё со времён, когда задерживали группу олимпийцев – местных злодеев, выходцев из девяностых. Тут встретились, обнялись. Нормально всё будет, полгода пролетят. Вернёмся – напьёмся, живи не хочу.

Одна задача – помочь местным полицейским. Задержали кого-то там, а что делать дальше – бог знает. Чеченские бойцы работали просто: два раза прикладом, и готово. А тут какой-то особенный случай. Жарков сам не знал, как можно обойтись без того же приклада, но молчал.

Там – брат, сват, баня и вроде как водка (чуть-чуть). Оно того стоит.

Слепила жёлтая луна. Акрам отомстил ей, моргнув дальним. Сыпалась щёлочь камней, украшала дорогу.

– Ты сам-то – с женой? – спросил. – Дети, да?

Жарков кивнул и сказал, что девочка, совсем грудная.

– Вах, счастье какое, – улыбнулся Акрам, радуясь, что кто-то ещё, кроме него, испытал участь быть отцом и не иметь сына. – Девочка – хорошо, но мальчик – лучше.

В слове «мальчик» Акрам умышленно проглотил мягкий знак. Мал-чик не знает мягкости, не должен знать.

– У меня их четыре, девочки.

Он перечислил имена каждой и признался, что сына, как только случится, назовёт Мурадом. В честь отца.

– Мурад – значит «желанный».

Жарков достойно промолчал, а чеченец признался (только никому не говори, я тебе чисто по-братски), что жена уже пятый месяц, как, и скоро случится. УЗИ не делают, не положено вроде, но знает: будет мальчик, «мал-чик» – воин и герой.

В повороте затормозил. Свистанули тормоза. По встречке, сквозь ночь и время, уйдя, коснувшись щебня, вправо, промчался белый «крузак» без номеров. Акрам выругался на чеченском, выговаривая отчётливо лишь одно понятное «шайтан». Жарков заметил, как «тойота» окончательно тормознула и встала поперёк узкой дороги, прямо над склоном в далёкое вайнахское ничто.

По-хорошему бы – остановиться. Решили – по-плохому, промчались дальше.

– Знаешь, Геворгий, – ты мне почти брат. Не надо нам.

Жарков не возражал. Он тут – чужой, и слушать его никто не станет.

– Они дела свои делают, а мы – кто. Мы – кто? – повторил Акрам. – Я не хочу, у меня семья, у меня дочки – четыре, и сын вот-вот.

Гоша тоже не торопился. В конце концов, и водки хотелось, и в баню, и к семье.

– Время сейчас – другое, – объяснял Акрам, – можно жить, да. Семья – святое, ради семьи – всё.

К тридцати годам сержант патрульной службы научился держаться меж добром и злом, и сам не знал, кто он такой, и был готов вот так вот: и нашим, и вашим, – лишь бы дом стоял и жизнь крепла. А смерть он мог различить, что называется, с трёх нот. Помнил, видел – не забудешь, не вернёшь.

Молчали до самого Нихалоя, приехали через час-полтора. На въезде Акрам сказал, что сейчас не видно, а вот завтра будет хорошо. Утром горы стоят в дымке, и смотреть это нужно обязательно.

Жарков не стал говорить, что уже видел эти горы, и не смотрел бы больше на них никогда.

Встретил Тимур – местный участковый, по совместительству какой-то там брат Акрама. Брат тут всегда родной, никаких двоюродных. У Тимура светила рыжая борода и бледнели сквозь чёрную ночь кудрявые волосы.

Поздоровались, обнялись. Жарков держался поодаль и лишь кивал, как дурачок, вроде знает-понимает, что тут и когда. Общались на своём, на чеченском, низко и тяжело. Будто камней набрали в рот и пытались раздавить их зубами, размолоть языком. Гоша понял: про него говорят.

– Это завтра, – сказал Тимур почти без акцента, – а сейчас отдыхать.

Разместились в подвале опорного пункта: боевое дежурство, такие правила. Нельзя покидать пост, хоть и дом – вон – через два просвета.

Жарков лёг на раскладушке вместе с автоматом. Взвизгнули под тяжестью старые металлические прутья, уставное одеяло разлилось по уставшему телу.

– Это, – сказал Тимур, – водка есть, хочешь?

Жарков не пил уже два месяца – в расположении трезвый беспредел, до города в крайних случаях. Живи как можешь.

– Ночью?

– Да ладно тебе, – улыбнулся.

Он, конечно, согласился, не раздумывая, и Тимур включил свет. Акрам ещё не ложился, и только разминал бока худой угловатой подушки.

Одна рюмка на троих. Акрам сказал, что не пьёт. Тимур поддержал – пьёт, но редко. Жарков пил с удовольствием. Товарищи сидели рядом и смотрели, как русский боец расправляется с их водкой.

– Закусывай, – просил Тимур, и ставил тарелку с шашлыком. – Овощи можно.

Жаркову, может, не совсем было удобно пить и есть под пристальным чеченским надзором. Но так хотелось и пить, и есть, что ладно, господи, подумаешь. Ничего. Нечего тут разводить бодягу.

– Завтра привезут, – намекнул Тимур, – будем работать.

– Привезут, – согласился Жарков и занюхал рукавом. Баранину не любил, больше свинину. Жевал медленно, размачивал в соусе. Водка оседала и горчила как настоящая. Выпил – всю. Мог больше, но устал в дороге, наверное, и так внезапно отключился, что лишь запомнил, как Тимур волочил его обратно к раскладушке и некрасиво рычал на Акрама.

«Пьяный… дохлый… обещал».

Пьяный всегда спит крепко, но спит мало. Меньше, чем заслуживает.

Жарков поднялся в ночи. Искал воду, нашёл только заварку. На цыпочках прошёл мимо спящих чеченцев, хрипнул дверью.

Ночь кряхтела, живо и понятно говорила на всех языках сразу: топотом дороги, речным цоканьем, шорохом гор, уткнувшихся в самое небо. Гоша зевнул глубоко и больно.

Опорный милицейский пункт, скромное здание из грубого камня. Крыша поехала, к земле тянулся измученный лист шифера, и российский флаг, пришпоренный к сутулому козырьку входа, тоже печально клонился, изредка надрываясь от случайного ветра.

– Ты зачем встал? – пробасил Тимур.

Голос, тяжёлый и грубый, какой бывает в первые минуты после долгого сна. Жарков растерянно моргнул, правым и левым.

– Да я это, – не знал, что сказать, – пить хочу не могу, – оправдывался.

– Ночью – не надо здесь. Сам, да, понимаешь?

Больше да, чем нет: Жарков понимал, – но что могло случиться с ним, молодым и красивым? Всё будет правильно. Жизнь не пройдёт, никогда не кончится.

Тимур вытащил полторашку. Гоша неуверенно принял в надежде, что вода питьевая, а не для этих самых целей. Слышал, как тут принято – не верил, пока не увидел. Прямо рукой – туда и сюда, вроде как начисто.

Выпил, убедился. Чистая, ледяная, продрала до трезвой зарубки. И хоть тресни – ни в одном глазу. Можно бахнуть ещё, да нельзя больше.

Остались дышать. Ночь уснула, и ничто не предвещало. Если хочешь жить правильно – слушай, когда говорят, и молчи, когда не просят.

– Я это… – сказал Жарков.

– Скоро привезут, – перебил чеченец, – мы бы сами, да не можем. Ты – русский, тебе всё равно.

Привезли утром. Жарков шатался туда-сюда, спать не думал. Чужая шконка всегда жёстче, и скрипит по-девчачьи нехорошо.

Он стоял и смотрел, как просыпаются горы, сбрасывая скомканное покрывало тумана. Обычные горы, подумаешь. Обычное утро, ничего такого, о чём говорил добрый Акрам. И вообще лучше дома – ничего нет, а тут разве дом.

К воротам прижалась милицейская «буханка». Двое высоких, как на подбор, в камуфляже и берцах, сопроводили в здание девушку, и тут же прыгнули обратно, газанули пылью и пропали в новом дне.

Мало ли, зачем, думал Жарков, и не решался войти. Потом появился Акрам и крикнул: «Долго ты? Пошли, пошли давай».

Заторопился послушно, словно Акрама наделил кто-то правом командовать, а Жаркова научил подчиняться.

Со спины – ничего, только вся укутана в чёрное. Сидела, неживая, шелохнуться не могла. Думай, говорят, день длинный.

Тимур отвёл его к рабочему столу, так и так, сказал: всё могу, всё умею, видел – всё, а с женщиной – не знаю, как. Семь эпизодов краж, наркота в крупном размере. А ещё, говорят, собой торгует.

– Представляешь, какой позор? Такой вот позор, – поднял руки Тимур, – а не могу. Расколешь, а? По-братски?

Жарков не понял. Точнее, понял, но сам хотел пойти в отказ – он тут порядок общественный охраняет, и то в качестве приданных сил. Какие женщины, боже мой. Таких обязательств не имеет, и прав никаких.

Акрам ушёл во двор, и Тимур следом. Делай что хочешь. Но явка с повинной нужна.

Гоша сам не любил работать с женщинами. Добиться признанки тяжело. Бить нельзя. Но можно смотреть бесконечно долго и ждать, пока что-нибудь да случится.

Он так и ждал, и смотрел, и хотел уйти. В голове звенили похмельные аккорды, и кровь из носу был нужен рассольчик или какой-нибудь супец, желательно с грибами.

Вспомнил домашние обеды; жена старается: курица с картошкой, борщ со сметаной, зелень эта красивая, господи прости.

Головы не поднимала. Но стоило чуть шелохнуться – и Жарков рассмотрел тяжёлую борозду, глубокую и старую, от уха до нижней губы. Отвернулся – больше не смог, и женщина отвернулась тоже: могла – не хотела. Устала и сдалась бы сейчас прямо, но зачем, если всё равно эта короткая жизнь уже прожита напрасно.

– Вы это, вы как вообще? – спросил Жарков.

Промолчала, лишь чёрный волос глянул из платка. Говори не говори, лучше не станет, хуже не будет.

– Я это… – опять понёс, слов не зная никаких, – у меня тут… как бы сказать. Вы это, в общем-то. Извините, – выдал, и всё-таки ушёл.

Тимур набросился, Акрам накинулся. Ну, как там, чего там, говорит или что.

Гоша ответил: так не договаривались, и вообще нужно предупреждать. Женщина всегда не виновата. Если что-то случилось, сказал, – значит, есть причины.

– Причины?.. Ты мне рассказывать будешь?

Жарков сказал, что возвращается на базу. Не нужно ничего.

– Подожди, – попросил Акрам, – я же по-братски.

Тимур некрасиво ругался на чистом русском. Сказал, что разберётся сам, и назвал Жаркова сучьим сыном. Гоша не принял, отвернулся и харкнул хорошо и смачно.

– Горы, – очнулся Акрам, – горы, смотри, какие.

Горы смотрели на них и не видели. Будто не было никого – никого и не было. Что им, этим горам, знать, кроме неба, что помнить, кроме.

– Пошли, может, пройдёмся.

Жарков шёл рядом. Ногу свела бабская судорога. Злой – таким себя знал. Только руки связаны. Ничего не сделаешь; с кем тут воевать.

Идти было некуда, но Акрам сказал, что недалеко – настоящие водопады. Якобы таких водопадов никогда ты не видел, и не увидишь, если. Гоша отказался; какие ещё водопады? Ему бы вернуться скорее, а не эта вот вынужденная красота.

– Ты не обращай внимания, – просил чеченец. – Тимур – хороший человек. Просто жизнь, понимаешь, да.

Жарков не обращал. Ему вообще до того самого. Пусть хоть что делают в своей Чечне, только без него. До конца командировки – три с половиной месяца. Если выехать сейчас – к обеду будет в расположении. Там полковник Сорока, лейтенант Баранов, старший сержант Иванов – свои и родные; дураки редчайшие, но – свои.

– Баба эта, – сказал Акрам, – у неё там, знаешь… Там не всё так просто.

Село тоже проснулось – обычно и правильно: вели скот, несли воду, тарахтели старые советские тазы. Здоровались каждый с каждым, Акрам раз двести проронил заветное «салам». Гоша ни слова не сказал, плёлся не пришей рукав.

– Тимур вон там живёт, – показал на добротный дом из двух этажей, – он тут уважаемый человек. Брат мой. Ты не смотри на него, пожалуйста.

– Скоро твои водопады, или как? – спросил Жарков.

Вон они, вон, водопады его. Чеченец радостно хлопал его по плечу: посмотри же, посмотри! Обычные водопады, на самом деле. Жарков даже отвернулся: чего ты мне паришь, Акрам? Вода текла слабо и неуверенно, словно давно ждала приезда коммунальных служб.

В трещинах гор беззаботно переливались лучи. Водяные блики слепили глаза.

Шрам на лице. Чёрный платок – а под ним что? Представил, забылся. Не забыл. Но приказал: отставить; ты мужик или кто? Разнылся, блин. Сучий, сучий сын.

– Тимур сам поработает. Он умеет, – то ли оправдывался, то ли предупреждал, – ей признаться нужно, так лучше будет.

– Признаться, – согласился Жарков, – лучше.

– Ты не смотри, что там. Ты посмотрел, наверное. Женщина. Ты женщину давно не видел просто. А это не женщина. Это – мразь, это знаешь кто?

Шум всё-таки нарастал, вода крепла, и что там нёс Акрам – не разберёшь. Но Гоша разобрал кое-как, и сказал: «Давай тогда, пошли».

Чеченец постоял недолго и, улыбнувшись, как дитя, кивнул. Солнце держалось крепко и по-мужски.

Жарков спросил, почему работают обычные менты, а не особисты. Акрам невнятно махнул, вроде – мелкая щебёнка, не достойна. Хотя придётся, наверное, подключать спецов. Лучше, сказал, отсидеть за кражу, чем сдохнуть, как должна.

– Просто наша она, – кивал, – всё сделали, чтобы. А она молчит, сука.

Их окружили. Чеченские мальчики и чеченские девочки. Все вместе, единым вихрем бросились и не отставали, пока добрый Акрам не пролаял сухим кашлем.

– Дети, – смеялся он, – конфеты просят. А где я конфет возьму. У меня своих – четыре. И пятый скоро.

– А у неё, – спросил Жарков, – дети есть?

– Были, по крайней мере. Может, забрали. Может, увезли. Я не знаю, Геворгий, такие дела тут – не нам решать. Мы люди простые. Нам сказали, мы делаем. Хорошо, что сказали. Лучше, когда говорят.

Опять показался белый внедорожник. На этот раз «тойота» медленно плыла по старой, но гордой дороге. Пыль густела серой крошкой. В тонированных стёклах Жарков нашёл своё отражение. Протёр лоб, плечо выставил – и понял, что забыл в опорнике автомат.

«Тойота» важно остановилась рядом. Акрам опередил – отойди, вроде я сам разберусь. Красиво ушло стекло водительской двери, и показалась большая чеченская голова.

Жарков не разобрал. Очередное глубокое уханье.

– Хорошо всё? – наконец спросили по-русски.

Гоша как-то скоро и как-то виновато махнул, сам не поняв, хорошо или всё-таки не очень. Голова улыбнулась белыми зубами, вернулось чёрное стекло, и машина спокойно и незаслуженно скрылась где-то в глубине села.

– Не спрашивай, – рявкнул Акрам и пошёл стремительно.

Жарков не думал даже, но всё-таки сказал, что поступили правильно – рисковать нельзя, жизнь дороже.

– Уже дома здесь шатаются. А мы тогда чего, мы зачем вообще?

Он семенил своими короткими ногами.

– Бабу пытать? Ты мне скажи, мы тогда кто такие? Бабу взяли, молодцы мы, да?

Куда шёл так быстро, о чём только думал. Жарков успевал, не торопился. Кровь горячая, на сердце – ниже нуля. Маленький чеченец в большой республике. Но что он мог сделать, кроме как.

Каменный фасад милицейского опорника по-прежнему ласкали лучи Солнца. Вяло мотался российский флаг, прочнела настоящая полуденная жара.

Были бы дальше – всё равно бы услышали. Но уже подходили… Оконное стекло брызнуло россыпью – стреляли внутри.

Акрам схватил пистолет, а Жарков отошёл: без оружия ты никто.

Она лежала, растрёпанная и простая. Без платка, и платье всмятку. И волосы, живые и чёрные, растеклись на полу.

Тимур отбросил калашников и сел за рабочий стол, словно это вот всё – простое рабочее дело. Акрам кричал, но хоть умри. Ничто не может слово, а смерть заберёт и последнее.

Гоша опустился к ней и тронул за шею.

– Я всё напишу, – сказала, и шевельнула едва заметно рукой.

Тогда и рассмотрел: кольцо обручальное, шрамы на запястье, мёртвую плесень ожогов, стянувшую всю ладонь.

– Не надо ничего, – перебил Тимур, – вечером тебя увезут. Дальше – сама.

Молчала, не поднималась. Наверное, так лучше. Лежачего не бьют.

Не мент

Тайх чиркнул спичкой и поставил на плиту чайник.

Островок со звучным названием «Пески» был известен каждому, но никто сюда не совался. Ни мирный житель, ни служитель порядка. Дурная слава: забредёшь – не выберешься. Весной сюда прибивало много брошенных в реку тел. Они собирались один за другим, течением кидало их на берег. И, может, раз только в год, в каком-нибудь начале апреля, съезжалась на остров оперативная группа и забирала «обнаруженных» в целях дальнейшего опознания.

– Я здесь не постоянно, – объяснил Тайх.

Добраться можно лишь на лодке или вплавь. Скоро встанет лёд, в окружении которого спокойно проживётся зима.

Гоша, ковыляя, вышел на воздух.

Вода прибывала, бешено бросалась в ноги. Кричали ранние птицы. Задрав облачную голову, гордо стояло небо.

– Чифирнуть хочешь?

Жарков пожался. Может быть, и хотел, но ляпнул что-то вроде: «Да ну, чего-то…».

Он достал пистолет, освободил пустой магазин из плена рукоятки. Коснулся краёв жестяной кружки и, как полагается, обжёгся. Тайх цедил, не различая огня металла:

– Где смерть, там и ты.

Жарков согласился, но ответил, что не виноват.

– Виноватых бьют, – напомнил Тайх.

И закурить не смог нормально: спичка сонно шаркала по отсыревшей сере коробка. Тайх протянул свою самокрутку, набитую то ли пахучими чайными листьями, то ли травой. Тлеющий кончик поделился силой, разнёсся лиственный аромат: еловый, шишковый, весенний. Жарков закашлялся до слёз, еле отхаркался.

– Хочешь, тут кантуйся. Я всё равно скоро – того.

– Нельзя так. Жить надо.

– Надо, – согласился Тайх.

Он старательно грёб, разводя сонную воду тяжёлыми вёслами, пока Жарков дремал. Делал, что мог. Ради кого – ради мента. Не мента, а Жаркова.

«Жора не мент», – думал Тайх.

Не думал – оправдывался; будто кто-то видел его сейчас, словно кто-то мог потом предъявить за посильную помощь районному полицаю. За это – по лицу, от души и на пользу.

«Не мент», – повторял про себя много раз, пока не выдохся. Берег уже надменно смотрел крутым подступом.

– Стой, – скомандовал Жарков, очнувшись. – Стой, – повторил громче, на что Тайх потребовал не раздувать хлебало.

– Чаек накличешь.

Гоша спросонья вместо «чаек» услышал «Чапу». Искал до последнего, но понял, что Чапы нет, только Жарков и Тайх. А Чапа – всё… приплыли.

Вода кончилась. Лодка встала, не смея больше идти.

– Дальше сам, – обозначил Тайх, – я пока залягу. Не ищи.

Жарков спросил что-то вроде «куда» и «надолго ли», но Тайх не ответил.

Он уходил в ночь, растворялся и молчал. Молчал о многом сразу.

Может быть, стоило всё рассказать. Но скажи – не поймёт, не станет разбираться. И тогда случится то, что должно случиться обязательно, только не сейчас, а потом, когда-нибудь непременно потом: позже, завтра, никогда.

Грёб и грёб, и лодка, как гроб, уходила под занавес сырой земляной ночи. Ничего не стал рассказывать Тайх. Он привык молчать – по жизни ли, на допросах ли. Если говорить – то надо сразу. Например, тогда, после смерти Чапы, надо было сказать Жаркову, что Чапа никого не убивал. Чапа – вор, а ты, Жарков, – убийца.

– Не мент, – низко просипел Тайх, но всё равно никто его не услышал. Кроме чёрной птицы, слившейся с ночью в одно.

Свидетель

Праздновали прямо в отделе. В родных стенах – дома, считай.

Местные заведения – рестораны и бары, от «трёх семерок» до «трёх королей», – проверяли сотрудники собственной безопасности в надежде отыскать чрезмерно пьяных, чрезмерно борзых, офицеров и сержантов – хоть кого, лишь бы доложить наутро главному руководству о проделанной работе и выявленных нарушениях.

Так себе день полиции. Столы в два ряда, и ещё два – буквой «П», до полного. Жарков сидел где-то с краю, и втихую опережал коллег на три или четыре рюмки. В бочину его то и дело пихал участковый Кильпиков – вроде давай наливай, скоро домой, а он трезвый. Прийти, завалиться бы сразу, ну как бы повод есть, чтоб не слушать и не выслушивать. Ну, понятно, короче.

Жарков опять налил, остальные подхватили, и зазвенела беленькая и холодненькая, и захрумкало всем на свете, помидорками там, салатиком, хреном.

Начальник тыла жался к девочке-дознавателю, только-только шагнувшей в райотдел из полицейской академии. Комвзвода ППС обнимался с одной, и другой, и с двумя сразу – здоровый и добрый, как полагается. Танцевать никто не танцевал, но пели и подпевали: про «ваше сердце под прицелом» и «прорвёмся, ответят опера».

Жарков не отвечал, но Кильпиков всё равно спрашивал:

– Ну, ты скажи мне, скажи, ты вот как считаешь: разводиться или нет?

Водил плечами – отвяжись ты уже, задрал, блин.

– Ты же развёлся, ты же смог. А я чего, не мужик я, что ли. Тоже разведусь. Скажи, разводиться? Жора, скажи, а?

Жора махнул и переместился на ряд, ближе к открытой фрамуге. Там курили двое – один из ПДН, второй из штаба.

Дежурный Иваныч носился по лестнице, со второго на первый, с первого на второй. Звонили – не задумываясь, не подозревая, что у них сегодня праздник. Да чего уж: знали бы – звонили бы чаще.

– Чего там, нормально? – переживал начальник.

– Нормально, – докладывал Иваныч, – дуры какие-то. А вы чего без меня-то, – возникал, – а ну!

Хохотали, шумели, отдыхали, как должно.

Жарков наблюдал за этим всем – и думал: так будет не всегда. Право на счастье нужно заслужить. Несчастным – проще. А они, все эти сержанты и капитаны, мудаки залётные, они кто вообще такие. Смеются, орут, изгаляются.

– Тебя, говорят, на допрос вызывали? – спросил первый из ПДН.

– Показания давал или как? – влез второй из штаба.

Жарков далеко стрельнул мятым окурком. В темноте заискрилось, и шампанское полилось.

– А кто говорит-то? – прикинулся Жарков.

– Да говорят, – отмахнулся первый. – Пошли по рюмашке.

Пошли, а чего бы не пойти. Жарков не различал, какая по счёту, но знал, что настанет последняя, после которой не выбраться, не объяснить. Занюхал кулаком, хотел ответить, но забылось, не пришлось.

Начальник рассказывал, как он в девяностых кого-то там задерживал, и как его поджидали около подъезда, и как в соседнем доме у самого входа в квартиру застрелили его товарища, и что-то ещё рассказывал, давно прошедшее, а значит, неважное.

– А ещё говорят, тебя с Тайхом видели, – не мог успокоиться инспектор по делам несовершеннолетних.

– Ты чего, с Тайхом трёшься? – поддакивал штабной работник.

Жарков молча пил; ему наливали – он пил. Он и сам понимал: ну, разве можно столько? И кто-то верно отвечал: да можно, Жарков, можно, тебе всё можно.

– Ты чего, Жор, молчишь?

– Да пошли вы, – улыбнулся и херанул вилкой в одинокий кусочек рыбной нарезки.

Гремела музыка, и пол дрожал, и потолок в камере задержанных. Вышел, потому что кто-то поставил «Младшего лейтенанта», а он уже старый майор, и никто не хотел с ним танцевать. Чудное чудо: ни одного заявителя, пустота в отделе, словно отдел – душа.

В КАЗе – двое: бомжеватая женщина, бомжеватый мужчина. Опознал сразу – Дора и очередной безымянный.

У Доры жизнь постоянная: каждый день как новый. Ни забот, ни проблем. Выпил – будь здоров.

Спали друг на друге, и было что-то в этом единстве, пахнущем и дохнущем, невозможно красивое. Может быть, не столько красивое, сколько другое: счастье похрюкивало и посапывало, не пробуждалось.

Жарков хотел было крикнуть что-то вроде «Рота, подъём!» (за которым неминуемо последовало бы «Подняли жопы, суки!»), но не стал – пусть лежат, родимые.

Пахло туманом, изморосью, скорой окрепшей зимой. Видимость – нулевая, за руль не рискнёт, да и пьяный, нельзя. Мент гаишнику не кент, и всё такое. Жарков потопал наугад, едва различая дорогу. Хлопнув калиткой, прогремела металлическая изгородь, и дрогнул старый звонок.

Лёха. Следак. Весь в крови, руки трясутся.

– Ты чего? – зачегокал Жарков. – Ты нормально, ты чего?

– Да чего, чего, – ответил живой Лёха, – там баба рожает, я не знаю. Ты знаешь?

Жарков не знал, конечно. Откуда ему? Но Лёха уверял, что Жарков справится. У тебя вообще-то ребёнок, ты всё равно лучше разбираешься. Думали про своих, но сотрудниц развезло быстрее, чем нужно, и пришлось как-то… Да бог его знает, как.

По пути к машине, где лежала и ждала, на бегу рассказал, что не смог оставить, что заметил, и понеслось. Ну, а кто бы смог, Жора. Ты бы смог, что ли. Я вообще этого боюсь всего. У неё там ужас какой-то. Психанул вот, побежал за помощью. И ты, как назло, то есть хорошо, что ты, а не кто-нибудь.

Ничего хорошего. Жарков думал: вода, наверное, тёплая нужна? Знать не знал, но догадался. И, может, тряпки какие, полотенца там, подушка. Есть у тебя? Да откуда. Омывайка только, но сиденье-то разложил, удобно – испытывал. Может, в скорую позвонить? Но уже поздно. Или позвонить всё-таки?

Он раньше мог только убивать, а теперь стал свидетелем жизни.

Туман остыл, пригнувшись и присев. Полил последний ноябрьский дождь. Разорвался горячий крик, и розовое пятнышко залило всю непроходимую темноту собой – настоящим, новым, таким.

Гранатовая девушка

Ехали обратно. Такая служба – сплошная дорога.

Резвый «Патриот» с разбитым лобовым стеклом еле заходил на подъём. Акрам жаловался на то, как неприятно трещат стойки и свистит что-то в двигателе.

Сказал: кури, если хочешь. По-братски. Жарков дождался, пока Акрам сам достал сигарету и задымил пахучим табаком.

– На здоровье.

Включил музыку, опустил стёкла. Казалось, что горы достойно расправили твёрдые плечи пред народной «Нохчи чьо». Акрам подпевал чуть слышно.

– Это я так, – улыбнулся, раскрасневшись, – не смотри. Душевная музыка. Такая вот, – раскинул он руки, отпустив руль.

Ехали осторожно, впереди ждал очередной подъём.

– У Тимура – сын, – опять начал, – и у меня будет.

– Будет, – поддержал Жарков.

– А если дочка… Да какая разница? Подумаешь, пять дочек. У него сын, один, а у меня пять. В пять раз больше счастья, – не мог успокоиться чеченец.

На обочине заметили девушку. Стояла совсем одна. Вытянула руку, окутанную рукавом платья, тормозила редкий попутный транспорт.

Не остановились. Жарков не отпускал её сквозь боковое зеркало.

– Не думай даже, – всё понял Акрам, – нельзя.

– Ну, да, – растерянно согласился Жарков. – Как там сказать-то, она другому принадлежит.

– Другому не другому. Ты подумай: какой у неё умысел? Ты вот по-русски думаешь, а я по своим родным мыслям.

Тяжело подбирал слова, нервничал.

– У неё там в груди, может быть, не сердце. Может, у неё там взрывчатка.

– Кто же знает, – не спорил Жарков.

