Татьяна Корсакова Марь

<emphasis>Глава 1</emphasis>

Аукцион был организован в промзоне. О том, что в одном из цехов заброшенного завода кипит культурная жизнь, говорили лишь дремлющие на бетонной площадке авто. Авто были разные: от простеньких и неприметных до навороченных и очень даже приметных. Первые стояли неприкаянные, за вторыми присматривали водители. Один из них прямо сейчас наблюдал за маневрами Стэфа, опершись на капот сияющего «Майбаха». Пиджак под его левой подмышкой многозначительно топорщился, а выражение лица было обманчиво скучающим.

Стэф приткнул свой внедорожник между «Майбахом» и канареечно-желтым «Хаммером», посмотрел в зеркало заднего вида. Сказать по правде, для него не имело особого значения то, как он выглядит. На аукционе встречали отнюдь не по одежкам. Это была многолетняя привычка контролировать свой внешний вид, не более того.

На сей раз вид у Стэфа был так себе. Из зеркала на него недобро зыркал бородатый дядька с волосами до плеч. Пожалуй, он мог бы сойти за охочего до антиквариата батюшку, но борода его была лохматой и неокультуренной. Стэфу она не нравилась, но предпринимать хоть минимальные усилия для того, чтобы выглядеть цивилизованно, он в ближайшее время не планировал. Движением, которое стало уже почти привычным, Стэф провел ладонью по бороде, откинул со лба волосы и глянул на наручные часы. До начала аукциона оставалось полчаса. Этого времени было вполне достаточно, чтобы ознакомиться с лотами, не имеющими особой культурной ценности и выставленными на витринах на всеобщее обозрение. По опыту Стэф знал, что многие их этих лотов так и останутся невыкупленными. Большинство из них не стоило внимания, но иногда в куче не имеющего ни исторической, ни культурной ценности хлама попадались настоящие бриллианты.

Когда Стэф выбрался из салона своего авто, бетонную площадку залил холодный свет промышленных прожекторов. Судя по всему, установлены они были недавно. И с огромной долей вероятности будут демонтированы сразу после завершения аукциона.

Этот аукцион был нелегальный. О его существовании, времени и месте проведения знал лишь узкий круг посвященных. И если со временем все было более или менее ясно: темное время суток, иногда поздний вечер, иногда глухая ночь, а иногда и утренняя зорька, то место всякий раз было новое, временами весьма экстравагантное. В прошлый раз Стэфу пришлось переться к черту на рога, в какой-то богом забытый колхоз. Оказывается, в стране еще оставались колхозы! Такие олдскульные: со свинофермами, коровниками, механизированными дворами и зернохранилищами! Аукцион проводился как раз на мехдворе. Тракторы и комбайны, которые Стэф там заприметил, были в таком плачевном состоянии, что было не понять, на ходу они или давно списаны. Но рядом со старыми комбайнами, молотилками и тракторами «Беларусь» соседствовали тринадцать редчайших антикварных автомобилей. Стэфа авто не интересовали, он рассчитывал найти бриллиант в сопровождающей подобные аукционы мелочевке. К слову, ничего так и не нашел. Но сегодняшний аукцион обещал быть интересным. Его спонсорами выступали черные копатели, а эти ребята знали свое дело и не заламывали цены.

Стэф прошел мимо водилы «Майбаха», затылком ощущая на себе его презрительный взгляд. В другой ситуации Стэфа с его старым, видавшим виды, грязь и бездорожье джипом наверняка уже вытурили бы со стоянки. Но на нелегальных аукционах царила самая настоящая демократия! Если у тебя есть пригласительный билет, не имеет значения, на какой машине ты приехал. Да хоть на телеге! Да хоть на велосипеде!

Кстати, кто-то как раз на велосипеде и явился: простеньком, с облупленной рамой и трогательной хозяйственной корзинкой, закрепленной на багажнике. Велосипед был пристегнут цепью к торчащей из бетонной плиты арматурной петле. Стэф усмехнулся. Пожалуй, увидеть хозяина велосипеда ему хотелось не меньше, чем отыскать на задворках аукциона свой бриллиант.

На входе в цех стояли два амбала в черных костюмах. Стэф мысленно называл таких похоронной командой, но внешне никогда не проявлял признаков неуважения. У людей такая работа и такое представление, как должен выглядеть крутой охранник на крутом подпольном аукционе. Благо, общаться с ними Стэфу обычно не приходилось. Вот и сейчас не пришлось. Стоило ему только приблизиться к ржавой двери, как между амбалами материализовался щуплый и верткий старичок в ладно сидящем смокинге.

— Милости просим, — сказал старичок и сдержанно поклонился Стэфу. — Ваше приглашение, будьте так любезны!

На Стэфа старичок-распорядитель смотрел как на любимого внука. Впрочем, с подобной любезностью и благодушием он относился абсолютно ко всем гостям аукциона.

Стэф протянул ему приглашение: качественная полиграфия, элегантный дизайн, голографическая защита. Все как в лучших домах Парижа. Глаз у распорядителя был наметан, и на изучение документа у него ушло всего пару секунд. Однако, возвращая Стэфу приглашение, он не удержался от изумленного взгляда. Стэф выжидающе приподнял брови. Распорядитель расплылся в вежливой улыбке, сказал:

— Рад приветствовать вас на нашем аукционе! Надеюсь, он оправдает ваши чаяния!

— Я тоже надеюсь! — Стэф сунул приглашение в нагрудный карман и шагнул в прохладный сумрак старого цеха.

Впрочем, сумрак тут же сменился мягким белым светом. Именно такой свет нужен, чтобы гости могли рассмотреть то, что хотели рассмотреть. Прохладу создавали несколько климатических установок. Стэф знал, что организаторы аукциона в большей степени заботятся о сохранности экспонатов, чем о комфорте гостей. Нет, о комфорте гостей они тоже позаботились: не успел Стэф сделать и пары шагов, как перед ним материализовался официант с подносом в руках. На подносе стояли бокалы с шампанским. Стэф отмахнулся. Совершать сделки он предпочитал с ясной головой. Как и водить машину. Официант испарился, а Стэф направился к огромному экрану, свисающему с потолка. На экране неспешно сменяли друг друга фото и описание лотов. На сей раз аукцион был тематический, посвященный Великой Отечественной войне. Все представленное на экране Стэф уже видел в буклете, поэтому задерживаться не стал, направился в дальний конец цеха.

