Василий Тихонович Казанцев родился в 1920 году в селе Сугояк Красноармейского района Челябинской области. Отец Василия, Тихон Павлович, еще до рождения сына ушел со своими односельчанами в Красную Армию. Громил он белые банды, отстаивая молодую Советскую республику. А когда отгремела гражданская война, вернулся домой и одним из первых вступил в колхоз. Работал пахарем, сеяльщиком, полеводом, потом бригадиром. Не последней в работе была и мать Василия, Вера Прокофьевна. На все у нее хватало времени: на работу и воспитание четырех сыновей и дочери.

Радовались родители: трудолюбивыми росли дети, а это самое главное в жизни. Особое чувство гордости вызывало у Тихона Павловича то, что его дети к земле и технике тянутся.

— Мы в бригаде помогали, — защищался старший Ванюшка, когда мать корила мальчиков, что они поздно пришли домой.

— Ага, — подтвердил Вася, — мы трактор помогали ремонтировать и за горючим ездили. Потом на ближнем поле были. Я пять кругов с дядей Степаном проехал, а Ванюха больше.

— Ну, ладно, ладно, марш к умывальнику, — уже примирительно говорила мать.

Сыновья сели за стол, отец спросил:

— Ну так как там дела у Степана?

— Дядя Степан говорит, что завтра на ближнем поле все закончат и на елань[1] тракторы перегонят, — ответил Ваня.

— Мы тоже с ними поедем, — сверкнул глазами Вася, — от Мокрого лога начин будем делать.

— Все время в бригаде торчите, — сказала Вера Прокофьевна.

— И вовсе мы не торчим — обиделся Ваня, — а трактором управлять учимся. Дядя Степан говорит, что я уже настоящий тракторист.

— И я тоже трактористом буду, — сквозь сон уже шептал Вася.

— Ох ты, тракторист! — Мать взяла сына на руки и осторожно отнесла в горницу.

Вспоминая о детских годах своих братьев, Мария Тихоновна рассказывает:

— Ване очень легко давалась учеба. Васе — труднее. Но он упорством брал. Не может иногда задачу решить, хочу ему помочь. Нет, говорит, сам сделаю. И ведь до поздней ночи просидит, но решит.

Друг детства Василия Тихоновича, участник Великой Отечественной войны Матвей Алексеевич Меньшиков, вспоминает:

— Передавалась у нас в селе легенда, будто в нашем озере водяной живет. На третий день весны после полуночи на окраине села выходит он на берег и всю ночь ходит по улицам села, охраняя покой мужиков. Однажды, когда нам было лет по двенадцать, мы договорились проверить, правду ли говорят старики. Сели к плетню огорода и посматриваем на озеро. Но только лишь стемнело, у каждого причина нашлась домой убежать: одни вспомнили, что матери наказывали долго не бегать на улице, вторые забыли гусей в ограду загнать, третьи — за пиджаками побежали. К полуночи Василий остался один, да так и просидел всю ночь у плетня огорода. А утром заявил, что никакого водяного в нашем озере нет и не бывало.

Собирая материалы о Василии Тихоновиче Казанцеве, я не раз беседовал с его братом.

— Позвал как-то я Васюху на озеро сети смотреть, — медленно рассказывал Иван Тихонович. — Пришли на берег, я — в лодку и к сетям. Он на берегу остался. Утро тихое, солнечное. Вода — ни единой рябинки. Воткнул шест, закрепил лодку и давай сеть выбирать. Радуюсь: рыбы полным-полно. А озеро у нас шальное, то тихое, то вдруг взбесится. Так и получилось в то утро. Накатилась на меня огромная волна. Не успел глазом моргнуть, оказался за бортом лодки, на самом глубоком месте и от берега далеко. Плавать я умею, а тут растерялся. И лодку от меня отбросило, да и сапоги ко дну потянули, пудовыми гирями стали казаться, руки одеревенели. И вдруг слышу голос Васюхи: «Лови веревку!» Другой бы струсил, а он сбил замок с соседней лодки и на помощь. Не побоялся волн. Вот он какой у нас был.

Довелось мне встретиться и с другом юности Василия Казанцева — Дмитрием Никифоровичем Курбатовым.

— В те годы не было у нас Дворца культуры, звукового кино, библиотеки, — рассказывает Дмитрий Никифорович. — Соберемся где-нибудь в избе и танцуем. Василий мастер был на балалайке играть. А гармошка в его руках так и пела. Бывало играет Василий и поет:

Крепко мы с ним дружили, да расстаться пришлось. В сентябре 1940 года в армию призвали. Василия на запад направили, а меня на восток.

В артиллерийском полку, недалеко от западной границы нашей Родины, стал служить тракторист-комсомолец Василий Казанцев.

Жадный к знаниям, с большим интересом изучал Василий материальную часть пушки и винтовки, теорию стрельбы, средства связи: радио, телефон, сигнализацию. Вдумчиво и серьезно занимался огневой подготовкой, знал, что успех боя зависит от того, как точно будет пушка разить врага.

За год службы красноармеец Казанцев в совершенстве овладел пушкой. Как отличника боевой и политической подготовки, его перевели во взвод управления. Работа разведчика-корректировщика его захватила. В одном из писем другу М. А. Меньшикову он писал:

Мы не знаем, как сложилась судьба молодого солдата в первые дни войны. Не удалось найти его однополчан, не сохранились и письма.

— До войны, — рассказывает его сестра Мария Тихоновна, — Вася писал каждую неделю. Получим от него письмо, а вечером, когда все соберемся дома, вслух читаем. Интересные были у него письма. Последнее довоенное письмо за два дня до нападения на нас Гитлера получили. А потом больше года ни весточки. Мать и отец иссохли. Да и мне тяжело. Муж погиб, брат без вести пропал. Но я крепилась, отца и мать успокаивала: чувствовало сердце, что Вася жив. И не обмануло оно меня. Два письма от брата пришло.

Писал в них Василий Тихонович о том, как их полк принял на себя первый удар гитлеровцев, как стойко дрались артиллеристы и пехотинцы, как они отразили натиск врага и заставили захватчиков отойти на исходные рубежи. Но обошли их фашисты справа и слева, пришлось отступать. Отступая, дрались за каждое село, за каждый бугорок родной земли.

…Случилось это в первые дни войны. Наши войска укрепились на новых позициях. Командование полка приказало группе разведчиков проникнуть в тыл врага, засечь его огневые точки и дать на командный пункт их координаты. С рацией и стереотрубой за плечами четыре комсомольца ушли в тыл противника. Они нашли огневые точки врага, связались с КП[2] полка, сообщили их координаты и стали корректировать огонь наших батарей.

Одна за другой глохли фашистские пушки, взлетали в воздух изуродованные пулеметы и минометы.

— Бей их, проклятых, бей! — мысленно говорил Казанцев, отыскивая новые цели. И вдруг вблизи их окопчика залопались мины.

— Запеленговали, — прошептал командир группы сержант Петр Севастьянов и чуть приподнялся над бруствером окопа. На опушке леса показалась цепь вражеских солдат. Стреляя на ходу, они приближались к разведчикам. Севастьянов посмотрел на товарищей и твердо сказал:

— Без команды не стрелять! Биться насмерть.

Разведчики не ответили. Но по тому, как они, крепко сжав в руках карабины, приготовились встретить врага, понял, что мог и не говорить об этом.

Минометный обстрел оборвался так же внезапно, как и начался. Теперь только сухо стрекотали автоматы да пронзительно свистели пули. Василий нажал на спусковой крючок одновременно с товарищами. Поредевшая цепь врага тотчас сомкнулась и, строча из автоматов, метнулась к горстке советских солдат. Навстречу полетели гранаты. Немцы отошли к опушке леса. Вокруг окопа тотчас завыли мины.

К полудню разведчики отбили еще две атаки. После третьего натиска фашистов сержант подсчитал боеприпасы.

— Сорок патронов, по две гранаты на человека и четыре приклада, это кое-что стоит, — сказал он и вдруг, прижав ладонь к груди, медленно опустился на дно окопа. Рядом грохнул снаряд. Взрывная волна сильным резким рывком схватила Казанцева и вырвала из окопа.

…Очнулся Василий от надоедливого звука: кто-то играл на губной гармошке. Надоедливые монотонные звуки неслись откуда-то справа. Превозмогая невыносимую боль во всем теле, Василий с трудом повернул голову в сторону звуков. Рядом лежал сержант, чуть в стороне — радист, а дальше, у распахнутых настежь ворот сарая, с автоматом на груди сидел фашист. Перед глазами у Казанцева расплылись черные круги, и он вновь впал в беспамятство.

Несколько месяцев однополчане прожили в фашистской неволе, и ни на одну минуту их не покидала мысль о побеге. Лагерь находился на окраине небольшого польского городка. Погнали как-то партию пленных в имение богатого пана. Василий с товарищами получил приказ — привезти дров из леса. Подмигнул он однополчанам: запоминайте, мол, дорогу. Целый день они возили дрова, всю дорогу до мелочей изучили. Под вечер, нагрузив полную повозку, «случайно» в канаву заехали, оси как не бывало. Тем временем сгустились сумерки. Стал накрапывать мелкий дождь. Василий шепнул Петру Севастьянову: «Будь начеку, еще полчасика — и конвоиру голову под кочку».

На усадьбе, вероятно, забеспокоились. Послышался рокот моторов. А скоро подкатили два мотоцикла с начальником конвоя и тремя солдатами. Увидев, что русские парни в поте лица стараются, успокоились. Один из конвоиров даже стал помогать. Дождь усиливался. Махнул рукой начальник конвоя на дрова, сломанную бричку и приказал к имению идти.

Когда четверо русских и два конвоира подошли к панской ограде, дождь хлестал страшным потоком. Около забора под проливным дождем стояли пленные, тут же, укрывшись с головой плащ-палатками, конвоиры. Не дожидаясь, когда Василий и его товарищи станут в строй, начальник конвоя подал команду двигаться. Сотни ног зашлепали по лужам. А дождь все лил и лил. Василий коснулся локтем товарища и прошептал:

— Как только дойдем до леска, в кювет и ходу!

А ветер, словно помогая смельчакам, резко и пронзительно бил косыми струями дождя прямо в лицо. Конвойные спрятались под плащ-палатки. Делая вид, что поправляет ботинок, Василий чуть приотстал. Замедлили шаг и его друзья.