На подъёме закашлял мотор, тряханула коробка. Патрик понесло. Акрам крутанул руль, выпрямил перед. Машина, извиняясь, продрожала, хлюпнула и умерла.

Акрам зарычал на чеченском.

Вышли.

– Ты понял, что? Ты посмотри!

Машина виновато глядела уснувшими лампами фар. Солнце садилось, и не могло их ждать.

Ни одной встречной. Никого. Даже белого внедорожника.

– Может, вернёмся? – предложил. – Недалеко ведь.

– Нет, – категорично заявил Акрам, – не вернёмся.

Он важно зашагал. Пойду найду, кто-то да есть.

Жарков остался, некуда идти.

С высоты он рассмотрел девушку. Стояла та, как прежде, и никто, ни разу, ни за что.

Была не была! Аккуратно спустился, пошёл. Издали заметила, что приближается, – но с места не тронулась. Гордая, бесстрашная.

Поправила платок, стряхнула что-то с плеча. Долгая прямая спина. Не выдержала, обернулась. Жарков подошёл и кивнул, поздоровался. Девушка тоже наклонила голову. Алым пыхнуло.

– У нас тут машина, – сказал, – мы это, короче.

Смотрел, и смотрел, и знал, что нельзя так смотреть, что посмотри ещё хоть полсекунды – придётся что-то и как-то. Что угодно готов был терпеть, о чём угодно молчать, лишь бы смотреть как можно дольше.

Ему вдруг показалась, что эта девушка – та самая, с кем работал Тимур. И он работал; не смог, точнее, поработать. Оттого легко стало: жива и невредима.

– Далеко вам ехать? Мы сейчас там разберёмся, и как-нибудь.

Хоть кем окажись, думал, хоть в клочья разорви эту землю, смотри только, смотри-смотри, пожалуйста.

– Я сам-то не местный. Мы тут приехали. Работаем. Служим.

Говорил ненужное, вспоминал о разном. А вдруг и правда – запрятала она гранату под кружевами платья? И прямо сейчас отомстит, и будет правильно. Закон такой, что правда – одинока.

Смелая девушка не смела отвечать. Шрам глубокий, борозда на шее.

Нет, не она. Другая. А что стало с той, с виной виноватой, лишней чеченкой, вытравленной из векового порядка вещей?

«Гранатовая» девушка, взрывчатка вместо сердца. Смерть во благо. Но если смерть окажется такой, думал, страшна ли она, страшна ли жизнь, и всё, что кроме этой жизни, и смерти этой.

– Простите меня, – выдавил Жарков.

Не услышал звук автобуса, не увидел, как распахнул ПАЗик приветливую гармошку двери. Сказать бы водиле – помоги, давай на тросу протащим? – но Жарков забыл, где он и что с ним.

Заняла место возле окна, и, лишь как дёрнулся автобус, как стало понятно, что вот сейчас умчится навсегда, – улыбнулась широко, кивнула опять чуть заметно, и всё закончилось.

Простилось.

Стоял водопад пыли, шумел уходящий автобус, и горы… Горы догадывались о чём-то, но всё равно молчали.

Аллочка-давалочка

Рапорт ему не подписали. Полковник даже слушать не стал. Иди работай, пока работается. Там видно будет.

– Где остальные?

Остальные пришли ровно вовремя. На планёрке докладывали о промежуточных итогах, готовились к предстоящему отчёту. Поговаривали, что Савчук собрался на пенсию. Не устал – попросили. И виной всему Жарков, воля ваша. Такое не прощают, за такое спрашивают и прощаются.

Он-то сам живой, даже уволиться не дают по-человечески. А полковник – что. Дёрганый, седой, убитый. Давно пора заниматься внуками и семью видеть по-настоящему, а не это всё.

Сам Жарков тоже – ну, пожалуйста: работу нашёл нормальную, и график сутки-трое, трудись не хочу. На торговый склад главным специалистом по безопасности. Сторожем, проще говоря. Сторожить он умеет, чего там особенного.

Начальник не трогал особо, и даже похвалил личный состав за хорошую работу в текущем месяце. На самом деле никаких достижений никто не имел, разве что направили в суд запланированное количество дел и вроде как заслуживали хоть сиюминутных нейтральных слов.

«Закроем год. В следующем станет лучше».

И каждый поверил в – своё собственное – лучшее, о котором проще не думать, чтобы не спугнуть, не сглазить, не заговорить. То ли мимоходом, то ли невзначай, между слов и как бы второпях, Савчук обмолвился, что планируется очередная зачистка массажек, в которой Жарков должен принять самое непосредственное участие.

– Я не могу, у меня семья, – спохватился Жарков.

– У всех семьи, – настаивал полковник, – ты что предлагаешь? Никто кроме нас, Жора. Не девушкам же, в самом деле.

Девушки заулыбались, хотя некоторым не мешало бы, наверное. Ради опыта, как говорится, для большой любви.

Не поспоришь, не уйдёшь. Право на жизнь нужно заслужить. Разрешили тебе, Жарков, будь добр. Других не было. Одному не дадут, второй запорет, третий уже засветился.

Он дал добро – и вспомнил о далёких армейских узбечках, о которых им, изголодавшимся тогда дембелям, рассказал старшина. Узбечки брали немного и хорошо работали. Пацаны давились от наслаждения и долго-долго молчали – словно понимали, что есть нечто большее, чем слово, и вовсе не обязательно говорить, когда ты счастлив.

Решено, отставить трёп.

С Аллочкой – так и познакомился; так и остался, так и планировал впредь. Сначала – нехотя и вопреки, потом – с удовольствием и по правде.

Его зарядили камерой. Жарков не разбирался. Ребята из оперативно-технического отдела обнадёжили, что всё пройдёт как по маслу. В этом как раз никаких сомнений. Но вот запись, как бы сказать… все же потом посмотрят, обсудят, разнесут. А вдруг не получится, вдруг то самое, что случается с каждым хоть раз в жизни. С Жарковым тоже случалось – но никто, кроме жены, не знал, да и та, мудрая-мудрая, не придала значения. Со всеми бывает, не переживай.

Массажный салон «Релакс», только медицинские услуги, невзрачный подвальчик на пересечении Белинского и Красной. Жилой дом, офисные помещения, работа-суета, – а ниже (некуда) самый настоящий рай для уставших мужчин, очумелые женские ручки.

Вход по звонку; маленький такой звоночек, не разглядишь. Голос на том конце: да, слушаю – проходи, садись. Женщина, большая и плотная, с такой только на крайняк; подумал: не очень бы хотелось. Она и сама не хотела; иногда лишь возникало это причудливое «почему бы и нет», но сегодня, слава богу, не возникло. Убедилась, что трезвый, вроде бы опрятный, вроде при деньгах. Ну, каких ещё деньгах, хоть каких, а вообще – дорого. С двумя, сказала, скидка. Попробуй, не пожалеешь.

С двумя ни разу не было, но две – перебор, так не договаривались. Инициатива дерёт инициатора; он тоже собирался уже кого-нибудь да хорошенько.

Между кем-то и кем-то выбрал худенькую Аллочку. Девочка, цветочек, боже мой. В ночнушке прозрачной. В ночи тяжёлой. Иди, попросила, в душ. Он и пошёл; нашёлся тут послушный. Про камеру забыл, присобачили к лацкану – там и осталась.

Потом только вспомнил – когда лежал в чём родился, и видел, как она по нему туда и сюда, и телом, и душой. Скользкая, не ухватишь. Свет приглушён, музыка фоном, и свечи пахнут – господи прости, как будто не время для, а время против: жизнь коротка, радуйся, но помни.

Попробовал дальше, а как не попробовать. Понятное дело – нельзя, но для Жаркова любое «нельзя» – всё равно что «можно», сколько таких запретов нарушил, сколько уже натворил. Медленно и просто – да ладно тебе, что ты, как будто никогда. Она ему: перестань, я не какая-то, у нас тут не положено, меня же уволят. А сама – положила на это «не положено», не устояла, дура глупая, тронула и тронулась, и пошло-поехало, да катись оно всё, один раз живём, а дальше видно будет.

А про камеру забыл, конечно. Только звук с ахами да охами, не очень, но пойдёт. На троечку, можно и лучше постараться.

У неё муж когда-то был. Сама ушла. Нравится – вот так, каждый день с разными; не скучно. С ним тоже понравилось. Жарков не верил, но допускал.

Потом ещё приходил. Целенаправленно, без предупреждения. А как-то пришёл – и не вовремя: так и так, сказала большая женщина, занята наша Аллочка. Подожди немного, если хочешь.

Он хотел ещё как, но это «немного» не кончалось – не кончали. Слышал, как там, в их красной комнате, рычит не дохнет. Думал: сейчас, ну, пять минут, ну, десять – максимум, и зайдёт, и ворвётся, и прекратит к хренам эту всю незаслуженную любельку. Полчаса, больше, и уже словно незачем: у тебя вообще-то жена, у тебя вообще-то ребёнок, ты нормальный вообще, знак вопроса.

Вышел пьяный и старый, пузатый и седой, двое вышли, за ними Аллочка, одна. Неуклюже так в дверях ножкой водит, босиком по кругу. Жарков даже лиц не запомнил – на Аллочку пялился. А запомнил бы – что тогда? Нашёл бы, что ли? Ну, нашёл бы, – а дальше? Предъявить нечего, заявить – палевно. Не пали, Жарков, контору.

С двумя – перебор, пальчики по струнам. У него заиграло, защемило. Не ревнуй, улыбнулась Аллочка, я готова. У него тогда не вышло; покинуть бы огневой рубеж, да остался. Задержка при стрельбе, сборка и разборка.

– А что ты хотел? – хохотала. – Мне нравится.

Не нравилось, но хотелось: жить нормально, есть хорошо, одеваться и прочее. Ничего не предложил и оставил. У него семья.

– А сколько – за день? А за неделю? – не мог успокоиться Жарков.

Дома у Аллочки хорошо. Лучше, чем в салоне. В соседней комнате жила ещё одна, такая же; часто пропадала, работа на износ.

Аллочка не признавалась, что в хорошую ночь могла обслужить и шестерых, и семерых. Как повезёт, как бог даст.

– Да я не знаю, – улыбалась, и лезла к нему с поцелуями, коготками, ножками.

Ну, спит за деньги, ну и что – зато может позволить аренду, а в прошлом году в Таиланд летала, на слонах там что-то делала.

Дома – не работала. Жарков не клиент, а любовник, потому не в счёт. Пробовала, не вышло. Кто-то вызвал сотрудников. Дежурный наряд ППС прибыл почти незамедлительно и обнаружил в приметной квартире двух возрастных мужчин, обнажённых до такой степени, что не возразишь. Она пыталась, когда уже подписала протокол, объяснить, что всё по закону, что мужчины – её близкие друзья, но мужчины показания эти не подтвердили и, финансово поощрив полицейских за добросовестный труд, скрылись в неизвестном направлении. Аллочка тоже выразила уважение к сотрудникам за их умеренное молчание и закрытые глаза: протокол был уничтожен на месте после того, как девушка отдала честь двум представителям правопорядка.

Иногда они заезжали к ней, навещали снова и снова – то один, то второй, то вместе. А потом появился третий – и разогнал остальных. С Жарковым бодаться – себя не беречь.

– Никто тебя не тронет, – сказал он, – всё хорошо.

– Я такая дурочка, – стонала, – мне так страшно…

Так и говорила – «дурочка». «Дура» звучит слишком правильно, а «дурочка» – простительно, с перспективой на прощение.

Их салон прикрыли, как только Жарков доложил: да, работают, да, за деньги. Аллочка в тот день на службу не заступила. Предупреждён – значит, ничего не произойдёт.

– А как же девочки? – переживала она.

Девочек отпустили, и даже большую женщину оставили в покое. Установили владельцев, которых сами сотрудницы никогда не знали, и бог бы с ними. Бумага стерпит всё, район очищен.

Они расплылись кто куда, и готовы были приехать куда угодно – за дополнительную, конечно, плату. Потом устали – и снова собрались в каком-то укромном притончике между и между, за прежней дверью, в красном бархатном свете.

И вот сейчас опять: Жарков, собирай группу, будем работать.

Он пытался дозвониться до Аллочки, предупредить, как в прошлый раз. Но Аллочка упорно не брала трубку. Отработать час, от работы до счастья, ничего ты, Жарков, не понимаешь.

Накинулись, как суки. Следственный ужас: куча бумаг, фотофиксация, пальчики на дактоплёнку, смывы на ватно-марлевый тампон. Девочки-припевочки, дуры глупые, в узком рядочке, голенькие, простые. Аллочку не обнаружил, Аллочка с головой. Ребята в масках, автоматы стройные. Дай команду – разорвут. С настоящей красотой ничего не станет, ничего не останется.

Его тут знали, разумеется. Большая женщина смотрела и молчала, маленькие стыдливо наблюдали, как Жарков совсем неважно расхаживает из угла в угол и не знает, кончится ли это когда-нибудь.

– Товарищ майор, – обратилась большая, – водички-то можно, глоточек?

Он кивнул, и женщина выпила, сколько оставалось в полторашке.

– Аллочку не видели? – спросил шёпотом, хоть в этом нахлынувшем многоголосом беспорядке всё равно никто бы ничего не различил.

– На больничном твоя Аллочка. Аллочка-мочалочка.

Хорошо, подумал Жарков. Думал бы лучше, догадался бы, что. А так – всё чередом, суета сует беспросветная. Пакеты, оттиски печатей, эксперты с дактопорошком. Распишитесь, понятые, здесь и вон там. Если завтра случится война, победит протокольный распорядок. Никаких законов, никаких правил, никакого тебе господи прости.

Открыла соседка по комнате. Без косметики не взглянешь: ножки тонкие и злые, кривоватые, волосы в пучок, секутся.

– Аллочки нет, – пыталась, но Жарков вошёл, как входил всегда, без разрешения, без приглашения, в силу прописных полномочий и добрых намерений.

– У себя, – сдалась, – ну знаешь. Сами, блин, разбирайтесь.

Девочка махнула и ускакала, топ-топ, острыми пятками по кафельному полу.

Постучался, хоть и открыто. Ручку вперёд, шагом марш. Свернулась, клубочек махровый, возьмёшь не удержишь. Накурено, и пахнет свежачком, бутылка блестит на подоконнике, лимон в тарелке подсыхает.

– Привет, ну чего ты? Я звонил.

Сел рядышком, и сердце, как бы там ни звучало, больно сжалось. Обнял тихонечко – ну, как обнял: ладонь на голову. Волосы влажные, потные. Саму колотит: дрожит, как тварь.

Не умел, не пробовал. Никакой нежности, ни ласки; мужик он или кто? Слов добрых не знал, говорил так себе, через раз, с ошибками. Никакое слово не может ничего в принципе, набор звуков и букв, какая в этом сила. Другое дело – дело. Он сжал её шею и разжал, прикоснулся и тоже задышал по-человечески.

– Лекарства, может, какие? Таблетки?

Аллочка шмыгнула и потянулась. Ничего не говори, пожалуйста.

Она достала рукой до подоконника, пальцами до бутылки. Прямо из горла, хлюп-хлюп. Вино забирало больше, чем просила: остаток прошедшей ночи, непрожитой жизни, потерянной себя.

– Пожалуйста, – повторила, и не стала объяснять.

Синяки под глазами и выше, чёрные царапины по всему лбу, красная рябь от подбородка. Не смотри на меня, отвернись, уходи вообще, не нужно. А сама бросилась и оцепила, большущего: лишь бы не ушёл. И плачет, и захлёбывается, и несёт вином дешёвым, пахучим виноградом, грушей ли, сливой.

– Кто? – спросил.

– Какая разница, какая разница, – голосила она и ревела, дура дурой, подбитая тяжёлой мужской рукой, раненная в самое не хочу.

Пришла соседка и без спроса зашарила в косметичке. Всё общее, кроме личных бед и унижений. Посмотрела, изобразив что-то вроде понимания и сочувствия, ладони развела и убежала.

В бутылке половина, сама она – полностью, до самого конца.

«Аллочка-давалочка», – крутилось у него на уме.

Когда растерян, то глуп, и простительно всё, кроме бездействия.

– Кто? – словно заведённый, ничего другого будто не мог.

– Уходи, пожалуйста, – просила, и не отпускала.

Он поднялся, она сползла по нему и растеклась. Ноги, руки, голова. Не выдержал, беспомощно психанул и, бросив неуместное «сука», вышел в коридор.

Соседка стремительно готовилась к очередному вечеру: глаза подведены, волосы распущены, помада с блёстками заигрывает.

– Клиент постоянный, – оправдалась она за Аллочку, – не расколется. Да ты не переживай, это у нас постоянно. Не загнётся, привыкшая. Больно просто, на душе кошки, или как там, скребутся, ну ты понял.

Жарков не отпустил. Встал на выходе – хоть стой, хоть падай.

– Ну чего, чего? – пыталась вырваться соседка. – Я опаздываю, давай не сейчас.

Детский лепет, бабий крик, она согласилась, но только чтобы Аллочка не знала. Не сдавай, а то – ну, ты сам понимаешь. Написала телефон и адрес. Мужик, говорит, непростой, лучше не связываться.

Высадил в центре, а сам поехал дальше. По всем двум проспектам, прямо по заводскому, мимо вечного новостроя. И один бы справился – но позвонил Лёхе: выручи, если можешь. Лёха мог бы, если бы не сегодня. Сказал, что не вовремя, и Жарков услышал детский плач, знакомый такой, из далёкой прошлой жизни.

Вдвоём всегда быстрее, но в одиночку – без свидетелей. Пистолет надеялся на встречу, помалкивал в кобуре и ждал.

Жарков помнил его, толстого и лысого, коммерса местного. Таких коммерсов на кол, и в поле, никакой разницы, никто не опомнится, никто не заявит. Такого грохнуть – за милу душу. Если да, значит, есть причина, свои ли, чужие – пуля не выбирает. Он думал: раз – и всё; как обычно, как тогда. Аллочка не вякнет.

Промчался мимо поста, не остановили; не нужен ты никому, Жарков.

Мигали фарами встречные машины. Луна цеплялась за старый туман, и пар шёл с земли – живой и постоянный.

– Дурак ты, Жарков, – говорила женщина в очках, старая больная женщина, всю жизнь просидела на жопе, на одном стуле, в одном кабинете, в окружении личных дел призывников и контрактников. – Нечего тебе на гражданке, дурак ты, а там хоть деньги получишь.

Ещё какой дурак. Пришёл весь холёный и слоёный: с одной, со второй. Жениться, говорит, не буду, о детях не мечтай. Пьяный и трезвый, что пьяный, вразвалочку, вшаталочку, ушатать бы сразу – никаких проблем. Битый, перебитый, нос поехал, глаз потёк, дома – «мама, ну прости». А за что прощать? Проси не проси, не допросишься. Пришёл к одному – без опыта не берём; ко второму – что ты умеешь? Бить, колотить, добиваться. Плюнул, прямиком обратно.

– Возьмите, – говорит, – куда угодно. Всё могу, всё буду.

Тётенька в очках, жена военкома. На фотографию пялилась, насмотреться не могла. Дурак ты, но красивый. Дуракам – легко, а красивым – стыдно. Он красивым-то никогда не был, только в школе, да и то на фотографиях. Голову наклони, трубочку телефона вот так вот, ага. И весь такой правильный, хороший, боже мой, Егорка Жарков, мальчик-красавчик. А уж форму-то надел – точнее, надели, берцы не по размеру, китель до колен. Универсальный боец, чо уж там, хоть стой, хоть падай.

С дураками тяжело, но дуракам проще.

Проехал на уверенный красный, остановился, словно любую ошибку можно исправить, пусть и не сразу. Гайцы-удальцы, здравия желаем. Появились, представились. Жарков себя не выдал. Водительское, страховка. Нарушаем? Нарушаем. Ладно, давай по-хорошему. Иначе-то не умел, на лице написано – мусор. Виноват – проваливай, не повторяй.

Раньше думал, что смерть, особенно чужая, настолько далека, что Бог не приведёт. Раз – увидел, два – запомнил, в третий – даже не сомневался. Прямо по косенькой, от запада на восток. Ближе, чем кажется. Дальше, чем верится.

Встал напротив, у самого подъезда, загородив дворовую арку. Сколько нужно, столько и будет, хоть до утра; куда ему, за что теперь, сиди и жди, товарищ Жарков.

Холодный металл затвора, тёплая кожа кобуры.

Вышел всё-таки. Мордастый и лысый, пузо пивное – собственного хера не рассмотрит, а всё туда же, подавай ему, видишь ли, Аллочку! Молись, пока молится, сука.

Не пройдёшь, не обойдёшь.

– Вам чего надо, уважаемый?

А сам пялится, морщины рожу расхреначили, краснощёкий такой, жизнь удалась. У него таких Аллочек, Аллочек-скакалочек, – туева хуча, и каждой первой – по лицу и в душу; вот теперь знай, слоняра.

– Ты! – сказал Жарков, и тронул бочину.

На месте. Знай своё место, не дури.

– Я! – подтвердил мордастый и лысый. – Чего? Денег, что ли?

В карман полез, и Жарков следом.

– Нету денег, не-ту!

Ничего личного; кому-то жить, кому-то – хватит.

Первый раз – тяжело, потому что непонятно. Второй и третий – всякое бывает. А теперь – какой? Со счёта сбился, оно и хорошо. Одним больше, другим до фонаря. Ему только, Жаркову долбаному, вечно есть дело. Сидел бы ровно, не рыпался… Вот теперь и посидишь. Заслуженно и больно, а чего ты хотел, товарищ майор, не всем суждено.

Направил уверенно, коммерс не понял даже. Громко, на весь двор. Палец дрогнул, а пуля как всегда. Был мужик, и нет мужика. Да и мужик разве? Так, одно название.

Вот и всё, уважаемый, а ты думал – не ответишь? Вот такое добро; от зла не отличишь.

Развернулся, прыгнул в машину и помчался изо всех сил, которые почему-то не кончались.

А что потом. А ничего потом.

Он двинулся на двух своих в бар под названием «Коралл». Там все пили водку и пиво. Шесть мужиков, которым некуда идти. Никто ни с кем не говорил. В центре стоял бильярдный стол. Взял две бутылки «Балтики-9» и приткнулся в угол.

Думал: как хорошо, что есть такой бар, где тебя могут убить, но никто почему-то не убивает.

Он ждал, когда случится хоть что-нибудь, но ничего не случилось. Тогда подошёл к бильярдному столу, тронул шар, тот покатился. Что-то, наконец, произошло.

Стало ему хорошо – лучше, по крайней мере. Оставил пиво на полу и пошёл домой. Лёг спать, словно имел право. Ему снились Нижний, полицейская академия, класс огневой подготовки, долбаный капитан с нервным тиком на лбу. Разбирает на скорость пистолет Макарова, не успевает и ревёт по-настоящему, как дурачок, будто есть смысл хоть в чём-то этом, будто вообще – всё это – действительно что-то значит.

Обычная жизнь

Лето ебашило, как в последний раз.

Вышел утром за огурцами и черешней. Молодо и зелено, красно и грешно.

– Старшой, – услышал, – дай сто рублей.

Узнал, поздоровались. Чапа косоглазый. Осуждённый Чапаев, сто пятьдесят восьмая, часть третья.

– По-братски дай, а?

Четыре дня на свободе. Жить охота, и всё такое.

Что-то спросил, что-то ответил. Дал, конечно. Шли вместе до самого рынка. Там огурцов – море, черешни – пруд.

Живёшь себе, живёшь. Как будто заслужил.

Тюрьма его не исправила.

За шесть лет Чапа лишь дважды нарушил порядок (курил в неположенном месте), но принципиально не подавал на условно-досрочное. Просить не любил и не умел, вот и просидел от звонка до звонка.

Во время сидки он сварганил, наверное, тысячу полицейских шапок и сколько-то парадных кителей. Руководство МВД заключило с дружественной ФСИН контракт, и теперь заключённые заботились о внешнем виде следователей и оперативников.

– Ты не воруй – сажать не будут.

– А я, может, не ворую. Беру и забираю.

Цоканье игл, вибрация механизмов. Каждый раз, когда Чапа придавал шапке форму, то представлял голову следака. Голова без тела – брошенная, как мяч, на пустом футбольном поле. Затяни швы – и души, души. От души душевно в душу.

Каждый месяц на специальный счёт ему сыпалась копеечная зарплата. И вот сейчас он выходил на свободу с достойной суммой.

Вернулся в однушку. Получил у соседки ключи – та ни слова не сказала, молча протянула связку. У них имелась договорённость: следить за порядком – чтобы труба не потекла, проводку не замкнуло. Соседка достойно выполнила задачу, поскольку знала Чапаева с малых лет, и родителей его знала, пока те были живы. Сейчас же свято надеялась, что бывший зэк не станет тревожить её скромное пенсионерское существование.

– Надолго? – спросила всё-таки.

– Нет, – старался не обманывать, – скоро.

Махнула и закрыла дверь.

Пил разливное пиво, ел ржаной хлеб и пельмени с майонезом. В мирской сытой жизни он хуже соображал.

Утром наведался на автомойку, где брали ранее судимых. Сейчас там трубил Трактор, а прежде – Жук и Швей. Все они мотали срок в родной ИК-5, и знали, что такое строгий режим. Трактор сказал – вакансий нет.

– У нас кум новый, – обозначил, – принципиальный. Штрафует ни за что.

– Я справлюсь, – зачем-то объяснялся Чапа, хотя понятно было: Трактор ничего не решает.

– Впрягусь, попробую. Нужны будут шишки – обращайся.

На зоне Чапа вроде бы завязал с наркотой. Но Трактор соблазнительно рассказывал о качестве товара и достойной цене. Прикинул, сколько осталось. На пару коробков. Надо же чем-то разбавлять свободу.

Гашик крутанул его против земной оси. Пыхнул жар, насытился цветом вечер, дождь пролился радугой. Чапа бесцельно мотался по району. Ни одной знакомой рожи: одни вымерли, других посадили. Бывший босяк стал никем – никто его не узнавал.

У «Красного-Белого» встретил шайку молодой гопоты. Хотел стрельнуть сигаретку, но один из – опередил и сам предъявил за свободу передвижения.

– Ты кто по жизни? – спросил плечистый, высоченный.

Чапа улыбнулся.

– Я, – сказал, – с той станции, куда ты, пацан, не доедешь.

Первый удар не почувствовал. Прилетел меж глаз тяжёлый скалистый кулак. От второго пошатнулся, но тоже – ни боли, ни сожаления. Били в живот. Обкуренный Чапа ухахатывался.

– Какой-то непробиваемый…

Он лежал возле остановки в августовской луже. Вечер пытался его спрятать, но выдавали проклятые фонари. Приход отступил, трезвость принесла ощущения. Тело ныло и сверлило. Вот она, жизнь. Живой и настоящий.

Обнаружил пред собой знакомые берцы – соседний цех батрачил на поставку ведомственной обуви.

– Пацаны, – засмеялся Чапа, – родные мои! Здарова!

Никогда раньше он так не радовался мусорам.

ППС-ники помялись, потоптались. Полчаса до конца дежурной смены.

– Дойдёшь? – спросили.

И, не дослушав, развернулись и скрылись на бобике, от греха подальше, прочь от внеочередных забот.

Делать нечего, решил к жене податься. Вообще-то у вора никакой жены быть не должно. Но Чапа не такой уж вор, чтобы лишать себя мирских удовольствий. Жёнка, что тушёнка, долго ждать не будет. Она ему в суде так и сказала: хватит, я больше не могу. Ни строчки, ни передачки, ни телефонного звонка, хоть и положено, не возбраняется.

Она в принципе разрешила войти. Добротная, хорошая, плотненькая. Чапаев таких любил, нравилось ему, когда есть за что подержаться. Он и хватил – без предупреждения, безо всяких там подготовительных этапов. И продержался долго, и вообще очумел, насколько всё-таки прекрасна эта связь мужчины и женщины.

– Представляешь, – говорил, – хочу в тюрьму, а не берут.

– Больной ты, Чапа, на голову – расстраивалась жёнка.

Он сидел на кортах у подъезда и наблюдал, как нежится, слившись, молодая парочка. Вечность бы, наверное, не отпускали бы друг друга. Громко прокашлялся и щёлкнул сигаретой – окурок высоко подлетел, рухнул где-то у ног влюблённых. Полез за пачкой, нащупал в кармане справку об освобождении. А что делать-то с этой свободой? Пламя зажигалки красиво съело печатный лист. Всё горит и сгорает, не остаётся ничего.

Ничего и не хотелось; сгоревшая свободная жизнь.