Цех по случаю аукциона привели в порядок и очистили от мусора. В центре перед обтянутой черным бархатом трибуной стояли ряды старых деревянных стульев, очевидно, предназначенных для гостей. Стулья тоже представляли некоторый исторический интерес, но явно недостаточный, чтобы стать объектами торгов. Стэф обошел трибуну, подошел к витрине с лотами, не имеющими особой ценности и рассчитанными на не слишком взыскательных покупателей. Стэф считал себя взыскательным, но свято верил в свою удачу коллекционера.

Перед одной из витрин стоял высокий благолепного вида старичок в твидовом костюме и очках в старомодной роговой оправе. Судя по прищепке на его правой брючине, именно он и был владельцем велосипеда. Старичок перехватил взгляд Стэфа и смущенно улыбнулся.

— Старая привычка, — сказал он, снимая прищепку и засовывая ее в карман пиджака.

На велике была защита цепи, и риск порвать брюки был минимален. Но старые привычки на то и старые, чтобы следовать им на уровне автоматизма. Стэф понимающе улыбнулся.

— Антон Палыч! — Старичок протянул ему сухонькую ладонь. Рукопожатие его оказалось на удивление крепким. — И прошу вас воздержаться от шуток! — Он со страдальческим видом закатил глаза. — Матушка моя была поклонницей таланта, так сказать. Иногда мне кажется, что она и папеньку выбирала исключительно из-за его имени, чтобы иметь возможность воплотить во мне свои тайные чаяния.

— А если бы у вашей матушки родилась дочь? — вежливо поинтересовался Стэф.

— А она и родилась! И на этот случай у матушки тоже имелся план! — Антон Палыч хитро усмехнулся. — Мою сестру она назвала Анной Павловной. — Он испытующе глянул на Стэфа, словно тот был не покупателем на нелегальном аукционе, а студентом на экзамене по культурологии.

— Это имя должно мне что-то сказать? — спросил Стэф, включаясь в предложенную старичком игру.

— Если вы считаете себя образованным человеком, то несомненно!

— Дадите подсказку?

— Дам! Моя матушка была поклонницей не только прозы, но и поэзии. — Антон Палыч хитро сощурился.

Стэф тоже сощурился, а потом продекламировал:

Тумана саваном окутано селенье Сквозь ночи мрак густой из желтых камышей С болота крадутся толпою привиденья В деревню сонную и носятся над ней.

— Браво, молодой человек! — Антон Палыч похлопал его по плечу. — Поразительная эрудиция в наши дремучие времена! Анна Павловна Барыкова, еще один кумир моей незабвенной матушки! А вы знаете, что Анна Павловна была из Толстых? Тех самых… — он понизил голос до благоговейного шепота.

Стэф когда-то что-то такое читал, но кто кому и кем приходился в сиятельном семействе Толстых, уже не помнил, поэтому просто молча кивнул.

— Замечательно! — констатировал Антон Палыч, а потом сказал уже совсем другим, деловым тоном. — Этот аукцион начался хорошо, очень хорошо, молодой человек. — Он выжидающе посмотрел на Стэфа поверх очков.

— Стефан, — представился тот. На подобных мероприятиях для поддержания светской беседы одного лишь имени было вполне достаточно. Довольно часто даже имя было вымышленным.

— Очень приятно, Стефан! — Антон Палыч снова потряс его руку и продолжил: — Я, знаете ли, верю в приметы, не чураюсь символизма и предзнаменований.

— И, по-вашему, я доброе предзнаменование? — улыбнулся Стэф, оглаживая свою непослушную бородень.

— Встреча с умным человеком — всегда доброе предзнаменование, — усмехнулся Антон Палыч. — И знаете что? Я сделаю вам подарок! — Его морщинистое, покрытое старческими пигментными пятнами лицо расплылось в улыбке, обнажая желтые зубы заядлого курильщика.

— Неожиданно.

Пожалуй, Стэфу тоже нравились символизм и предзнаменования, особенно добрые. Мог ли он считать встречу с Антоном Палычем добрым предзнаменованием? Время покажет.

— Я уступлю вам лот, который вы выберете. Любой лот. Не стану перебивать ваши ставки. Отчего-то мне кажется, что мы с вами нацелены на что-то такое… — Антон Палыч щелкнул пальцами. Звук получился неожиданно чистый и звонкий, как пистолетный выстрел. — Необычное!

— Я пока вообще ни на что не нацелен, — признался Стэф.

— Не желаете принять участие в аукционе? Есть несколько весьма любопытных предложений.

— С вашего позволения, я бы пока осмотрелся.

— Простите старика, совсем забыл о приличиях! Давайте осмотримся!

Помнил ли Антон Палыч о приличиях или тут же о них забыл, но двинулся вслед за Стэфом вдоль открытых витрин с лотами, которые были признаны организаторами малозначимыми.

— Вот любопытная вещица! — Он остановился перед одной из витрин. — Немецкая каска Stahlhelm М42. Цена на черном рынке порядка семи сотен долларов.

— С пулевым отверстием, — Стэф склонился над каской.

— Думаю, этот факт повышает ее рыночную стоимость. — Антон Палыч посмотрел на Стэфа испытующим взглядом. Тот неопределенно пожал плечами и двинулся дальше.

— Германский бинокль в оригинальном футляре, — прочел Антон Палыч на сопроводительной бирке следующего предмета, а от себя добавил: — Компания Карла Цейсса. Весьма сносное состояние. Думается мне, его можно выкупить за тысячу долларов.

И снова вопросительно-испытующий взгляд. Стэф усмехнулся и направился к следующему лоту.