…Лишь через день встретил Казанцев в лесу Севастьянова. Около месяца благополучно пробирались они по чужой земле. И вдруг совсем неожиданно застрочили вражеские автоматы. Севастьянов как-то неестественно упал.

— Петя, что с тобой? — прошептал Василий. Ночную темноту прошила автоматная очередь трассирующих пуль. Казанцеву обожгло правую ногу, перед глазами замелькали сотни разноцветных искорок. Он на секунду припал к холодеющему телу товарища: «Прощай, друг, мы за тебя отомстим», — и пополз вперед.

Четыре дня пролежал Василий в чащобе. Не раз терял сознание, ослаб. И кто знает, что было с ним, если бы не набрела на него простая польская девушка.

В темную сентябрьскую ночь польские патриотки вынесли советского солдата из леса. Ухаживали девушки за ним, как за родным братом, хотя знали, что за укрытие советских людей гитлеровцы расстреливают.

Три месяца польские патриоты лечили советского солдата, а когда зарубцевались у него раны, свели его с партизанами.

Польские партизаны вывели группу советских солдат и офицеров на Большую землю. В свой полк Василию попасть не удалось: где его найдешь — фронт большой.

В. Т. Казанцева направили в артиллерийскую бригаду. Здесь его определили в истребительный противотанковый полк. Командир полка майор Абиев и командир взвода управления Авдеев долго беседовали с солдатом Казанцевым, расспрашивали о первых боях, о зверствах фашистов в лагерях военнопленных, о мужественной борьбе польского народа, о партизанских рейдах в Белоруссии и Украине. Охотно рассказывал Василий о смелых и решительных налетах на врага, в которых он участвовал, находясь в партизанском отряде.

…Василий и командир взвода управления вышли из штабной землянки. Стояла ясная морозная ночь. Тихо шумел лес. Под вековыми соснами стояли готовые к бою зачехленные пушки. В лагере тихо. После тяжелых боев выведенная в резерв бригада набиралась сил, отдыхала.

Армия, в которую входила артиллерийская бригада, занимала оборону на одном из участков Брянского фронта. Шли, как писали в сводках, «бои местного значения». Однако воздушной разведкой замечено, что противник производит какую-то перегруппировку. Решено провести глубокую разведку. На долю артиллеристов выпало засечь новые огневые точки врага, уточнить танкоуязвимые места и прощупать глубину обороны. В бригаде скомплектовали несколько групп. Старшему сержанту Сергею Докину и Василию Казанцеву предстояло перейти линию фронта, углубиться в тыл врага, изучить его систему обороны в районе Безымянной рощи.

Инструктируя разведчиков, начальник штаба бригады сказал:

— Сейчас мы действуем вслепую. Мам только кое-что известно о первом эшелоне противника, а что делается во втором, третьем и ближних тылах — для нас неизвестно. Нет у нас ясности и о том, чем он располагает. Вот почему первая и основная наша задача — изучить систему инженерных сооружений противника, пути подхода к передовой и наличие резервов, разгадать замыслы врага. И это посильно только вам, глазам и ушам штаба.

Скомплектованные группы разведчиков к переходу линии фронта готовились долго. Проверив исправность стереотрубы, рации и автоматы, Докин и Казанцев детально изучили обстановку по карте, беседовали с местными жителями, обменялись мнениями с разведчиками-пехотинцами. Сутки просидели на НП[3] батальона, просмотрев в стереотрубу каждый метр переднего края противника…

Ночью, когда вокруг все смолкло (только лишь, разрывая темноту, вспыхивали ракеты), Докин и Казанцев покинули наблюдательный пункт батальона.

Низкорослый минер провел их по заранее подготовленному проходу через минное поле противника и пожелал ни пуха ни пера. Минуя окопы и огневые точки, они благополучно прошли передовую противника. Скоро позади осталось шесть километров занятой врагом территории. Дохнуло дымком: значит, впереди село. Оно было черным квадратом помечено на карте.

Спустя несколько минут Докин и Казанцев углубились в лес. Миновали вражеские землянки, подметили целый десяток замаскированных зениток в Безымянной роще. На опушке рощи обошли три дзота, перешагнули серые жилки телефонных проводов и оказались на окраине села. Замаскировались в полуразрушенном здании и стали ждать рассвета.

Докин прильнул глазами к биноклю. Постепенно вырисовывались темные пятна сосен и берез, затем засерели заснеженные крыши изб. Поправив на голове капюшон маскировочного халата, Казанцев осторожно высунулся из укрытия и стал зорко всматриваться в село. Внимание Казанцева привлекла изба. В отличие от других окна ее забиты досками, а одно поблескивало белесым четырехугольником заиндевелого стекла. Казанцев перенес взгляд за крышу домика. В огороде серебрился пухлый снег. Казанцев метр за метром просмотрел огород. Вот в том месте, где свален плетень, помятый снег. А от плетня к подворью наискось по огороду шла лыжня.

— Товарищ старший сержант, — прошептал Казанцев, — посмотрите на этот двор. Вон по огороду от сарайки тропинка начинается. Видно, тут задняя калитка.

— Вижу, — Докин вскинул бинокль. — Лыжня от сломанного плетня тянется к лесу.

— Мне кажется, эта тропка неспроста в лес ведет, — опять прошептал Казанцев.

Докин не успел ответить. Послышалось отдаленное урчание моторов, а скоро из-за поворота показались автомашины, загруженные бочками с горючим. Они прошли по селу, круто свернули вправо и удалились к черневшему лесу. Из сарайки того двора вышли два лыжника. Они наискось пересекли огород и помчались в ту сторону, куда удалилась колонна автомашин.

— Ясно, — сказал Василий и, помолчав, добавил: — Фрицы к атаке готовятся. Там у них, — кивок в сторону леса, — танки скрыты. Вот и подвозят горючее.

— Возможно, — неопределенно сказал Докин.

Его внимание неожиданно привлекли сугробы снега, наметанные на окраине села. Присматриваясь к ним, Докин разглядел тщательно замаскированные пушки.

— Вон они где, — улыбнулся старший сержант и нанес на карту притаившиеся вражеские орудия. Казанцев в это время сообщил на КП полка их координаты, сказал о притаившихся зенитках в Безымянной роще.

К концу дня установили координаты складов боеприпасов. Не ускользнули от взора разведчиков пять дотов на окраине села, аэродром за черневшим леском и танки, хорошо замаскированные в молодом сосняке.

Прошло после, возвращения разведчиков с вражеской территории три дня. Кагыкин и Канунников ушли корректировать огонь, остальных командир взвода увел на практическое занятие по преодолению минного поля. Казанцеву нездоровилось, и комвзвода разрешил ему остаться. Василий навел порядок в землянке и принялся писать письмо в свой родной Сугояк. Ровными строчками ложатся на бумагу округлые буквы. Вот уже три странички исписаны мелким, убористым почерком. Поставив точку, он облокотился на стол и задумался.

В землянку вошел помощник начальника штаба по разведке.

Казанцев быстро встал.

— Здравия желаю, товарищ капитан.

— Добрый день, — капитан крепко пожал руку солдату. — Ты один?

— Так точно.

— Где остальные, где взводный?

— Кагыкин с Канунниковым на передке, а остальные на занятии, мины тренируются обезвреживать. А я приболел. Вот и сижу тут.

— Жаль, — капитан присел на ящик из-под артиллерийских снарядов, — а мне человек нужен. Пакет надо срочно в штаб бригады доставить.

— Разрешите выполнить ваше задание.

— Так ты ж болеешь.

— Пустяки: с утра голова кружилась, знобило, а сейчас полегчало. Отец всегда говорил, что клин клином вышибают. На дворе сегодня морозно, я простуду морозом и выгоню. Тут и недалеко. Да знакомая дорога всегда короче.

Не долги солдатские сборы. Не прошло и трех минут, как Василий вышел из землянки, встал на лыжи и быстро заскользил по серебристому снегу. До штаба бригады не более пяти километров. Вот и продолговатая землянка с тремя накатами вековых сосен. Казанцев сдал дежурному офицеру пакет, заглянул к разведчикам. Их землянка находилась неподалеку от штабной. Братья по оружию с радостью встретили его. Он угостил их трофейными сигаретами, расспросил, что пишут из родных мест, и отправился в обратный путь.

В лесу было тихо. Задумчиво стояли высокие заснеженные сосны. К ним зябко жались продрогшие голые березки. Где-то в чаще леса робко постукивал дятел да изредка попискивала синичка.

Василий ступил на торную дорогу, которая бежала по просеке. Вдруг его внимание привлекла коробка из-под сигарет, точно такая, из какой он угощал сигаретами бригадных разведчиков. У разведчиков мелочей не бывает, и Василий склонился хорошенько разглядеть коробку, да так и замер с протянутой рукой. Рядом с коробкой он увидел свежий след от кованого немецкого сапога. Человек шел быстро: это Василий определил по тому, как четко отпечатались подковки по укатанной дороге. Путая след, человек спустился в овраг.

Казанцев протер стекла окуляров бинокля, тщательно отрегулировал его и стал метр за метром просматривать овраг. Петляя по его дну, человек брел вглубь леса. По тому, как он глубоко утопал в снегу, Василий сделал вывод, что на спине у него был груз. Но кто же это? Если это с мешком за плечами и в трофейных сапогах наш солдат, то зачем ему понадобилось опускаться в овраг, когда по просеке идет проторенная дорога. Если он решил идти прямо, то этим не сократить время: снега в овраге по пояс. Нет, это враг. И надо его взять живым. С тревожным донесением Василий быстро вернулся в штаб бригады.

— В одном письме брат писал, — рассказывал Иван Тихонович, — что шел он из штаба бригады и увидел на дороге следы фашиста. Вернулся обратно. Подняли по тревоге охрану штаба, разведчиков — и в облаву. Почти весь день бродили по лесу и к вечеру немецкого шпиона поймали.

На следующий день утром комвзвода Авдеев перед строем разведчиков зачитал приказ командира бригады: за проявленную бдительность рядовому Казанцеву Василию Тихоновичу объявлялась благодарность.

1945 год Василий Тихонович встретил возмужалым, закаленным в жестоких схватках с врагом. Используя каждую передышку между боями, Казанцев упорно и настойчиво овладевал техникой ведения разведки.

Смелый и решительный в бою, весельчак и песенник на отдыхе, он снискал в полку славу самого опытного разведчика-корректировщика.

— Удачливый он у нас, — частенько говаривал о нем сержант Кагыкин.