Зашёл в ближайший продуктовый. Спокойно, как порядочный семьянин или достойный представитель общества, набрал в корзину всё, что нужно и не очень: майонез, петрушку, замороженную кефаль. На выходе остановился возле алкоголя, добавил дорогого коньячку, а на кассе достал нож и потребовал деньги.

Уставшая кассирша даже не рыпнулась.

– Кать! – прокричала она. – Ментам звони. Опять тут какой-то.

Попросила не тормозить очередь и монотонно продолжила пробивать товар.

Ментов Чапа не дождался. Ни полицейских шапок, ни строгого родного режима. Жизнь предлагала ему себя, а он с такой жизнью знаться не хотел.

Отдел привычно жил. Толпились обиженные граждане у дежурной части, галдели участковые и опера. Сержантик из роты рассказывал на всю курилку, что ночь провёл со старушкой из сорок пятого дома. Одинокая пенсионерка вошла в тот возраст, когда мир перестал подчиняться любым законам. Почудился неизвестный у порога, после прихода которого из дома исчезли наволочки и простынь, а ещё… что-то было ещё, но сержантик не мог вспомнить.

– Ночь с бабулей, – смеялись ребята, – долгая бессонная ночь.

– Это я, это я стащил, – хотел признаться Чапа, но признаваться нельзя ни в коем случае.

Он даже явку написал с повинной: так и так, дайте ручку и бумагу, всё выдам, во всём признаюсь. Выдал и приукрасил, сочинитель херов, так и оставил хранить дома под подушкой – на случай, если придут и заметут всё-таки.

Предъявить нечего, закрыть просто так не получится. Иди ты, Чапа, пока в самом деле ничего не случилось. У нас дел и без тебя хватает.

Он и пошёл. Выхода нет. К Тайху просто так не ходят – по великой нужде, по большому блату. Районный смотритель: всё видит, всё знает, а сам неуловим и потому всесилен. На перекрёстке Свердлова и маршала Крылова спустился по узенькой тропочке до Олимпийской аллеи, где прошёлся скорым шагом до Окружных ворот. Шепнули, маякнули: там, якобы, живёт не хочет, проси не проси.

Говорили, что вяжет мутки с мусорами. Даже если так – подумаешь… Тайх есть Тайх, таким положено. Скрываться рано, никто не ищет, но каждый знает: пятый этаж, комната на общей кухне, только по стуку.

Принял, как должно. Утром блины пёк: знал, умел, практиковал. Тебе с вареньем или со сметаной, выбирай. Хорошо живёт, мужик знатный. Одним словом, Тайх. Не предъявишь, не возьмёшь.

– Вот и всё, дела не очень, – признался Чапа – и попросил, чем сможет. Хоть рублём, хоть словом.

– На мойку ходил? – спросил, хоть и знал: не вариант. – Думать буду, живи пока.

Вокруг да около, ты, мол, подсоби: нету на свободе никакой радости – мне б заехать, и всё тут. Делюга, может, есть. Любо-дорого, ничем не побрезгую.

– Ничем? – решил убедиться.

– Ничем, – подтвердил, – ну, разве что, – задумался Чапа, а после обозначил громко и чётко, словно докладывал верховному из верховнейших, главному из главнейших, – ничем! Хоть стоять, хоть падать.

Вечером шептал жёнке, что скоро наладится. Тайх – вор зачётный, не бросит.

– У него таких, как ты, – широка река, – не верила жёнка, и надеялась, что прекратит Чапа мечтать о великом и корыстном, а найдёт уже работу и подарит ей ребёнка.

– Грузчиком не пойду. Дворником тоже, – решительно возражал Чапаев.

Тайх нашёл его сам. Гостей не любил.

Заправку открыли новую, охраны – никакой, бери, забирай. Сорок себе, остальное в кассу. И суёт – настоящий, с рукояткой; блестит-переливается, и патроны жмутся друг к другу. Не дёрнутся, не шелохнутся.

– Это зачем? – растерялся Чапа.

– Бери, – потребовал Тайх, – возвращаться надо громко.

Чапаев принял пистолет, не зная, что делать с ним, холодным и тяжёлым. Выставил плечо, в руках сжал.

– Спрячь, дура.

И Чапа спрятал в карман широченных спецовочных штанов.

– Я, – сказал, – вор, а не какой-нибудь.

Он и стрелять-то не стрелял ни разу. Ни в голубей, ни в кошек. В падлу как-то руки марать. Когда воруешь – счастлив, в остальном – будь проклят. В хате с ними жил Коростыль – так он сторожа грохнул, а ничего не взял. И нормально, как все. Ну грохнул и грохнул, жизнь дана, чтоб её проживать, а не мусолить, как хрен пойми что.

Жёнка пистолет нашла сразу – и выгнала; но пустила обратно быстро, иди вон суп хлебай. И чего тебе только не хватает, дурак ты дурацкий.

– Муторно, – жаловался и гладил пистолет.

– Убери немедленно, – требовала жёнка.

Что с ним делать, кто же знает. Смотри, какой – не насмотришься.

– Может, всё-таки не надо?

– Может, всё-таки не надо, – передразнивал. – Тайх дал – значит, надо.

Не поспоришь, не предашь. Сказал, что вернётся ночью, чтобы не ждала и не палилась. Спи себе, как спится, утром поговорим.

Ночь – время для всего, кроме счастья. Все преступления на земле совершаются ради него. Каждый имеет право хоть раз в жизни нарушить закон.

У него таких «разов» – не сочтёшь, не перепишешь. И Бог не простит, обхохочется.

Вернулся очень уж скоро. Жёнка даже уснуть не успела.

– Иди! Иди! – бросил, – а сам в ванной заперся, кран включил, напевает «ту-ту-ту», будто ни при чём. Довольный, и ноги целые, и руки чистые.

Он тогда зажил нормально, по-человечески, и даже в тюрьму перестал собираться. Жёнке сапоги на зиму купил, а себе – ящик водки; будем, говорит, Новый год встречать. От ящика ничего не осталось за неделю-вторую, а сапоги не по размеру взяли, да менять не пришлось, к чёрту эти сапоги, лёд под ногами, всё равно не устоишь.

– А давай вообще на море в сентябре? – предложил Чапа.

– На какое море? – не верила жёнка. – Ты море-то хоть раз видел?

– Не видел, не видел, а вот и посмотрим.

И пошёл на вокзал, билеты взял в купе до самого Лазаревского. Там, говорят, в Лазаревском – вполне себе ничего, живое море с волнами, и пиво рекой на пляже.

Пистолет хранил бережно, словно ребёнка. Никогда не знал, не задумывался, как оно, с дитём, – но теперь вот представлял, что, наверное, именно так. Место в коробке из-под сапог, в пакет и сверху тряпочкой. Запеленал, уложил, позаботился.

Деньги разлетелись не пойми куда – и Чапа сказал:

– Всё, решено. Пойду сдаваться.

Жёнка ответила, что может не возвращаться в таком случае, потому как надоел, ей-богу, пусть тебя черти съедят, бессовестный.

Приелась. Решил: вспоминать о ней – лучше, чем каждый день боками тереться. И к мо-рю не поехали, чего там делать, ляжки греть, что ли.

На Злобиной стоял и смотрел, как плещутся в реке дикие утки. Бросил хлеб – те не притронулись, только на воде круги заиграли. Жара несусветная, потный весь насквозь. Духота с перспективой проливного дождя.

Сам бог велел.

Вы ли это, гражданин начальник.

Жарков остановился. Не в падлу, а что такого. Как сам, чего расскажешь. Черешня, говорит, отменная, и огурцы сладкие. Верь не верь, иду сдаваться. Никакого житья на вашей свободе.

– Ну, пошли, – не возразил Жарков, – раз хочешь.

Кабинет – что родина. Две матери: тюрьма да мусарня.

Молчал естественно и аккуратно: слово – серебро, остальное – золото, а сам без гроша за душой, вот и приехали. Мимолётно сжалось его крохотное сердце, окаменели руки.

– Чего натворил? – спокойно произнёс Жарков.

– А ничего, – соврал Чапа, – закрой за что-нибудь, если не жалко.

Оперативник достал из сейфа нераскрытые дела – стопа высоченная, выбирай не хочу.

– Телесники тяжкие, карманка, кража с проникновением, – перечислял Гоша, – мошенничество групповое, грабёж в «Пятерочке», хищение металла. Всё твоё, не загадывай.

Чапа задумался и ответил:

– Мне бы что-нибудь существенное – понимаешь, чтоб не стыдно. Мужики не поймут. Я же Чапа, а не какой-нибудь, прости господи.

– Ничего не знаю, – улыбался Жарков. – Дают – бери. Второго шанса не будет.

– Расти надо, развиваться, – объяснял Чапаев, – мелочёвку свою первоходам оставь. Вот за разбой бы – грузанулся, а это…

Сказать прямо – значит, в душу прописать; не по мужицким понятиям. Намекал, подсказывал: разбой – дело важное, я бы смог, всё бы до копейки вынес и думать не стал. У Жаркова таких дел – нахер не задел.

– Я тебе так скажу, Чапаев, – объяснил Гоша. – Времена другие. Доказательства нужны, целый комплекс.

– Какие доказательства? – возражал Чапа. – У меня и пальцы не светятся, и работаю на благо. Вот он я – кольцуй, и поехали.

Жарков сказал: нет времени.

На заправке – ни камер, ни машин, ни свидетелей. Обжиться бы, встать на рельсы, а тут – законы, государство правовое. За делюгу разбойную приняли бы да поставили, спать уложили.

Жёнку бросил, домой вернулся. Жёнка не возражала – чувствовала, что внутри у неё будущий Чапаев, и на том спасибо. Не Чапа, не вор, не разбойник – именно Чапаев: Николай, может, Ваня. Про отца забудет, был и был, а уж какой – неважно: ты, сынок, расти большим и здоровым. Пистолет игрушечный, пульки на присоске.

Чего там сложного: подошёл, направил, раз – и готово. Два – и дома, срок большой, кум порядок изучает, Лёня в карты зовёт, на промзоне Дупло варится, и курево ждут, как звонка.

Поднялся на пятый, гостем будешь – заходи.

– Не могу я, Тайх, – кряхтел и надрывался, – что угодно заберу, но жизнь чужую – не трону. Сука я поганая, что хочешь со мной делай.

Такая обычная жизнь. Как было написано. И всё в порядке. Ему говорил один: «Я расстраиваюсь только первые пять минут после приговора».

Нам всё равно, что будет завтра. Завтра мы будем лучше.

Ничто

В четверг задержали Тайха. Доложили в пятницу, накануне выходных, в надежде получить невозможное право на отдых.

В ходе личного досмотра – два пакетика со скоростью, пистолет и золото, побрякушки женские.

– Тебе зачем, Тайх, барахло это? – лыбился помощник дежурного.

Время бежит, запыхалось, но гонится. И его догнало.

– Ну молчи, молчи, конечно. У тебя такое право – молчать.

У него такое право, что слева – мусор, справа – мусор, в середине – хрен собачий, краснота проклятая. Герои нашлись – тоже мне, больше года искали, а он рядом тёрся: стыдно, когда видно.

– Телефон его где? – спросил Жарков и вошёл в камеру.

Тайх глазом не повёл, головой не дёрнул. Никого не знаю, знать не хочу. И тебя, Жора, давно забыл.

– Нет телефона, – растерялся помощник, – может, заныкал.

– Может, – согласился.

Сутулый и кривой, зачем-то сразу наручники: сбежит не подумает. Зевнул, типа всё чином, спокойно и без паники. Жора – пустое место, как договаривались, никаких тебе «здарова, Тайх», плеча вперёд, братского подгона.

«Чайки оборзели, – хотел поделиться, – сделай что-нибудь», но что-нибудь – больше, чем что-то, конкретное и понятное: отпусти, придумай, давай решим.

Местный розыск, незаконный оборот, обвинение в сбыте. Всю жизнь пересидел, столько не живут. Кражи, грабежи, разбои и в обратном порядке, за наркотики ни разу не грузился; всё бывает в первый раз.

Теперь ещё оружие, пистолет-то взялся откуда.

– Долго рассказывать, – шептал Тайх, когда помощник вышел, – ты, Жора, не бузи, я как-нибудь сам. Мне сто лет скоро, всё равно теперь.

– На тюрьму повезут, – ясно-красно, мог бы не объяснять.

– Лучше на тюрьму, – рассуждал Тайх, – устал, надоело, хватит.

Вернулся помощник и сообщил, что кормить не будут: надо заранее предупреждать про задержанных. Вот так вот – позвони 02 и скажи: меня сегодня, скорее всего, поймают – вы жрачку не забудьте, а то голодно и холодно.

В руках бутерброд, поочерёдно хлеб и колбаса, жуёт не думает. Помощник, одним словом, ни головы ни сердца.

– Чего тебе взять? – решился Жарков.

Никаких посторонних, а сержантику всё равно.

Да возьми хоть что-нибудь, а хочешь – ничего не бери. Голодать не привыкать, а привыкнешь – выживешь.

По торговым рядам с корзинкой, выбирал, словно для себя. Ну, по крайней мере, не чужому будто. Йогурт питьевой, селёдку в соусе, хлеб (возмущённо: вчерашний, что ли?), воду без газа, две полторашки. Всё равно посадят, всё равно помрёт. Хоть напоследок пусть запомнит, что жизнь, в общем-то, неплохая штука.

– Пакет нужен?

И пакет, наверное, нужен. Пакет на голову – говори, сука, всё равно расскажешь. Тайх – могила, и место ему в земле, будет землю жрать – не сдаст, не запалится.

Сигареты забыл, вернулся. У Тайха одно лёгкое всего, но сердце тоже одно, значит, справится. А вообще – полный букет, медкарточка в колонии толще делюги, в четырёх томах: от гепатита до вич, живи не хочу.

Лёха ещё, как всегда, вовремя.

– Да знаю, знаю, – опередил Жарков, – доложили.

– Ты подумай, надо ли, – предупредил следак, – у него ни родины, ни флага, чего ты крутишься, проблем тебе не хватает.

И крутился бы, и вертелся. У Тайха, может, весь мир – семья, зачем так сразу. С малолетки в лагерях, всю страну объездил. Нихрена не видел, но по факту знал: под Красноярском хорошо зимовать, а на лето лучше в Мордовию. «Тайх» в переводе – «ручей», погоняло – «Немец», неслышно течёт и громко падает, во все щели пройдёт, ничего не тронет.

Пацаном ещё дёрнул со службы, самовольное оставление воинской части, попробуй найди. Между казармой и бараком никакой разницы, буковок побольше. Немец Тайх только три знал: «а» и «б» сидели на губе, и Тайх просидел.

– Да лучше на губе, чем с вами.

Рожи офицерские, красная звезда. Мыть полы не собираюсь, подшиваться не буду: чернота чернящая, отрицалово зелёное. Присягу не принял, автомат не получил, на шестой неделе через забор и до свидания.

Лучше на губе, чем под губой: синий-синий иней, кровяной налёт. Вокруг таких Тайхов, пацанов бежавших, полстраны. Отмотал и вышел. Сидеть лучше, чем прислуживать.

– Подсудимый Тайх, признаёте вину?

– Нет, не признаю.

Признавать вину, когда виноват, – то же самое, что клясться в любви, когда любишь и без того. Любая клятва – доказательство обмана. Любое признание – подтверждение лжи.

– Желаете давать показания?

– Я желаю, – говорил, – чтобы вы меня любили.

А его никто, ни разу, наверное, даже чуть-чуть. С одной разбежались, не успели понять, с другой повозился и бросил. Вор – существо честное, а любить – значит обманывать. Никакой любви, никаких признаний. Бог поймёт – и ладно. Каждый в мире – божий фраер, всех любить – невозможно, а простить – вполне себе.

– Обязуетесь ли впредь не совершать преступления?

Честный Тайх: никаких гарантий не даю, жизнь заставит – буду, не заставит – потерплю.

Получал всегда по строгачу, максимально много, от двух до семи – шесть с половиной. Опасный рецидив, изоляция от общества – как будто в лагере ни людей, ни зверей; такое же общество, только по-чесноку чёрное и без чести честное.

В карты не играл – проигрывал, но масть свою знал и козырял как мог. ИК, зэка, от прослушки до звонка.

После второй ходки задумался, как жизнь проживать; не всё ж корячиться, по хатам скитаться. Ему тогда разрешили в себя поверить, деньги платили нормальные. На «пятёрке» получил профессию сварщика и пошёл варить да вариться. Полгода – ничего, жильё подыскал, женщину заметил. Она ему стирала и убирала, он её не любил, но баловал, даже цветы однажды купил: хризантемы белые. Жалко, сорвался – кошелёк стащил: не по нужде, но ради фарта. Не фартануло, напасть какая-то мусорская, сразу пришили и старое вспомнили. Очередная трёшка, не пытай судьбу. Ты сильный, а жизнь прочнее.

Тогда уж решил: никакой свободы. Есть тюрьма – и человек найдётся.

Искал в каждом тюремном сроке, на каждом этапе, на каждой шконке, в каждом «признать виновным», – и не мог найти, от себя самого прятался. Ты никто, осужденный Тайх, был никем, но сдохнешь кем-то. Вот и думай, и решай. Скорый поезд на свободу, и свобода – скорая, не уловишь. Проще с мефедроном, чем без, уже в сознательном воровском статусе попробовал, не отрицал, что вмазался, не исключал, что нравится.

Сидеть за наркоту, когда ты вор, – считай, не быть больше вором. На следствии молчал, с прокурором не спорил, судью обидел. Дураки дурацкие: встал и дёрнул, пока в совещательной комнате готовился обвинительный приговор.

Долго мотался; замаялся, честное слово. Кто-то сдал, овцы паршивые.

Он, может быть, отдал последние годы свои – лишь бы сдохнуть на свободе, желательно под чистым январским небом, в собачий мороз, по-хорошему – трезвым, по-плохому – ночью, а вообще – без разницы, лишь бы не в тюрьме.

Потому, когда пришёл к нему незваный и негаданный, какой-то бархатный, но важный, в костюме и кожаном пальто, «красивый, как гестаповец», как два гестаповца сразу, и сказал: «есть вариант», – старый Тайх, не раздумывая, согласился, а потом всю ночь переживал: правильно ли, по-мужицки ли, не по-сучьи ли.

– Не надо его прикрывать, – сказал «гестаповец», – Жарков никого не пожалел.

Обещали пересмотр приговора, амнистию весной, – и даже чай предложили, такого чая никогда не пробовал, с кусочками, блин, фруктов и сахаром из тростника.

Был бы Чапа живой – за такой бы чай родину продал, а дохлый немец – всего-навсего мента какого-то, у которого ни цены, ни козыря.

Старым стал, сам себя украл, вор у вора – не получишь, не найдёшь.

– Да не надо, Жора, – говорил, – да накормят, никуда не денутся.

Жарков сунул пакет и обязал помощника дежурного проследить.

– Не хватало, чтоб ты откинулся. Раньше времени, – улыбнулся Гоша.

Тайх не улыбался – ему противно было; в общем-то, как всегда.

Молока бы с хлебом и травки для поправки.

– А в остальном ничего. Как обычно.

Тайх смотрел сквозь решётку, зверь загнанный, и разглаживал большим костлявым пальцем двойной листок, вырванный из сердцевины тетради. У него полчаса, и то желательно поскорее – знаете, не хочется работу терять.

Жарков улыбнулся, и девушка в форме, ответственная за вывод следственно-арестованных, сказала – хорошо, ладно, только ради вас.

«Подумаешь…», – начала она, да перестала, и лишь наблюдала, как идёт оперативник – максимально красиво и максимально правильно.

Иди, иди, лучше идти.

Перед входом ещё раз провела по его телу металлоискателем, визуально осмотрела и подумала о чём-то своём – женском и далёком, и не смогла больше терпеть, громко закрыв дверь на все замки сразу, как будто бы навсегда.

Никуда ты не уйдёшь, никуда не денешься.

Осмотрелся – словно впервые был здесь, в этой комнате для следственных действий. Четыре стены, клетка посередине, окно, заклеенное прочным скотчем, две кнопки – тревога и звонок, но пока ещё рано, пока ещё можно.

– Здарова, Жора, – обрадовался Тайх.

Жарков не стал садиться. Табуретка, намертво припаянная к полу. Сам, вкопанный словно, стоял. Сидеть не хотелось, сидеть – впереди. И понял: а ведь и правда – сидеть, вот так и сидеть, и смотреть на мир, на кусочек мира, на решётчатый кусочек. Сколько дадут – столько возьмёт, и добавки не попросит.

– Здарова, – не обрадовался Жора.

Голова тяжёлая, к стене облокотился – старый холод поддержал: не болей, родимый. И представил, что к нему так же вот будут приходить: жена, дочка, может быть, товарищи какие по службе. Хорошо, раз придут. Не придут – и ладно.

Привыкай. Смотри, всего хватает. Полстраны сидит, и ты просидишь.

Говорили мало и медленно, словно Жаркова кто-то заставил идти сюда, а не сам он поднял ранним утром одного и второго, попросил – очень-очень, – обещал, что сочтутся, и добился-таки прохода без официального разрешения.

«Обращайся, как что», – сказал, хоть и знал: никто к нему теперь не обратится.

Тайх сосредоточенно сгибал тетрадный лист и разгибал, снова и снова. Жору не видел, не замечал, не хотел смотреть, но всё равно закатывал глаза при случае, как бы второпях – некогда, не мешай, говори, зачем.

У Жаркова одна головная боль – головная боль, остальное – пройдёт, проживётся.

– Мне следак говорит, – опомнился Тайх, – что скоро амнистия. А я следаку – да пошёл ты со своей амнистией.

И засмеялся нездорово, слюной забрызгал чистую бумагу.

– Может, и тебя простят, государство помилует.

Жарков ответил, что ему всё равно.

«Так уж и всё равно», – подумал Тайх, и заводил нестриженым ногтем по краешку листа. Бумага в клеточку, вся жизнь в клетке, зато понятно: вверх-вниз, направо и налево, всегда прямо, из угла в угол.

Жарков тоже передвигался неспешно, и молчал по-прежнему.

– Чапа мне как-то говорит такой, – начал опять, – жить хочу хорошо, а не живётся, научи вроде, подскажи. А я чего, учёный, что ли. Говорю ему: да пошёл ты, Чапа, тебе жить хорошо никто не разрешал. Ты как родился, уже кто-то решил, что жить тебе всю жизнь – плохо. Нас ведь никто не спрашивает, как мы хотим. Кто-то хорошо хочет, а кто-то, знаешь ли, не очень. Жить плохо – тоже искусство. Это ещё постараться надо.

Жарков сел напротив – и наблюдал, и удивлялся, до чего же человек несгибаемый: закрыли-посадили – а он всё равно о чём-то великом, о чём-то правильном и нужном рассуждает. Отпусти его – заткнётся, а здесь – говори и говори. Слово – единственное, что не смогут забрать, не отнимут, не украдут; может быть, заберут на время, вроде посиди и подумай, – но вернут обязательно: чужое слово никому не нужно, беда чужая стоит за словом, вина чужая прячется в нём.

– Украл – выпил – в тюрьму. Убил – туда же.

– Убил, – согласился Жарков.

Тайх достал из ниоткуда цветной карандаш и заводил синим по белому. Еле-еле проступал уличный свет, и сыростью пахло, как нужно.

– Я тут сижу с одним, с учёным. Знаешь, такой, ну, профессор прямо околовсяческих наук. Мразь мразотная, если честно, да с кем-то говорить надо. Мне-то хорошо: я сплю – а он трещит. Сказочник, млин. Не пропадёт, заговорит любого. Так он знаешь, чего втирает, какую-то там философию, прикинь. Типа идёшь ты вот, Жора, по дороге, видишь, камень лежит – обычный такой камешек, не большой, не маленький. Лежит и лежит, никому не мешает. А ты его хренак – и пнул. Зачем пнул, непонятно. Пройти бы мог, ничего бы не случилось, а всё равно – того.

– Весело тебе, – улыбнулся Гоша.

– Так подожди, – не останавливался Тайх, – он вот ещё что. Ну, типа пнул ты камень, второй пнул – случайно не случайно, умышленно там, по неосторожности – без разницы. А в следующей жизни, слышишь, – тоже заулыбался, – взял и камнем родился. И лежишь себе на той же дороге, и ждёшь, когда кто-нибудь очередной возьмёт тебя и пнёт ни за что. Прикинь?

Жарков прикинул: ему завтра дежурить до вечера, последнее дежурство, последний служебный день. Дальше – ничего, новый год, новая жизнь. Хорошо бы проснуться, а не как сегодня: стуки, звуки, выстрелы, голова.

– Так он, знаешь, мразота, не останавливается. Поле там, лужаечка, лютики-цветочки. Природа, мать вашу. Сорвал ты одуванчик желтоголовый или ромашку эту блядскую. И что ты думаешь? Взял и родился потом таким же цветком, и растёшь – проблем не знаешь, – пока тебя какой-нибудь чмырдяй не вырвет с корнем, не оборвёт до лепестка последнего.

– Тайх, – не выдержал Гоша, – да хорош тебе, что ли.

– Нет, ты подожди, – бесновался тот, – я тебе не всё рассказал. Ты вот подумай, пожалуйста. Тебя бы с этим сказочником познакомить – ты бы с ума, наверное, сошёл. Я вот ещё день-два, и всё – точно. Слышишь, чего ещё. Типа, всё просто по его этой философии. Живёт себе, понимаешь ли, человек. Хороший, предположим. Или ладно, плохой. Никаких хороших людей всё равно не бывает, – задумался Тайх и продолжил – Так вот живёт, предположим, человек, а тут – на! И нет человека. Ну, грохнули, как обычно.

– Как я, что ли?

– Да хоть как ты, какая вообще разница.

Синий карандаш по белой бумаге, и никакого белого уже, одно синее – небо синее, не видно за окном.

– Так вот, может быть, человек в таком случае, убивая другого, просто-напросто стремится стать… ну, – затянул, – человечнее, что ли. Человеком он стремится стать, вот и всё. Говорю, познакомить бы тебя, да не получится. Сказочник, одним словом.

Тайх сложил на столе ладони; горбатые косточки пальцев пытались прорваться сквозь сухую кожу. В руках человека – жизнь, забирай и пользуйся. Сжал, разжал и отпустил. Бумажный голубь с угловатой головой сидел рядом и не мог взлететь.

– А ты чего пришёл-то? – спросил Тайх.

– Да не знаю, – прикинулся Жарков.

Не стал спрашивать, где теперь искать таблетки, потому что голова – хоть разорвись, и сны эти проклятые. Спросил бы – не ответил. Не сказал бы Тайх, что обманывал. Обмануть мента – святое дело, да и не мент никакой этот Гоша. Пенталгин в капсулах, найдёшь в любой аптеке. А ты думал, Жора, я тебе наркоту что ли дам?

Простонала дверь, и сотрудница УФСИН в сером камуфляже сказала, что время. Жарков кивнул и поднялся.

– А я ему говорю такой, философу этому: ну давай, раз такая пьянка, я тебя грохну прямо здесь. Может быть, человеком стану. Чего ж теряться. Он мне что-то ответил, ну знаешь, умное-преумное. Я не запомнил и не понял особо. Но убивать – не стану, ладно уж.

Жарков попрощался. Просунул руку сквозь решётку. Руки – тёплые, жизнь живёт.

– Ты уж не обессудь, если что, – попросил Тайх, и смял голубя в одно большое бумажное ничто.

«Вы так красиво идёте», – сказала сотрудница УФСИН и улыбнулась.

Шёл он по узкому коридору следственного изолятора. Было ему почему-то очень плохо. Походка намекала, что не дойдёт до кабинета. Надо было вести допрос. Он сказал: «Не труби мне мозг», – и жулик во всём признался.

Потом шёл обратно. Видимо, уже не так красиво, потому что сотрудница не оценила его ровный уверенный шаг. Было чуть лучше, чем утром. А когда вышел, решил, что во всех этих закрытых пространствах, тюрьмах и сизо, до того ему комфортно, что не выходил бы.

Шёл по дороге – совсем некрасиво; стало безразлично и всё равно.

Потом возвращался домой. Купил в аптеке согревающую мазь. Спина опять раскричалась, бабья судорога. Пил чай с вафельным тортом, смотрел кино.

Снег старался идти красиво и уверенно, но ему никто ничего не сказал.

Стажёр

Жарков ходил в церковь, ставил свечку, просил. Наверное, стоило как-то иначе просить. Он особо не разбирался.

– Всему научишь, обо всём расскажешь, – приказал Савчук, не оставив права на ответную реплику.