Они прошли вдоль всей витрины, изредка останавливаясь и разглядывая лежащие на ней предметы. Стэфа не заинтересовал ни один из них. Даже кортик офицера Вермахта в металлических ножнах. Не то чтобы он отчаялся или разочаровался, но следовало признать, что на сей раз фортуна от него отвернулась.

— Неужели ничего? — спросил Антон Палыч сочувственно.

— Боюсь, так и есть. — Стэф развел руками.

Он решал, остаться до конца аукциона или не терять понапрасну время, когда взгляд его остановился на стоящем поодаль столе. На столе лежало «барахло», которое можно было купить по фиксированной цене, если вдруг кто-то вообще захочет что-то из этого купить. Стэф шагнул к столу. Антон Палыч двинулся следом. Его присутствие и стариковское любопытство не раздражало, а воспринималось этаким забавным фоном.

«Барахло» было свалено в небрежную кучу. На всех предметах были наклеены ценники кислотно-желтого, совершенно неуместного для столь серьезного мероприятия цвета. Драный полуистлевший патронташ под обоймы винтовки Мосина, потертый ремень РККА, несколько выцветших немецких агиток размером пять на шесть сантиметров. Для кого-то это «барахло» могло показаться настоящим богатством, но не для той пресыщенной и требовательной публики, что собралась на аукционе.

Фляжка лежала под патронташем рядом с протертым до дыр кожаным планшетом. Наверное, если бы не вызывающе яркий ценник на ее горлышке, Стэф бы ее даже не заметил. Но он заметил и замер, как замирает охотник перед решающим выстрелом. На желтом фоне прямо от руки была написана цена: какие-то смешные пятьдесят долларов. Стэф взял фляжку в руки, с непонятным раздражением отклеил ценник.

— Тысяча девятьсот сорок первый год, мне думается, — послышался за его спиной голос Антона Палыча, и раздражение Стэфа сделалось чуть более ощутимым. — Видите здесь соединительное кольцо штампованное? А до сорок первого оно было проволочным. Чехол, кстати, в очень недурственном состоянии. Суконные вещи, как мы знаем, ветшают очень быстро. А тут… — Антон Палыч встал перед Стэфом, и тот испугался, что старик захочет взять его находку в руки. — А тут все идеально, как и краска на фляге. Не знаю, кто оценивал этот предмет, но он явно продешевил. Вам нравится, Стефан?

Стэф кивнул.

— Буду брать с собой в походы, — сказал он тоном одновременно легкомысленным и лишь самую малость радостным. — Интересная вещица!

— Для походов я порекомендовал бы вам флягу немецкого производителя. Вот, к примеру, эту! — Антон Палыч развернул буклет и постучал пальцем по одной из фотографий. — Алюминиевая фляга с кружкой образца тысяча девятьсот тридцать первого года в фетровом чехле. Состояние идеальное. Цена, я думаю, будет вполне приемлемой. А качество и функциональность этих двух фляг нет смысла даже сравнивать. Фляга с крышкой и фляга с кружкой. Фляга в суконном чехле на пластмассовой пуговице и фляга в фетровом чехле на латунных кнопках с тиснением. Думаю, вы понимаете, о чем я?

— Я понимаю. — Стэф кивнул. — Но мне милее эта! — Он поднес флягу к лицу, всмотрелся в липкий след, оставшийся от ценника, поскреб его ногтем.

— То есть вы нашли то, что искали? — Антон Палыч расплылся в улыбке.

— Думаю, нашел.

— Ну что ж, как говорила моя матушка: выбирай удилище по лову, а крючок по рыбе. Вы пришли за конкретной рыбой, и нет смысла закидывать невод. Надеюсь, вы все-таки останетесь на торги. Поддержите старика добрым словом, поделитесь удачей?

— А вы пришли с удочкой или неводом? — уточнил Стэф.

— А у меня всегда при себе и удочка, и невод, и динамит. — Антон Палыч усмехнулся. На мгновение он перестал быть добрым старичком-профессором, а во взгляде его промелькнуло что-то яркое, как вспышка того самого динамита.

Стэф усмехнулся в ответ и позволил увлечь себя к винтажным стульям, на которых уже рассаживалась разномастная публика. По пути он замедлил шаг, махнул рукой ошивающемуся поблизости крепкому бритоголовому парню в камуфляже. Парень наверняка был неофитом. Стэф раньше его не видел. Но, несомненно, именно он был хозяином «барахла».

— Здесь был ценник, — сказал парень с вызовом. — Пятьдесят баксов!

А мог ведь и соврать, увеличить цену, увидев интерес покупателя. Но не соврал, сказал правду.

— Я его отклеил. — Стэф вытащил бумажник, отсчитал десять купюр по десять долларов, протянул копателю.

Парень растянул губы в ухмылке, которую можно было бы охарактеризовать словом «презрительная», и вернул пять купюр обратно.

— Пятьдесят, — сказал он с удивительным для его более чем сомнительного занятия достоинством.

Стэф молча забрал деньги. Оставшиеся пятьдесят баксов копатель сунул в карман камуфляжных штанов, ухмыльнулся теперь уже дерзко и нагло.

— Вот, возьмите! — В его заскорузлых, но по-музыкальному длинных пальцах появился небольшой кусок картона. — Это моя визитка. Вдруг вам понадобится нечто подобное.

Нечто подобное Стэфа больше не интересовало. Он уже нашел то, что искал. Но визитку он все равно взял и, не глядя, сунул в бумажник. Парень хотел было сказать что-то еще, но со стороны импровизированной сцены послышался треск микрофона и бодрый голос ведущего, оповещающий о начале аукциона.

Аукцион проходил бойко: покупатели не скупились, ставки росли, молоток аукциониста отбивал их со звонким стуком. Публика входила в азарт. Стэфу показалось, что невозмутимыми во всем зале оставались только они с Антон Палычем. Старик, к слову, так ничего и не купил. Он сидел с задумчивым видом и почти не следил за тем, что происходило на сцене. Похоже, на сей раз символизм не сработал. Или ставки были слишком высоки? Стэф уже давно научился не оценивать людей по внешнему виду. По тому, как вел себя его новый знакомый, было совершенно ясно: он знает, чего хочет, и может себе это позволить.