— Так ли это, Петр Павлович? — возражал ему помощник начальника штаба.

— Как же иначе, только так, товарищ капитан. Помните, под Рогачевом. Канунников, разведчик первый сорт, но дзота на подступах к станции не нашел, Казанцев не только разглядел его, но и сам взорвал, да еще огонь на немецкую пехоту навел. Вот и посудите, почему так получилось? Опять же потому, что везучий он. Наши ребята говорят: в рубашке родился, вот и фартит.

Капитан улыбнулся:

— Канунникова вы верно аттестовали. Разведчик он отличный, но вся беда в том, что выдержки порою у него не достает. У Казанцева терпения и выдержки предостаточно. Это, как известно, самое основное качество разведчика. Вы говорили о дзоте на станции в Рогачево. А что было на подступах к городу Августов? — капитан пристально посмотрел на Кагыкина.

Кагыкин промолчал. Что скажешь, когда они с Канунниковым два дня пролежали под самым носом гитлеровцев, а дзота так и не нашли. Тогда в штаб полка вызвали Казанцева. Помощник начальника штаба поставил перед ним задачу: изучить систему инженерных сооружений в квадрате номер 07, найти пулеметные гнезда, дзот, что держит под губительным огнем роты, и засечь их координаты.

До позднего вечера Казанцев просидел на наблюдательном пункте батальона, изучая пути подхода к вражеской передовой. А когда на фронт пришла морозная ночь, под покровом ее темноты пересек нашу передовую и скрылся на нейтральной полосе.

В полночь он прибыл в указанный квадрат. Еще прошлой ночью саперы оборудовали тут окопчик, Казанцев устроился в нем. Как только стало рассветать, повел наблюдение. Передний край противника и ближайшие тылы справа пересечены неглубоким, заросшим кустарником оврагом. «Та часть оврага, которая своим крутым берегом подходит к нашей передовой, минирована», — так решает разведчик, заметив вздыбленный снег на хорошо видной обочине оврага. От переднего края противника овраг глубокой щелью убегает к лесу, за которым сквозь редколесье проглядывает окраина полуразрушенного села.

Может быть, разминировать овраг, накопиться в нем, обойти справа огневые точки гитлеровцев и стремительным броском прорвать их оборону. Казанцев переносит взгляд влево, на заросшее бурьяном поле. Метр за метром прощупал он взглядом пустырь и улыбнулся. Нет, пожалуй, выгоднее этого места для наступления не найдешь. Бурьян в рост человека. Да еще воронки надежно укроют от пуль. Правы пехотинцы, что сюда стремятся, да дзот им мешает.

Осторожно высунувшись из кустов бурьяна, Казанцев вооружился биноклем, осмотрелся вокруг.

К полудню он тщательно изучил обстановку, обнаружил две ранее не замеченные огневые точки, сообщил их координаты на командный пункт полка.

Два дня и две ночи комсомолец Казанцев не покидал своего поста, он без устали следил за передним краем и ближними тылами противника. После каждого сеанса связи с КП полка на карты командиров батарей ложились новые цели. Ни одного сантиметра земли, запятой гитлеровцами на этом участке, не осталось не просмотренной. Каждый кустик, воронка и неровность были изучены, но коварный дзот как сквозь землю провалился.

Перед восходом солнца Василий пополз вглубь вражеской обороны. Пробираясь от воронки к воронке, укрываясь в них и умело используя каждую складку местности, он оказался на обочине торной дороги. Подле валялась разбитая повозка, чуть в стороне — труп лошади. Придавленная комом снега рваная шинель, обрывок плащ-палатки, карабин с расщепленным прикладом, стреляные гильзы, прошитая автоматной очередью каска. Все было так естественно, будто лошадь только что наступила на мину и подорвалась. Да и место самое обыкновенное, разве только обочина дороги чуть-чуть приподнялась.

Казанцев подполз к опрокинутой повозке, прилег к колесу и насторожился: из-под земли доносились приглушенные голоса. Вдруг послышался скрип снега. Разведчик замер: по кювету прямо на него шел гитлеровец. Секунда — и автомат вскинут, по гитлеровец внезапно исчез. «Что бы это значило?» — подумал Василий и в метре от колеса заметил темный глазок амбразуры. «Так вот где притаился этот неуловимый дзот», — обрадовался Казанцев и осторожно стал отползать в сторону. Сегодня у него, как любит выражаться старший сержант Кагыкин, сплошное везение. На пути попался запорошенный снегом окоп, Василий скрылся в нем, утоптал снег, настроился на волну, дал точные координаты дзота и стал терпеливо ждать, когда его однополчане дадут огонька.

Точно ложились снаряды наших пушек. Разрывы их все теснее и теснее сжимали кольцо вокруг разбитой повозки. Из разрушенного дзота выскочили трое немцев, развернув пулемет, резанули по наступающей советской пехоте. Казанцев выскочил из своего укрытия и метнулся к кювету. Короткая перебежка — и он очутился в тылу пулеметчиков. Нажал на гашетку и дал короткую очередь. Два фашиста замертво упали, третий поднял руки. Пулемет замолчал. Наша пехота вновь поднялась, рванулась вперед. Круша вражескую оборону, батальон ворвался в тыл противника.

Спустя два дня на окраине села Клопочин, пробираясь в тыл противника, командир взвода Авдеев, рядовые Еремин и Казанцев натолкнулись на вражескую засаду.

— Казанцев, обходи фрицев справа, а ты, — кивок Еремину, — жми слева. Я резану в лоб.

Точно и быстро выполняя приказ взводного, солдаты проникли в тыл засаде и захватили в плен двенадцать немцев.

Лаконично излагался в наградном листе подвиг Казанцева:

На родину Василия Казанцева его отцу Тихону Павловичу и матери Вере Прокофьевне шли благодарности за отличное воспитание сына, храброго и мужественного солдата. Писали родным и однополчане.

Одно из таких писем, письмо командира артиллерийского полка Сергея Генаевича Абиева, показал мне Иван Тихонович. Сергей Генаевич писал о том, как на Мангушевском плацдарме, южнее Варшавы, комсомолец Казанцев, презирая смерть, вызвал на себя огонь советских пушек.

…Артиллерийский разведчик Казанцев находился в боевых порядках пехоты: на левом берегу Вислы. Засекал огневые точки, сообщал их координаты на командный пункт полка и умело корректировал огонь.

Большой урон наносили наши пушки врагу, но гитлеровцы не сдавались. Они с каждой минутой усиливали свой натиск, а скоро перешли в наступление, решив любой ценой ликвидировать плацдарм советских войск на левом берегу Вислы.

На участке, где находился Казанцев, создалось тяжелое положение. Ворвавшиеся танки врага и пехота потеснили наши батальоны. Василий, корректируя огонь своих пушек, не мог покинуть наблюдательный пункт и оказался один во вражеском кольце.

«Что делать? Притаиться в окопе и сидеть, как сурок в норе, а за это время немцы уничтожат не один советский батальон. Нет! Лучше смерть, но смерть дорогой ценой!» — решил Василий и припал к микрофону.

— «Волга»! «Волга»! Ты меня слышишь? В квадрат десять ворвались танки врага и пехота. Наши батальоны прижаты к Висле. Я в боевых порядках гитлеровцев. Откройте по моим координатам и всему квадрату десять беглый огонь. Вы меня поняли? Откройте огонь, я корректирую.

Эхом прокатился залп по левому берегу Вислы. Корректируя огонь пушек, Василий кричал в микрофон:

— Дайте поплотнее огонька по правой кромке квадрата! Танки скопились в центре квадрата, сыпаните беглым! Еще!

Рядом грохнул снаряд. Земля со стоном подпрыгнула, бруствер пополз в окоп, засыпал ноги Василия. Здесь уже не безопасно. Василий тут же перекинул через плечо автомат, схватил буссоль, рацию и бросился в блиндаж. Поставил буссоль к стенке и, не снимая с плеча автомата, принялся за настройку рации. В блиндаж влетел немец. Василий ловко перекинул автомат на руку и крикнул:

— Хенде хох!

Фашист покорно поднял руки. Едва Василий отбросил его автомат в сторону, в блиндаж свалился второй. Разоружил и его. А когда атака врага была отбита, Казанцев передал командиру стрелкового батальона четырех немецких солдат.

Представляя Василия Тихоновича к ордену Славы 2-й степени, командиры полка и бригады так излагают его подвиг:

Приказом по войскам Первого Белорусского фронта т. Казанцев удостоен ордена Славы 2-й степени.

Лавина советских войск неудержимым потоком катилась к логову фашистского зверя — к Берлину. Смертельно раненый, но еще не добитый враг яростно сопротивлялся.

В районе Кюстрина наши соединения натолкнулись на сильно укрепленные вражеские позиции. Мечтая завоевать весь мир, фашистская Германия все же готовилась и к обороне. Германия была покрыта сетью опорных оборонительных пунктов. А Берлин обнесен мощными инженерными сооружениями.

Район Кюстрина являлся воротами Берлина, здесь была крепкая система обороны. Ее-то и предстояло сокрушить.

Командующий фронтом поставил перед артиллеристами задачу: подавить огневые точки врага, расчистить путь для пехоты и танков. Полку, в котором служил Казанцев, предстояло сокрушить вражескую оборону на Киницком плацдарме, разгромить его опорный пункт Ортвиг в тридцати километрах северо-западнее Кюстрина. Необходимо было изучить систему инженерных сооружений противника, расположение и наличие его огневых средств. Это была нелегкая задача.

— Товарищ младший лейтенант, — спросил командир полка у командира взвода управления Авдеева, — кого вы решили направить для разведки в Ортвиг?

— Казанцева, товарищ подполковник, а Докин слухачом пойдет. Он знает немецкий язык.

Командир полка обернулся к начальнику штаба.

— Как ваше мнение? Я с решением взводного согласен.

— Нет возражений и у меня, — ответил начальник штаба, — ефрейтор Казанцев искусный разведчик, умеет он невидимкой пройти на глазах самых зорких часовых.

— Ну, что ж, коль договорились, то присылайте его к нам.

— Есть! — коротко отозвался командир взвода.

Через полчаса Казанцев, бодрый, подтянутый, предстал перед командиром полка.