В кабинет вошёл молодой совсем парнишка с выбритым кантиком. Подтянут, как струна, в руках кожаная папка, ботинки начищены, галстук.

– Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, – на одном дыхании, – меня к вам прикрепили. Сказали – слушаться, вникать потихоньку. Я после академии. Вот.

– М-да, – протянул Жарков. – Ну, садись. Чай-то будешь?

– Алексей, – протянул руку стажёр и достал коробку «Lipton». – С лимоном пойдёт? В пакетиках.

– Пойдёт, – одобрил Жарков.

Заварили. Стажёр аккуратно подносил ко рту чашку: лишь бы не нарушить уставную тишину. Гоша изучал новый материал, дав понять, что на разговоры не настроен, да и вообще – не особо рад.

– Георгий Фёдорыч, – пытался тот, – разрешите…

Поднял указательный палец: молчи и не мешай.

По факту никакого материала. Новоиспечённый наставник усердно рассматривал страницы личного дела вчерашнего курсанта.

– Значит, КМСник. Значит, бегаешь хорошо, – проговаривал Жарков, – ещё и отличник, награждён памятным знаком.

– Так точно, – подтверждал.

– Зря ты, Лёша, сюда.

– Никак нет, – возразил было, но Жарков не позволил:

– С твоими характеристиками не в ментовку надо. Шёл бы вон к прокурорским или в госбезопасность. У нас тут люди простые, самые обычные.

Посмотрел на молодого с известным сочувствием.

– Ничего тут хорошего нет. Иди, пока не поздно.

Стажёр никуда идти не собирался – и, набравшись смелости, предложил помощь. Может, опросить кого-то или что-нибудь там.

Лёха Степнов, будущий старший следователь, не верил своему счастью. Говорили, что Жарков лучший в отделе; по характеру – дерьмо, в работе – первый.

Невнятный служебный день. Уверенно колотил по клавиатуре. Жарков не мог сосредоточиться.

– Куришь?

– Нет.

– Кто бы сомневался.

– Надо – закурю, – ответил стажёр.

Как всегда без стука нырнул в кабинет какой-то очередной сотрудник.

– Здаров, – сказал с порога и тут же без объяснений вышел. Постучался, подождал, снова зашёл.

– Здравствуйте, – произнёс максимально серьёзно, обратившись к неизвестному, даже не к молодому – больше к его костюму и галстуку. – Проверка, да? Проверка? – шёпотом спросил, будто проверка бы не расслышала.

– Не паникуй. Знакомься с пополнением.

Обсуждали наверняка важные дела. Стажёр не очень понимал, о чём говорят его старшие товарищи.

«Граммеры сдали магазин. Скоростухи – больше, чем на гидре. Там – всё: шихи, клады, таблы».

К такой лексике полицейская академия не готовила. Лёха растерянно забродил по страницам Уголовного кодекса.

– Информацию надо проверить, – объяснил Жарков, – человек нужен, – и взглянул на стажёра.

– Я готов, если что. А что надо?

– В первую очередь надо переодеться. Свитер у тебя есть?

Свитер нашли в подсобке. Старый, вытянутый, с затяжками, на груди – прописная буква «Д», «Динамо».

– За кого болеешь?

– «Краснодар».

Пришёлся по размеру. Стажёр намекнул, что неплохо бы простирнуть. Жарков напомнил, что впереди не званый ужин, а полевой выход.

– Причёска ещё. Выбритый весь. А ботинки-то… снимай!

Подошли старые «адидасы», в которых Жарков иногда ходил на футбол. Протёртый нос, худая подошва.

– Так, значит. Ещё раз. Ты – кто?

– Я Лёха Старый. Пришёл от Дохлого.

«Нихрена не старый», – размышлял.

– Что нужно?

– Камень нужен. Камень – это гашиш.

– Пояснять не надо. Особо не нагнетай. Оперативная работа – это искусство.

– Я так-то на следователя учился, – заметил Лёха.

Не стали выяснять. Дело за малым: зайти, передать купюру, получить товар. Проверочная закупка, а дальше видно.

Пока ехали на точку, Жарков раза три повторил, что бояться не нужно, но бдительность не терять. Получится – хорошо, нет – ушёл спокойно.

– Я за тебя отвечаю. Савчук с меня спросит.

Стажёр не переживал. В академии рассказывали про такие вот операции, и вроде бы каждый через это проходил. Типичная служебная обязанность.

Проводил до места, ещё раз провёл инструктаж. Прикинул, стоит ли, нет… но уже приехали, уже обговорили, и ладно. Махнул рукой и на выдохе бросил: «Иди».

Минут через двадцать позвонили с городского. Жарков высокомерно обронил: «Слушаю», и тут же потянулся к замку зажигания.

– Состояние ухудшилось, ухудшается. Приезжайте, если можете.

Он ответил – конечно, может, какой разговор. Уже надавил на педаль сцепления. Сейчас, сейчас. До десяти буквально досчитаю. После считал до пятнадцати, ещё минуту, две, три… Подъезд сыто молчал, проглотив стажёра.

«Туда и обратно, – вслух произнёс, – ничего уж, наверное, не случится». Рванул по внутреннему двору, минуя предупреждающие знаки дорожного движения, судьбы, предчувствия.

Отец, сколько помнил Жарков, всегда готовился к смерти. Умру молодым, не доживу до сорока. Когда отметил пятьдесят – решил, что будет жить вечно, раз такое дело. В принципе любил жить, но не видел особой причины. Да, был сын, который вроде всегда крутился на расстоянии вытянутой руки и чуть что приезжал, разговаривал, помогал. А так – ничего особенного: с первой женой развёлся, вторая ушла сама, с третьей в брак не вступил, но виделся иногда, очень редко. Потом – пустота, пенсия, сбежавшие годы, новые болячки, и вот, пожалуйста, товарищ инсульт.

Жарков, пока ехал, представлял, как закрутятся ближайшие три дня, если всё-таки произойдёт сегодня. Уже обдумывал, есть ли знакомые ритуальщики, и всё такое. А поминки… надо же организовать.

Он сначала не пропустил пешехода, потом тронулся на уверенный красный. Сигналили. Тяжёлые морды кричали что-то максимально откровенное.

«Мог бы подождать, – думал, – приспичило именно сейчас».

Мысли эти Жаркову не нравились. Стало обидно за отца, за себя и за стажёра. Крикнул по слогам «су-ка», но вселенная не услышала и потому, наверное, не обиделась.

Отца срочно перевели в реанимацию, и Жарков опять не успел хоть краем глаза, хоть минуту, хоть сколько-нибудь там. Зачем тогда звонили. Наверное, так положено. Может быть, о случившейся смерти легче говорить в лицо, чем по телефону.

Пытался остановить медсестру, но медсестра не остановилась. Упорхнула, приподняв руки. Улыбнулась, как могла, и всё тут. Пробовал заглянуть в палату – дверь закрыли изнутри. Хотел подняться к главврачу, передумал. Постоял, опустился на кушетку, ещё постоял. На первом этаже нашёл автомат с кофе. Выпил, захотел курить.

О чём он думал, зачем вспоминал. Когда Жарков только начинал работать, его забросили на неделю в пригородное село, где всегда было и тихо, и мирно, а потом случился масштабный ужас. Порезали две семьи, зацепок – никаких. Молодого опера закрепили на точку в местной церквушке, потому как имелось наивное предположение, что убийство произошло почти случайно, а виновник обязательно придет на исповедь. И вот днями и ночами Жарков крутился внутри, рассматривал иконы, роспись потолка и стен, – и надеялся, что убийца мудрее великозвёздных руководителей и не будет искать прощения.

– Я боюсь, – признался Жарков, а батюшка ответил:

– Все боятся.

Наверное, стоило сказать, что страх – это грех, и бояться ни в коем случае не нужно, лучше довериться Богу. Но каждый предпочитал говорить правду.

Что-то ещё происходило в этой церкви, но Жарков не помнил. Точнее, помнил, но не хотел задумываться: отголоски чуда, присутствие того или этого, необъяснимое и ладное. Убийца не появился. Его нашли потом мёртвым, собрали наверняка важные доказательства. Жарков не вникал, и забыл почти о той первой неделе, и не думал, что придётся вспоминать.

Но вот сейчас – пришлось. Совершенно к месту дрогнули колокола, и Жарков тоже дрогнул. Понёсся тёплый пряный ветер, распуская аромат ванили, какой встречается в уютных домах только, может, в пасхальную неделю, но почему-то и сегодня случился, проступил, и стало хорошо, хотя ничего хорошего быть не могло, не должно было, по крайней мере.

Телефон вибрировал в кармане. Жарков стоял у больничного цоколя, ни о чём не думая. Потом всё-таки осознал, что отключился, пришёл в себя и ответил на звонок.

– Георгий Фёдорович… – разрывался стажёр, – Георгий Фёдорович…

Колокола перестали, и всё пошло своим чередом.

На вечерней планёрке начальник спросил, почему не явился стажёр.

– Он, это… – замялся Жарков, – поехал разносить повестки. Я поручил там…

– Завтра пусть зайдёт, – потребовал Савчук.

Работал с информатором – местным алкоголиком с тяжёлой седой бородой. Открыл форточку, но ветер не справился со стойким запахом конченой жизни. Мужик неприятно икал и просил сто рублей.

– На фанфурик.

Спустился в дежурную часть, получил оружие.

– На задержание, что ли?

Ехал тоже в тишине. Потом не выдержал и разорался:

– А думать надо! Нашёл кого отправлять!

Помялся на лестничной площадке. Закрытая дверь пыталась сбить с толку.

«Пальнулся пацан, известное дело».

Сначала наведался в панельную пятиэтажку, где в одной из квартир недавно возрос очередной притон. Встретил худющий старик. Жарков к нему обратился по имени, потребовал информацию, но старик, который вовсе не был стариком, а просто преждевременно кончился, ничего не сказал, и Гоша пнул его сильно – тот грохнулся и застонал «ай, ай».

После работал в ночлежке на окраине. Там за полсотни рублей коротали ноябрьские ночи уличные колдыри, любители чего угодно: краски, лака, строительного клея, но, хоть ужрись, отвечали «не знаю», то есть так – «не наю, не наю», и хотелось каждому разбить жалкое пропитое лицо.

Бей – перебей, не найти было Лёху ни живым, ни мёртвым.

Голова его тяжело клонилась. Малиновые, фиолетовые, чёрные – всеми цветами переливалось лицо, кровоподтёки сияли под глазами, с обидой таращился в сторону сломанный нос. Хорошо – дышал, несмотря на пробитый грудак; и не понимал: ну, разве так можно – оставаться живым, когда тебя убивают.

Сидел в какой-то другой уже квартире. Руки сжимал металлический трос, пришпоренный узлом к батарее. Ватное отёкшее тело.

Зашумел, заколотил подошвами «адидасов», одной, второй. Понеслась кровь, закололо тут и там, везде. Кое-как потянулся. Уже темно, уже, наверное, самая настоящая ночь, а сколько времени прошло, да кто же знает.

…Он помнил примерно всё. По крайней мере, так ему казалось. Как прошёл в квартиру, точнее, его завели, взяв за руки. Как представился. И вроде бы первые сколько-то минут достойно развивал сценарий – а потом внезапный сюжетный ход, вопросы, которых не было в списке. Так и пришлось молотить, что вздумается, а после – терпеть, сколько можется.

Где же прокололся? То ли слово какое-то вставил неуместное или слишком правильное, то ли перепутал гашиш с каннабинолом, и разлилось молочко конопли, и поскользнулся на ровном месте. А, может, Лёху Старого никто не знал, или откинулся тот, или сидел где-нибудь на «семёрке», и не мог стажёр-отличник справиться с задачей повышенной сложности, где звёздочка над цифрой уже не просто символ, а живая офицерская звезда.

«Ты – мент, – вспомнил Лёха, – кранты тебе».

И он бы мог, конечно, возразить, поскольку до настоящего мента ему, как минимум, ещё предстояло пройти стажировку, как максимум – выжить. Скорее всего, он пытался хоть как-то убедить, что не имеет отношения к этим «мусорам», а всего-навсего хочет взять «вес», и вот, пожалуйста, деньги, пятитысячная купюра (от которой не осталось ничего в какие-то считанные секунды, разорвали на кусочки).

Ему сейчас было везде одинаково больно, абсолютно весь он представлял цельную боль – и потому не мог ни соображать, ни пытаться подумать, как выбраться отсюда (ведь как-то можно, в конце концов).

Заговорил дверной замок. Раз и два, а потом ещё один – верхний: раз, и два, и три, кто-то зашёл, и, не разуваясь, дальше двинулся.

Раз-два, раз-два. Почти армейской поступью таранил пол тяжёлый шаг. Лёха увидел и вспомнил опять – да, тот самый, кто бил больше остальных.

И возразить не смог, и хотя бы корпусом повести, да что угодно – лишь бы этот не позволил, не смог, перестал, оставил, отпустил. Опять ударил – да так сильно… Казалось, сильнее быть не может, – а вышло, что предела нет. Лёха снова потерялся.

Он себя видел на огромном чистом плацу. Трубил самый настоящий и самый живой оркестр: бородатый трубач и добрый барабанщик, а за ними возвышался главный корпус его родной полицейской академии. Там из окон за Лёхой наблюдал всякий и каждый, курсанты и офицеры, сержанты и генералы, и кричали – иди, иди, иди. Он скомандовал сам себе: «Прямо!», наклонив корпус, зашагал строевым, разбивая асфальт в горячее крошево. На центровой разметке, когда торжественный марш прекратился и вдруг заиграл российский гимн, Лёха поднял ногу, занёс вторую, и не стало асфальта, и растворился плац. Он понял, что летит, и воздух стал единственной опорой. Так ему было замечательно и свободно, и единственное, о чём думал, – не вылететь бы за пределы колючей проволоки, ограждающей ведомственное учебное заведение от мирной гражданской жизни.

А потом разлилась темнота, и Лёха упал, и лежал до самого утра. Только одни колокола вторили: живой, живой, поднимайся.

Не стоило заходить в церковь пьяным. Залил неудачу в надежде, что, может, легче станет. Долго не давало по шарам, потом ударило всё-таки, и понеслось.

– Да всё будет хорошо, – говорил вслух. – Найду. И отец поправится.

Приветливо хлюпали лужи. Дождь моросил, смывал усталость, и пахло нежной землёй, пропитанной влагой.

– А свитер-то, – ронял Жарков, – свитер динамовский, это моего отца свитер! А теперь мне какая разница. Никакой.

Он стоял у самого входа и не знал, можно ли пройти внутрь. А кто бы ему запретил. Кто сейчас мог возразить. Шагнул – и опять остановился. Свечи мирно стояли, как солдатики в сомкнутом строю, и огонь ласкал их одинаковые головы.

С кем он говорил сейчас, пьяный-пьяный Жарков? Может, с тем пацаном, который не смог найти себя в гражданской жизни. Или с тем принципиальным лейтенантом, который верил когда-то в справедливость. Или с собой – настоящим, с кем говорить не имело смысла, потому как ни одно слово не может ничего в принципе.

– Господи, господи, господи, – сказал.

Он стоял перед какой-то наверняка чудотворной иконой, с которой строго смотрел наверняка всемогущий и всезнающий, всеобъемлющий и какой-нибудь ещё, но Жарков не знал ровным счётом ни одной молитвы – и потому сказал, как умел, как его никто никогда не учил, но как разговаривал каждый день, в таком вот невозмутимом и многозначном тоне:

– Да сделай что-нибудь, хоть что!

Никто его не остановил, он подошёл к свечкам и, набрав воздуха, дунул сильно-сильно, как пытаются затушить свечи на праздничном торте в надежде, что желание исполнится.

Потом плакал вроде бы, и до утра сидел в рабочем кабинете. Никто не отвлекал.

Утром Савчук собрал планёрку – и мимоходом, невзначай, второпях и как бы между слов обмолвился, что в январе планируется командировка на Северный Кавказ. Неприятно зазвучала смущённая вынужденная тишина.

– Жарков, – вспомнил начальник, – а где твой стажёр? Пусть зайдёт после планёрки.

Кивнул, принял: зайдёт обязательно.

Он вернулся в кабинет и слов подобрать не смог. Никто бы не смог.

Стажёр не поднял головы, не поздоровался, не подорвался, не подскочил. Не спеша листал дело и что-то выписывал осторожно и внимательно в свой толстый новенький блокнот.

Жарков сел напротив, достал две чашки, заварил чай. Монотонно оседал сахар, тянулся ко дну.

– Тебя Савчук вызывает, – сказал и разглядел, наконец, его синее, с проблесками жёлтого, лицо. – Не ходи, я придумаю.

Они молчали пока что, но знали, что разговор завяжется, разовьётся, и станет полегче. А сейчас – ничего. Тихо, тихо, тихо.

Жарков теперь ждал, когда ему позвонят из больницы и скажут: «Георгий Фёдорович? Плохие новости. Ваш отец…» Не стал вспоминать и тем более рассказывать – себе даже, что там, в церкви, когда задувал совсем не праздничные свечи, то между отцом и стажёром выбрал несчастного Лёху, которому не пойми за что пришлось… И зачем выбирал? Словно кто-то предоставил необходимость выбора, словно обязательно было нужно выбирать, а не просить сразу за двоих.

Не вспоминал, не думал, не говорил. Стажёр тоже не распинался.

– Лёх, – позвал его Жарков, – будешь курить?

Долго дышали в окно. И надышаться не могли.

Сердце Чечни

Пиво им не продали. Сказали, купить можно только утром. С девяти до десяти.

Жарков взял минералку, потому что в поезде – пили, и теперь похмелье, все дела. Степнов попросил «бомж-пакет» – лапшу быстрого приготовления.

Они выбрали скромную гостиницу между проспектами Путина и Кадырова. Молодой человек со жгучей плотной бородой не очень приветливо передал ключ.

– Номер на двоих?

– На двоих, – подтвердил Жарков.

Администратор многозначительно хмыкнул и попросил расписаться в бумагах: с порядком проживания и пользования общим имуществом ознакомлены.

– Курить можно? – спросил Степнов.

– Во дворе, – ответил чеченец, – здесь написано.

Скромная комнатка на втором этаже. Хорошо, хоть кровать не общая. Им выдали по триста рублей на сутки – ешь не хочу, и две тысячи на проживание. Командировка. Крутись как знаешь.

– Всё равно бухать нельзя, – Степнов искал плюсы, – проживём.

– Предлагаю по-быстрому. Туда-сюда – и домой. Проедем, найдём. Здесь он, точно.

Грозный жил неспешной жизнью. Разве что шумели дороги. Резвые «тазы» гнали на красный, опережая чёрные «камрюхи» и белые «крузаки».

Они встали у «Сердца Чечни». Мечеть щедро заглатывала всех и каждого: правоверных и не очень, туристов и местных.

Не пошли. Топтались рядом. Не знали, куда и что.

– Салам алейкум, – сказал один. Потом повторил другой и третий.

– Малку сала, – неразборчиво ответил Жарков, словно мог, понимал, умел говорить на чужом и страшном языке.

В полдень имам благодарил Всевышнего Аллаха за мир, стабильность и благоденствие в Чечне.

«Бисмилляхи Рахмани Рахим», – слышалось отовсюду.

Выяснили, что нужно сесть на «сто первый», а там пешком. С площади «Минутка» уходили автобусы. Нашли свой, расплатились сразу. Жарков хотел занять свободное место, но Степнов шепнул: «Не надо» – и указал на женщин, вползающих внутрь.

Женщины шумели. Стали тише, когда заметили их – чужаков: светлых, выбритых, обычных. Степнов указал на сидение возле окна, и одна, молодая, сразу села. Остальные, чуть старше, разбрелись поочерёдно. Потом зашли местные мужчины, и снова поднялся живой насыщенный разговор.

Молодая прятала взгляд. Тёмный платок покрывал голову и шею, а лицо светилось розовым. Жарков смотрел и смотрел, без стеснения. Степнов толкнул его, девушка заметила, и розовый стал красным.

Вышли на пятой где-то остановке. Спросили водителя, здесь или нет. Старый чеченец с седым щетинистым подбородком кивнул и произнёс на весь автобус: «Улица Даудова».

– Летом здесь, наверное, лучше.

Ветер раздувал свежую морось, серое небо готовилось к дождю, блестел чёрный январский асфальт.

Совсем другой Грозный – стоило лишь покинуть центр. Советские пятиэтажки, тупиковые дворы, ларёчки с вывеской «Шаурма Халяль». У дороги бегала ребятня. Мальчики с оружием: две дощечки, наскоро прибитые, – вот и весь калашников.

– Акрам! Умар! – кричал самый мелкий.

Жаркову послышалось «Аллаху Акбар», он обернулся.

Мальчонка расстрелял его криками «дыщ, ты-би-дыщ». Подошёл Степнов, перекуривший по-быстрому за гаражным боксом. Выстрелы прекратились.

– Двадцать третий дом? – спросил Жарков.

– Угу, – ответил мальчик и убежал к своим.

Постояли в подъезде, прислушались. Первый этаж.

– Что думаешь?

Степнов постучался. Кажется, постучались в ответ. Протопали по кафельному полу.

– Здравствуйте, – произнёс Жарков, и девушка, не отпуская дверной ручки, кивнула тихонечко и осторожно.

Показали удостоверения. Спросили: дома ли Аслан?

– Аслан здесь не живёт, – уверенно сказала хозяйка.

Она стояла без платка перед чужими мужчинами и знала, что Аллах обязательно её накажет, но всё равно разрешила пройти.

– Я не знаю, – ответила на вопрос, где может находиться её муж, – хотите чаю?

Степнов отказался, а Жарков согласился.

– Хватит на всех. Пожалуйста, не стесняйтесь, – попросила и, отвернувшись, одним движением покрыла голову плотной лиловой тканью.

Приятно пахло. Заварка из сухофруктов и домашние рогалики с вареньем. Жарков расслабленно прижался к стене. Степнов на привычном взводе сидел на табуретке и прислушивался к любым сторонним шорохам.

– Вы одна? – спросил.

– Да, – улыбнулась, – мальчики на улице с самого утра.

Мальчики стреляли в них из игрушечных автоматов – но, казалось, прямо сейчас появится самый старший, уставит настоящий прицел и выстрелит.

– Извините, а где у вас?.. – не договорил Степнов.

– Прямо по коридору, – поняла девушка.

Он неспешно мыл руки, потом выглянул в прихожую. Две комнаты, туда и сюда. Одна просматривалась, вторая – нет. Дёрнул – закрыта изнутри.

«Аслан, – прошептал, – мы тут, прекращай».

Не прекратилось, не началось. Гул разговора прилетал с кухни. Вернулся, но к чаю не притронулся.

Девушка рассказывала, что официального брака между ними нет. Сделали «никах» в мечети.

– Никак, – повторил коряво Жарков.

– Я же не знала, что получится именно так. Аслан – хороший парень и добрый муж, но бывает всякое, никто не застрахован.

Ни разу не посмотрела на ребят. Сторонилась, извивалась: то кипяток добавит, то заглянет в холодильник. Молодая и красивая, верная жена.

– А что он опять натворил? Я надеюсь, никого не…

– Нет, – опередил Жарков, – ничего серьёзного.

Переглянулись – лучше не рассказывать. Жарков кивнул – что там, чисто или нет? Степнов неуверенно пожал плечами.

– Значит, не видели уже месяц.

– А то и больше. Два или три, – отвечала хозяйка и копошилась, копошилась. После зацепила через окно кусочек двора и закричала в форточку на чеченском. Детский писклявый голосок надрывно объяснялся.

– Извините, – сказала, – нужно кормить детей.

Поняли, что пора. Долго обувались, прежде чем Степнов спросил, что там, в той вон комнате.

– В той комнате? – переспросила, будто не расслышала. – А! – махнула. – Да там…

Она потянулась и вроде бы хотела открыть дверь, но вбежали в квартиру дети с дощечками в руках. Визгливо заполнили коридор. Один забыл снять кроссовки, и мать загремела на Умара или Акрама, не разберёшь.

Степнов сказал, что комнату придётся осмотреть.

– Хотите вы или нет.

– Да, конечно, – растерялась девушка и поправила платок.

Старший сын что-то проговорил, но мать отмахнулась.

– А где ваш папка?

Младший отвернулся. Второй смотрел уверенно, задрав подбородок и сжав кулаки.

Зазвенела ключом. Низко просвистел ветер. Ворвался удар сквозняка. Дети вбежали в комнату, следом залетел Жарков и выкрикнул: «Ушёл!»

Степнов рванул из квартиры.

«Ушёл! – прокричал опять. – Ты хоть понимаешь? Ты понимаешь хоть?»

Слов не подобрал, хотел выругаться, но дети… уже не дети – настоящие воины. Обступили мать оборонительным валом, горным хребтом. Она держалась нерушимо и плакала.

– Уходите, – просила, – я больше не могу.

– Твой муж, слышишь, – не мог успокоиться Жарков, – твой правоверный Аслан, твой настоящий мусульманин…

Ему бы прекратить и бежать вслед, но знал, что не догонят. Ушёл, упорхнул безвозвратно.

– Аллах тебя покарает, – выдал и сам не понял, откуда понабрался таких выражений.

Они шли и не знали, куда идут. Чистые тротуары вели к магазинчикам и сувенирным лавкам. Напротив приветливо играла народная музыка.

«Нохчи чьо», – прочитал Жарков название кафешки.

– Зайдём?

Они заняли свободный столик и заказали жижиг-галнаш, о котором ещё в родном отделе им рассказал начальник. Для чеченцев, говорил тот, ничего не бывает вкуснее.

«Чтобы есть жижиг-галнаш, нужно думать как жижиг или галнаш, – смеялся полковник, – вы поймёте».

Они, кажется, поняли сразу. Принесли обычные галушки с мясом в трёх больших тарелках. Отварное мясо, бульон и растёртый с солью чеснок. Степнов недовольно разжёвывал тягучую баранину.

– Вкусно? – хохотнул Жарков и отодвинул приборы, прежде проглотив пару галушек.

Вокруг стояли чечены. В очереди и рядом с ней, у входа и выхода. Каждый из них наблюдал, как двое русских обращаются с их священным галнашем. Встань из-за стола, оставь недоеденным – соверши преступление.

Попросили пакет и сложили внутрь содержимое всех трёх тарелок. Уходили, как предатели, и в спину им что-то шептали.

– Домой надо, – сказал Жарков, – хватит, нечего тут делать.

– Доложим как есть, – поддержал Степнов, – пусть другие разбираются. Мы люди простые, нам кражи да грабежи раскрывать.

Они помолчали и согласились, что работать на чужой земле тяжело.

– Но мы почти смогли, – сказал Степнов.

Интернет ловил только в гостинице, возвращаться не хотели. Пешком добрались до центра, где к вечеру перекрыли движение – и прежний проспект стал оживлённой пешеходной улицей.

В каждом встречном видели Аслана – и могли бы, наверное, задержать любого, но повсюду ходил местный патруль: высокие, здоровенные чечены – гордость республики. Они шли степенно и гордо несли самих себя. Вроде: посмотрите, какие мы – настоящие служители закона. Их уважали, к ним подходили, благодарили и улыбались. Мирная жизнь в спокойном городе.

Наконец, добрались до «Сердца Чечни».

Ботинки оставили на коврике перед входом. По образу и подобию. Поздоровались, точнее, ответили на дружественный «салам» скромным кивком.

Пожались нелепо внутри, прошлись по мягким просторным коврам.

– Фотографировать можно? – спросил Жарков чеченца.

Тот зашевелил отчётливо губами – не мешай мне думать, то есть молиться.

Не мешай никому жить, Жарков, живи лучше сам.

Изливался широкой волной голос. Присели на корточки. Убедились, что можно, и опустились ниже.

Так устали, что Степнов почти заснул, блаженно прикрыл глаза. В этой полудрёме стало хорошо и понятно, единственная мысль обратилась в просьбу к кому-то тому, и он проговорил: «Пусть всё будет хорошо». Домой захотелось ещё сильнее.

Гоша ни с кем таким не говорил. Лишь пытался определить высоту уходящего купола. Рядом прошёл толстый хвостатый кот, и всё иное перестало волновать оперативника.

В гостиницу вернулись к ночи. Администратор насторожился, но ничего не сказал.

– Как думаешь, есть на свете Бог?

Степнов разбирал свою кровать, взбивал подушку, натягивал простынь.

– Не знаю, мне как-то…

– Я вот думаю, что есть, – признался, и хотел перевести разговор, чтобы не выдать свои сокровенные убеждения, – но Жарков всё равно не слушал. Он пытался ввести пароль от wi-fi, страницы не грузились. Спустился на ресепшен, объяснил ситуацию, но чеченец развёл руками. Ничего не знаю, ничем помочь не могу.