— Ничего не выбрали? — спросил Стэф скорее из вежливости, чем из любопытства. — Плохой из меня талисман.

— Это смотря с какой стороны посмотреть, дорогой Стефан. — Антон Палыч выглядел безмятежным и добродушным. — Как говорила моя матушка: никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. А вы уходите с уловом. — Он бросил многозначительный взгляд на простую картонную коробку, в которую Стэфу упаковали фляжку.

— Пригодилась удочка!

Стэфу уже не терпелось откланяться. Антон Палыч, почуяв его нетерпение, сказал с добродушной стариковской улыбкой:

— Был рад знакомству! Надеюсь, видимся не в последний раз!

Тоже выразив положенные случаю радость и надежду, Стэф откланялся.

Свою коробку он нес бережно, словно в ней лежала не алюминиевая фляга, а фарфоровая ваза династии Цинь. Ему так сильно хотелось остаться с ней наедине, что, отъезжая от завода, он даже не глянул в зеркальце заднего вида. А если бы глянул, то наверняка увидел бы, как из ворот неспешно выходит Антон Палыч, как достает из кармана пиджака прищепку и зажимает ею свою правую штанину, а потом долго возится с замком на цепи и усаживается на велосипед. Вот это Стэф точно увидел бы, но наверняка не увидел бы, как за катящимся по бетонной дороге велосипедом медленно и послушно, словно на привязи, ползут и блестящий «Майбах», и канареечно-желтый «Хаммер».

<emphasis>Глава 2</emphasis>

В дверь поскреблись в самую темную, самую страшную пору — на рассвете. Звук был такой слабый, что Стеша не сразу поняла, сон это или реальность. На рассвете даже сны были страшные, притравленные страхом, замутненные туманом. Дурные сны в дурном месте в дурное время.

Тихий стук повторился, выдергивая ее из дымного марева дремоты. Стеша рывком села в кровати, проверила, все ли в порядке с Катюшей. Катюша спала, уткнувшись лбом в плюшевый коврик с оленями и подтянув к животу коленки. Стук или что это было, ее не разбудил, но потревожил: Катюша застонала и всхлипнула. Стеша успокаивающе погладила ее по влажным от пота волосам, а потом набросила на плечи шаль, на цыпочках подошла к двери, затаила дыхание, прислушалась и шепотом спросила:

— Кто там?

— Отойди!

Из темноты сеней выступила баба Марфа. В отличие от Стеши, она была полностью одета, словно так и спала, в шерстяной юбке до пола и вязаной кофте. Даже ее черный вдовий платок был повязан аккуратно и плотно, будто был не головным убором, а медицинской повязкой. Будто баба Марфа была контуженной, как те молоденькие солдатики, которых Стеша видела в госпитале перед эвакуацией.

— Отойди от двери, Стэфа! — сказала баба Марфа свистящим шепотом.

— Стучались, бабушка. — Стеша прижалась ухом к шершавой дубовой доске, из которой была сделана дверь их старого дома.

— Сама знаю.

Баба Марфа быстро перекрестилась, потом перекрестила Стешу вместе с дверью. Стеша поморщилась. Ей не нравились эти мракобесные пережитки, но поделать с упрямой бабой Марфой она ничего не могла. Да и не имела права! Они с Катюшей жили в этом доме на птичьих правах: бедные родственники, бегущие от ужасов войны из большого города в богом забытую деревню на краю болот.

Стеша бы не бежала! Нет, она бежала бы, но не назад, а вперед, на фронт! Там она была бы нужнее и полезнее! Там был отец! Там было Стешино сердце! Но с ней осталась пятилетняя Катюша. А у Катюши никого, кроме нее, больше не было. Кроме нее и мрачной, вечно недовольной бабы Марфы.

Баба Марфа встретила их неприветливо, окинула недобрым взглядом, покачала головой, спросила дребезжащим голосом:

— Зачем явились?

Это был странный и неуместный вопрос. Явились, потому что папа ушел на фронт, а мама погибла во время бомбежки. Потому что им больше некуда было идти. Не было у них других родственников, кроме этой неласковой вредной старухи с черными, как уголья, глазами и уродливым следом от ожога на пол-лица. Потому что она была не просто неласковой старухой, а их с Катюшей бабушкой, маминой мамой.

— Я Стефания, — сказала тогда Стеша. — А это Катя. — Она притянула к себе сестренку, словно защищая ее не только от опасностей внешнего мира, но и от вот этой болотной ведьмы. — Мы…

— Я знаю, кто вы. — Баба Марфа раздраженно поморщилась. — Я спросила, зачем вы здесь?

— Мама погибла, — сказала Стеша шепотом.

Ей до сих пор казалось, что если не кричать о маминой смерти в голос, все еще можно будет исправить, что дом их восстанет из руин, а Катюша снова станет разговаривать. Она и разговаривала, но только во сне. Криком кричала, звала маму и ее, Стешу, а потом плакала и задыхалась. И Стеше приходилось ее будить, прижимать к себе, баюкать. Ей приходилось быть для нее не только старшей сестрой, но и мамой. А теперь эта гадкая старуха с камнем вместо сердца спрашивала, зачем они здесь!

— Наша мама… Ваша дочь погибла два месяца назад.

Чтобы не расплакаться, Стеша улыбалась холодной, сумасшедшей какой-то улыбкой, словно дерзость помогала ей удержаться на плаву. А может, и помогала! Как знать. Как-то же они с Катюшей продержались, пока добирались из города в затерянную на краю болот деревушку. Продержались и выжили!

— Я знаю, — сказала баба Марфа с таким страшным, таким нечеловеческим равнодушием, что у Стеши закружилась голова и улыбка превратились в оскал.

— Пойдем, Катя. — Она крепко взяла сестру за руку. — Пойдем еще немного… погуляем.