Адъютант командира корпуса майор Михаил Михайлович Бондарь, ныне полковник Советской Армии, присутствующий при беседе подполковника Абиева с Казанцевым, вспоминает:

— Сергей Генаевич предложил ефрейтору Казанцеву сесть к столу, развернул перед ним карту и говорит:

— Вот этот пункт носит название Ортвиг. По всем данным воздушной и наземной разведки, он является ключом всего Кюстринского укрепленного района. Ваша задача — проникнуть в Ортвиг и изучить систему расположения огневых средств противника, установить их точные координаты и при необходимости корректировать огонь наших пушек. Задача ясна?

Казанцев не сразу ответил. Внимательно просмотрел карту, подметил все складки местности на пути к намеченному пункту:

— Все ясно, товарищ подполковник. Разрешите выполнять?

— Выполняйте, да будьте осторожнее, — Сергей Генаевич по-отцовски крепко пожал руку Василия.

Казанцев невидимкой пробрался в расположение противника, оборудовал окопчик под самым носом гитлеровцев, настроил рацию, установил буссоль и с восходом солнца приступил к наблюдению.

На карту четко ложились разведданные, определялись координаты огневых точек, скопление войск, техники и тотчас передавались на КП полка. Офицеры штаба заносили на свои карты новые огневые точки врага и тут же сообщали их координаты на батареи.

Впереди окопа возвышался чуть заметный холмик, а дальше виднелись чистенькие, опрятные, не тронутые войною усадьбы. Вправо от холмика стлалась широкая асфальтированная дорога с указателем на перекрестке.

Два дня без сна и отдыха настойчиво и упорно изучал Казанцев гитлеровские позиции, а на третий день по его данным началось артиллерийское наступление. Василий зорко следил за огнем пушек, корректировал их стрельбу, радовался, когда снаряды точно ложились в цель, и сердито кричал в микрофон, когда снаряды наших батарей начинали лопаться в стороне от немецких укреплений. Немцы открыли ответный артиллерийский и пулеметный огонь. Но их огневые точки то и дело умолкали.

Огневой вал наших батарей с каждой секундой усиливался, перекатываясь вглубь вражеской обороны. Вот уже полностью разрушена умолкшая первая линия вражеской обороны. Советские пехотинцы поднялись в атаку. В их боевых порядках шел и Казанцев. Все громче раздается грозное ура. Все шире разрывается вражеская оборона. И вдруг с фланга фашисты резанули кинжальным огнем. Цепь атакующих разорвалась. Враг мог перейти в контратаку и смять советские батальоны. И вот тут, вспоминает полковник М. М. Бондарь, Казанцев проявил смелую инициативу и мужество. Впереди стояла усадьба Критц, один из опорных пунктов в системе укреплений Ортвиг. Насыщенная пулеметами, минометами и скорострельными пушками, она являлась серьезным препятствием на пути движения наших войск.

Подползая к усадьбе, Казанцев натолкнулся на засаду из трех гитлеровцев. Ловкий и решительный, он первый открыл огонь. Два фашиста тут же были сражены меткими выстрелами, а третий поднял руки.

— Шнель туда! — Василий показал в тыл.

— Гитлер капут, — сказал немецкий солдат.

— Вашему Гитлеру давно капут, — ответил Казанцев. — А ну, шнель, шнель! — Гитлеровец покорно пополз в сторону наших батальонов.

Бой становился все жарче и яростнее. Казанцев проник в усадьбу Критц, выявил огневые точки и вызвал огонь на себя.

— В этом бою, — рассказывает Михаил Михайлович Бондарь, — Казанцев дрался не только как разведчик. Пулеметчик, расчищавший путь нашим пехотинцам, был убит. Василий тотчас лег за пулемет и длинной очередью резанул по фашистам.

Советские штурмовые батальоны овладели опорным пунктом врага.

16 апреля 1945 года в ответ на приказ командующего фронтом маршала Советского Союза Г. К. Жукова о начале наступления на Берлин, в полку состоялся митинг. Выступил на нем и Василий Тихонович. Короткой была его речь:

— Мы завоевали здесь Одерский плацдарм. Тут пролита кровь наших полковых друзей, тут они погибли, защищая мир на земле. Я горжусь тем, что являюсь участником этой великой битвы и заверяю командование, что мы отдадим все силы на окончательный разгром врага в его собственном логове.

Еще на дальних подступах к Берлину, ворвавшись в штаб разгромленной немецкой дивизии, старший сержант Докин подобрал карту рейхстага. И сейчас в минуты передышки фронтовые друзья — Докин, Казанцев и Кагыкин — изучали эту карту.

В конце апреля группа разведчиков под командованием Докина, возвращаясь из тыла противника, натолкнулась на телефонный кабель. Докин тотчас присоединился к нему, прислушался: из штаба немецкого соединения отдавали приказ.

— У фрицев поджилки трясутся, приказывают любой ценой держаться, — шепнул Докин.

— На Одере не удержались, а тут кишка тонка — не устоят, — решительно заявил Кагыкин и, помолчав, добавил: — Сергей, брось это дело. Давай перережем провод и дальше.

— Не спеши, — спокойно ответил Докин, — надо установить, из штаба какой дивизии говорят.

— Ведь их дивизии мы все наперечет знаем.

— Старые знаем, а новые нет. А вдруг Гитлер новую против нас толкнул. Соображаешь?

— Гитлеру негде взять дивизию, — ответил сержант и насторожился: на обочине дороги прошуршал гравий, послышались шаги.

Разведчики припали к земле, затаились. Из-за придорожного ствола тополя показались два немца.

— Связисты, кабель проверяют. Подпустить ближе и без шума взять! — распорядился Докин.

Кагыкин потянул за рукав гимнастерки Казанцева. Они молча скатились в кювет и поползли, обходя гитлеровцев с тыла. Один немец сдался без сопротивления, второй сумел выстрелить. На дороге тотчас появился целый десяток гитлеровцев. Силы явно не равны: десять против пяти.

— Казанцев, прикрой нас. Остальным отходить, — распорядился Докин.

Василий замаскировался у ствола дерева и открыл огонь. Гитлеровцы прижались к земле. Докин с группой разведчиков и пленными пересекли дорогу, проползли мимо кустов акации, аккуратно побеленных тополей и скрылись в убегающем на восток ровике. Казанцев отполз метров пять вправо и вновь нажал на гашетку. Дал длинную очередь, скатился в кювет, пригнувшись, пробежал метров двадцать и опять застрочил. Немцы, поняв, что перед ними один русский, стали обходить его. Тогда Василий пополз им навстречу. А когда поравнялся с ними, метнул во врагов одну за другой две гранаты.

Воспользовавшись замешательством врага, Казанцев перебежал дорогу и нырнул в лощину.

Минут через сорок после того, как пришла группа Докина, жив и невредим явился Казанцев.

— Вася! — кинулись к нему Докин и Кагыкин. И Казанцев, словно после долгой разлуки, обнял друзей.

— Ты понимаешь, Вася, а ведь Сергей-то прав, — все еще не выпуская руку Казанцева, говорил Кагыкин, — фрицы-то из новой дивизии. Из-под самого носа союзников ее сняли. Легко, видать, с союзниками воевать, коль целые дивизии там снимают.

В этот же день разведчикам прочитали обращение начальника политотдела 79-го стрелкового корпуса полковника И. С. Крылова о наборе добровольцев в специальные штурмовые группы по захвату рейхстага и водружения над ним Знамени Победы. Была объявлена запись добровольцев. Кагыкин положил на плечо Докина свою широкую ладонь.

— Сергей, записываемся?

— Как Казанцев, а я — за!

— А я когда отставал? Записываемся все, — решительно сказал Василий.

Дружно откликнулись батарейцы на призыв политического отдела. К инструктору политотдела бригады подходили солдаты и офицеры с просьбой записать в штурмовую группу.

По инициативе командования и политотдела 79-го стрелкового корпуса из коммунистов и комсомольцев создали две группы добровольцев (по двадцать человек каждая) для водружения знамени над рейхстагом. Командование ими поручено молодым энергичным офицерам штаба корпуса — майору М. М. Бондарю и капитану В. Н. Макову.

В частях и подразделениях изготовлялись красные флаги и флажки для водружения их на здании рейхстага (у входов, в окнах, на колоннах). Всюду развернулось патриотическое соревнование за то, чтобы первыми ворваться в рейхстаг, первыми водрузить на нем Знамя Победы.

Михаил Михайлович Бондарь вспоминает:

— Бои за рейхстаг начались рано утром 30 апреля 1945 года и приняли затяжной характер. Штурмовые группы шли в боевых порядках батальонов, которыми командовали капитан А. С. Неустроев и В. И. Давыдов. В группах и батальонах были свои знаменосцы. В одном из батальонов со знаменем шел парторг роты младший сержант Петр Пятницкий, в другом — Кантария и Егоров, а в нашей штурмовой группе по единодушному согласию всех товарищей знаменосцем стал комсомолец Василий Казанцев. Приняв из рук начальника политотдела алое полотнище, он бережно свернул его и спрятал под рубашку, к самому сердцу.

Труден был путь к логову фашистского зверя. Каждый дом, подъезд и квартира превращены в спорные огневые пункты. На площади и прилегающих к рейхстагу улицах установлены пушки и пулеметы, врыты в землю танки и минометы, всюду доты и дзоты.

Вырвавшись за угол дома, штурмовая группа попала под ураганный артиллерийский огонь. Оглушенный мощным взрывом, Казанцев упал, на миг ему показалось, что он ослеп и оглох. Но через несколько минут он уже шел в атаку, чувствуя рядом локоть Петра Кагыкина. С фланга ухнула одна вражеская пушка, потом громко и отрывисто вторая.

— Вася, заткни глотку вон той, — Кагыкин показал на врытую в землю пушку, — а я расправлюсь с этой, — и он пополз к дому, из окна которого торчал ствол орудия.

Казанцев стремительно бросился вперед. Рядом с ним оказался старшина Будилкин. Вот уже позади сто метров, еще пятьдесят. Взмах руки, грохот разрыва гранаты — и пушка замолчала. Но молчала она всего одну-две минуты и вновь заговорила. Коммунист Будилкин и комсомолец Казанцев развернули вражеское орудие и его огнем расчищали путь к рейхстагу. Вот замолчало одно пулеметное гнездо, захлебнулось второе, третье. Вместе с гравием и асфальтом взлетело в воздух четвертое. Подавлен огонь двух вражеских пушек, прикрывавший путь к рейхстагу. Площадь огласилась русским победоносным кличем ура.