Вернулся в номер.

– Его задержали, – сказал Степнов, – на Яндексе в топе.

Живее всех живых, возродился wi-fi, прилетела новость, и спать расхотелось.

Экраны смартфонов горели в темноте. Прозревал свет надежды, крепла невинная ночь. Жарков вдруг вспомнил о жене: своей, потом о жене Аслана, трёх мальчишках с дощечками-автоматами. Зря он так резко сказал. Откуда ему знать про гнев Аллаха.

– Я хочу перед ней извиниться, – сказал Жарков, – рано пока уезжать.

Степнов долго не отвечал, старался уснуть, а потом ответил:

– Хорошо, только надо завтра успеть за пивом.

Мирный житель

– Я не виноват, – кричал Жарков. – Я-не-виноват!

Двое мужчин в высоких драповых пальто – стоило выйти из подъезда – сопроводили в машину, мирно похрапывающую на тротуаре. Не рассмотрел ни лиц, ни марку автомобиля не запомнил, и даже сопротивления не оказал. Сел на заднее сиденье и молча наблюдал за улицей сквозь тонированное окно. Улица бежала, спасалась, и внешний шум шептал: и ты спасайся. Но Гоша ничего, конечно, не слышал.

Приехали относительно быстро. Его опять проводили – по цокольной лестнице в неприметный подвал. Дверь открыл киношный возрастной карлик в белом пиджаке. Пахло душным, скорее всего, дорогим парфюмом, разливалась немая электронная музыка, и приглушённый свет, исходящий от зеркального потолка, разбивался о пол розовым и синим. Он положил телефон в пластиковую ёмкость и сказал: «Здравствуйте».

– Добро пожаловать, – ответила девушка, и Гоша сразу понял: это с ней он разговаривал по телефону.

Стояла она в длинном вечернем платье с разрезом: длинные-длинные ноги, бесконечные просто, стройные каблуки. Охотно передал толстый конверт с деньгами и умышленно коснулся её ладони. Поинтересовался: может, они выпьют кофе или чего-нибудь там? Но девушка воздушно провела рукой, указывая на проход в зал.

В банке ему одобрили кредит – под большой процент, но он планировал погасить долг уже завтра, потому как вечером вполне мог стать миллионером.

Милиционером-то стал давно, а вот жить богато – никогда не жил.

«У меня вообще-то семья: надо теперь стараться».

Никак по-другому: работу потерял, а жить надо, будь добр – прокорми.

Предложили сыграть по-крупному: добро должно победить. Должно так должно.

Охотно примерял роль убийцы. Никто бы не смог распознать в спокойном и рассудительном оперативнике настоящего злодея.

Позвонил и договорился на вечер воскресенья. Собирались только раз в сезон.

– Сами понимаете, – говорила девушка с высоким, слегка дрожащим голоском, – организация, процедуры, потом уборка, вся эта грязная работа…

Прислали сообщение с деталями и условиями: наличный взнос, полная конфиденциальность, никаких вопросов, личная ответственность, отсутствие дальнейших претензий и судебных споров. Гоша особо не вчитывался – какие могут быть споры. Он только сбросил свой адрес, и в пять вечера за ним приехали.

Занял кресло, растерянно кивнул всем и каждому. Мужчины в строгих пиджаках, женщины – в длиннющих платьях с блёстками и стразами, и он – простой оперативник в старом свитерке с высокой горловиной и ношенных второй год джинсах. Смиренно таращились в пол, как, бывало, таращился Гоша в приёмной у начальника, и тишина кромешная, жадная до мелочи, стояла и зрела.

Хотел бросить неуместную шутку, чтобы как-то хоть растревожить всеобщий нервяк, – но свет опять заиграл, а потом стих, и стало неприятно темно, пока не смирился глаз с наступившей ночью.

Ровный, почти офицерский голос приветствовал и разъяснял правила. Ничего нового Гоша не услышал. Не слушал. Изучал каждого, пока те представлялись и рассказывали о себе.

Первый работал учителем физкультуры и занимался горными лыжами. Вторая или третья четырежды была замужем. Пятый и шестой учились на одном курсе физмата. Остальные призывали к разумной логике, потому как ставки слишком высоки, чтобы руководствоваться доброй волей или, хуже того, интуицией, которая, как правило, всегда обманывает. Гоша же лишь немногословно сказал, что обязательно вернётся в следующий раз, если вдруг по каким-то причинам останется сегодня без главного приза. Участники засмеялись. Ведущий поблагодарил за чувство юмора, кто-то признался, что завидует такому оптимизму перед началом игры, а Жарков ничего больше не сказал.

Так даже лучше.

Комната совсем утонула в чёрном. Ведущий попросил нацепить на глаза повязки, будто можно было хоть что-то рассмотреть. Гоша послушно выполнил указание и сидел, не двигаясь, минуту или две.

Почти не раздумывая, указал на физкультурника. Самый обычный мужик, ничего плохого не сделал. Просто Жарков не сдал последний зачёт по боевым приёмам, и решил – ну, может быть, косвенно – отомстить представителю спортивного братства.

Неминуемо проступил толстый свет.

Жарков заметил, как вжались в кресла игроки. Физкультурник, словно чувствовал беду, так напрягся, что на лице его раздольно заиграл нервный тик.

Проревела дверь, и в зал прошёл карлик. Гоша сперва заметил, как волочатся по полу края длинных, сшитых не по размеру брюк, и только потом обнаружил в маленьких руках автомат Калашникова. Карлик встал по центру, чтобы каждый участник был на одинаковом от него расстоянии, передёрнул затвор, развернулся и, устремив прицел, произвёл три последовательных выстрела в учителя физкультуры.

Шибанула кровь, пролился запах живого тела, зарыдала девушка в красном, и девушка в зелёном тоже захныкала, мужчины отвернулись, а Гоша просто охренел; хотел, наверное, закричать или броситься на карлика, но наступил паралич, и в камень сжалось сердце.

Двое мужчин в пальто положили физкультурника на носилки и унесли его за пределы комнаты. Карлик посмотрел куда-то в потолок – где, скорее всего, прятался невидимый кто-то: ведущий или ведомый, – улыбнулся громадными лошадиными зубами и, ковыляя и прихрамывая, протопал обратно и скрылся до следующего утра.

Может быть, не стоило просыпаться. Полежать ещё какое-то время с закрытыми глазами, остаться там – за пределами короткометражки, стоящей на повторе уже десять лет, которые майор Жарков проживал с чувством долга и жаждой к переменам. Почему-то именно сегодня, в эту очередную зиму, этим декабрьским утром так легко продувал ветер в открытую форточку, так заигрывал с занавеской и пускал почти сказочный, лавандовый запах, что Гоша всё-таки сдался и решил встать немедленно.

Он сначала сидел неподвижно, смотрел какое-то время в пустоту. И только после церемониального отстранения себя от пространства и пространства от себя, в момент, когда бессмысленно было уже сидеть, словно кто-то мог заметить его, растерянного, с голой задницей на краю двуспальной кровати, нервно натянул трусы и вроде бы окончательно проснулся.

Надо было непременно куда-то бежать, куда-то двигаться. Но никуда Жарков не двинулся. Потолок смотрел на него и улыбался, то есть улыбался, конечно, сам Гоша, а не потолок, но если, предположим, потолок мог бы улыбаться – наверняка бы улыбнулся. Всякий раз по утрам приходила Жаркову какая-то навязчивая мысль, всегда безумная, и преследовала вплоть до первой чашки кофе.

Прежде чем отсидеть положенные пять или десять минут, Жарков как-то не очень приятно зевнул, хватив воздуха больше, чем ожидал, и, увидев то, что находилось перед ним: и тут, и там, и над, и под, – так и остался сидеть с открытым ртом, не смея больше ни дышать, ни двигаться, ни думать.

Он сначала решил, что не проснулся. Так бывает, даже если открыл глаза и вроде бы шагнул в несовершенство очередного утра, что ещё витаешь в невесомых переулках, где всегда хорошо. А ведь сейчас так стало хорошо, так невозможно хорошо, так в общем… он даже почувствовал неуместное возбуждение, мякоть в ногах и колики под сердцем (а ведь было, было сердце), глядя, как здоровая бесформенная глыба американских денег возвышается над ним, дотягиваясь до самого потолка.

Залез под одеяло, укрывшись им с головой, и боялся выглянуть даже, сам не понимая, чего боится: того, что деньги останутся, или исчезнут так же внезапно и непонятно, как появились. Наконец, когда стало невыносимо жарко, он вытащил сперва нос, потом подбородок и всю голову, скинул одеяло и задышал часто-часто, как в моменты первой страсти в отношениях с новой женщиной. Но возникшее чувство, конечно, не могло сравниться ни с чувством влечения, ни с послевкусием любой вообще близости, ни даже с забытым состоянием кайфа после второй или третьей затяжки самокрутки, набитой сухой кубанской травой.

Он боялся приблизиться к деньгам. Их, казалось, стало ещё больше за то время, пока Жарков прятался в одеяльной тиши. Неуклюже валялись на полу, липли, как вялые мухи, к стенам, даже к нему самому – бедному прежде майору – прижимались. Легко, естественно, по-братски. Он вдруг понял, что всё пошло не так, что нарушена система, когда высокий лоб Бенджамина Франклина приятно погладил его где-то в области паха. Стодолларовая зелень могла стать ему одеждой, фиговый лист прикрыл бы от стыда перед всем несовершенством мира.

Жена была бы довольна.

Сколько было этих денег… Проще определить, сколько не было. Казалось, заполонили всю спальню, и кружили-кружили от лёгкого ветерка, и пахли васильковым полем, чисто и непорочно.

Всё ему стало безразличным. Сам даже, казалось, не ощущал себя больше как отдельную единицу, как живого человека. Потом опять заглянул в спальню, не решаясь зайти. Деньги жили собственной жизнью, о которой майор не мог знать, да и знать не хотел.

Стукнула оконная рама, будто воздушный кулак ударил по стеклу. Закашлял ветер, и вздыбилась опять старая занавеска. Жарков почувствовал свежесть, будто ветер вовсе не ветром был, а непонятно кем, кто говорил с ним вот таким вот образом: через лёгкие постукивания о подоконник, шорох в полу, царапанье по шее. Ветер зашумел и замычал, а потом запел, и слушать его низкий голос стало невыносимо. Захлопнул раму и с силой повернул старую ручку. В контрастной тишине вдруг окаменел. Руки его задрожали.

И тогда он вспомнил.

– Я не виноват, – повторил, – честное слово, не виноват.

В дверь стучали. Кажется, давно уже стучали. Кажется, настолько давно, что помедли ещё – и дверь сломают. Улыбался, улыбался. Не открою, говорил, не открою.

Его отпустило. Но не отпустили. Чуть не сказал, что мент. Хорошо, не признался. Точно бы стал следующим.

– Да вы чего, ребята, вы чего? – кричал громко, а получалось почему-то тихо, и ребята не откликались. Ни один. Только сидящий по правую сторону молодой относительно мужчина в жилетке повернулся и сказал чуть слышно, а получилось более чем ясно:

– Успокойся, братан. Самое страшное – впереди.

Жарков послушно кивнул. Он бы сейчас на всё согласился. Душно стало. Рукава засучил. Потный свитер излучал живой телесный запах.

Живой.

Женщины скулили и просили прекратить. Не думали, что будет именно так. Особенно, ко-гда случился выстрел, и кровь… пожалуйста, просили, мы больше не хотим.

– Опыт показывает, – сказал кто-то, – если первым убивают мужчину, значит, убийца, скорее всего, женщина.

Скулить перестали.

– Нет, ни в коем случае, – запестрила девушка в зелёном, – я ни при чём.

– Пожалуйста, – взмолилась в красном, – только не меня.

Гоша кинул, что убийца, как правило, оправдывается первым.

– Либо всегда молчит, – добавил, уставившись на двух студентов с физмата.

– Я пытаюсь понять логику, – оправдался первый математик.

– Теория хаоса, – заметил второй, – гласит, что сложные системы зависимы от первоначальных условий.

– Ты имеешь в виду, что… – подхватил первый.

– Именно, – подтвердил второй, и никто не понял, о чём говорят студенты.

Все смотрели на возрастную женщину с аккуратной причёской: виски выбриты, чёлка до самого носа. Женщина часто, по-собачьи, дышала и, не выдержав больше, вдруг перестала и опустила голову к груди. Нос её в одно мгновение стал острым, а чёлка, показалось, седой.

– Вот именно, – подытожил один из математиков.

Снова появились мужчины в драповых пальто. Длинные и одинаковые, они стащили мёртвую на пол, взяли за руки (один за одну, второй за вторую) и вынесли туда, откуда пришли, откуда все пришли и куда не могли уйти сейчас. Когда открыли дверь, Жарков хотел броситься и спастись, но до сих происходящее казалось большой ошибкой, выдумкой, сном. И, как во сне, вырваться, ускориться, пошевелиться не получалось.

Тихо, тихо, тишина. Такой стала понятной, такой ощутимой, что можно было поднять руки (сдаюсь) и схватить её, в кулаки сжать и не отпускать, как единственную надежду, пока не просочится, не выльется, не превратится в очередной убийственный звук.

– Надо вызвать скорую, – проронила девушка в зелёном, а девушка в красном шепнула: «Не помогут».

– Не помогут, – подтвердил голос, видящий и слышащий – всё. – Я должен вас огорчить: убийца до сих пор на свободе.

Жарков следил за всем и каждым. Студенты не подавали признаков присутствия и монотонно смотрели в пол, будто там, на ровном плиточном покрытии, обнаружили спасительную формулу – и теперь могли решить это простое уравнение с одним неизвестным, и заявить уверенно, что убийца – он. Девушка в зелёном подняла руку, девушка в красном повторила, а шестой зашмыгал и достал носовой платок.

– Пожалуйста, – просила в зелёном, – а можно добровольно уйти?

– Да! Можно? – не сдавалась вторая.

– Увы, – прочеканил голос.

Затихли, поняли.

– Примером динамического хаоса может служить любое общество, – ожил задумчивый математик.

– Для хаоса важна чувствительность, – отметил второй студент, – чувствительность к начальным условиям.

– По-моему, нас пытаются заговорить, – предположил восьмой, и Жарков мысленно согласился. Он молчал и думал, что любое слово может быть использовано против него.

– Господа, – обратился ведущий, – время принимать решение. Пожалуйста, по порядку.

– Я думаю, это… это, я не знаю, я, честное слово, не знаю.

Следующая поддержала прежнюю и выбрала одного из студентов. Первый математик указал на второго, второй – на первого, его поддержал седьмой. Жарков молча кивнул.

Карлик выстрелил всего раз, и голова раскололась, как глиняный горшок с живой красной водой. Мужчины долго копошились, прежде чем смогли собрать остатки, возможно, гениального мозга. Поднялся запах, неприятный, но терпимый.

Жарков притворно выдал «блять».

– Вы снова убили не того.

– Так не должно быть, давайте прекратим, – по-настоящему плакали девушки.

Пятый смотрел в глаза Жаркову. Гоша считал взгляд, полный подозрения, и, решив обороняться, кинул дерзкое:

– Чего ты вылупился?

Единственный теперь математик всё ещё не мог смириться с уходом товарища. Он растерянно смотрел куда-то сквозь, пока снова не наступила ночь, и пришлось опять изображать вынужденный сон в ожидании возможной смерти.

Жарков спрятал руки в узких карманах. Он только теперь начал понимать, что за какой-то мимолётный час убил двоих, и даже больше. Может быть, не сам лично убил, – но чем отличается заказчик преступления от исполнителя?

Вспомнил, как убивал прежде. Приходилось же убивать. Впервые – при задержании, когда отстреливался и попал. Потом был Кавказ и выход, где закрывали «боевые». Тогда все стреляли, и он стрелял. И, наверное, убивал, потому что – все – друг друга убивали. И просто смерть, очень близкую, видел: умирали на глазах потерпевшие от телесников, передозные наркоманы умирали, случайные (почти как сейчас) без вины, не к месту, кем-то определённые, жители его не самого спокойного района.

А сейчас вот определял – он, будто наделил его кто-то особыми полномочиями. Словно стал тем, кто вправе решать, кому жить, кому не стоит – хватит, пожил, дай теперь другим нажиться.

«Я не виноват», – хотел произнести Гоша, но тогда бы всё закончилось его моментальной смертью.

А ему в принципе не только хотелось, но и нравилось жить. С женой помирился. Работать решил нормально, потому что труд, как известно, облагораживает. Он раньше людей защищал – а теперь убивал их, и сам не понял, как так вышло. Не в боевых условиях, не на службе, а в мирное время, в мразотном подвале. Он прямо вот-вот мог порешить очередного, очередную, очередных.

Очередь требовала смерти. Не голос ведущего, но внутренний и не менее убедительный, намекнул Жаркову: а что, если… если все они достойны смерти. Но неужели кто-то, пусть даже самый-самый, заслуживает такого ухода?

– Необходимо помнить, – настаивал голос, – если кто-то умышленно молчит, выбор всё равно состоится. В таком случае нас ждёт двойное убийство.

– Только не меня, умоляю, – шептала женщина.

Жарков осторожно вытащил из кармана руку. Решил: если выбирать, то всё-таки шестого. Приподнял локоть, выставил ладонь, но ведущий его опередил и обозначил:

– Вы отказались делать выбор.

Красивые мужчины и некрасивый карлик шли строевым шагом, едино ударяя подошвами и каблуками о прочный звучный пол. Они заняли центр, карлик нарушил ряд и сделал шаг вперёд. Жарков видел его красные бычьи глаза, белую сахарную кожу, толстые африканские губы. Карлик улыбался и, казалось, испытывал настоящее человеческое счастье, когда заряжал пистолет. Он занёс высоко руку, остановил движение и, прищурив левый глаз, устремил ПМ в Жаркова.

– Я не виноват, – сказал Гоша, но карлик всё равно выстрелил.

Жарков успел рассмотреть, как поочерёдно расстреляли женщину в красном и женщину в зелёном. Шестой бросился на карлика, но мужчины опередили, и того не стало. Математик даже не боролся – его убили последним.

Стучали в дверь. Тук-тук – билось сердце. Бац-бац – колотилось оно. Задёргали ручкой, ударили ногой.

На цыпочках подошёл. Так, наверное, поступали жулики, когда он сам приходил на обыск или задержание, когда брал и забирал – и не разбирался, за что и почему. Неслышно, не дыша, изгибаясь, одним глазком – в глазок рассмотрел.

Они. Трое. Мужчины-красавцы с цветами и уродливый карлик с вечной улыбкой. Красные розы с длинными зелёными стеблями, по четыре у каждого, и ещё один плотный мясистый бутон, прицепленный к белому пиджачному лацкану. Карлик поправил его и чихнул.

– Я не виноват, – сказал Жарков, и сам испугался: неужели вслух, неужели не шёпотом даже?

Карлик опять потянулся к дверной ручке, а мужчины стояли и не двигались, как две нерушимые колонны.

Бам-бам-бам – стучал крохотный сильный кулак.

Жарков вернулся в комнату и спрятался за стройной денежной горой.

«Не виноват», – повторил оперативник.

Его называли по-всякому. Родственники злодеев, которых он кольцевал, кричали (литературно) «Сука!» и добавляли (жизненно) «Сдохни!». Обиженные заявители, кому Жарков по разным причинам не мог помочь, с удовольствием (словно другого не ожидали) говорили: «Оборотень!», зачем-то растягивая первую «о». Потерпевшие, которым помочь удалось, незаслуженно бросали: «Ещё бы не помог! Мы платим налоги», будто сам Жарков никаких налогов не платил. Случайные прохожие могли проронить сквозь зубы «Мусор!», сквозь дворы – убежать, сквозь время – вернуться в отдел и выдать: «Спасите!». Не выдать – потребовать, потому что избили, ограбили, обманули, развели, а полиция должна приходить на помощь – незамедлительно и каждому.

– Мы законы знаем! Мы жаловаться будем!

Без повода и с причиной, и так по кругу: что только не слышал про себя Жарков.

Может, одни только жулики называли его по имени-отчеству, и не желали ничего такого.

«Георгий Фёдорович! Начальник! Сукой буду – не вру!»

Иногда он думал: почему так? Будто действительно творит произвол или, как выразилась активная девушка из штаба оппозиционной верхушки, «взрывает Россию изнутри». Она тыкала в его доброе лицо камерой телефона, сторонники кружили рядом и тоже снимали, как обычный полицейский пытается успокоить нарушающих порядок граждан.

– Ватник! – кричали одни.

– Полицай! – орали вторые.

– Убийца, – справедливо замечали третьи.

Четвёртые и пятые бросались чем придётся: мусором в мусора.

А может, действительно так. И впрямь – форменный бандит, а не хранитель права и порядка. Ведь зачем-то убил, ведь зачем-то снова допустил смерть одного и второго, и в себя тоже позволил выстрелить.

Снова протарабанили в дверь. Должно быть, красавцы взяли карлика под руки и монотонно колотили его большой и страшной головой о плотное покрытие.

Деньги сыпались с потолка, не выдерживая ни высоты, ни массы.

Откуда-то с пола Жарков схватил сигаретную пачку и выскочил, раздетый, на лоджию. Закурил, вдохнул, пропустил первую тягу. Он вытащил сигарету в окно, чтобы щелчком по фильтру стряхнуть пепел, но там – внизу – на голом асфальте обнаружил – их.

Они смотрели на него снизу вверх, а казалось – наоборот, свысока. Смотрели осуждающе, с ухмылкой: вот и попался, что теперь ты будешь делать. В толпе увидел женщину в красном и женщину в зелёном. Вертелись рядом друзья-математики: один рисовал на асфальте мелом цепочку цифр, второй топтался, проверял, высчитывал. Разминался физкультурник, молчал шестой – бывалый, и все молчали, а потом заговорили. Первый, третий, какой-то там…

– Я не виноват, – в который раз повторил Жарков, но его не слышали, и требовали расплаты.

Жарков докурил и пульнул сигарету. Она пролетела над вольной толпой и приземлилась у чьих-то сторонних ног. Крохотный горбатый старик поднял окурок и затянулся. Тогда несчастные один за другим бросились на старика, сорвали дырявую ушанку, разбили тяжёлый морщинистый нос, оторвали пуговицы с куртки.

– Отставить! – заорал Жарков.

Он рванул в комнату, хватил пачку, стянул резинку.

– Отставить, – повторил, и бросил в улицу деньги. Плотная пачка разлетелась по ветру. Закружились купюры, и глухая мелодия пролилась. Он хватил ещё одну, потом ещё и ещё. Только и успевал.

Так много было денег, что за какой-то час весь двор покрылся ими, как снегом, а потом и город впустил настоящую зиму, и стало светло. И в дверь перестали стучать.

Ударило в груди, он очнулся. Ба-бах! Задышал жадно-жадно, пока хватило воздуха. Плотный седой дым стоял твёрдым полотном. Не лилась, а сыпалась кровь твёрдой крупой. Он полз мимо мёртвых женщин и мужчин. Они стеклянно смотрели и не смели ничего сказать.

– Я согласна выпить чаю, – испуганно обронила девушка с высоким тонким голоском, когда Жарков, наконец, выбрался.

Пропущенные звонки от начальника, дежурной части, ребят. Ему надо было работать. Он отказался.

Начальник тыла

За несколько часов до Нового года пришёл в отдел заявитель. Обычный работяга с красным от мороза лицом. В меру трезвый. Здоровый такой.

– Обманули, – говорит, – деньги заплатил, а удовольствия – никакого.

Жарков недовольно принимал заявление. Дежурил он – в резервной группе, и собирался к полуночи быть дома.

– Я весь год пахал, – оправдывался мужик, – вот и решил хоть в праздник расслабиться, в город приехал. У нас в деревне-то бабы нормальные, и жена у меня – хорошая. А тут… да сам понимаешь, захотелось.

В последний месяц не без участия Жаркова удалось прикрыть два массажных салона, где приятное возвышалось над полезным. Но искоренить «квартиранток» – тех, кто работал в домашних условиях, – сотрудники не могли. Блатхаты размножались быстрее, чем успевали их обнаружить. Да и бороться с тем, что приносит радость, не совсем правильно.

– Да? – спросил Жарков.

– Да, – ответил заявитель, не разобрав, с чем согласился. На всё был готов, лишь бы вернули деньги. – Я ползарплаты, считай, потерял.

Открыл сохранённую страничку в телефоне. Стройная брюнеточка с третьим, наверное, размером. И спереди хороша, и сзади. Сзади – особенно. Жарков посоветовал картинку удалить, чтобы жена не обнаружила.

– Удалю-удалю, – ответил потерпевший, и всё глаз не сводил с экрана.

Несло от него крепким застоявшимся потом. Круглое широкое лицо с твёрдой угреватой россыпью, волосы растрёпаны: сальные, жёсткие, рыжие-рыжие.

– Ты особо не засматривайся, – бурчал.

Приехал, говорит, на адрес, позвонил. Стой, сказала, жди. А потом телефон отключила. Три часа прождал, замёрз.

– Ладно, – сказал Жарков, – придумаем.

Мужик продиктовал цифры. Гоша якобы старательно их набрал, и с намёком на лучшие формы заднего плана сохранил под именем «Начальник тыла».

Мог бы и не сохранять.

– Если нельзя, но хочется, то – можно, – выдал Жарков, и потерпевший опять согласился.

Поехали вместе, но Гоша сказал, что пойдёт один.

– Пока не вернусь – не высовывайся.

– Ага, – принял к исполнению.

Постучался, хотя смотрела на него кнопочка звонка.

Убедилась через глазок – Жарков.

Открыла.

– А ты чего?

– А ты – чего? – улыбнулся.

Аллочка подозрительно сузила глаза. Ладно, проходи.

– Квартиру вот новую сняла. Съехать пришлось. Разуваться – тут, – показала. – Куртку – сюда, вон там – душ.

– И номер сменила, – подметил.

– И номер.

Гоша мыться не собирался, но раз велено – значит, надо. Постоял недолго под водой, обвязался полотенцем и вышел.

Появилась без верха, в одних колготках и туфлях на высоком-высоком каблуке. Взяла его за руку и повела в комнату. И сказать ничего не успел. Упал на кровать, отдал себя всего и сам забрал, а дальше… дальше всё произошло и повторилось.

– Терпеть не могу ментов, – сказала.

Жарков не шелохнулся: ещё отходил.

– Но ты совершенно другой, – призналась Аллочка.

– В каком смысле?

Она шагала пальчиками по его груди.

– Ты… какой-то порядочный. Остальные ваши, – замолчала, придавая особое смысловое значение «вашим», то есть «его» коллегам, – они грубые и неопрятные. А ты красивый, ты хороший.

Жарков знал о себе чуть больше. Он знал, например, что может быть очень жестоким и, возможно, она – эта Аллочка – единственная, кто вообще за всю жизнь его так назвал.

– Знаешь, – сказал, – ты тоже хорошая.

Он другого слова не подобрал: словарный запас его не отличался масштабом, да и уличная служба не требовала серьёзных вдумчивых разговоров.

– Останешься?

– Не могу, – признался, – домой надо, с женой вроде как помирился.

Аллочка не возражала.

Гоша не смог предъявить за обиженного клиента.

Как было велено, тот ждал в машине. Стоило появиться – налетел с вопросами.

– Ну как? Получилось?

Гоша молча отдал собственные деньги. Потерпевший не нашёл ни слов благодарности, ни каких-либо других.

– Мошенница, да? – спросил.

– Угу, – пробубнил Гоша, – самая настоящая.

– Вот скотина, – обозначил, и Жарков хотел возразить, но стало это необязательным.

Доложил, что разобрался. Разрешили ехать домой, но быть на телефоне.

Жена спросила, почему так рано. Ничего ещё не готово. Салаты надо, и горячее.

– Сидел бы на своей работе, – недобро сказала она.

– Я, наоборот, старался… – не соврал Гоша.

– Ну и молодец. Иди вон, стол разложи. Сейчас свалишься, как всегда. А мне праздник не праздник с этой готовкой.

Гоша послушно вытащил стол-книжку, определив прямо по центру напротив телевизора. Он стоял, и смотрел, и думал: наверное, скатерть нужна. Хотел спросить, где эта скатерть, – но жена обязательно бы раскричалась. И так на взводе – новогоднюю суету не любила, не понимала, в чём смысл не спать полночи и наедаться как в последний раз. А насчёт алкоголя – один бокал шампанского, да и только. Жарков запасся дорогим вискарём, который ему по знакомству продали за полцены. Но не был уверен, что жена позволит опустошить бутылку хоть на треть.