Стеша рассказывала Катюше сказки, сочиняла их на ходу. Она называла их страшный побег от войны путешествием. И сестра ей верила. Она была в том возрасте, когда верить еще легко, когда сказки ничем не отличаются от реальности. Да и в чем отличие страшной сказки от страшной реальности? Вот эта чужая злобная старуха — тоже персонаж страшной сказки.

— Стой. — сказала злобная старуха таким же злобным голосом.

Стеша замерла, оглянулась.

— Входите, раз уж явились. — Старуха отступила от двери. Не распахнула ее гостеприимно, а оставила маленькую неприветливую щелочку и повторила: — Входите!

И они просочились в эту узкую щелочку. Будто из одной страшной сказки в другую.

У Стеши все еще оставалась хрупкая надежда, что баба Марфа смягчится, посмотрит на них с Катюшей, поймет, наконец, что они ее единственные внучки, единственные оставшиеся в живых родственники. А еще у Стеши была надежда, что баба Марфа не просто смягчится, а полюбит. Нет, не ее. Ей не нужна ничья любовь! Пусть только Катюшу. Она ведь заслуживает любви и заботы. Она чудесная девочка.

Баба Марфа не смягчилась. Крыша над головой, кровать с плюшевым ковриком на стене, краюха хлеба с пшённой кашей — вот и все, на что она сподобилась. Никаких тебе задушевных разговоров-уговоров, никаких расспросов о маме и прежней их жизни. Ни-че-го! Они просто стали частью этого большого и мрачного дома. Не мебелью, но чем-то не особо от нее отличающимся и не особо ценным.

Мысли о том, чтобы оставить Катюшу с бабой Марфой, а самой отправиться на фронт, посещали Стешу все чаще и чаще. До войны она успела закончить три курса медицинского института. Конечно, она еще не врач, но уже многое умеет. Она видела, как работает отец: он брал ее на свои операции. Стеша росла на красочных детских книжках, купленных мамой, и на не менее красочных анатомических атласах отца. Она с детства знала, что нога — это не просто нога, а стопа, голень и бедро. Она знала, из чего состоит человеческий организм, и могла перечислить все эти составные части на латыни. Она бы пригодилась на фронте! Она могла бы стать сестрой милосердия в мире, где почти не осталось милосердия. Но баба Марфа сказала «нет».

— Если хочешь уйти, забирай ее с собой. — Баба Марфа кивнула на сидящую у окошка Катю. — Вдвоем пришли, вдвоем и уходите. Мне она не нужна.

Эта бессердечная старуха говорила, не понижая голоса, не щадя ни Стешу, ни Катюшу. Ей было все равно, что с ними станется. Ей было все равно, но Стеша не могла рисковать жизнью младшей сестры и поэтому осталась. Только поэтому.

— А если останетесь, — баба Марфа словно читала ее мысли, — если останетесь, будете слушаться. Жить будете по моим правилам. Уяснила?

Она вперила тяжелый взгляд в Стешу. Захотелось отшатнуться или хотя бы зажмуриться, хоть как-то защититься от этого недоброго и колючего взгляда, но Стеша осталась недвижимой и молча кивнула в ответ.

— Правила у меня простые, — продолжила баба Марфа, а потом вгляделась в серую муть за стеклом и сказала задумчиво: — Зима закончилась.

Наверное, этот факт что-то значил, но Стеша пока не могла понять, что именно. Она вообще мало что понимала из правил этого дикого деревенского мира.

— Зима на исходе, — припечатала баба Марфа и отошла от окна. — Болото скоро откроется.

Это прозвучало так странно, так сказочно. Словно бы болото было дверью, которая вот-вот должна открыться. Стеша слушала молча, не перебивала. В конце концов, от этого зависело их с Катюшей будущее.

— На болоте свои правила. Ты их не знаешь. И не узнаешь никогда.

— Я узнаю.

— Молчать! — Баба Марфа сощурилась, и Стеша прикусила язык.

— Эти правила не для всех. Слезами и кровью они написаны, Стэфа. К болоту близко не суйся. Сама не суйся и малую не пускай. Смотреть за вами мне некогда.

Болото… Да что ж страшного было в этом болоте? Белое, заснеженное, непроглядное. Сосенки да осинки. По краю крепкие, а дальше все более чахлые, едва ли не ниже кустов с черными мертвыми листьями на корявых ветках. Земля крепкая, по снежному насту птичьи и заячьи следы. И еще ее, Стешины. Далеко она тогда не ушла. Не потому, что испугалась, а потому, что было скучно брести по этому белому неровному полотну. И тогда они слепили с Катюшей снеговика: вместо носа воткнули ему еловую шишку, на голову приладили венок из еловых лап, а на шею — Стешин полосатый шарф. Снеговик получился забавный. Катюша обнимала его круглое пузо и смеялась. А потом пришла баба Марфа с лопатой и прямо на глазах у Катюши снесла снеговику голову, сдернула с обезглавленного туловища шарф, разбурила, растоптала рыхлое нутро, велела:

— Метлу принеси!

Ее голос звучал ровно и равнодушно. На всхлипывающую Катюшу она даже не смотрела.

— Зачем? — спросила Стеша одновременно растерянно и зло. — Зачем вы так?! Это всего лишь снеговик!

— Метлу принеси, — прошипела баба Марфа. — Быстро!

Стеша попятилась, схватила Катюшу за руку с такой силой, что сдернула шерстяную рукавичку с ее ладошки. Катюша упиралась, не хотела идти, пришлось тянуть ее к дому на буксире. Дома Стеша стащила с сестры вторую рукавичку, размотала крестом завязанный на груди пуховый платок, сняла шубку и валенки, усадила на табурет перед жарким печным боком, торопливо чмокнула в мокрую от слез щечку.

— Катюша, не плачь. Я сейчас! Я тебе его потом нарисую.

Наверное, нужно было успокоить сестренку прямо сейчас. Но баба Марфа ждала метлу. Но баба Марфа предупреждала насчет правил. А Стеша боялась разозлить ее еще сильнее. Не из-за себя боялась, а из-за Катюши.