На крыльцо главного входа в рейхстаг штурмовая группа под командованием майора Бондаря ворвалась вместе с пехотинцами. Вход в здание оказался забаррикадирован бревнами, мебелью, бочками с песком, землей. Солдаты быстро разобрали баррикаду. Но дверь крепко заколочена. На выручку приходит солдатская сметка. Десяток рук хватают бревно, раскачивают и с разгону — раз! В образовавшееся отверстие кто-то тотчас метнул гранату. Как только смолк ее грохот, Казанцев юркнул в пролом. Не отстали от него Докин, Кагыкин, Канунников и Зубарев. Серое мрачное здание наполнилось русским ура, эхом откликнувшимся в коридорах, залах, кабинетах.

Мгновенно, как маки, заалели на здании различные по форме и величине красные флаги. Их было так много, как цветов в саду.

В одновременном водружении многих флагов проявился массовый героизм советских воинов.

Ворвавшись в рейхстаг, штурмующие подразделения встретили ожесточенное сопротивление противника. Бой в рейхстаге шел за каждую комнату, каждый корпус, за лестничные клетки и подвалы. Фашисты бросали гранаты, вели огонь из фаустпатронов, автоматов, пулеметов, часто переходили в контратаки. Но натиск советских воинов был так велик, что сдержать его оказалось уже невозможно[6].

Прокладывая себе путь гранатами и огнем из автомата, Казанцев и его друзья перебежали мимо украшенных причудливой лепкой колонн, мимо статуи железного канцлера Бисмарка и ступили на винтовую лестницу, которая ведет на крышу рейхстага. Ловкое движение правой руки — и над головой Казанцева взвилось алое полотнище. Плечом к плечу с ним его неразлучные друзья Петр Кагыкин и Сергей Докин. Отважную тройку прикрывали сержанты Цуканов, Стенников и ефрейтор Лященко.

Бег батарейцев стремителен. Виток за витком остаются позади. А вот и крыша рейхстага.

— Эх, Петя, лестницу бы, — сказал Казанцев и кивнул на купол рейхстага, — вот бы куда наш флаг.

— Будет и там развеваться наше знамя, а пока ползем вон туда, — Кагыкин показал на групповую скульптуру, носящую имя княгини Рундот.

Вот и упряжка рвущихся вперед лошадей. Казанцев вскочил на ноги и в дыру, просверленную осколком снаряда в крупе лошади, воткнул древко знамени. Над крышей рейхстага взметнулось красное знамя.

Ранним утром 1 Мая на скульптурной группе, венчающей фронтон здания, уже развевалось Знамя Победы: его водрузили разведчики-сержанты М. А. Егоров и М. В. Кантария.

В донесении командира бригады так описан подвиг группы под командованием майора М. М. Бондаря:

Первомайский праздник штурмовые батальоны встречали в рейхстаге, в грохоте боя. Стремясь выбить советские подразделения из рейхстага, фашисты пошли на крайнюю меру: они подожгли здание. Рейхстаг горел. Но и в этих тяжелых условиях советские воины продолжали громить врага.

Комнату за комнатой, коридор за коридором освобождала группа майора М. М. Бондаря. В конце дня 1 Мая на одной из лестниц, ведущих в подземный каземат, были ранены Казанцев и Кагыкин. Товарищи по оружию их сразу эвакуировали в госпиталь. Двенадцать дней врачи боролись за жизнь героя, двенадцать дней и ночей не отходила от койки ефрейтора Казанцева медицинская сестра. Но рана оказалась смертельной.

13 мая 1945 года перестало биться сердце смелого комсомольца-разведчика. В. Т. Казанцева похоронили на братском кладбище в Бранденбургской провинции, в местечке Зеефельд, могила № 15.

В наградном листе, по которому В. Т. Казанцев представлен к высшей правительственной награде — званию Героя Советского Союза, сказано:

Жители села Сугояк, где родился, рос, учился, работал и откуда ушел защищать Родину Василий Казанцев, не забывают своего земляка. Центральная улица села носит имя героя, его именем названа и пионерская дружина школы.

Два десятилетия прошло с тех пор, когда над зданием рейхстага советские воины водрузили Знамя Победы. Давно уже окопы и траншеи сравнялись с землей, давно уже на тех местах, где проходили жаркие бои, колосятся хлеба или выросли новые улицы, города. Но память о тех, кто отстоял нашу свободу и счастье, не померкнет никогда.

В восемь часов тридцать минут 13540 орудий и минометов по сигналу «катюш» открыли огонь по позициям врага, подавляя его живую силу и технику.

Прислушиваясь к грохоту боя, Глухов шептал: «Хорошо! Хорошо!»

Еще не успели смолкнуть раскаты орудийного грома, еще не рассеялся пороховой дым, а воздух наполнился новыми звуками.

— Танки! Наши танки! Вон они, товарищ сержант! — радостно закричал солдат Асадулин. Асадулин не ошибся. Это шли краснозвездные стремительные, неустрашимые советские танки. За ними шла пехота. Повел в атаку свое отделение и сержант Глухов.

К исходу 30 ноября район, занимаемый окруженным противником, уменьшился более чем вдвое. 22 немецкие фашистские дивизии и 160 отдельных частей всех родов войск с многочисленной техникой были зажаты в кольцо на территории в 1,5 тысячи квадратных километров, которая простреливалась дальнобойной артиллерией в любом направлении. На шее армии противника захлестнулась смертельная петля.

— С каждым так будет, кто с мечем к нам придет! — промолвил Иван Глухов.

— Верно. Так завещал наш великий предок Александр Невский, а мы, его потомки, свято храним честь и славу русского оружия, — подтвердил взводный.

Неудержимым потоком катилась вперед лавина советских войск. Глухов терял счет дням, не запоминал названия освобожденных сел и городов. Но когда брал в руки газету, улыбаясь, говорил:

— Здесь и о нас пишут. Помните станицы Романовскую, Зимовники, мы их брали. Вот тут написано.

Но разве могли сводки рассказать то, что довелось увидеть и пережить сержанту Глухову в те дни.

Когда освободили хутор Потаповский, к Ивану подбежал старик. Крепко обнял Глухова, прижался изнеможенным лицом к щеке сержанта, и Иван почувствовал горячую стариковскую слезу.

— Дорогие мои сыночки, — шептал старик. — Спасибо! Спасибо!

В сводках не сообщалось и о том, как солдаты делились своим пайком с детьми, женщинами и стариками, как в перерывах между кровопролитными боями помогали мирным жителям строить шалаши и землянки.

Много видел сержант Глухов, шагая по дорогам войны. На окраине небольшого села видел он глубокий ров, до краев заполненный трупами советских людей.

Там, где было село, остался одни пепел. Все, что сгорело, было построено такими вот рабочими руками. Иван посмотрел на свои руки. Ими, действительно, много построено. Иван Глухов строил Челябинский тракторный и Уральский машиностроительный заводы, возводил учебные корпуса Свердловского Втузгородка и просторные дома для рабочих. Крепко полюбилась специальность строителя, но протрубили горнисты тревогу. Стал в строй и Иван Глухов.

…Кровь и пепел сожженных сел и городов, слезы стариков и женщин — нет, такое нельзя забыть.

Вот уже позади Лихая и Зверево, Гуково и Краснодон, впереди Ровеньки, Молочанск и Каховка — ворота в Крым. За Ровеньками движение замедлилось, а на подступах к реке Миус батальоны и полки остановились. По цепи поползла команда:

— Окапываться!

Отделение сержанта Глухова занимало огневую на гребне холма. Впереди тоненькой ниточкой тянулась река Миус. На ее правом берегу возвышалась гряда холмов.

Глухов думал, как лучше переправиться на противоположный берег, взобраться на сопку и овладеть ею. Автоматчики рыли окопы, связывая их ходами сообщения. Первый закончил работу статный, высокий тюменец Ведерников. Смахнув с лица капельки пота и кивнув в сторону противника, тихо спросил:

— Товарищ сержант, я слышал, будто против нас Шестая немецкая армия стоит? Только в толк не возьму, как она тут оказалась. Ведь мы ее в Сталинграде захлопнули, и пожалуйста, вон она где объявилась. Как это так? А?

— Очень просто, — улыбнулся Глухов. — Гитлер приказал из каждой армии выделить по дивизии и передать генералу Холлидту, его после сдачи Паулюса в плен назначили командующим Шестой армии.

— Несуществующей?

— По-нашему так, а по-фашистски наоборот.

— Так ведь это по-сибирски сплошное надувательство, — улыбнулся Ведерников.

— Выходит, так.

— А знаете, как они линию обороны здесь назвали? Колоссаль фронт. Но мы с этим колоссаль фронтом по-сталинградски разделаемся.

— Иначе и быть не может, — подтвердил Глухов.

Помнил Иван слова, сказанные отцом на прощание, когда он с группой односельчан уезжал на стройки первой пятилетки:

— Не ленись, сынок, работай во всю силу и честно. Тогда народ полюбит тебя, а тут и счастье придет. Счастье-то с трудом к людям приходит.

И Иван Глухов настойчиво и упорно учил своих солдат умению воевать за счастье.

Не теряя ни секунды свободного времени, Глухов обучал солдат своего отделения искусству ведения боя: рассказывал о повадках врага, обучал новичков ползать по-пластунски, стремительно менять огневую позицию, штурмовать и уничтожать огневые точки врага; учил умело использовать каждый бугорок и ложбинку. Ежедневно совершенствуя военное мастерство, он воспитывал мужество в своих подчиненных.

Как-то в теплое августовское утро, маскируясь в зарослях бурьяна, батальон подтянулся к окраине села и поднялся в атаку. Навстречу — ливень огня. Минута — и атака заглохнет. И в эту трудную минуту над цепью батальона поднялся сержант Глухов. Он знал, что тот, кто поднимается первый, может быть сразу же сражен вражеской пулей, но его самоотверженный поступок поднимет бойцов в атаку. Иван громко крикнул:

— Отделение, за мной!

Тотчас вскочили Асадулин и Ведерников, не отстали от них остальные бойцы отделения. Вслед за ними поднялся весь взвод, рота, батальон, и единым порывом сокрушили вражескую оборону.

Дивизия шла по дорогам Таврии. Но не было в боевом строю мотомехбатальона сержанта Глухова, раненого в той жаркой схватке.