– Банку открой, – крикнула с кухни.

Он обрадовался, что стал нужен, и с удовольствием шибанул по запаянной крышке.

– Осторожней, – причитала жена, – набрызгаешь мне. Руки ты помыл?

– Помыл-помыл. Скатерть у нас… есть?

– У нас – есть, – как и ожидалось, брякнула недовольно, – а у вас – не знаю.

Сказала взять в антресоли на второй полке.

Сложно только первые десять лет, думал Жарков. Почти как на службе, где в первые годы тоже приходилось нелегко. Срок семейной выслуги небольшой, дальше легче. Может быть, так у всех. Пусть лучше так.

– А Лиза где? – опомнился.

– «Лиза где»… – повторила жена. – В Москву поехали с классом, новогодние каникулы.

Вазочки с салатами спешно заполняли стол. Нарезки, бутерброды, какие-то финтифлюшки, утка вот-вот запечётся. Запах мандаринов разлетался по квартире, и жена вроде перестала бузить: всё успела, всё сделала, можно теперь и расслабиться.

Спросила, как на работе. Ответил – нормально. Будут ли выходные. Нет, не будут. Преступность выходных не знает.

Вспомнил, что с завтрашнего дня отстранён от службы. Решил не признаваться.

– А могли бы съездить куда-нибудь, – протянула мечтательно жена, – за город или вообще в Европу. Достала твоя работа, честное слово.

– Ну, хочешь, – пытался Жарков, – хочешь, езжай без меня. Деньги-то есть, возьми вон, откладывали.

– Хочу, – призналась, – но это… Да ну, блин.

Хотела сказать: это неправильно, семья, несмотря ни на что, должна оставаться семьёй, то есть, если куда-то и что-то – обязательно вместе. Ничего не сказала, только разрешила достать алкоголь и не ждать, пока великий и могучий обратится к ним с торжественной речью.

Выпили по третьему, наверное, бокалу, прежде чем пробили куранты и прогремел гимн. Ничего не загадывали.

– Ешь-ешь, – говорила совсем уж тепло, – салаты ешь, утка – скоро.

– Ага, – улыбался Гоша, и казалось ему, что в новом году всё действительно станет иначе.

Курил на кухне. Жена обычно запрещала, но сегодня – ладно, так и быть. Воздух, полный молодого январского ветра, хватал дым и выдыхал его в праздничную разноцветную улицу.

Услышал, как истерит телефон.

– Начальник тыла звонит, – сообщила жена, когда вернулся в комнату, – работа твоя любимая.

Он ответил и, услышав знакомый голос, отошёл. Сбавил громкость, отвернулся. Жена всё равно не следила. Служебные вопросы её мало интересовали.

– Да, Михалыч. Ага. Какие проблемы? Что значит? Убьёт, говорит? Жди!

Обозначил кратко: случилась беда. Район шумит, надо торопиться.

– Год новый, а ничего не меняется, – подтвердила супруга, – надолго?

– Нет, – замешкался, – не знаю, я быстро постараюсь.

– Да уж постарайся, – вздохнула, оценив нетронутый почти стол.

Уже в дороге понял, что сел за руль под градусом. Теперь-то не уволят, куда там.

Примчался к дому, где его по-настоящему ждали.

В подъезде басил тяжёлый мужицкий голос. Поднялся на последний этаж – и увидел, как обманутый сельчанин безнадёжно пытался достучаться до прекрасного.

– Забери! Хочешь, все деньги отдам? Только открой! У меня есть, я полгода копил… Открой, открой! – кричал тот, пока Жарков не хватил его за плечо.

– А? – обернулся мужик. – Ты!

– Я, – ответил Гоша. – Чего тут?

Пьянющий вдрызг, уже побитый.

– Её хочу! – ответил и ударил ногой в дверь, а потом плюхнулся прямо на грязный пол и расплакался. – Жена узнала, – изливался тот, – фотографию увидела, – захлёбывался в соплях, – фотографию-то не удалил, – вот и выгнала. Иди, говорит, и не возвращайся. Я и пошёл, выследил, а она не открывает. Шлюха!

– Пошли, – сказал Жарков, и опять взял за плечо.

– Куда ты меня? Куда? Только не в мусарню, я не пьяный.

Гоша вывел мужика на улицу. Не хотел, чтобы она слышала.

– Я тебя грохну сейчас, и мне ничего не будет.

Мужик зло харкнул и потопал по тяжёлому снегу.

Куда он шёл, пьяный, – Гошу не волновало. Наверное, стоило догнать, остановить, отвезти домой. Мало ли что могло случиться. Непременно что-то, да могло.

Думал, подниматься ли. Поднялся.

Они любили друг друга несколько раз подряд, пока Жарков не протрезвел окончательно – и понял, что всё-таки надо возвращаться. Всё хорошее приходит, когда не ждёшь, но заканчивается быстро.

На прощание сказала зачем-то, что обязательно бросит свою работу.

– Да ладно, – особо не задумываясь, ответил Гоша, – все должны где-то служить.

Ожидала услышать: «вот и правильно, давно пора», но Жарков сказал то, что сказал.

Он выезжал со двора – и заметил мужика. Тот сидел на ледяной скамейке и пил из горла водку.

– Ты мне скажи, – гудел, – я разве такой плохой? Как мне жить? Я жену только люблю, а это не считается. Ты скажи мне, товарищ полицейский, что теперь делать?

– Езжай домой, – ответил Жарков, – Новый год всё-таки.

Он вызвал ему такси, и сам тоже укатил.

Поднимался нехотя, через силу. На площадке – прежний треск убитого плафона. Сел на ступеньки и подняться не мог.

– Здарова, начальник, – раздалось и обожгло, – с Новым годом, что ли?

Родился Глазик с бутылкой шампанского.

– Бушь? – спросил и отошёл на несколько шагов, на безопасное, так сказать, расстояние.

Пили по очереди, не брезгуя, и сладкие пузырьки взрывались во рту.

– Щастья, здоровья, долгих лет, – перечислял неугомонно, – службы хорошей.

– Да какой там, – перебил Жарков, – ты чего не дома?

– Да я вот, – глотнул с душой, – уезжаю, нечего тут делать.

– А, – понял, – ну, счастливо.

Бутылки не стало, а прежнее – было.

– Меня однажды посадили ни за что, – болтал Глазик, – как будто виноват.

– Виноват, – и слушать не собирался Гоша.

– Так точно, – подорвался, – никак иначе. Но ты, начальник, – ни в чём. Никто не виноват, раз любит свою семью, и вообще – любит. Никто, если хочет, чтобы всё было правильно.

Жора не слушал. Закрыв глаза, он видел большое солнце, зелёную камуфляжную траву, красный полицейский сигнал, и что-то ещё видел, но запомнить не мог.

Жена уснула, не дождавшись. Калачиком на диване.

В телевизоре пели про счастье.

Домой ужасно хочется

Настоящий президент

Бреус орал как потерпевший.

– Ну вот куда ты, вот куда?

Он старательно крошил мыло, наводил пену. Весь такой правильный – как-никак дневальный, да ещё накануне праздника. Комроты обещал, что будет им настоящий президент, заслужили вроде.

Одни возились с прожектором, вторые натягивали простынь. В каптёрке стоял телевизор, но в каптёрку нельзя даже в Новый год.

– Это вам не это, – сказал сержант Горбенко, – чего тут встали?

Разошлись по команде, рассыпались в горох и опять заступили на службу.

Рядовой Ципруш и рядовой Манвелян тащили ёлку, три метра над уровнем взлётки. Иголки уверенно сыпались, а сдача наряда катилась в дребеня.

– Это ещё откуда? Да вы вообще, что ли? – завывал уставший Бреус. – Я вам тут чего?

Манвелян виновато пожался, Ципруш махнул рукой, и только сержант Горбенко вступился.

– Шаг пореще! Я тебе иголки эти в жопу напихаю.

Бреус довольно рассмеялся – но сержант крикнул: «Хули лыбишься?», и жизнь пошла прежним солдатским строем.

Служили второй месяц. Ещё помнили запах гражданки, но уже свыклись с армейским «есть, так точно, никак нет». Каждый день – последний. Рота, подъём – рота, отбой; завтра будет завтра. Но сегодня всё было иначе. Ждали вечера, как приказа.

– Говорят, не будет отбоя.

– Кто говорит?

– И подъёма завтра не будет. Спи не хочу.

Опять крутились возле каптёрки. Там в шкафах – всё и сразу, невозможное и живое. В двадцатых числах пришло первое довольствие. С разрешения комроты затарились.

– Шире шаг, – громыхнул Горбенко, и на зависть жадно зашелестел обёрткой.

«С орехами», – подумал Ципруш.

«Птичье молоко», – представил Манвелян.

День сгущался вечером. Блестел центральный проход, звенели золотом гирлянды. По распорядку отправились на ужин. Опять давали рыбу хек; никто не притронулся. Ещё три часа. Ну ладно, четыре. С низкого кубанского неба валил скромный дождевой снег.

Капитан Калмыков торопился домой, и вот уже шаркал по чёрному асфальту, чтобы ворваться и разорваться, выпить и закусить, и обнять жену, конечно. А потом сказать – как есть, так и сказать. Всё равно придётся.

Десятой ротой он командовал третий год, и каждый раз в новогоднюю ночь оставался на дежурстве: холостой и добрый. Но теперь женился, забылся, и армейская располага заслуженно сменилась простым семейным бытом.

Стол он разобрал ещё утром. Прямо с порога услышал и запах горбуши, и лимонного сока, и жареных мясных чего-то там. Жена потянулась, он расплылся, и никакого праздника не нужно: вот оно, счастье, без повода и причин.

– Ты сегодня вовремя, – усмехнулась, а Калмыков уже доставал бокалы.

Шампанское – рано, а водочки чуть-чуть можно. Согреться, разогреться, заговорить. Бахнул соточку, и сразу ещё. Хорошо-то как стало, господи.

Салатики, рулеты, маринованные огурцы – всё, как любит. Ходила туда и сюда, ещё в халате, вся в мыле, без причёски, но всё равно – боже мой. Тоже молчала. Расскажет сразу после – будет рад, хотели же, планировали. Она трогала живот и улыбалась, и думала: мальчик или девочка – да без разницы, лишь бы (на выдохе) – ага.

За окном стреляли. Цветное крошево вперемешку с темнотой, и звёзды – большие и глазастые – смотрели на эту красоту.

Приготовилась и вышла: платье в пол – новое. Брошку нацепила и серёжки – дарил и одаривал. Калмыков не охнул, сдержался, но расцвёл и обнял её крепко и легко одновременно, как может только любящий муж.

– Ты давай-давай, – кивала, – ешь, чего смотришь.

Он ел и выпивал, она тоже; фрукты и овощи, картошечки немного, с вином временила – может быть, сам догадается.

Вдвоём – хорошо, и дома – тоже. На пятой рюмке развезло. Краснющий, он откинулся на спинку дивана и запыхтел. В глазах – мишура, огни и песни. До курантов – целая вечность, а он – готов. Если пьяный, значит, не считается, как ни крути. Сел ближе, руку на талию, все дела. Лучше сейчас, чем потом: ожидание – хуже смерти.

– Такое дело, – сказал, – ты только не ругайся.

Калмыков посмотрел на неё. Кажется, всё поняла. Жену офицера не проведёшь.

– Только не говори, что опять, – и впрямь поняла.

– Да-да, это последний раз, но сейчас – прямо нужно, больше некому. На месяц всего или на два – как пойдёт. Но я постараюсь. Ну, нормально же всё, правда?

Встала и ушла, закрылась в комнате. Очередную командировку она могла, конечно, вынести – но чтобы так скоро? Только с одной справилась, а теперь другая. А если там чего, а у неё ребёнок, и вообще, разве можно так.

Он стоял возле двери и слушал. Приоткрыл; сказала – уходи. Вернулся на кухню, налил коньяка, лимон брызнул.

Приближался Новый год, а ничего не менялось. Никакого праздника, вечный нескончаемый долг.

Минут за сорок до – накинул бушлат, поправил шапку, и мокрый снег расцеловал его грубое капитанское лицо.

– Отставить радость, – рычал сержант Горбенко, – рано, ра-но!

По слогам и в точку.

– Ну одну конфеточку, ну товарищ сержант…

В центральном проходе выставили столы. Ленкомната опустела, в каптёрке больше ничего. Каждому по два мандарина, сержантам – четыре. Бутылки с газировкой в стройном ряду, сладости в пластиковых тарелках.

– Бреусу не наливать, – хохотали солдаты.

Ждали, и дождаться не могли. Горбенко обозначил: как появится – сразу сядем, а то сожрёте всё, как и не было. Президент не появлялся, хоть луч прожектора широко светил на белой стираной простыне.

Зато Калмыков появился.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – протаранил дежурный по роте.

Товарищ капитан дёрнул головой. Горбенко подорвался и проследовал за ним в служебный кабинет.

Солдаты шептались и не решались. Мандарины смотрели на них спело и сочно. Команды не было, никого не было.

– Может, по одному хотя бы? – предложил Манвелян.

– Да хрен знает, – размышлял Ципруш.

Молчали, думали, боялись.

Сержант Горбенко, матерясь неслышно, вышел на взлётку и прогремел, как в последний раз:

– Десятая рота! Построение на центральном проходе! Форма одежды – пять. Рядовой Бреус, открыть оружейную комнату. Учебная тревога – нападение на штаб!

Вместо жестяных кружек зазвенели приклады, и тяжёлый топот заглушил сторонний шум.

На белом-белом экране появился президент. Он что-то говорил, но никто его не слышал.

Мальчики, подъём!

Рядовой Ципруш получил из дома посылку. Он шёл уверенным командирским шагом по центральному проходу и почти торжественно нёс коробку, намертво обтянутую скотчем.

Накинулись без разрешения. Разорвали в клочья, достали всё, что можно и нельзя: дезодорант, варёную колбасу, зефир в шоколаде.

– Да подождите вы… – просил Ципруш, но ждать никто не собирался.

Делили поровну, ели быстро – чтобы не спалиться.

– А это чего? – не сразу понял Бреус, обнаружив на дне пачку презервативов.

Ципруш выхватил и спрятал в наружный карман хэбэшки. Весь красный и зелёный.

– Ты кого тут собрался? – хохотали солдаты. – Тебе зачем?

– Это брат, – оправдывался Ципруш, – шуточки за двести.

Колбаса и без хлеба улетела быстро – ничего не осталось от домашнего подгона за каких-то полчаса.

Дневальный дал команду строиться. Повылетали на взлётку, запах гражданской еды кинулся вслед.

Сержант Горбенко от нечего делать проверял внешний вид. Смотрел чистоту подшивы, черноту берцев.

– Кантик почему не бритый?

Рядовой Манвелян бросил виновато, что не успел. И плечами дёрнул, подтвердив собственную беспомощность.

– А пожрать ты успел? – накинулся Горбенко. – Колбаса где?

С сержантом не поделились, не вспомнили даже. Захавали, как суки, честное слово. А того не проведёшь – всевидящий и всезнающий. Настоящий, короче.

Наказать – святое дело. Форма одежды номер пять. Пять километров по лесополосе. Бежали строем, дышали через одного. Бреус отставал, Манвелян говорил, что сдохнет.

– До блевоты будем! – не шутил Горбенко. – Чтобы знали!

Халявная жрачка не спешила выходить.

На третьем километре Ципруш сдался. Он встал, хватился за какой-то тополь и харкнул кровью.

– На месте! – скомандовал Горбенко.

Кровь живая и розовая, Ципруш – тоже живой, но бледный. Кое-как добежали.

Сержант не умел прощать, но верил в справедливость.

– Это жадность ваша! – говорил он. – Отравились вы, сучата! Вот теперь дохните.

Но никто, кроме Ципруша, не умирал. На вечерней поверке признался, что кружится голова, и температура, кажется, и опять закашлял, оставив в сухой крохотной ладони смачную кровяную жижу.

В лазарете дали таблетку от всего – пенталгин или вроде. В госпитале подтвердили, что пневмония. Двусторонняя.

– Ничего, – провожали с завистью солдаты, – отдохнёшь.

– Там телевизор, – рассказывал Бреус, – и медсёстры.

Кровь розовая, а медсестра – белая. Одна медсестра. В халате.

Утром она говорила «мальчики, подъём!», и нежно включала в палате свет, и не требовала ничего, кроме «поскорее, пожалуйста», «проходите, пожалуйста», и всё такое. Ничего, кроме долгих провожающих взглядов.

– А как вас зовут? – спросил кто-то.

– Людмила, – сказала медсестра и улыбнулась по-человечески.

Ципруш, кажется, выздоровел сразу. Точнее, заболел. Под сердцем что-то сжималось и разжималось, как только. И полы сверкали, чистые-чистые. Мыл с удовольствием, лишь бы рядом покрутиться да подольше.

– Спорим, она мне даст?

– По морде разве что, – гоготали пацаны.

– Ну, спорим? Спорим?

Ципруш – не самый красивый, но добрый. Длинный какой-то, худой и несуразный. Обожал спорить и не любил проигрывать. Забились на две сигареты.

До темноты подмывался в туалете, нюхал подмышки. Дезодорант запрещён – и остался в располаге, а тут лишь стиральный порошок. Натёрся кристалликами «Мифа» или чего-то там, подышал в руку, убедился, что свежо. Молодой и счастливый, рядовой рядовой.

На вечерние процедуры пришёл как новенький. Черепушка бритая блестит, глаза горят духанские.

– Раздевайся, – сказала медсестра.

Не сказала даже – потребовала. Ципруш топтался на месте, не решаясь. Он как-то иначе представлял, не так вот сразу, по крайней мере. Но всё равно потянул за края белуги, запутался в рукавах.

– Верх не обязательно, – заметила Людмила, – штаны снимай.

Ципруш кивнул и лёг на кушетку. Перевернись, не бойся, опусти. Лежать на животе, когда такой – готовый к бою – тяжело и неправильно. Скрючился, ногу поджал. Неудобно, одним словом. Говорила – не слышал. Дышала – дышал.

Обожгло, кольнуло, защипало. И нога отнялась моментально.

– Вот и всё, – хохотнула, – а ты боялся.

– Всё? – не понял Ципруш.

Шприц одиноко лежал в урне и требовал уйти. И нечего было стоять. Он ляпнул что-то очевидное, получил однозначное «нет». Прошло и отпустило. Один халат мелькнул на прощание, и закрылась дверь.

Телевизор показывал только первый канал. Других не знали всё равно, смотрели новости. Ципруш протянул пачку синего «Bond» – и проследил, чтобы взяли именно две.

– Не дала? – спросили.

– Не дала, – ответил, и позвал на перекур.

В сортире привычно пахло, и коробка с порошком по-прежнему стояла за дверью. Ципруш пнул со всей дури, стало белым-бело. Чихать бы тут на всё, да не можется.

– Как думаешь, почему жизнь так несправедлива? – загнался Ципруш, и сам не понял, как докатился до этой абсолютной и безупречной истины.

– Потому что мы душары, – резонно объяснили пацаны.

Открылась дверь, и в туалет зашла медсестра. Туалет мужской, но всё равно зашла, как будто имела право.

– Мальчики, здесь нельзя.

Не мальчики, а дурачки. По крайней мере, один дурак, как минимум. Кто-то бросил сигарету в унитаз, кто-то успел стрельнуть в окно. Ципруш продолжил, не замечая. Он стоял, и пыхтел, и, гордо подняв голову, наблюдал, как Люда разводит руками, пробираясь сквозь плотную дымовую завесу.

– Я доложу в роту! – пыталась она. – Я буду вынуждена.

– Правильно говорить «во рту», – обидой заливался Ципруш, и курил уже следующую.

На третьей перестал. Закашлял сухо и тяжело. Опять харкнул и, хватив кого-то за плечо, рухнул на холодный плиточный пол.

Принесли нашатырь, дотащили в палату. Молоденькая Люда, сама два дня как служит, смотрела растерянно и не знала, что. Она могла только делать уколы, ставить капельницы и не давать, когда по-настоящему просят.

В ленкомнате крутили кино с Джулией Робертс. Солдаты смотрели и не догадывались, насколько правильно устроена жизнь, как вовремя приходит то, чего не ждёшь. Любви хотелось до ужаса, сильнее – только пельменей каких-нибудь и спать до обеда.

В условный отбой вернулись в палату. Люда по-прежнему сидела напротив Ципруша. Она гладила его по лбу, рукой водила по колючему ёжику головы. Ципруш уверенно дышал, но изображал, что умирает.

«Голодный, наверное, – думала, – ну, ничего, ничего».

Мешать не стали. Вернулись к телевизору и молчали каждый о своём. Изредка пытались подслушать, хоть краешком глаза подсмотреть, что у них там, идут дела или не очень.

Только утром спросили:

– Ну как?

Ципруш махнул – отвяжитесь, что ли. Он улыбался и неторопливо собирал вещи: зубную щётку, бритвенный станок. В казарму шёл живым и невредимым. Только ноги ватные, подошвой по асфальту, и непростительно жарко в законные 36.6.

Попал на утренний развод. Попросил разрешения встать в строй.

– Чего это? – указал Горбенко, и Ципруш безо всяких протянул пакет, набитый по самое не хочу.

– Берите, товарищ сержант, угощайтесь.

Горбенко, рассмотрев колбасу и всякие там банки, одобрительно кивнул, но всё равно потребовал приготовить к осмотру содержимое карманов.

Ципруш занял место, поздоровался со вторым и первым, поправил воротник – и достал из хэбэшки всё, что нужно для простой армейской службы: носовой платок, расчёску, блокнот для записей. Нетронутая пачка презервативов сверкала в ладони, и вот-вот предстояло что-то объяснять.

На букву «Х»

Рядовой Манвелян никогда не матерился, хоть и понимал, о чём говорят солдаты. Про ту же «залупу на воротник» он слышал и на гражданке, и вообще много знал, но тщательно скрывал. Умалчивал, не пытался.

– Хороший солдат – незаметный солдат, – учил Горбенко, а сам пришёл и спросил, у кого по русскому была пятерка.

Капитан Калмыков поручил ему выбрать лучшего писарчука.

– Да все они ссыкуны, – пошутил сержант, но ротный шутку не понял, и пришлось, короче, выполнять задачу.

Никто не ответил, промолчали хором.

– Ладно, у кого четвёрка?

Подняли руки, один и другой. Горбенко спросил, как пишется слово «сухпаёк».

Первый задумался, второй опомнился, не разобрав.

– Слитно, – шептал Манвелян, – слит-но.

– Так точно, – обрадовался Горбенко, – слитно, – и потребовал идти за ним.

Манвелян заливал, что случайно угадал, и вообще по-русски плохо говорит, но сержант не слушал. Спалился – гори до конца.

Калмыков, хоть и ротный, да всегда на взводе, заставил что-нибудь написать.

– Разрешите уточнить, что именно?

– Что хочешь, – сказал, – любое слово.

Манвелян никаких слов не знал (приказали забыть), кроме «есть», «так точно», «никак нет». Стоял и молчал, и думал, хотя рядовому думать необязательно.

– Чего ты ещё? Пиши уже.

– Да я чего-то…

– Чего ты чего-то? Напиши мне тут любое слово, – нервничал капитан. – «Хуй» мне тут напиши! – психанул и вытащил из принтера лист бумаги.

Манвелян не дурак, слышал, что инициатива дерёт инициатора, и всё прочее, догадывался, что нельзя писать красиво, что любая офицерская замануха – типичный попадос. В результате «хуй» получился умышленно кривой, не очень красивый, и вовсе не «хуем» оказался, а на грани – относительно скромным и порядочным «хреном».

– Ну вот, – обрадовался. – Можешь, когда захочешь.

Очень уж ему понравилась буква «Х». Кудрявая такая, с завитушками.

– Значит, так, – сказал, и протянул свой капитанский блокнот.

В бытовке пахло вечером и глажкой. Подшивались, чистили обувь, сходили с ума. Рядовой Манвелян старательно пыхтел над каждым словом, и сам сидел, скукожившись, как случайная запятая.

– А чего тебе? – спросил Бреус.

– Не мешай, – просил, – видишь, я тут.

Переписывал текст российского гимна. Строго по печатному образцу, но живыми буквами, рукой от сердца, синим по белому.

– Писарь-хуисарь, – ляпнул Ципруш, и солдаты поддержали.

Манвелян не замечал, и лишь закручивал любимую капитанскую букву в слове «хранимая».

Матерились знатно и от души, рифмовали просто, на отвяжись. К избитому «есть» – приставку «ху», к неизбежному «так точно» – очевидное «сочно».

«Штабистом будешь».

«Мозоли не натри».

«Тяжелее ручки не поднимешь».

Завидовали как могли.

Пришёл Горбенко и настроил тишину, всех разогнав. Бреус крем достал, а Ципруш только-только разгладил подшиву. Не вовремя, но слово сержанта – закон.

– Чего как? – спросил Горбенко.

– Нормально, – обнадёжил Манвелян, и поставил точку, передав сержанту блокнот.

На вечерней поверке не сразу нашёл в строю место. У каждого – своё, но его – предпоследнее справа – занял бугай-переросток по прозвищу Рама. Два метра дури, берега попутал.

Отрубились по команде. Ни единого скрипа, только мордой в подушку, и готов.

Ночь короткая, обида долгая. Ципруш, ярусом выше, свесил руку и шибанул в плечо.

– Слышь, Манвелян, а ты чего такой умный в армию пошёл?

– Отвяжись, Ципруш, дай поспать.

– Умным тяжело. Дуракам легче.

– Посмотрим ещё, как ты будешь, – не отставал Бреус, – нам ещё служить до самого того.

Шёпот в ночи душил и оглушал. Горбенко рявкнул «отставить трёп!», и пришлось заткнуться. Манвелян ворочался, не зная, что с собой – таким вот – делать. Может быть, стоило пойти в отказ и не соглашаться на позорную писанину – но разве поспоришь с капитаном? Либо один, либо другие, и нет тебе прощения. Русский язык у него на пятёрку, отличник хренов. Ни сна в глазу, одни буквы: «могучая воля», «великая слава», и по кругу «на все времена».

Свет заполнил казарму как всегда не вовремя, и неровное «ротподъём» стрельнуло в самое сердце. Горбенко мчался, как ужаленный, не успевал за капитаном.

– Где это тело? Ты мне покажи! Манвелян! – крикнул, растягивая безоговорочно ударное окончание.

– Я! – проронил, выдав себя без намёка на сопротивление.

Калмыков надлежаще срифмовал, и офицерский блокнот оказался прямо перед рядовым носом.

– Ты что мне тут понаписал?

Манвелян не различил, хоть и проснулся окончательно после такого «доброго утра». Не могу знать, да и только.

– Не могу знать? Не могу знать? – повторял Калмыков, а после зачитал, и вся рота полегла от смеха, имея право лечь только от пуль. – Тебя кто учил, сучий ты потрох?

Буква «С» вместо «Р», и всё это – Россия.

– Да ты хоть понимаешь, что? Ты хоть понимаешь? Ты надругался над государственным символом!

И повторил вслух что-то вроде «Соси-я, соси-я».

– Это ты, блять, сосать будешь!

Кажется, три наряда вне очереди. Могло быть и хуже – якобы уголовная ответственность или чего-то там. Писсуары драил нехотя, но без ошибок. Писарчук залётный. И тряпкой водил без швабры, чтобы насухо, и набело, и с чистого листа.

А как не ошибиться, когда вокруг одна «хня» да «мля» и уставная дрочка.

– Да ладно тебе, Меля, – говорил по-братски Ципруш, – нормально будет.

– Хочешь, мусор выкину? – предлагал Бреус.

Курили без разрешения прямо под капитанскими окнами. Назло и вопреки, потому как курить – единственное, что можно делать с удовольствием.

Калмыков, себя не жалея, смотрел и смотрел на откровенное безобразие, не представляя, как теперь жить и служить на благо Родины. Гелевая паста – намертво и навсегда. Услышав с улицы табачный дым, закурил тоже – и взял себя, наконец, в большие офицерские руки. Задержал дыхание, глазом не повёл, и конченая «С» в одно касание преобразилась в безупречную «Р».

– Россия! – с гордостью произнёс капитан.

Так простой командир обычной роты спас любимую страну от позора и унижения, закрепил солдатскую дружбу и сделал что-то ещё, о чём никто не знал, но каждый по-любому догадывался.

Родная женщина

Убивать оказалось не так уж сложно.

Деревянные дощечки в форме людей. Военный полигон, учебные стрельбы. В голову – сто очков, в сердце – девяносто.