— Я сейчас! Я быстро!

Она выбежала на мороз, схватив стоящую в сенях метлу: черные, словно обгоревшие, прутья на белом, как кость, черенке.

Баба Марфа молча забрала у нее метлу, принялась деловито ровнять снежный наст, уничтожать останки бедного снеговика. Еловую шишку она сунула в карман телогрейки, а венок из веток разорвала в клочья и отшвырнула прочь колючие ошметки.

— Вон пошла! — сказала, не оборачиваясь и не глядя на Стешу. — В дом! — Припечатала, словно молотком ударила.

Стеша попятилась, а потом развернулась и побежала к дому. Как будто она была не взрослой двадцатилетней девушкой, а маленькой напуганной девочкой. Как Катюша.

Катюша не сидела у печки, а взобралась на стул у окошка и прижалась носом к стеклу, всматриваясь в наползающую с болота мглу. Стеша встала рядом, взглянула в окно. Она думала, что баба Марфа идет следом — гневная фурия с метлой. Но баба Марфа занималась чем-то куда более важным и бессмысленным. Она притаптывала снег валенками, двигаясь неспешно и целеустремленно. Издалека это было похоже на детскую забаву. Стеша и сама развлекалась так еще пару лет назад, когда притаптывала снег мелкими шажками, превращая свой след в подобие автомобильного. Стопы нужно было ставить елочкой, и тогда получался след от трактора. А что делала баба Марфа? Стеша сощурилась и точно так же, как Катюша, прижалась носом к холодному стеклу.

Баба Марфа притаптывала снег, медленно двигаясь вперед и в сторону. За ней оставался не след от протектора, а нечто совсем другое, извивающееся по-змеиному, длинное и опасное. Закончила она почти в том же месте, с которого начинала. Теперь на белом снегу отчетливо выделялся след змеи. Огромной змеи, кусающей себя за кончик хвоста. В то место, где у снежной змеи должен был быть глаз, баба Марфа с размаху воткнула еловую шишку. А потом распрямилась и посмотрела на Стешу.

Она не могла видеть их с Катюшей за прихваченным морозом стеклом, но Стеша кожей чувствовала: старуха смотрит именно на нее. И от этого недоброго взгляда волосы на загривке вставали дыбом.

— Пойдем. — Стеша сняла Катюшу со стула и поставила на пол. — Пойдем, я нарисую тебе нового снеговика.

Катюша протестующе замотала головой, личико ее сморщилось. Это были первые предвестники слез.

— Тогда сказку! Давай я расскажу тебе сказку о храбром снеговике, который обхитрил злую ведьму!

Катюша передумала плакать и закивала. Скрипнула входная дверь, по ногам потянуло холодом. Баба Марфа вошла в комнату, молча разделась, так же молча принялась готовить ужин. Мир за окном словно по щелчку погрузился во тьму.

После сказки о храбром снеговике Катюша уснула быстро, а Стеше не спалось. Хотелось пить и ответов на вопросы. Ответов хотелось больше, чем воды. На цыпочках она вышла из спальни в переднюю комнату. Баба Марфа сидела за столом и в слабом свете керосиновой лампы читала какую-то книгу. При появлении Стеши она захлопнула книгу и накрыла обложку своей узловатой ладонью, посмотрела по-змеиному пустым взглядом, а потом сказала:

— Больше никаких игр и никаких идолов на болоте.

— Идолов? — переспросила Стеша растерянно. — Снеговик — это, по-вашему, идол?! Дремучая-дремучая старуха… Дремучая старуха, живущая на краю мира в своих сумасшедших фантазиях.

— Предупреждаю в последний раз. — Глаза бабы Марфы сверкнули красным, Стеша отшатнулась. Наверное, это была всего лишь игра света и тени. Наверное, ей просто показалось. Но до чего же жутко!

— Если ослушаешься еще раз, прогоню. — Голос старухи звучал ровно, словно говорила она о вещах простых и будничных, словно не собиралась лишить крова единственных внучек за невинную шалость.

— Что еще я не должна делать? — спросила Стеша с вызовом и скрестила руки на груди.

— Ты не должна ничего брать у болота и не давать ему ничего своего. — Баба Марфа многозначительно глянула на висящий на спинке стула полосатый шарф.

— Не брать у болота и не давать болоту? — переспросила Стеша.

Она все больше и больше убеждалась, что ее бабка сошла с ума. Давно ли? Может быть, очень давно! Может быть, еще до их с Катюшей рождения. Иначе почему мама никогда не рассказывала им о ней, никогда не привозила в гости на лето? Стеша узнала о существовании этого места и этой старухи в самый последний миг маминой земной жизни. Вместо того чтобы навсегда попрощаться с ними, мама прошептала имя и адрес. Ее сил хватило лишь на самое последнее слово: «береги». Или, быть может, «берегись»? Стеша была так раздавлена свалившимся на нее горем, что не расслышала. Что хотела сказать ей мама? Было ли это напутствием или предупреждением? Стеша не знала и, наверное, уже никогда не узнает.

— Не бери и не отдавай. Если хочешь жить. Если хочешь, чтобы была жива она. — Старуха скосила взгляд в сторону приоткрытой двери.

— Оно не живое, это ваше болото. — У Стеши не было сил спорить. Кажется, у нее вообще не осталось сил.

— Неживое тоже может дарить подарки. — Баба Марфа отвернулась к окну, сказала, не глядя на Стешу: — Ступай спать. Устала я.

<emphasis>Глава 3</emphasis>

А спустя две недели после того странного разговора, в одну из глухих мартовских ночей, в дверь постучали. Сначала тихонечко, потом все сильнее и сильнее. Тяжелые дубовые доски содрогнулись и застонали. Стеша ойкнула и отшатнулась от двери. Баба Марфа осталась стоять на месте. Она что-то беззвучно шептала тонкими потрескавшимися губами и почти ласково оглаживала дверной косяк узловатыми пальцами.

— Кто это? — спросила Стеша шепотом.