Около трех месяцев пролежал сержант Глухов в госпитале. Зарубцевались нанесенные раны. Все чаще и чаще вспоминал однополчан и наконец пошел к начальнику госпиталя с просьбой послать его на фронт.

Начальник госпиталя, майор медицинской службы, вручил Глухову приказ, только что полученный из дивизии, по которому сержанту Ивану Глухову присваивалось звание — старший сержант.

— Насчет выписки, — сказал майор, — поговорю с лечащим врачом. Если все нормально, то в добрый час, догоняй свою дивизию.

Но еще полмесяца пробыл Иван в госпитале. А когда выписали, не попал в свой механизированный корпус, а угодил в команду, которую вел строгий неразговорчивый капитан. Когда пришли в Каховку, Глухова назначили помощником командира взвода автоматчиков в запасном полку 51-й армии.

Через месяц взвод подошел к колхозу «Червонный прапор», земельные угодия которого раскинулись на северном берегу Сиваша.

Как-то апрельским днем следил Иван взглядом за перелетной птицей, пролетающей над Сивашем.

— Что, уралец, по родным местам соскучился? — спросил командир роты.

— К нам, на Урал, летят, — Иван кивнул в сторону шумливых косяков. — Край у нас озерный, сколько птицы там гнездится!

— Они на восток летят, — сказал ротный, — а нам на запад идти. Как ваш взвод?

— Хоть сегодня в бой.

— Просмотрите все лично сами. Запаситесь патронами и гранатами.

…Штурм Перекопа начался 8 апреля. Первыми вступили в бой артиллеристы. Около двух часов громили они вражеские рубежи, уничтожая живую силу и технику противника. За огневым валом поднялись в атаку советские пехотинцы. В первых рядах атакующих шел и старший сержант Глухов.

На четвертый день Перекоп оказался позади. 11 апреля автоматчики Глухова первыми ворвались в Джанкой, 13-го вошли в Симферополь. Жители города, радостно встречая освободителей, рассказывали о кровавых злодеяниях фашистов.

Армия оккупантов откатывалась в Севастополь, обнесенный тремя железобетонными поясами. Мощным узлом сопротивления являлась и Сапун-Гора. Многоярусная система траншей, прикрытых минными полями, проволочными заграждениями и дотами, делали Сапун-Гору неприступной. Инженерные сооружения на склонах горы и в долине Бельбека усилены тщательно рассчитанной системой огневых средств.

…Взвод автоматчиков продвигался к вершине Сапун-Горы. Много раз мужественные бойцы бросались в атаку, но лавина огня противника прижимала, отбрасывала храбрецов назад. Выбыл из строя командир взвода, Глухов заменил его, умело отразил контратаку гитлеровцев.

Впереди виднелась траншея. Она вела к вершине Сапун-Горы. До траншеи было не более ста пятидесяти огневых метров. Слева ее прикрывал дот. Не проскочишь эти метры и прямо. Вон чернеет четырехугольник амбразуры дота. Два дота — сила. В лоб — много риску. Что делать? «А что если…», — подумал Иван и подал команду:

— Окапываться! Сержант Власов, ко мне! Остаешься за меня. А я иду вперед. Как только заткну вон тому доту глотку, поднимай взвод, — твердо сказал Иван и, набрав гранат, пополз навстречу смерчу огня.

Восхищенные мужеством своего командира, автоматчики повели меткий огонь по противнику.

Глухов метр за метром продвигался вперед.

Вот уже пятьдесят огневых метров позади, еще пятьдесят — и траншея. Но что это? Еще дот? Глухов внимательно присмотрелся. Заметив ранее не обнаруженную огневую точку, скатился в ровик. Неглубокий зигзагообразный ровик привел его к доту. Взмах руки, взрыв гранаты — и дот замолчал. Резким рывком ворвался Иван в траншею противника, которая вела прямо к второму доту. Быстро и решительно Глухов разделался с ним. Подошел с тыла к третьему, швырнул связку гранат. Как только взлетел на воздух этот дот, сержант Власов поднял взвод в атаку. Стремительный бросок — и над вершиной Сапун-Горы взвился красный флаг, извещая штурмовые роты о захвате ключевой позиции.

К концу дня 7 мая войска 51-й армии полностью очистили от противника Сапун-Гору — ворота в Севастополь. Взвод старшего сержанта Глухова первый ворвался в Севастополь.

12 мая вся 17-я армия врага капитулировала. На север потянулись длинные колонны пленных. А Иван Глухов со своими автоматчиками спешил все дальше и дальше на запад, очищая землю от фашистской нечисти. Не знал Иван Тихонович, что командир полка представил его к высшей правительственной награде.

Более двадцати лет трудится на Карабашском медеплавильном заводе Иван Тихонович Глухов. Здесь, в Карабаше, после войны вручена ему самая высокая награда Родины — орден Ленина и Золотая Звезда Героя Советского Союза.

Они углубились в рощу, подошли к высокому штабелю прямых бревен, взвалили одно на плечи и медленно зашагали к реке. Подошел сержант Егориков:

— Тузов, передай бревна и плот второму отделению, а мы на лодке поедем. Я такую плоскодоночку нашел — залюбуешься.

— Выходит, мы для дяди трудились, — вздохнул Кривенко.

…Неожиданно появился лейтенант:

— Егориков, как плоты, лодки?

— Готовы, товарищ лейтенант.

— Грузите пулемет, патроны. Побольше захватите гранат.

Накрапывал дождь. Правый берег давно уже поглотила темнота. Когда вспыхивали осветительные ракеты, видны были чернеющие прибрежные скалы.

— Семен, смотри, какие там страшные скалы, — шепнул Николай.

— Кручи что надо, но не на такие взбирались, поднимемся и на эти, — уверенно ответил Кривенко.

— Семен, а отсюда до вашего села далеко? — спросил Николай и склонился к пулемету.

— Напрямую не… — начал Кривенко и осекся.

За спиной раздался голос лейтенанта:

— Плоты в воду!

— Есть! — отозвался Тузов и подал команду: — Кончай погрузку и лодку на воду!

Кривенко помог подносчику патронов Липатову погрузить в лодку боеприпасы и шепнул:

— Петя, взяли!

— Взяли, — ответил тот и ухватился за борт лодки.

Быстро расширялась полоска воды между берегом и лодкой. Тузов пристально поглядывал вперед. Вскоре огромной черной стеной стал наползать на лодку высокий правый берег Днепра. За спиной Николая грохнул снаряд. Лодку качнуло. Темноту разрезали яркие лучи прожектора. Они проползли по волнам, ощупали каждый плот, лодку.

Снаряды рвались в реке, вздымая фонтаны черной густой воды. Над разбушевавшимся Днепром повисли ракеты, лучи прожектора продолжали обшаривать волны, отыскивая цели. Было хорошо видно, как в плот второго батальона угодил снаряд. К небу взлетели обломки бревен, доски, взвились языки пламени. Затем снаряд разорвался совсем рядом. И опять взлетели доски, и вновь раздались стоны раненых.

Тузов и Кривенко прижались к пулемету. Сраженный осколком, Егориков перевалился через борт лодки. Черная речная волна тотчас поглотила его.

Тузов впился глазами в маячившие кручи правого берега. Подбадривая солдат своего расчета, крикнул:

— Дружнее, братишечки, дружнее! Берег близко, а ну, поддай, поддай!

Огонь немецких пушек и минометов все плотнее и плотнее накрывал десантников. Сбоку вновь разорвался снаряд, окатив всех студеной водой. Лодку с небывалой силой тряхнуло. Николай оказался за бортом лодки. Отчаянно замахал руками, рассекая волны, крикнул:

— Пулемет, пулемет спасайте!

Левая рука натолкнулась на что-то твердое и скользкое. Николай взмахнул правой, чтоб покрепче ухватиться за попавший под руку предмет. Набежавшая волна ударила его в лицо, но чьи-то руки схватили его за плечи и сильным рывком втащили на плот. Послышался хриповатый басок лейтенанта:

— Братцы, берег близко! Нажмем! Нажмем!

В руках у Николая оказался длинный шест. Прикусив губы, стал толкать плот навстречу огненному валу. И каждый раз, когда сбоку или сзади разрывались снаряды, Николай изо всех сил толкал плот вперед. А рядом, огребаясь саперной лопатой, шептал Кривенко:

— Микола, нажмем! Нажмем!

— Нажмем! — отозвался Николай. Вдруг кто-то сильный и беспощадный вырвал у него из рук шест, выдернул из-под ног плот. Николай опять оказался в холодной, обжигающей воде. Его тут же захлестнула волна. «Что, батько Днепро, решил меня поглотить, — мысленно говорил Николай. — Ничего не выйдет. Меня в десятке рек фрицы топили, а я вот жив. Нет, батько Днепро, мы народ живучий. Да и тонуть мам нет расчета». Подбадривая себя, Тузов, как бывало на родном озере Увильды, поплыл саженками. Колени стукнулись о что-то твердое, Николай встал на ноги и тут же едва не свалился от головокружения и тошноты. Слышались сдержанные стоны, кто-то пробрел мимо, чуть не свалив Николая с ног. Отдышавшись, Тузов тоже шагнул вперед, натолкнулся на ребристый, иссеченный ветром и дождями камень, уцепился за него и вылез на сушу.

Из-за соседнего валуна донесся голос Кривенко. Тузов обрадовался, пошел на голос друга. Кривенко кому-то говорил:

— Понимаешь, сержанта Егорикова у нас убили. Осколком в висок угодило. Понимаешь, сразу наповал. Даже не ойкнул, понимаешь.

— У вас сержанта, а у нас от батальона человек десять уцелело, — послышался тяжелый вздох.

Тузов шагнул к говорившим.

— Микола! — обернулся Кривенко. — А мне повезло, понимаешь. Мы с Липатовым за бревно уцепились, понимаешь. А бревно-то подхватила волна и вместе с нами на берег выкинуло, понимаешь. Ну, а пулемет не выпускал я из рук. Продрог, небось? — сочувственно спросил Кривенко.

— Ничего, в бою согреемся, — ответил Николай и оглянулся. По днепровским волнам по-прежнему торопливо бегали лучи прожекторов, обшаривая каждый гребень, воздух сверлили снаряды, на реке и левом берегу ярким пламенем вспыхивали их разрывы. Подле раздался голос лейтенанта:

— Проверить оружие, гранаты! Тузов, подготовь пулемет и без шума вперед!