– Палец расслабь, – кричал сержант, – куда ты палец-то?

Бреус, господи прости, не мог плавно тянуть этот волшебный спусковой крючок. Только прицелится, только услышит команду «огонь», – и всё тут. Ничего, точнее: то рывком, то мимо. Хоть стой, хоть падай – ну, никак.

– Ружьё надо любить, как родную женщину, – учил капитан Калмыков.

Готовились к очередному забегу. Ротный разрешил курить: так легче доходит. Слушали, запоминали.

– Как родную надо любить, – повторил, а потом опомнился, – вы и женщин-то, наверное, ни разу.

Солдаты заохали возмущённо и смешно: как это ни разу, уже столько много раз.

– Рассказывайте тут, – улыбался капитан, – вам годов-то сколько? Ой! – махнул и сам затянулся.

Переглянулись, промолчали. Курилось хорошо и правильно, поголовно. Только Бреус один не дымил. Сидел на корточках и держался за тёплое и гладкое цевьё.

– Вот скажи мне, Бреусов, что самое главное в женщине?

– Ну, – растерялся Бреус, – ну… грудь, наверное, ещё там, – не сказал, но поняли.

– Другие варианты? – наслаждался ротный.

– Ноги! Ноги! – чеканил Ципруш.

– Волосы? – гадал Манвелян.

Калмыков допускал, но не соглашался. Кивнул сержанту, и Горбенко ответил максимально правильно:

– Самое главное в женщине – тишина.

– Во-о-от! – капитан поднял указательный палец и согнул его осторожно, изображая процесс выстрела. – Тишина, – подтвердил, и больше никто не говорил. Лишь далёкий стрекот доносился откуда-то оттуда, где тренировалась шестая рота.

Один всё-таки цыкнул, следующий поддержал. Хмыкнули недоверчиво и разом. При чём тут вообще, о чём вы таком, товарищ капитан, говорите. И этот ещё на своём сержантском – как всегда непонятно, несправедливо, но правильно.

Пока ротный впаривал очевидные истины, Горбенко отошёл и достал телефон. Нельзя даже по сроку, но можно, когда очень хочется. Набрал в очередной раз – не ответила. Телефон ему до вечера подогнал контрактник Замшев, а время летело быстрее пули.

– Как оно? – кинул сержант, ответственный за полевую кухню.

– Да нормально, – соврал Горбенко, и спросил, чем кормить будут.

Ничего нового: рис и рыба, и компот из сухофруктов. Лучше бы не знал – ещё хуже стало. Вернулся к своим и слушал, что нужно задержать дыхание, а на выдохе стрелять, что мушку и целик (не мужика и целку) – в одно, что нельзя ждать выстрела, и дальше, дальше. Одно «что» и ничего другого.

Закрепить пройденное, строем километр. Почти прогулочным шагом, но всё равно бегом. Как ни крути, отстал кто-то, и Горбенко даже не рявкнул, хоть и должен.

– Ты какой-то сегодня другой, – заметил капитан.

Быстрее быстрого кончился километр, и пришлось опять играть в однобокую войну. Деревянные фигурки покорно стояли и ждали, когда их разорвут случайные пули добрых солдат.

Первая пятёрка сразила наповал – головы с плеч и в шею несколько. Вторая – хуже, но залпом, собранно и дружно, как будто дружить можно только в моменты боя.

Бреус – последний, места не хватило, дождался, – пока все они, стрелки-отличники, покинут огневой рубеж и получат очередное право на сиюминутный расслабон. У него же – весь мир под ногами: иди куда хочешь.

– Как родную, – напомнил капитан.

Бреус кивал и не смел дышать. По команде выстрелил, потом ещё – и заново, пять патронов да в ноль, в молоко и мимо.

– Твою же мать, Бреусов! – не выдержал ротный. – Дай покажу.

Взял и показал: ни одного промаха. Герой камуфляжный. Улыбался как мальчишка. Пахло металлом и огнём.

– Это всё потому, что у тебя голова забита. Шумит у тебя в голове.

– Никак нет, – возразил Бреусов.

– «Никак нет…» – передразнил капитан. – Ты мне скажи: баба есть у тебя? Девушка?

– Так точно, – соврал рядовой и отвернулся.

– «Так точно…» – опять изобразил Калмыков. – И что ты?

– Что? – не понял.

– Не думай ты о ней, отключи ты голову!

Объяснял, как мог и не мог. И так, и не так. Для солдата главное – не думать. Не оборачиваться, никого – не.

– Даже меня, – сказал о чём-то своём Калмыков, – только себя одного.

Рядом крутился Горбенко – и не знал, что добавить. Надо было непременно что-то, только как тут, когда – тишина: молчит и не шевелится. Он теребил в кармане трубку и набирал снова и снова, пока ротный развлекался с рядовым и учил того жизни.

– Как родную женщину! Ты когда с бабой, ты о ком думаешь?

– О ком? – не догадывался, как правильно.

– О себе думать надо, Бреусов. А любить – бабу. Любишь ты свою?

Солдат промолчал, капитан убедился: ни разу.

– Ружьё тогда полюби, – махнул тот, – и забудь, чего я тебе там.

Нецелованный Бреус ждал огня. Любить – что убить, никакой разницы. Дощечка из дерева – женщина родная, автомат в руках – ещё одна. Ни одной, и сразу две. Не думать, не думать, не ждать. Какая любовь, домой бы вернуться и наесться от души. Вспомнилось что-то – и забылось, словно ничего и не было раньше, только голая кубанская земля и высокое стальное небо. Сердце перестало, дыши не хочу. Никогда больше, никому впредь. Тихо, тихо, тишина.

Не различил команду, но понял, что пора. Кончиком пальца на себя, спокойно, раз-два-три – прямо в лоб, а четвёртый – в сердце.

Калмыков дважды смотрел в бинокль и не мог поверить.

– Бреусов! – кричал. – Бреусов!

Не осталось слов; а что тут скажешь? Солдаты – и те готовы были проронить троекратное «ура», но не рискнули.

– Ты видел? Видел? – радовался капитан, обращаясь к Горбенко.

Сержант не видел и не слышал. Он лишь говорил по телефону и трещал что-то вроде «люблю, люблю, ещё три месяца», наворачивая на месте ровные строевые круги.

Да хрен бы с ним, подумал ротный. Счастье не знало границ, и только распорядок дня требовал «отставить».

Автоматы сложили у входа в палатку. Не рис, а ризотто, не рыба, а минтай. Не Бреус, одним словом, а солдат настоящий.

Перед вечерней прогулкой капитан всё-таки вспомнил – и вызвал Горбенко. Так и так, размышлял сержант, хоть что – зато поговорил, и жить в любом случае можно.

– Ты мне скажи вот, – просил Калмыков, – ты сам, что ли, придумал про эту тишину? «Самое главное в женщине – тишина».

Горбенко отвечал что-то – хотя капитан не требовал.

– Я-то думал, что родную женщину никто не любит. А теперь вот… Хорошо-то как, господи!

Всё и сразу

Из командировки прибыл младший сержант Алиев. На кубанском водохранилище по распоряжению комбрига он что-то строил, да только не успел к обозначенному сроку – и был сослан обратно в расположение роты. Довольный такой, круглолицый, щёки цветут, глаза – гражданские, круг-лые-круглые, с огоньком.

– Диля!

– Горб!

Обнялись, поздоровались. Один сержант – терпимо, два сержанта – боже мой.

Вечный дневальный Бреус подслушал разговор.

Так и так, пацаны, Алиев там заскучал на своих харчах рабочих, теперь начнётся.

И да, и нет. Прошёлся ради приличия, бляхи поправил, ремни затянул. Почему, говорит, не бритый. Где, спрашивает, ветошь твоя. Берцы блестят, воротник со стоечкой.

Ему на дембель через сорок два дня. Полтора месяца – и дома. А он всё не успокоится. Ходит по взлётке, руки в карманы. Прямо, кругом, обратно. Мается, короче, никак не решится.

– Товарищ сержант, – позволил Ципруш, – разрешите?

– Не разрешаю! – ответил Алиев.

Ципруш другого не ожидал, но сержант как будто очнулся:

– Чего ты?

– Личное время, – напомнил рядовой, – разрешите?

Разрешил, конечно. Жалко, что ли. Солдаты разбрелись кто куда, и законный шум непринуждённо растворился в казарменном порядке. Алиев меж тем всё ходил и ходил, словно остановись – и что-нибудь обязательно случится.

– Диля, ну ты где? – донеслось из каптёрки, и вышел Горбенко с двумя стаканами.

– Сейчас, сейчас, – кивнул Алиев.

Чай чёрный, лимон жёлтый. И сахар – настоящий: сыпучий, белый, крупный. Привёз ещё каких-то плюшек с яблочным вареньем и трубочки с кремом.

Горбенко ел, как в последний раз. Осторожно сначала, не решаясь. Потом, распознав и вспомнив, до чего же сладкой может быть жизнь, проглатывал влёт и запивал горячим лиственным индийским. Так и служить можно, не оглядываясь.

– Диля, ты какой-то не такой. Нормально всё?

– Да нормально, – махнул Алиев, размешивая заварку, – думаю вот. Не знаю.

Горбенко не расслышал, пока уминал очередной рогалик с изюмом. Руки липкие, губы все в крошках. А там ещё в пакете что-то завернуто. На вечер, ладно уж.

– Хорошо, что вернулся, – не скрывал Горбенко, – я тут один затрахался.

– Хорошо, – подтверждал Алиев, – только вот не знаю…

– Молодняк заманал. Так-то нормальный молодняк, но знаешь, Диля, у нас по-другому было, нас-то «сержики» вспомни, как гоняли. А эти… – махнул и не стал.

Разница поколений, раньше лучше было, то есть хуже. А сейчас по-другому, никак иначе, но, боженька прости, до чего же вкусные эти булки.

– Домой как хочется… – протянул Горбенко. – По духанке так не хотелось.

– А чего дома-то? – оживился Диля.

– Как это чего? Дома – дом, а не это вот. Вся жизнь твоя. Всё и сразу.

– Ну да, – не признался Алиев, – правильно.

В каптёрку заглянул рядовой Манвелян, встал в дверях и, ни слова не сказав, ушёл – улетел – обратно. Горбенко не успел даже бросить ответочку, лишь откинулся к стене и задумался о чём-то непременно важном, домашнем, скором и необратимом.

– Я это, – сказал Алиев, – мне тут сходить надо.

Горбенко, упившись и наевшись, не заподозрил ничего. Как сидел, так и продолжил. Только потом, когда день клонился к вечерней уборке, различил, о чём говорил его товарищ, точнее, не говорил, а пытался, – но так и не спросил, не выяснил, а Диля не ответил.

Тот прошёл мимо солдат, беснующихся на пороге ленкомнаты, и не заметил ни одного, сделал вид, пролетел безо всякого там поучительного трёпа.

Бреус переминался на тумбочке, Ципруш растерянно поглядывал со спорткубаря. Такая однообразная жизнь, и такой непохожий на себя младший сержант Алиев – что с ним стало, почвенным воякой, знающим одно лишь «отставить», на каждое «да» – односложное «нет», и дальше по накатанной: задрочу, выйти из строя, калеч ты хромой.

– Заболел, наверное, – предположил Манвелян.

– Устал, может быть, – не догадывался Рама.

Забыли, бросили, понеслось. Готовились к нормативам по физподготовке. Турник один, а очередь – до бытовки. Подбородок выше, ноги прямо, руки, да блин, руки-то шире. Личное время, общая тоска.

Алиев неважно шёл по пустому плацу, хоть нельзя вот так вот неспешно идти, только бегом или строевым. Рассмотрел себя в зеркале, не нашёл ничего, что бы помешало. Один бушлат топорщился по бокам, и шапка, старая, требовала замены. И сам он, скорее всего, нуждался в поспешных и вынужденных переменах.

В штабе – никого, лишь дежурный солдатик с красной повязкой на плече. Выходной день, но, будь добр, смотри в оба.

– Товарищ сержант, – попытался, – вы к кому?

Алиев записался в журнале и, молча указав наверх, добился прохода, убедившись, до чего легко всё-таки и просто нести свой срочный крест.

Канцелярская пыль до потолка, полумрак. Шаг в сторону, и скрип до нутра, прямо – того гляди, провалишься. Постучался, разрешили войти.

Комбриг разглядел, моментально потребовал сесть. Чего ты стоишь, в ногах никакой правды; как будто правда – там, в заднице. Шапку на колени, кокарду теребит, холодная звёздочка, а пальцы – потные.

– Ну, здорово, что пришёл, – совсем уж по-простому сказал полковник. – Надумал, что ли? Правильно, раз так. Я тебе сразу сказал: дело хорошее. Нечего и думать. Строитель из тебя неважный, конечно. А вообще, – задумался, – почему это неважный. Нормальный строитель. Но солдат – однозначно лучший. Надумал, значит. Молодец.

Алиев, согнувшись, не смел головы поднять, в глаза посмотреть. Куда-то в никуда, в сторону, подбородок вниз, виноват – исправлюсь.

– Прапорщиком тебя сделаю. Прапорщиком-то – знаешь как хорошо? Ты парень рукастый, на склад определю. Ты мне скажи вот, Алиев, хорошо же, честное слово, родине служить? По контракту – сам бог велел.

Алиев, не сказав ничего, глаза поднял и сам поднялся. Комбриг уже чайник включил, вода забулькала, и верно запахло табаком.

– Мне домой хочется, – не соврал сержант, – не буду я.

И выбежал безответно. Шапку уронил, пнул – пролетела, пронеслось.

Он бежал по территории части, не замечая ни редких встречных офицеров, ни случайных одиноких солдат. Пуговицы расстёгнуты, китель нараспашку. Бум-бум по асфальту, и сердце ударом зараз.

В располаге – тишина. До отбоя полчаса.

– Рота, становись! – закричал, и чуть не обнял испуганного Бреуса.

И в голове крутилось: домой, домой, домой.

Клянусь

– Я, Манвелян Михаил Георгиевич…

– Я, Ципруш Николай Иванович…

До присяги два дня, а никто не может. Ну, как же так, опять наизусть.

– Чтоб от зубов! – настаивал Горбенко.

Заперлись в «ленке», и давай по кругу. Солнце слепит, и декабрь не признаётся, и по-прежнему хочется чего-нибудь сладкого, а не это вот. Да как же, в самом деле.

– Товарищ сержант, а что значит «торжественно присягаю»?

– То и значит, – не знал, как объяснить Горбенко, – дальше там читай.

– «Клянусь строго выполнять приказы командиров».

– Это самое главное. Теперь без листочка.

Манвелян зачем-то встал и попробовал. Не получилось. Только имя своё помнил – хорошо, хоть что-то.

– Оценка «два»! – Горбенко шибанул кулаком по столу, но не со злости, а по привычке.

Хоть два, хоть единица. На следующий год не оставят.

– У вас ещё строевая, – напомнил. – Торжественным маршем. Песню-то не забыли?

Песню знали, с песней как-то проще. Идёшь себе, поёшь, ни о чём не думаешь. Только в ногу чтобы и под бой барабана. Обещали живой оркестр, настоящих военных музыкантов.

Ципруш мог бы и сам. В детстве он окончил музыкальную школу по классу фортепиано и умел, например, исполнять «Канон» Пахельбеля и «Дикари» Рамо. Но тут хоть стой, хоть не стой. Желательно стой, потому как «не плачь, девчонка», и «гордо шелестят знамёна», и всё в таком духе, что упасть никак нельзя.

Манвелян, закрыв глаза, шептал, спотыкаясь на каждом слове. Не справился, и прочитал заново, и понял, что ничегошеньки не получается. Стихи бы какие-нибудь – да, пожалуйста, а про невозможное «клянусь», про «народ» и «конституционный строй» – ну, никак нет, честное слово.

– Проверь меня. Ещё разок, и всё.

Отставить панику, неважный трёп. Не примешь присягу – может, домой отпустят. Зачем ты такой, если поклясться как следует не готов.

– Хуй там плавал, – вмешался Бреус, и рассказал, что в руках будет красная папка, а внутри пропечатанные слова. – Можно, короче, не париться.

– А чего же тогда?

– Армия, – пробубнил, словно кто-то мог забыть, где они и что с ними.

Заебать солдата – святое дело, солдат всегда обязан чем-то заниматься. Иначе мысли дурные, дела шальные.

– Товарищ сержант, – рискнул Манвелян.

Горбенко покачал головой – никак нет, и дал очередную команду. Форма одежды номер пять, шапка и бушлат.

Ковыляли строем, нога в ногу. И как бы «полки идут стеной», а по факту не пойми чем.

– Не стеной, а хреном, – кричал сержант.

Выбивалась первая шеренга, вторая отставала, замыкавшая четвёрка вовсе шла как придётся: гражданской развалочкой, лёгкой похренушкой. Осталось руки в карманы и сигарету в зубы.

– Горбенко! – раздался голос ротного, и сержант подорвался как ошпаренный. – Они у тебя что, первый день живут?

Между службой и жизнью – никакой разницы. По крайней мере, сейчас вот. Тот же подъём и тот же отбой, вечный шаг вперёд навстречу, привычные удары – ни за что и просто так, никакого смысла, но зачем-то, зачем-то – и непонятно, почему.

– Шарму не хватает, товарищи солдаты! – протаранил Калмыков.

Он следил из окна своего уютного кабинета и, наверное, потягивал кофеёк с чем-нибудь непременно вкусным и съестным, и, скорее всего, курил, сколько пожелает, и вообще не представлял, до чего же, до чего. А они, а они. Ципруш ногу подвернул, у Бреуса визгливо ныла спина, Манвелян кашлял как сволочь, отчаянно и громко.

– Какого ещё шарму, – пробубнил Горбенко, – шарму ему не хватает…

И солдаты, само собой, тоже не догадывались.

Команда «счёт», руки по швам. Голову наклони, и давай – поехали.

Калмыков не выдержал, спустился со своих кабинетных высот на солдатскую грешную землю. Он ждал, пока рота расхреначит плац, но плац – целёхонький, как ни старайся.

– Шарму, товарищи солдаты! Больше шарму!

Он так и говорил «шар-му», и каждый второй непременно думал про шаурму, каждый какой-то – про шаверму, кому как больше нравится.

– Товарищ капитан!

– Отставить! – не выслушал Калмыков, и объяснил как-то очень уж понятно: – Родители ваши приедут, родственники там, друзья… Вы чего же позоритесь?

И рады бы, видит бог, но с позором проще, чем без. Не краснеть от стыда – большое дело. Вспотевшие, угоревшие, потому и красные – всё равно зелёные.

Ципруш старался как никогда. Спину выпрямил, ногу тянет, подбородок выше головы. А всё равно одни расстройства. Ротный даже сам прошёлся несколько метров, да встал, как только солдаты распознали значение невиданного раньше слова.

Повернув голову к всесильному кубанскому солнцу, Калмыков прищурил правый глаз и улыбнулся. Вот такого вот шарму не хватает: счастье, слёзы вопреки, и чтоб веко дрожало, и губы тряслись.

– Понятно?

Более чем, подумал каждый, но каждый подумал о чём-то своём.

День стремительно прошёл – ну и нафиг он пошёл. Завтра будет день опять – год гражданки не видать.

С вечера готовили форму, не успели, правда. Ходили утюгом: воротник, манжеты. Карманы не топорщатся? Щётку мне дай, не блестят! Загудели всеми голосами. Горбенко наблюдал и сам неспешно подшивал свежий воротничок.

– Присягу все помнят?

– Так точно! – протарабанил Манвелян, а сам свинтил в бытовку – не успеваю, товарищ сержант, ещё ветошью пройтись и пуговицу пришить.

Отменили утреннюю пробежку, а вместе с ней и законную декабрьскую жару. Тяжело назревало небо и требовало поскорее начать.

Им выдали автоматы. Не пришей рукав, стояли с ними и не знали, что. На плечо ли, в руках ли. Вроде и репетировали, и пробовали, а всё равно абы как. Никто и никогда не готов взять оружие в руки, но почему-то всегда оружие готово само – приклад внушительный и запах маслянистый: чистили в четверг, сверкал как новенький. И, может, оставалось уже смириться и понять, что не ты выбрал эту службу, а служба выбрала тебя, как и сотню других, и тысячу остальных, подобных тебе, бритых, молодых, здоровых.

– Своих видишь? – спросил Ципруш.

– Не-а, – не разглядывая, ответил Манвелян.

Детский утренник, одним словом. Пройдись красиво на радость толпе, получи увольнительную. После присяги обещали выход в город, встречу с родными и всю эту не очень-то уместную чепуху. Понаехавших в их армейский периметр определили где-то за трибуной, на которую уже спешно поднимался комбриг.

Солдаты стояли и ждали, пока закончится это неминуемое воинское приветствие. Набрали воздуха, задержали дыхание и хором выдали: «Здравия желаем, товарищ полковник».

Рухнула молодая капля, следом вторая. На лицах родственников заиграли слёзы. Надо было как-то и что-то. Плац заполняли столы из ленкомнаты. Ципруш думал о том, как долго их придётся отчищать. Командиры отделений и взводов, рот и батальонов. Красные папки на подбор.

– Точно текст внутри? – переживал Манвелян.

– Точно, точно! – не сомневался Бреус.

По одному от взвода, строго по списку. Вышел никем, вернулся настоящим солдатом. Только чётко и громко прежде скажи, что торжественно присягаешь, и что-то там ещё.

Опять грохнулось с неба и повторилось, как назло.

Ципруш вышел первым, следом Манвелян и Бреус, Романов в трёх шагах по центровой. Папку в руки, автомат к груди, ладонь натянул и к шапке. Открыл – и хух на выдохе, чёрным по белому, просто и легко.

– Я, Манвелян Михаил Георгиевич…

– Я, Ципруш Николай Иванович…

Дождь устал, и терпеть стало невозможно. Косой, прямой, влево и вправо, насквозь и поперёк – сначала разъел бумагу, следом голоса. Шум поднялся, и в общем-то не пришлось. От слов ни буквы, пред глазами – стена.

– Я, Бреусов Александр Степанович…

– Я, Романов Пётр Сергеевич…

И дальше, и снова, и опять. Ещё бы что вспомнить. Клянусь торжественно, клянусь, клянусь. Я, Манвелян, клянусь. Я, Ципруш, клянусь торжественно. Славься, Отечество. Полки идут стеной. Не плачь, девчонка, пройдут дожди. Клянусь торжественно, клянусь.

Никто их не слушал, никто их не слышал. Только дождь лил, и звучно разбивался плац от прострела капель. Торжественный марш отменили, живой прапорщик-трубач спешно передвигался под навес, и кубанское солнце, спрятавшись под толщей туч, красиво сгорало от стыда. Ни света, ни музыки. Никакого шарму. Одно «клянусь», да и только.

Привет, мам

К Манвеляну никто не приехал. Он сидел на подоконнике и наблюдал, как стайка одинаковых солдат тащится на КПП. Сейчас оформят пропуска (до девяти вечера), инструктаж пройдут (не пить и не ругаться), и добро пожаловать, гражданочка.

На подоконнике сидеть нельзя – ну, никак нет, короче.

– Манвелян, – окликнул сержант, и пришлось принять строевую стойку. Ради уставного хотя бы уважения. Брови чёрные такие, во весь лоб. И не видно, что глаза опустил, подними – мало ли, не выдержит, и понесётся.

– Ты чего тут?

– Да я как бы, – не растерялся, но ответить за своё присутствие не смог.

Как тут сможешь, что тут скажешь. От Иркутска шесть тысяч километров, неделю на поезде, а самолёт – дорого, ты уж пойми, не обижайся. Да и ладно, подумаешь, чего он там не видел, за этими армейскими воротами.

– А, – догадался Горбенко, – ну, ты это, давай тут, короче.

К нему тоже не приехали, когда присягнул на верность, и ясно, более чем. Сержант обязан понимать рядового, но только молча. Скажешь вслух – лишишься слуха. Слышу-вижу хорошо, приём, приём.

Заставил наводить порядок. Покрывала натяни, три полоски – три струны, да и пыльно вообще, не казарма, а сучий хлам. Манвелян брезгливо хреначил плотные бока подушек, подкручивал петли на тумбочках. Всё лучше, чем, – и не обидно вовсе, какая разница, здесь или не здесь.

Бреус обитал на втором ярусе. Месяц служит, а койку застилать не научился. Зато увалит, плюшки жрёт. Взорвал ему простынь, матрац вверх дном до пружинного визга. На тебе, морда, получай. Легче стало, протрезвел и, снова посидев сколько-то на подоконнике, привёл соседское лежбище в божеский вид.

Режим дня на измене, хоть в наряд иди. Делать нечего, и сержантов ни одного: кто в чипок, другие за колючку.

Один дневальный – и тот дремлет, стоит качается.

– Бу! – напугал Манвелян, но солдат не испугался.

– Отстань ты, Меля. Дай пощемить.

Ну, щеми, пожалуйста, раз ты такой, тоже не особо востребованный.

– А чего ты в наряде-то? Все гулять пошли, а ты в наряде.

– А ты чего?

Манвелян ответил «того», развернулся и пошёл, не дождавшись ответа. Он знал, что этот рядовой «какой-то» из первого взвода – местный, у него дом через дорогу от воинской части, каждые выходные носится, сержантам ништяки мясные таскает. Махровый, одним словом. Шерстяной.

В туалет попёрся – назло. Там намыли: очки блестят, раковины светятся, а он прямиком, ширинку на ходу. Струю пустил во все стороны света. Терпел специально, чтоб напор сильней да подольше. И краны повернул. Зашипело, зашумело. Вот так вот хорошо, вот теперь нормально. Вдобавок харкнул в открытую фрамугу – плеваться умел с расстояния, знал и практиковал при случае. Чпок, и просвистела смачная пуля, и, дай боженька, попала в кого-нибудь.

Скучно, хоть вешайся. Туда, сюда и обратно.

Завалился на койку. Нельзя и не хочется особо, но надо же как-то – вопреки; потому что, сволочи, где вы все, потому что – почему, блять, почему, почему. Есть охота, обед через час, да только одному в столовую переться как-то не так – позорно, что ли, неважно, неправильно. Рыба поганая, бикус кислый и водянистый.

Он провалился, отключился, но как настоящий солдат: и там, и тут. Будь готов, если вдруг. Ничего ему не снилось, никто не хотел с ним видеться, ни слова сказать, ни в душу прописать. Муть мутная, лёгкая и тяжёлая одновременно; укройся одеялом по самое горло и представь, что ничего нет – и как будто не было, в самом деле. Вот только ногам тяжело – на весу и в берцах, и руки затекли: на груди ёлочкой.

Очнулся не сразу, хоть и глаза открыл. Кровать ходила, каркас звенел.

– Манвелян, подъём! – будил дневальный. – Иди на КПП! К тебе там приехали, что ли.

– Кто? Чего? Пошёл ты, – махнул и перевернулся на другой бок.

– Я тебе говорю, звонили только что, тебя хотят.

Он лежал и смотрел – кажется, долго, а на самом деле – не долго. Вскочил, подорвался и ломанул, как на дембель.

– Отвечаешь? – бросил уже на выходе.

– Да ну да, – не врал дневальный.

Летел, как будто мог не успеть. Не уложись в норматив – прости, прощай. Сто метров до столовой, двадцать до хоздворов и ещё пятьдесят по прямой. Мимо офицеров, без вечно виноватого воинского приветствия, шапка в руках, китель навыпуск.

– Манвелян! – услышал, как только.

– Товарищ сержант, – выдавил, – пожалуйста, ко мне там приехали.

– Что за внешний вид, Манвелян?

Горбенко не пускал, хоть и знал, что к чему, и вообще не торопился. Может, зря всё это. А как иначе, если по-другому нельзя.

– Товарищ сержант, – настойчиво повторял, – ко мне приехали, разрешите.

– Да кто к тебе? – не договорил.

И впрямь – кто, задумался Манвелян. Кто к нему в такие дребеня метнётся, под кубанское солнце, на декабрьский заход. Встал в дверях, не решаясь внутрь. У сержанта лычки переливаются, и лицо такое довольное – не пропустишь, не вернёшь.

– Отставить, Манвелян! Это я тебя дёрнул. Дай нитки сюда.

И не так уж плохо, как могло. Переспросил только: нитки?

– Да мне пуговицу подшить, а в располагу неохота. Ну, понимаешь, да. У тебя же с собой?

Кивнул – как не понять, опять снял шапку и вытащил из внутренней подкладки два скромных мотка: и белые, и зелёные – на любую радость.