— Гости. — Из складок юбки баба Марфа достала холщовый мешочек, высыпала на раскрытую ладонь щепотку какого-то серого порошка, а потом сдула его к порогу и сказала едва различимым шепотом: — Ступайте. Возвращайтесь обратно. Нет тут ничего вашего.

С той стороны двери зло и яростно завыли. А может, не завыли. А может, это был всего лишь ветер. У страха глаза велики. А Стеша боялась. До икоты, до мокрых ладоней, до тошноты.

Немцы… Фрицы со своими черными псами добрались и до них. Нашли дорогу и теперь по-хозяйски ломятся в дом. А голодные псы воют в нетерпении и предвкушении скорой поживы. Слухи сюда, на Змеиную заводь, доходили медленно и с большим опозданием. За то время, что Стеша прожила с бабой Марфой, она лишь несколько раз видела других людей.

В первый раз это была молодая пышнотелая девка в платке, так низко надвинутом на глаза, что невозможно было разглядеть ее лица. Девку баба Марфа в дом не пустила. Они о чем-то пошептались в сенях, а потом ушли в баню. Их не было несколько часов. Стеша видела слабый огонек свечи в черном банном оконце, но не слышала ни звука. А потом девка вышла. Она шла, пошатываясь, словно пьяная, сжимая голову руками и тихо голося. Она не перестала голосить, даже когда упала в рыхлый, прихваченный ледяной коркой снег. Стеша не выдержала, выскочила на крыльцо. Если человек шатается и плачет, если он упал и лежит в снегу, значит, с ним случилась беда, значит, ему нужна помощь.

Баба Марфа остановила ее взмахом руки. Стеша замерла как вкопанная на скользких ступенях. Девка медленно встала, отряхнула снег, посмотрела на Стешу ошалелым взглядом, махнула рукой, словно успокаивая, и медленно побрела прочь со двора. А баба Марфа вернулась в дом с куском сала и десятком яиц. И это было такое чудо — сало и яйца, что Стеша не стала даже спрашивать, платой за что они стали. Впрочем, баба Марфа все равно бы ей не ответила.

Вторым гостем стал очень высокий и очень худой мужчина, одетый в косматый тулуп, от которого шел дурной животный дух, и в косматую шапку-ушанку. Руки мужчины были красными от холода, а на изможденном лице играла благостная улыбка. Он стоял на пороге их дома в клубах рвущегося наружу пара, мял в красных заскорузлых пальцах шапку и улыбался Стеше. Вот только улыбка у него была не благостная, как ей показалось в первое мгновение, а блаженная. Блаженная улыбка на лице иконописной красоты.

Стеша бывала в церкви. Мама водила ее туда втайне от отца. Это был их маленький секрет, который Стеше было тяжело хранить, потому что в церкви ей не нравилось. Не могло нравиться! Она была атеисткой как папа. Она верила в светлое будущее и в товарища Сталина и не хотела верить в какого-то выдуманного бога. Но маме отчего-то были нужны эти редкие тайные визиты в церковь, и Стеша терпела. Во время службы она не вслушивалась в низкий голос батюшки, не впускала незнакомые слова ни в уши, ни в голову, ни в сердце. Она глазела по сторонам, разглядывала лики святых, которые казались живыми в неровном пламени свечей. У гостя было точно такое же лицо. Вот только улыбка… Вне всякого сомнения, гость был слабоумным.

— Серафим! — Баба Марфа обняла его за узкие плечи, и на мгновение Стеша почувствовала болезненный укол в сердце. Оказывается, ее бабка могла быть добра с людьми. Вот с этим конкретным человеком.

— Звали, тетушка? — спросил Серафим неожиданно густым басом.

— Звала, Серафим. Входи!

Никого она не звала! Как она вообще могла его позвать, если не покидала двора?!

— Стэфа, поставь кипяток! — И никакого тебе представления. Ни слова о том, кто такая Стеша и откуда взялась. Ни слова о том, что она ее родная внучка. — Зверобой с малиной заварю тебе, Серафим. Будешь?

— Буду, тетушка!

Гость стряхнул с плеч тулуп, повесил на прибитую к стене вешалку, туда же пристроил шапку. Валенки снимать не стал, лишь притопнул ногами, стряхивая налипший снег. На Стешу он смотрел с детским каким-то любопытством, но никаких вопросов не задавал, лишь буркнул что-то неразборчивое и протиснулся в комнату. Пока Стеша возилась с кипятком и травами, он сидел неподвижно, с прямой спиной и сложенными на коленях руками. На лице его блуждала все та же благостная улыбка. Она сделалась шире, когда из-за печной занавески выглянула Катюша.

— Ой, — сказал Серафим и встал из-за стола с такой порывистостью, что едва не опрокинул стул. — Ой, какая!

Такими глазами смотрят маленькие дети на новую игрушку или подаренного котенка. Стеше сделалось не по себе. Она попыталась заступить Серафиму дорогу, но баба Марфа строго велела:

— Сядь! От него беды не будет.

— От Серафима беды не будет, — подтвердил юродивый и шмыгнул в сени. — Подарок от Серафима будет, — донесся оттуда его бас. А через мгновение он вернулся в комнату, неся деревянную птичку на веревочке. Веревочку Стеша заметила не сразу, и в первое мгновение ей показалось, что птичка парит в воздухе, что резные ее крылышки трепещут.

— Подарок! — Серафим подошел к печи, поднял руку с птичкой вверх, так, чтобы прячущаяся за занавеской Катюша смогла до нее дотянуться. — Птичка-невеличка, заря-заряничка. Подарок.

Катюша поколебалась несколько мгновений, а потом взяла птичку, прижала ее к щеке с совершенно счастливым выражением. Такое выражение лица Стеша видела у младшей сестры в последний раз, кажется, еще до войны. Она сглотнула колючий ком и ободряюще улыбнулась Катюше, а потом благодарно — Серафиму. Кем и каким бы он ни был, а Стеша была благодарна ему уже за то, что он подарил радость ее сестренке.