Солдаты стали карабкаться по каменистым кручам. Стиснув онемевшими пальцами пулемет, Тузов опередил реденькую цепочку однополчан и шагал быстро, то и дело оступаясь в выбоины и воронки. Рядом с ним, нагрузившись пулеметными лентами, шли Кривенко и Липатов. Вскоре они поднялись на крутой берег, осторожно прошли метров триста и залегли. Впереди в предутренней дымке маячил холм. Лейтенант тихо подал команду, но слова его быстро пробежали по цепи, и каждый солдат услышал:

— Развернуться в цепь и подтянуться к высоте! У склона холма залечь и ждать команды. Атака по свистку.

Солдаты поднялись на ноги. Тузов шагнул вперед, вслед за ним, широко расставляя ноги, сутулясь под тяжестью пулеметных лент, шел Кривенко. «Жми ребята, жми!» — мысленно подбадривал Тузов себя и соседей.

Цепь шла быстро, молча. Вдруг слева стеганул вражеский пулемет, справа потянулись нити трассирующих пуль. Впереди у рощицы показались вспышки орудийных выстрелов. Солдаты сразу попадали на землю и поползли к высоте.

Тузов и Кривенко ползли рядом, чуть уступом от них Липатов. Иногда Николай отрывал голову от земли, прислушивался: туда ли они ползут? Но по шуршанию бурьяна, тяжелым вздохам и чуть уловимому побрякиванию оружия определял, что товарищи поблизости.

Свисток раздался неожиданно. Атака! Тузов и Кривенко поднялись первыми и, увлекая своим примером товарищей, побежали в гору. Они спотыкались, падали, поднимались и снова бежали. Рядом, стреляя на ходу, бежали солдаты, они кричали ура. Вот они поднялись на холм, Николай прыгнул в окоп, установил пулемет и резанул по вражеским траншеям прицельным огнем. Над высотой прочертила дугу зеленая ракета, за ней в предутренней дымке появились две белые. Это сигнал на левый берег, что освобожден еще клочок советской земли.

Из пяти человек пулеметного расчета остались в живых Тузов и Кривенко. А от двух батальонов достигли высоты всего двадцать автоматчиков и пэтээровский расчет в составе двух человек.

Тузов обернулся на голос лейтенанта.

— Ну, как, орлы, все собрались? Видели, как фрицы драпанули? Но радоваться рано. Фриц очухается и пойдет в атаку. Так что будьте начеку. Задача — держать круговую оборону. За Днепром для нас земли нет!

Из рощи вырулили танки и устремились к высоте. За танками шла пехота. Вокруг холмика тотчас стали рваться снаряды. Десантники приумолкли. В окопах и траншеях поселилась ждущая тишина.

Тузов не спускал глаз с вражеской пехоты, выбирая момент, чтоб отсечь ее от танков. Вот головной танк подошел к подножью холма, еще двести метров — и он ворвется на холм. Один за другим из-за танка выскочили несколько немцев и метнулись на высоту. Тузов нажал на гашетку, хлопнул выстрел противотанкового ружья. Неожиданно у подножья холма стали лопаться снаряды: это наши артиллеристы своим ураганным огнем накрыли вражеские танки. Несколько машин сразу загорелось. В прорвавшийся на холм танк лейтенант Батов метнул связку гранат. На танке взметнулось пламя. Сквозь завесу огня на высоту прорвался второй, но и он зачадил. Чуть левее чадящего танка показался третий. Он остановился, словно раздумывая, повел стволом пушки влево, вправо, потом развернулся и понесся к роще.

— Скатертью дорога! — крикнул вдогонку Кривенко. — Микола, стегани вон по балочке. — Семен вытянул руку в сторону балки, по дну которой поспешно отступали гитлеровцы. Тузов быстро развернул пулемет и дал вдогонку несколько длинных очередей.

Семь раз в этот октябрьский день поднимались гитлеровцы в атаку и каждый раз откатывались назад, оставляя на склоне холма убитых и раненых. Но бой ни на минуту не стихал. У подножья холма пылали «тигры», чадили два «фердинанда». Тяжело было горстке советских храбрецов вести этот неравный жаркий бой. Земля вокруг безымянной высоты иссечена пулями и осколками, изрыта минами и снарядами. Казалось, ничего живого не осталось на этом безымянном холмике. Но как только враг поднимался в атаку, его встречал прицельный огонь тузовского пулемета. А рядом солдат Сабиров, по-хозяйски расходуя каждый патрон, плавно нажимал на спусковой крючок. Хлопал выстрел, Сабиров радостно вскрикивал:

— Еще один фриц отвоевался! — и опять, прищурившись, выбирал цель.

Не одна сотня гитлеровцев закончила свой поход у подножья этой безымянной высоты. Но и силы защитников холма с каждым часом таяли. А мины и снаряды врага кромсали истерзанную землю. Многие автоматчики убиты, у других кончились патроны. Замолчало противотанковое ружье. Весельчак и балагур Мустафа Сабиров лежит в траншее с простреленной грудью. Рядом с ним, с запекшейся кровью на виске, лейтенант. Чуть в стороне под солдатской палаткой вповалку лежат убитые автоматчики.

Двое, всего двое осталось, раненый Тузов и солдат Кривенко. Они хорошо помнят слова замполита: «Там, где остался хоть один советский солдат, — гарнизон. Там, где имеется хоть один уцелевший окоп, — крепость». А их двое — это вдвойне крепость.

Кривенко взял в руки пулеметную ленту и тяжело вздохнул:

— Микола, последняя.

— А гранаты есть?

— Да тоже не густо. По паре на брата.

— Приготовь и их, — Николай нажал на гашетку пулемета.

Ринувшиеся на холм фашисты залегли, но продолжали поливать раскаленным металлом оживший холмик.

Выпустив последнюю ленту, Николай взялся за гранату.

— Сема, подпустим поближе и фуганем.

— Есть! — отозвался Кривенко и, чуть приподнявшись на правом колене, приготовился метнуть гранату. В этот миг из-за Днепра вновь ударили пушки. С левого берега Днепра шла помощь советскому десанту.

Прошло два месяца. Выведенная из боев дивизия набиралась сил, отдыхая в большом украинском селе. Тузов и Кривенко обучали пулеметному делу пришедших в расчет новичков. Призывно загудел горн. Полк выстроился на сельской площади. Перед строем однополчан Николаю Тузову и Семену Кривенко вручили Золотые Звезды Героев Советского Союза.

Командир 568-го стрелкового полка подполковник Каминский так изложил подвиг Николая Тузова:

И после окончания войны бывший пулеметчик Николай Тузов продолжает находиться на переднем крае. Николай Иосифович работает управляющим одного из отделений Аргазинского совхоза Челябинской области.

— Мне никогда не забыть, — продолжал Виктор Иванович, — как нас привел Василий Зайцев в цех одного завода и стал учить, как выбрать место для охоты на врага. Медленно ползли мы по цеху, а Зайцев, долго и пытливо осматриваясь, говорил: «Вон на втором этаже площадка перед окном, хорошее местечко, далеко оттуда видно, но и ты там на виду. Вон как оно солнцем освещено. Тут тебя за версту фриц увидит. Надо подбирать место неброское, ничем не примечательное, но такое, чтоб ты с него всю немецкую передовую, как на ладони, видел».

Зайцев остановил своих учеников на втором этаже, в тесной комнате с обвалившейся стеной. Разрушенная снарядами стена открывала широкий обзор. А обломки кирпича, вывороченные рамы и нависший потолок третьего этажа надежно скрывали снайпера от глаз противника.

— Медведев, оставайся здесь, — приказал Зайцев.

Три дня просидел Виктор Иванович в засаде, а когда пришел его сменить Гильфан Авзалов, с гордостью показал ему две стреляных гильзы. Так Виктор Иванович открыл счет славной снайперской службы. Радостный вернулся тогда в роту Виктор. У кухни толпилось человек десять. Молоденький солдатик рассказывал:

— …Выставят репродуктор и орут: «Русь, получай свою гвардии перловку». А сегодня подошел один к самым нашим окопам, засел в воронке и ну опять кричать.

— А что если взять этого «агитатора» на прицел, — Медведев шагнул к солдату.

— С твоей штучкой можно, — бородатый солдат показал на снайперскую винтовку, — местечко мы для тебя найдем любо-дорого. Ты будешь как в шапке-невидимке, а немец — во! — Солдат вытянул ладонь.

Подошел комбат. Услышав солдатский разговор, сдобрил идею бородатого и приказал Медведеву после отдыха готовиться к засаде.

Вечером Медведев посоветовался с Зайцевым, подобрал напарника. Запаслись патронами, наполнили фляжки водой, сунули в карманы по парочке сухарей и под покровом темноты пересекли опустевшую ограду. Тенью мелькнули в подъезд четырехэтажного дома. В конце ограды раздался одиночный выстрел, отчаянный женский крик. Виктор выглянул из-за косяка. Над крышей дома вспыхнула осветительная ракета, выхватив из темноты убегающих немцев с огромными мешками на плечах. Виктор сжал приклад винтовки. Но нельзя, вспышка выстрела демаскирует. Поднялись на третий этаж, устроились в разрушенной квартире.

Наступило утро. Виктор чуть приподнялся: прямо перед ним стояли дома, зияя черными проемами выбитых окон. Ветер трепал лоскуты обгорелых штор. Внутри домов виднелись провалившиеся потолки, прогнувшиеся балки межэтажных перекрытий, почерневшие от дыма остовы кроватей, поломанные стулья, шкафы, диваны. Вправо тянулась прямая широкая улица, влево — сквер. Все это было в руках у немцев. Вот в конце улицы показался немец с автоматом на груди. Он пугливо огляделся по сторонам, подбадривая себя, дал короткую автоматную очередь и решительно зашагал вперед. Из-за угла дома вышло еще четыре фрица с пустыми эмалированными бачками. Напарник Виктора, киевлянин, младший сержант Василенко, нетерпеливо подался вперед. Виктор положил на его плечо ладонь.

— Спокойнее!

— Да как же так, товарищ сержант…

— Соображать надо. Бачки-то у них пустые, за завтраком идут.

— Дошло, — с облегчением вздохнул Василенко.

Показалось пять фашистов с такими же бачками. Потом еще пять, и скоро улица оживилась. Из ограды четырехэтажного дома с массивными воротами вышла первая пятерка с наполненными бачками.

— Пропустим вон до того дома, ты берешь первую пару, я вторую, — прошептал Медведев.