– Так держать, Манвелян! – гыгыкнул Горбенко и похреначил иголкой, как портной: вперёд-назад, раз-два, и готово. – Я в город собрался. Не хочу как чмошник.

Ещё какой, подумал Меля.

Возвращался – в обход, и специально шёл кругалями, и хотел, чтобы его такого (никакого) встретил комбат или даже комбриг, и чтобы его такого (убитого) отправили в наряд, или вообще в дисбат (хоть за что), или вообще грохнули, и чтобы все потом знали, каково это, и пусть.

Но никто не встретился, никто не сказал «на месте, стой!».

Только шерстяной дневальный с мусорным ведром и небитой мордой.

– Ну как? Уже? Так быстро? – вопрос на вопрос.

– Ага, – кивал Манвелян, – нормально, хватит, в самый раз.

В роту не пошёл. Стоял на крыльце, ни о чём не думал. Обед пропустил, а ужин так быстро наступил, что не сообразил сразу. Никто не подсказал, команды не дал, не вынудил, не потребовал. Так и шатался беспамятно и беспричинно, не зная, что дальше, и кому он, и для кого.

В девятом часу стали прибывать солдаты. Он встречал их молча и не особо расспрашивал, как там, на свободе. Ципруш сам рассказал:

– Тяжело возвращаться. Лучше уж не выходить.

И протянул две плитки шоколада, полторашку спрайта и разных сосисок в тесте. Манвелян сначала не хотел брать, но так изнывал от голода желудок, что всё-таки отломил пару долек, спасибо, а потом разошёлся, и разыгрался, и жевал, как проклятый, до самых добрых слюней.

– Нормально всё будет, – зачем-то сказал Ципруш.

Горбенко успел до десяти и дал команду отбой, поверив на слово, что в строю – все.

Манвелян ворочался и не мог. Ему всё казалось, что сержант нанёс двойной удар, и на самом деле к нему – приезжали, но так и не дождались. Долбаный спрайт просился обратно. Дневальный пускал безо всяких. Опять? Не твоё дело!

– Чего ты шляешься, Манвелян? – спросил Горбенко.

Сержанту, кажется, тоже не очень-то спалось. Сидел на подоконнике и курил в окно. В простой белуге: ни лычек, ни загонов.

– Виноват, – признался Меля и зашагал обратно.

– Стоять, – не потребовал, но попросил Горбенко, – подожди.

Он докурил и протянул телефон. Кнопочный, дедовский, с двумя сим-картами.

– Пять минут, не больше, – сказал и вышел, дверь закрыл.

Манвелян затормозил, а время уходило, бежало, спасалось. На последней, наверно, минуте услышал родной голос – и, сдерживая слёзы, выдал:

– Привет, мам, как дела?

Карантин

Как бы правильно сказать, чтоб не это самое, но случилась настоящая беда. Десятая рота полегла от гриппа. Даже сержант Горбенко сдался и рухнул – не могу, товарищ капитан, температура хреначит.

Товарищу капитану официальное предупреждение вынесли. Ещё один заболевший – и всё: строгий выговор, никаких премий к празднику. А если, не дай бог, что – минус две звезды. Калмыков и сам дохал, как судорог, но держался, как настоящий русский офицер. Никак нет, отставить – рота, подъём!

Во втором взводе – половина, в первом – треть, остальные на подходе. Кровь с кашлем, трясёт и выворачивает.

Калмыков сел на табуретку и откинулся, задремал. Мог бы взять больничный и лежать сейчас дома, смотреть на жену и выздоравливать. Не по-братски только, а по-блядски. Им-то, зелёным, куда податься? У них тут ни жён, никого. Только он один – капитан: и мамка, и папка, и самый родной человек.

– Товарищ… – не договорив, опомнился Горбенко, – может, в госпиталь?

– Нельзя в госпиталь, не хватало ещё. Мы сейчас отлежимся, а до завтра – нормально. Завтра комбат придёт с проверкой.

Рядовой Бреусов тоже надеялся заболеть и спрятаться под колючим уставным одеялом. Но, как ни старался, – ни намёка на всеобщую хмарь. Даже кружку стащил у заразного Ципруша – и пил из неё ледяную воду. Тридцать шесть и шесть, докладывал, и капитан жал его потную от волнения руку.

– Молодец, Бреусов! Война не закончилась, если жив хоть один солдат. Всем равняться на Бреусова!

Но равняться не могли. Ни встать, ни подняться, ничегошеньки. Лишь подбородки направили и кивнули. Ай да Бреус, что же ты.

Выпускник ветеринарного колледжа с дипломом по заболеванию кишечного тракта крупнорогатого скота. Ему доверили почётную должность санинструктора, и время от времени, поддерживая профессиональный статус, он раздавал солдатам градусники и вручал разные аскорбинки. Не сладко, хоть кисло – лучше так, чем никак: пресно, муторно, горячо. А бывало, советовал, что, например, пенталгин от головы, а мукалтин от горла. Других таблеток не выдавали, и приходилось вертеться и крутиться.

Но сейчас – крутись ни крутись… И вертелось бы оно всё!

– Бреусов! – не сдавался добрый капитан. – Ну, должен быть выход! А?

– Должен, – соглашался Бреус, – лекарства нужны, а нету.

– Как это нету? Ты что такое говоришь? Хотя да, – ухмылялся, – в российской армии никто не должен болеть, нельзя, не положено.

Неплохо бы в город попасть, в аптеку там. Нога там, нога здесь, и всё нормально.

– В город не получится, – размышлял, – карантин. Не хватало ещё.

А сам достал кошелёк и протянул карточку. Если что, на меня ссылайся. Так и скажи: капитан Калмыков разрешил.

Бреусов от радости шапку задёрнул на макушку, по-дембельски, но убитый Горбенко заметил:

– Пониже на полгода.

Пришлось до бровей почти, и ладно. Зато – в город, зато всю роту спасёт, рядовой Бреусов, не солдат, а герой, и капитану поможет, и сержанту, и всем на свете.

На КПП потребовали разрешительный документ, звонили в роту и долго разбирались, в итоге дали двадцать пять минут и открыли дверь – время пошло, ни секундой позже.

Как хочешь, так и старайся. Можешь покурить постоять или на людей посмотреть. Вон какая пошла, а следом другая – глаз не оторвать. И время тает. Гражданское время – летит не оборачивается, армейское – тормозит и стопорится. А жизнь – одна, и вроде бы проходит, а вроде и нет: застыла и говорит – радуйся, товарищ Бреусов, когда ещё ты поживёшь на этом свете так долго, так осмысленно и так бесповоротно. Закончишь службу, и жизнь на этом – всё, пройдёт: только охнешь, и поймёшь, как быстро, и как мало, и как хочется ещё. Повторить, не повториться.

Он взял на тысячу с лишним пятнадцать пачек чего-то с окончанием «ол» или «гин» – не разобрал, но помнил: совершенно правильно, должно помочь, не зря же сдавал общую медицину. Это по диплому ветеринар, а по призванию – самый обычный человеческий доктор. Да и разницы – никакой: все они – кони, загнанные в стойло. Все на подбор, один в один, второй другого краше.

– Гематоген возьмите, – посоветовала аптекарша.

Но Бреусов решительно сказал – не нужно, и, глянув на часы, побежал обратно. Покурить не успел; и глазом не моргнул, как влился вместе с офицерской толпой в прежнюю зелёную обитель.

Калмыков без вопросов выпил первым. Мутная жидкость на полстакана и осадок из сладких кристалликов. Хоть добавки проси, и он, одобрительно кивнув, заключил:

– Прямо лучше стало, с ходу! Товарищ Бреусов, объявляю вам благодарность!

Рядовой по стойке смирно, капитан на двух своих. Уверенно и гордо, как рукой сняло.

Всем без исключения, каждому по очереди: ложку на граняк и кипятком до победного. Первый, второй, третий. Отрубились без вечернего построения. Калмыков остался ночевать в кабинете, но спать себе не позволил, и всё надеялся, что утром случится действительное армейское чудо.

В 5:45, умывшись ледяной водой, он встал напротив чистейших писсуаров и выбеленных очек. Знакомая тяжесть заурчала внизу живота. Сделай шаг – не удержишь, стянула судорога и потребовала сдаться.

Одновременно с командой «рота, подъём!» неизбежно прозвучало «смирно!», и Калмыков вынужденно полетел встречать всевластного командира. Здоровый полковник с упорным животом, не дослушав капитанскую исповедь, потопал на взлётку, где его ждали, ждали, ждали, ждали. Да где же ты – ну побыстрее, по-жа-луй-ста! И дождаться не могли.

Здравия желаю, товарищи – здравия желаю, товарищ. Как самочувствие, сынки? Лучше не бывает. Жалобы и предложения – никак нет. Отставить, разрешите, внимание на проходе, ура, ура, ура-а-а-а!

– Чего-то ты бледный, капитан! – определил полковник. – И бойцы твои!

– Виноват! – стойко держался Калмыков. – Устраним!

– Выполняйте! – заключил и покинул роту.

На старт, внимание, марш!

Наперегонки бросились к туалету. Калмыков успел первым – и не видел, как солдаты боролись за свободные места, расталкивая друг друга, как вздыхали облегчённо и смело, как радовались, что всё, наконец, случилось, и как готовились уничтожить Бреуса, растерянно стоявшего посреди пустой располаги.

Домой ужасно хочется

Накрыло ещё в поезде. А уж когда вышел на перрон… Никого не надо, ничего не нужно.

Капитан Калмыков пожал ему руку и сказал, что ждёт на контракт. Всякое случается; надумаешь – звони, место найдём.

Горбенко кивнул, хоть не собирался, конечно, возвращаться. И только ответил: «Спасибо, Николай Саныч». Впервые по имени, безо всяких там уставных товарищей. И Николай Саныч тоже по-братски, по-отцовски, хорошо и просто произнёс «Миша».

– Ладно, Миша, бывай.

Осмотрелся – не увидел: рота хреначила на хоздворе. Уходил последним – свои дедушки давно уже наводили гражданскую суету, и никто из солдат не бросил ничего на прощание.

Представлял иначе: долгий строй, равнение на середину, запах гуталина по самое не хочу и, может быть, парадные аксельбанты во всю грудь, чтобы каждый знал, и видел, и помнил, и обязательно что-то ещё – такое, чего не понимаешь сам, но догадываешься.

Даже на КПП не спросили, каково это – уходить. Он и рад бы поделиться, да сам не представлял пока. Казалось, что к вечеру увидит снова и этот плац, и этот флаг, и дохлый казарменный свет в окошке.

Пешком до вокзала. Кроссовки на шнурках – бантиком, спортачи с полосками. В берцах оно проще, раз-два, прямо и строевым, а тут как все – и никто – одновременно. Кто ты такой, сержант Горбенко. Кто ты такой теперь. Один из этих, другой из тех – иди себе, куда хочешь, и не оборачивайся.

Он зашёл в какую-то открытую кафешку, где разливали пиво, и заказал сразу два стакана. 0.5 пшеничного и столько же баварского. Светлое, прозрачное, без пены. Выпил, не задумываясь, – давно не пробовал, забыл, и мог бы, само собой, обойтись, но сам бог велел выпить, раз уж ты теперь свободен.

Девушка на баре улыбнулась понятно и легко. Горбенко улыбнулся тоже, но почему-то не рискнул. У него и телефона-то не было, и вообще завтра же он забудет обо всём. У него там дом, и прочее, и девушки свои, которых знал и не знал, но теперь узнает, как только. И ладно уж, отставить – терпи, боец, пока терпится.

Ему не терпелось. Хотелось говорить, жара ударила градусом, и язык предательски развязался. Один стрельнул сигарету. Горбенко угостил и поделился: да, отслужил, да, едет домой, да, счастлив, как дурак. Его не спрашивали, но всё равно трещал как заведённый. Пусть видят, что он тут и зачем, и вообще – да ну, блин.

– И как там в армии?

Горбенко затянулся и больше не говорил. Тишина многозначительно намекала – лучше тебе не знать, братулец. Сходи, и сам узнаешь.

Не заметил, как вновь остался один, и лишь почесал колючий затылок. Побрился на дорожку. Примета плохая, но жизнь – новая, с чистого листа, голова лёгкая, ветерок прощальный.

Приготовил ВПД, обменял на билет и попросил верхнюю полку. Первые полгода спал на втором ярусе. Ну, как спал – пытался; чаще не спал: поднимали, готовили, растили. И сейчас вот опять захотел, тяжело и по-духански, молодо и зелено, больно и грешно. А когда ещё, если не сейчас. Никогда больше.

Натянул простынь, расплескал колючее покрывало, взбил подушку и отрубился под долгожданный стук колёс.

Вот и всё, Миша. Домой, домой, домой.

Никто за ними не следил. Разве что какие-то остатки: то ли офицерские залётчики, то ли контрабасы, решившие быть и не кончаться.

Ципруш не спеша готовился ко сну, Бреус готовился к наряду, Манвелян готовился домой.

– Домой хочется, – сказал вслух и представил, как там сейчас, должно быть, наслаждается их сержант Горбенко. – Очень хочется.

– Потому что ты дух, – сказал уверенно Манвелян.

– Сам ты дух, – не оскорбился, но возразил Ципруш.

Бреус гыгыкнул двусмысленно, потому как сам мечтал о доме, но нести вечную духанскую тяготу не собирался. Духанская доля на кубанском плацу.

– Почему это дух? – хотел разобраться Ципруш.

– Дух, по-твоему, это кто?

И Бреус, опередив, понял и обозначил: домой ужасно хочется – дух.

– Аббревиатура, – подтвердил Манвелян, – Дэ, у, хэ.

Понял, не дурак; дурак бы не понял. Отвесил вдогонку:

– А ты, получается «сух»? Служить ужасно хочешь?

– Иди давай, – не поддавался товарищ.

Домой хотели и ужасно, и страшно, и невмоготу.

Попрощаться не успели. Только утром видели, как сержант Горбенко безразлично сидит в каптёрке. Дорожная сумка, набитая воинским хламом. Оставить бы всё, бежать и не оглядываться, не вспоминать никогда. А он с собой тащит, никак не разлучится. Два комплекта серуги, портупея, берцы новые – откуда нашёл только. И бушлат, конечно; для рыбалки – самое то.

Ципруш хотел остановиться и признаться, что совсем не обижается, что всё понимает, и хорошо, что так, – что Горбенко настоящий мужик, и правильно, и здорово бы встретиться потом, на гражданке, и, может, выпить по-человечески, и что-нибудь в этом роде. Ну, как оно бывает, понимаете, товарищ сержант? Понимаешь, Миха?

Не остановился, не решился. В каптёрку по-прежнему нельзя, и сержант – не сержант, что на уме – не разберёшь. Сидит, голову подперев, в пол смотрит. Да ну нахрен, от греха подальше, а то прилетит ещё напоследок. Не отвертишься.

Сами доживали последний срок. Готовились прощаться с учебкой. Уже стучались первые покупатели: одного забрали на Дальний Восток, второго куда-то под Самару. Бреус мечтал о Подмосковье, там вроде как мирное небо над тёплой землёй. Ципруш хотел остаться здесь до самого победного дембельского аккорда.

– Пойду к Калмыкову и скажу. Он мужик нормальный.

– Ну сходи, – равнодушно ответил Манвелян.

Дежурный определил их за водой. Бак в пятьдесят литров. Вдвоём бы справились, но третий не лишний, третий – свой, и покурить перед сном – святое дело.

Что хотите, то и делайте. Никакого сержанта Горбенко – весь мир на ладони. Хоть убейся, хоть живи. Жить хотелось больше, но домой – сильнее. И ещё бы столовских булочек с маслом, и чего-нибудь такого, чтоб не думать, не считать, не ждать, пока тебя, наконец, уже отпустит и отпустят.

Всё лучше, всё к лучшему, так было, и будет, и должно – потому что нужно, потому что долг не значит должен, потому что долг – это долго: медленно и верно; по большому счёту – навсегда.

Карманный календарик, девушка на обложке.

Бреус обвёл прожитый день в кружок. Манвелян зачеркнул. Ципруш пронзил иголкой, поднёс к мощному свету, бьющему из шапки фонаря. Каждый убедился и каждый подсчитал в очередной раз, сколько ему там осталось до приказа.

Семьдесят, что ли, километров. Может, больше. Меньше, может. Горбенко не знал наверняка, но ощущал, как устало катил поезд, приближаясь к родному вокзалу. Сидел, прислонившись к стене, и смотрел в окно. Ничего не видно: ночь густая и пышная, всезнающая.

Проводница напомнила о скором прибытии. Горбенко кивнул определённо. Бельё сдал, матрац свернул, а больше ничего – не подкопаешься, не придерёшься.

Чужие голоса, чужие разговоры. И вечные ходки туда и сюда: за чаем и обратно, в тамбур просто так. Упасть бы в строй и по команде смирно стоять и ждать, пока случится.

Но ничего не произошло. Не кольнуло в сердце, не дрогнуло в груди. Ноги прямые и дыхание ровное.

Стоял на платформе и оглядывался. И не находил.

Виноватых бьют

Первый раз – в армии. Второй – там же. Третью не помнил. Никакой смерти не существует.

Два сержанта. Один из Алтайского края. Второй из Приморского края. Их – тридцать баранов, бритых под ноль. Второй взвод, десятая рота. Кубанское училище, белуги без размеров, кирзачи на вырост.

– Чтобы помнили, – говорили сержанты.

Один – высокий, второй – выше. Походка одинаковая: плечо вперёд, плечо назад. Ногу вынес, ногу занёс. И руки в карманах – по сроку можно.

Три скрипа перед сном. Раз, два, на третий встали: рота, подъём. И так до утра. Научились быстро, отрубались моментально. День прошёл, и хорошо.

Поднимали по одному. За ночь – троих. Дрындин – четвёртый в списке, но можно вне очереди. Отстреляться бы сразу и не маяться. Не спал, как только подняли Ципруша, не спал, как только подняли Бреуса. Долго не приходили: Бреус держался как мог. Спасибо, в общем, Бреусу. До подъёма полтора часа – терпеть немного. В казарменной темноте не рассмотрел: по лицу ли бьют, по шее.

По лицу – навряд ли, думал. Заметно.

– Как там? – спросил.

Бреус не ответил, и только сказал: иди, ждут.

В каптёрке пахло шпротами. Дрындин помнил ещё запах гражданской еды. Стоял в дверях: не смел, не знал, не думал, что.

– Где воинское приветствие? – спросил длинный, тот, что с Алтая.

– Виноват, – опомнился.

– Виноватых бьют, – улыбнулся сержант из Приморья.

Били не так уж прямо сильно. Дрындин сначала терпел, потом не смог.

«Хватит», – попросил.

Потом опять просил. Потом устали.

– Куришь? – бросил кто-то из сержантов.

Качнул кое-как головой. Дали затянуться донским табаком.

Ночь досыпал крепко, а утром – забыл. Ну да, было. С каждым случится. Прихрамывал на пробежке, и бабская боль стонала где-то в животе.

Ципруш не говорил весь день, Бреус – наоборот, трещал как раненый. В одиночном бою лишился переднего зуба.

– Так даже лучше, всё равно дыра.

Тридцать баранов, один в один. И каждый просил: расскажи, ну. Дрындин пожимал плечами: да нормально вроде, да пошли они все.

Войска ПВО: сами не летаем, другим не дадим. Или вот: подожди выполнять – отменят.

Капитан Калмыков сказал, что раньше лучше было, то есть хуже. Работали на износ, сутки напролёт. А вас ещё жалеют. Он как-то по-блядски улыбнулся сержантам, обеспечив тем право на бесправие.

– И скажите ещё спасибо, что не это самое, – добавил Калмыков.

Кто-то в строю сказал «спасибо». Стал следующим. Нарушил суточное право – и теперь каптёрка работала днём. Дедовское воспитание на часы не смотрело, а время никуда не торопилось.

– Как считаешь, – спросил Бреус, – по второму кругу будут?

– Будут, – уверенно ответил Дрындин, – и по третьему будут.

Служил во взводе какой-то Саша, фамилия – простая, потому не вспомнишь.

– Тут ещё нормально, – говорил, – бывает, что вообще.

А потом его забрали в каптёрку и продержали до самого ужина. Били его сильнее остальных – за то, что морда больно широкая и прыщи на лбу. Вышел – и долго стоял под раковиной, пока дневальный не дал команду строиться на центральном проходе.

За ужином признался, что убьёт. На ужин была рыба. Рыбу давали утром, в обед и вечером. Утром ещё ничего, и в обед нормально. А вот к ужину из усталого куска рыбы хек выползали червячки, белые-белые, как снег на плацу.

На вкус – безвкусные. Мягкие.

Саша увидел одного – и проткнул мясистое тельце вилкой, а потом насадил на эту же вилку кусок старого рыбьего хвоста и проглотил, не разжёвывая.

– Убью, – повторил, и снова пронзил белого и мягкого.

Убил, получается.

Вечером подшивались, чистили сапоги, ходили за водой, боялись.

– Сам виноват, – сказал вдруг Саша, – не надо было.

На вечерней поверке случилось страшное. Анурьев сказал – я! Антипов сказал – я! А Балахнин ничего не сказал, и тишина пролилась, настоящая и долгая.

– Балахнин, – в который раз повторял сержант из Приморья. – Твою же мать, Балахнин!

Его искали контрабасы, искали важные люди – друзья Калмыкова, искала военная комендатура. Никто не смог.

Они все – тридцать баранов (уже двадцать девять) тоже искали, и не спали две ночи.

– Вы тут будете, пока ваш сучонок не вернётся! – орал Калмыков.

Они бежали седьмой, наверное, километр. В брониках и касках, и пустые автоматы нервно тряслись за их молодыми спинами.

Вернулись в казарму, чистили очки, мыли и намывали.

Саша подслушал разговор. Нашли где-то под Ростовом, уже везут обратно.

– Сам виноват, – повторил.

Сержанты отчего-то перестали их водить в каптёрку. А если водили, то быстро отпускали, и жизнь пошла уверенным строевым шагом.

Капитан Калмыков спросил, кто хочет послужить на благо родины.

Ципруш – крайний в списке – первым поднял руку. Жил наперёд, бежал и торопился. Метил, наверное, в сержанты.

Дрындин тоже поднял. Сам не понял, зачем, просто надоело всё, да и Саша суетливо кивал: давай вроде, давай, чего ты там застрял.

Когда такое предлагают, нельзя отказываться. Значит, халява. Значит, пролёт.

Их везли часа полтора в старом ПАЗике. Сержант Мамонов просторно развалился на задних сидениях и по-настоящему спал.

– Всё лучше, чем в казарме, – бубнил Саша, – хоть жизнь увидим.

– На рабочку, наверное, – гадал Ципруш, – бордюры красить.

Их привезли на кубанское водохранилище, где были только вода, сырой пустырь и никаких бордюров. Мамонов сказал: «За мной», и они по-шли мимо грязной воды навстречу гражданскому вечеру. ПАЗик уехал, солдаты остались.

Разложились в каком-то сарае. Сержант не разговаривал, и сразу занял шконку в углу напротив двери. Ципрушу больше остальных не терпелось, что здесь и зачем. Он спросил, и Мамонов ответил:

– Ужин по расписанию. Отбой в десять. Рожи мыть – сами знаете, где.

В располаге им заранее выдали сухпайки на двое суток. Кормить не обещали. Консервы – пахнут, зато с голода не сдохнешь. У сержанта оказалась водка и автомат. Не спрашивали. Ели молча, давились тушёнкой, хлебали чёрный чай. И, кажется, нормально всё было, не зря.

Отбились и забылись. Нашли армейские покрывала с тремя чёрными полосками. Спали долго, выспаться не могли. Храпел Саша, сопел Ципруш, и служба шла неторопливо, но верно.

Утром Мамонов дал команду строиться на улице. Форма одежды – раз.

Вышли в трусах и майках. Ветер гонял сухой воздух и бил по лицу дождевыми брызгами.

– Времени мало, – сказал Мамонов. – Успеете – хорошо. Нет – плохо.

И знать не знали, но поняли: раньше стояла здесь учебная база, где играли в настоящую войну. Вон там – стрельбище, а там – полоса препятствий, марш-бросок вокруг да около.

Задача – проще некуда: убрать территорию, расчистить мусор, на троих – один участок. Сержант куда-то делся, но каждый запомнил, что, если не успеют – придётся работать ночью. И хоть сдохни, дела до вас никому нет.

Ходили туда и сюда. Мусора больше, чем воды: пластиковые бутылки, пакеты, упаковки из-под, дерьмо собачье, ошмётки чужой жизни.

Ципруш водил палкой. Аккуратно и вдумчиво насаживал на острый конец какую-нибудь шваль, опускал в жестяное ведро и вздыхал так обречённо, что этой армейской тоски хватило бы на всю их десятую роту.

Саша работал сначала усердно и стремительно – в надежде быстрее откинуться и завершить рабочий день свободным перекуром, – но прекратил, как только понял, что мусора не становится меньше, сколько ни старайся. И там, и здесь, и вон там – за пределами, которых нет, за которыми ничего, кроме.

– А может, – сказал Саша, – может, того? – и кивнул куда-то в сторону.

Дрындин не понял, Ципруш понял, но отказался.

– Не вариант, – ответил убедительно и печально, – всё равно поймают.

– Никто не поймает, – настаивал Саша.

Не решились. И каждый возненавидел себя, и другого – ещё сильнее.

Опять стемнело. Низкое небо коснулось тёплой земли, и звёзды вытаращились удивлённо и глупо. Мусор никуда не делся, но солдаты всё-таки направились в расположение. Их маленький сарайчик виднелся издали, а про Мамонова не вспоминали весь день. Понравилось.

Они зашли втроём, один за другим, и вышли так же – по команде «Съебались нахер».

Всё, что успели заметить: бутылку водки (половину), женщину (целую), сержанта (никакого). И пахло так откровенно и страшно, что солдаты вышли бы всё равно, сами; и сидели, как сидели, на земле – уже холодной, и думали – вот так задница, и вспоминали – вот так жопа. Хорошая жопа, ничего не скажешь.

Ничего не говорили.

Мамонов вышел с расстёгнутой ширинкой и сказал:

– Вы двое – проводите девушку. Ты – остаёшься, – указал на Сашу.

Дрындин и Ципруш встали. Девушка улыбнулась и шепнула сержанту: «Пока». Сержант не ответил; ему сначала было хорошо, а сейчас без разницы.

Зато Ципруш смотрел, и Дрындин не мог оторваться. Она шла и специально виляла задницей: и так, и вот так. Наслаждайтесь, дурачки, и радуйтесь. Откуда взялась только среди этих мусорных гор.

– Хочешь с нами? – не раздумывая, спросил Ципруш.

– Не дождёшься, – хихикнула девушка.

– А чем он лучше? – не сдавался Дрындин.

– Вам не понять, дурачки.

От неё пахло свежим алкоголем и мужским потом. Юбка по самое не хочу. Ну и пусть не даёт, смотреть-то можно без разрешения.

– А если чуть-чуть? Ну, хоть капельку.

Девушка задрала юбку – и сразу же вернула на место. И опять захихикала, и побежала вприпрыжку.

Эта секунда будет помниться им до самого дембеля. Ноги, и всё остальное – бери и забирай, да разве справишься.

Она сказала, что дальше сама. Уже виднелась трасса, и шум тяжёлых грузовых фур манил и забирал её навсегда.

– Счастливо, мальчики, – махнула и скрылась, как не бывало.

Не мальчики, а дурачки. Стояли – стояли. Потом отпустило, вздохнули и пошли. Никто не признался, что у них ещё не было. Но сейчас – тогда, в ту вот секунду, – они вдруг поняли, как устроена жизнь. Служба не сделает тебя мужчиной, а женщина – да.

«Ружьё – как родную женщину, – вспоминали слова капитана, – как родную надо любить».

Сутулый от ветра, большой от счастья, Дрындин шёл впереди Ципруша. Ему сейчас не хотелось, чтобы кто-то видел, как он лыбится по-дурацки. Ципруш плёлся сзади и тоже не хотел.

– А ты как думаешь, – спросил Ципруш, – дала бы?

– Дала бы, – не раздумывал Дрындин.

– Надо было всё-таки… – не договорил, не успел, опомнился.

Они стояли у входа. Не хотели внутрь. Там – всё по-старому, и этому старому нет дела до них, новых.

Первым зашёл Ципруш. Дрындин зашёл вторым. Смотрели долго, вышли быстро.

Мамонов лежал на животе, поджав ноги. Лужа крови синела под натиском дохлого света. Ни водки не было, ни ружья, ни Саши. Сержант некрасиво тянулся к двери, и пахло чем-то, не пойми чем.