В этот день не кричали немцы: «Рус, завтракать!» Двадцать бачков с пробитыми днами валялись на улице, двадцать пять гитлеровцев лежали рядом.

Эта была первая радость победы снайпера Медведева. А вечером в землянке при свете самодельной лампы из сплюснутой артиллерийской гильзы Виктора Ивановича Медведева приняли в ряды партии. Отважный снайпер осторожно положил партийный билет в карман гимнастерки, к самому сердцу, и сказал:

— Клянусь перед партией и Родиной, клянусь перед всем народом, не жалея своих сил, крушить врага.

Город на Волге сковывал немецкую армию, забирал все ее силы. Особенно тяжелые бои пришлось вести за Мамаев курган, который господствовал над городом. Вершина Мамаева кургана несколько раз переходила из рук в руки.

В чьих же руках находятся баки, расположенные на Мамаевом кургане. Эта мысль беспокоила командира 286-го полка майора Ульянова. Решил послать к бакам снайперов.

Из окопа выскочили пять человек и, делая короткие перебежки, устремились к гребню кургана. Но его вершины достигли только двое: Медведев и его напарник Калганов. В метрах десяти от них слева стоит бак. Виктор припал к земле. Вокруг свистят пули, рвутся снаряды — головы не поднять. Виктор почувствовал легкое прикосновение к плечу. Обернулся. Калганов кивнул в сторону бака.

— Проверил. Ни души.

Виктор просигналил на НП батальона. А когда к баку подползло трое наших солдат, пополз ко второму баку. У подножья бака замер, осмотрелся по сторонам, быстро приподнялся и осторожно заглянул в просверленное снарядом отверстие.

— На самом дне притаились немцы, — тихо сказал он Калганову. — Я спущу им на головы парочку гранат, а ты жми к выходу. Побегут — не зевай!

На дно бака полетела граната, потом вторая. А вскоре раздался голос Калганова:

— Товарищ сержант, бак наш.

Медведев заглянул во внутрь бака. Тихо. Темно. Кивнул Калганову:

— Спускаемся.

— Есть! — бойко отозвался тот и первый шагнул в черную пасть бака. Вдруг сверху застрочил пулемет. В ответ раздалось два коротких выстрела. Пулемет заглох.

Медведев шагнул на лестницу. Калганов остался у входа в бак. На двадцатиметровой вышине, под куполом бака, обняв пулемет, лежал мертвый фашист. Виктор подал на наблюдательный пункт батальона сигнал, что и этот бак занят.

На западном склоне холма показалась густая цепь гитлеровцев. Началась новая атака. Виктор развернул пулемет и резанул по вражеской цепи. С флангов его поддержали однополчане. Атака захлебнулась.

Три дня противник штурмовал баки. Пятнадцать раз поднимались немецкие солдаты в атаку. Три дня без пищи и воды советские бойцы, засевшие в баках, вели яростный бой. В ночь на четвертый пришла смена. Медведев с напарником вернулись в роту.

В ту темную сентябрьскую ночь командир дивизии назначил Медведева инструктором снайперской команды. А через месяц коммунисты роты, в которую входила снайперская команда, избрали Виктора Ивановича парторгом. Партийная организация роты помогала ему создавать команду сверхметких стрелков. В первый же день в команду зачислили двадцать добровольцев — будущих снайперов. Спустя десять дней в снайперской команде Медведева было 78 человек «медвежат», как их в шутку называли в полку. Лучшие ученики Медведева — Василенко, Богданов, Иванов и Романов — только в Сталинградских боях уничтожили от 18 до 30 гитлеровцев. Сам Виктор Иванович в уличных боях в Сталинграде истребил 232 фашиста.

Командующий 62-й армией В. И. Чуйков сказал так:

Учить людей снайперскому искусству приходилось непосредственно в бою. Свою команду Медведев выводил рано утром. Шли на заранее условленное место, туда, где менее всего ожидает русского снайпера враг. Тщательно маскировались и терпеливо ждали появления цели. С наступлением рассвета начиналась охота. Каждую минуту советские снайперы-охотники выводили из строя десятки немецких солдат и офицеров. Это встревожило немецкое командование. В Сталинград была направлена группа снайперов под командованием начальника Берлинской снайперской школы майора Конингса, считавшегося непревзойденным стрелком.

Команду гитлеровских снайперов перебросили в Сталинград на самолетах в самом строжайшем секрете.

Разведчики одной из дивизий 62-й армии привели «языка», работника штаба Паулюса. Он-то и рассказал, что майор Конингс обещал уничтожить главного красного снайпера по кличке Соколиный Глаз — Василия Григорьевича Зайцева.

Командир дивизии полковник Батюк собрал снайперов и сообщил:

— Гитлер прислал в Сталинград начальника снайперской школы майора Конингса, тот дал слово убить Зайцева, а попутно Медведева прихватить.

Политрук Данилов метко вставил:

— Убьет Зайцева и Медведева, останутся «зайчата» и «медвежата». Вот как-нибудь и с фоном Конингсом справимся.

— И я полагаю, что фашистский сверхснайпер для нас не диковина, — согласился полковник Батюк.

— Верно, товарищ полковник, — ответил Зайцев и обернулся к однополчанам. — Ну, как, ребята, дадим немецкому фону метр советской земли?

— Что сделаешь, придется дать, — ответил за всех Василенко.

— Всем нам хотелось померяться силами с немецким сверхснайпером, — рассказывал Виктор Иванович на сборе красных следопытов Дворца пионеров города Челябинска, — но ведь он похвалялся в первую очередь убить Зайцева. Вот мы и решили: пусть с Зайцевым и меряется силами. Четыре дня длилась слежка друг за другом двух снайперов, советского и фашистского. Конингс оказался хитрым и искусным стрелком. Поединок между майором Конингсом и Зайцевым на всю жизнь остался в моей памяти. Перед глазами как наяву вижу склон холма. Местность ровная, ни единой воронки. Влево на склоне — подбитый танк, справа — дзот с забитой хламом и обломками кирпича амбразурой. Между ними чернеет железный лист. На нем горка кирпича. Даже не подумаешь, что под листом может что-нибудь быть живое. А на самом деле забился под него Конингс и высматривал, как ловчее Зайцева пристрелить. Только не пошел Зайцев на приманку, а Конингс не выдержал. Отмерил ему Зайцев метр сталинградской земли.

Шли упорные бои в лесистой местности по берегам Северного Донца и в городе Запорожье.

О том, как отличился в этих боях Виктор Иванович Медведев, рассказывает его наградной лист, по которому он представлен к высшей правительственной награде — званию Героя Советского Союза.

Так скупо и лаконично написано в наградном листе, а на самом деле было так. Батальону приказано сосредоточиться на левом берегу Северного Донца, форсировать его и, взаимодействуя с соседями, развивать наступление на Дебальцево, с последующим броском на Запорожье. Вот на широкой поляне, которую обступили раскидистые дубы, показалась одна рота, потом вторая, третья. И вдруг с поразительной точностью стали ложиться снаряды, а с фланга резанули из пулеметов. Засада? Как же это так? Ведь лес накануне был тщательно прочесан.

Командир полка вызвал начальника снайперской команды:

— Товарищ Медведев, проверьте рощу, — распорядился он, когда перед ним остановился запыхавшийся Медведев.

— Есть!

Вскоре снайпера рассыпались по кустам лозняка. Виктор и его напарник Степан Василенко выдались чуть вперед и, раздвинув тальниковые прутики, стали наблюдать. Над головами просвистели пули. Сзади лопнул снаряд, ухнула мина.

— Товарищ сержант, — шепнул Василенко, — мне кажется, в роще корректировщики засели.

— И я так думаю, — ответил Медведев. Его внимание привлек развесистый высокий дуб. — Степа, наблюдай и в случае чего прикрой меня. А я осмотрю вон тот дуб. Он что-то не нравится мне.

Медведев пополз вперед, не спуская глаз с дуба. Сквозь светло-зеленые листья просматривалось у ствола дерева темное пятно. Что бы это значило? Виктор быстро полз. Вот и редколесье. Медведев поднялся на ноги и, укрываясь за стволами деревьев, подкрался к высокому дубу. По его стволу красной жилкой тянулся телефонный провод. «Молодец, Степан, — подумал снайпер, — сразу сообразил, что это не простая кукушка, а корректировщик. Ишь куда черти занесли. Сейчас мы тебя попросим спуститься». Виктор вскинул винтовку. Грянул выстрел. Звонко треснул сук, тревожно зашумела листва, к подножью дуба упал пулемет с оптическим прицелом. Над головой Медведева навис вражеский солдат с пистолетом в руках. Миг — и гитлеровец нажмет на спусковой крючок. Но Виктор опередил. Через секунду к его ногам свалился вражеский корректировщик.

В этот день Виктор Иванович снял пять кукушек-снайперов. Трех истребил его ученик Степан Василенко и тем самым получил право на самостоятельную работу С Виктором стали работать новые ученики: ефрейтор Юшин, солдат Иванов — бывший алтайский тракторист.

Полк быстро продвигался вперед. Парторг роты Медведев со своими учениками все время находился в боевых порядках роты. Вот уже позади село Ново-Николаевка, справа виднеется Червоноармейск, впереди маячат постройки Запорожья. Еще бросок — и роты ворвутся в город. И вдруг батальоны залегли: массированный огонь противника прижал их к земле. Наступательный порыв стал выдыхаться.

Враг быстро укреплял оборону. Вновь заговорили замолчавшие пулеметы. Усилился минометный огонь. На флангах появились противотанковые пушки.

Виктор Иванович со своими учениками, притаившись в кювете, внимательно изучал расположение огневых точек врага.

— Товарищ сержант, впереди миномет, а вон на холмике — второй, — сообщил Юшин.

— Я пулеметное гнездо нашел. Вон, вон! — беспокойно сказал Иванов.

Виктор Иванович не ответил. Почувствовав, что кто-то коснулся его плеча, обернулся и встретился с беспокойным взглядом командира роты.

— Парторг, что будем делать. Вон как фриц бьет. Головы не поднимешь. Как быть? В атаку идти — людей ни за грош погубишь. Заглушить бы пулемет, а попутно и минометам глотки заткнуть.

— Попробуем, — как всегда спокойно ответил Виктор. — Юшин, Иванов, за мной!

Гвардии сержант ВИКТОР МЕДВЕДЕВ.

Листовка, выпущенная политуправлением 3-го Украинского фронта.