Заварился чай, и она поставила перед Серафимом большую алюминиевую кружку.

— Рано еще, — сказал он, бесстрашно делая большой глоток кипятка.

— Не рано. — Баба Марфа покачала головой, сказала ласково: — Ты, Серафим, все равно попробуй, послушай.

— А сами вы что, тетушка? — Серафим посмотрел на нее поверх чашки.

— Старая я стала, слух не тот. Еще и… обстоятельства. — Она как-то по-особенному посмотрела на Стешу. Наверное, это они с Катюшей и были теми самыми «обстоятельствами».

— Старость — не радость, — радостно закивал Серафим и сделал еще один глоток.

— Откуда вы знали? — спросила Стеша, вмешиваясь в этот странный, лишенный всякого смысла диалог. — Откуда вы знали, что нужно взять с собой птичку?

— У него всегда с собой птички, — сказала баба Марфа сухо.

— И ножичек! — Серафим положил на стол складной нож. — Трофейный ножичек! Хочешь птичку, Стэфа?

— Не хочу, спасибо.

— Правильно. — Он снова кивнул. — Ты не птичка. Ты змейка. Я тебе в другой раз змейку подарю. У меня есть.

— Согрелся, Серафим? — перебила его баба Марфа неожиданно резко, словно боялась, что он может наговорить глупостей. Или лишнего?

— Согрелся, тетушка.

— Тогда пойдем. По свету нужно управиться. Тебе потом еще в деревню возвращаться.

Баба Марфа встала из-за стола.

— Никому дверь не открывай! — Она посмотрела на Стешу, как на маленькую.

— По свету никто не придет, тетушка. — Серафим улыбнулся своей блаженной улыбкой. — Не будет беды ни птичке-невеличке, ни змейке.

— Она не змейка! — сказала баба Марфа неожиданно резко. — Не дури, Серафим! Пойдем уже!

Они вышли в не по-весеннему трескучий мороз, а Стеша выскользнула следом. Назло бабе Марфе, а еще из-за жгучего любопытства. Прежде чем уйти, она велела Катюше задвинуть засов, попросила не подходить ни к дверям, ни к окнам. Не было страха в этой глуши. Не докатился он еще сюда. Да и она ненадолго: глянет одним глазком и вернется. Никто и не узнает.

Катюша была очарована своей деревянной птичкой, потому была сговорчивой и послушной. Стеша постояла за дверью, чтобы убедиться, что сестра задвинула тяжелый засов, а потом припустила по прихваченному ледяной коркой снегу.

Идти за бабой Марфой и Серафимом было просто: Стеша отчетливо видела на снегу две цепочки следов. Главное, чтобы ее саму не увидели. Баба Марфа наверняка разозлится, станет кричать. Ну и пусть! Стеша взрослая и сама себе хозяйка!

С берега болото казалось равнинным и открытым. То, что это всего лишь иллюзия, выяснилось довольно быстро. Высокие кусты и чахлые деревца как-то незаметно превратились в мудреный лабиринт. И даже ажурное сплетение голых ветвей не делало этот лабиринт более обозримым и более проходимым. На ветвях колыхались ошметки сизого тумана, туман просачивался сквозь рыхлый снег, сжирал оставленные бабой Марфой и Серафимом следы. Стеша и сама не поняла, когда заблудилась в этом сером холодном мареве. Не поняла, как сомкнулись над ее головой черные ветви, как начал проседать и таять под ногами снег. Она заблудилась в трех соснах. Заблудилась и испугалась.

Страх пробрался за ворот полушубка, пошарил лапой по спине, оставляя дорожки холодного пота на коже. Страх отнял голос, но заставил смотреть и слушать.

Снег не таял. Снег бугрился, перекатывался, как песчаные барханы в пустыне. Или не барханы перекатывались, а что-то огромное перекатывалось под ними? Медленно, едва заметно глазу, вздымалось снежными волнами. Другой человек не заметил бы, но Стеша смотрела: до слез, до рези в глазах всматривалась, как под снежной шкурой болота извивается нечто огромное, нездешнее. Как сама эта шкура нервно вздрагивает, как топорщатся черные былинки, словно вставшая дыбом шерсть и чахлые ели выстраиваются рядком, обозначая спрятанный под снежной шкурой хребет.

Стеша смотрела и слушала. И слышала. Тихое шуршание. Металлом о лед. Нет, чешуей о лед. Тихое шипение в такт перекатыванию снежных барханов. Она прижалась спиной к березке. Она затаилась и перестала дышать. Она была достаточно взрослой и достаточно образованной, чтобы понимать, что происходящее — это всего лишь плод ее воображения. Она была достаточно юной, чтобы помнить страшные сказки и испытывать страх. Горячий, животный, не поддающийся никакому осмыслению.

Болото жило, вздыхало и двигалось вокруг Стеши, над ее головой и прямо под ее ногами. Болото тоже смотрело и слушало. Смотрело желтыми звериными глазами, слушало острыми ушами, скалилось невидимыми из-за тумана пастями. Болото было ей не радо. Болото размышляло, как с ней лучше поступить. А в это самое время снег под Стешиными ногами таял, превращался в темные лужицы, от которых пахло тиной, торфом и почему-то костром. Стеша сделала шаг в сторону, наблюдая, как прихватывает льдом то место, на котором она только что стояла, ощущая, как просачивается сквозь плотный войлок валенок ледяная вода.

Может быть, она бы так и осталась стоять на самом хребте распластанной под снегом невидимой туши невидимого зверя, зачарованная и потерянная, если бы не вспомнила вдруг про Катюшу. Если бы не очнулась от морока в тот самый момент, когда ноги ее погрузились в болотную воду уже едва ли не по колено. Именно мысли о младшей сестре, а не холод, привели ее в чувство и заставили действовать. Стеша сделала резкий выдох, освобождая легкие от ядовитых болотных испарений, а мозг от дурмана. Она выдернула из ледяной ловушки сначала одну ногу, потом другую и помчалась прочь.

Стеша бежала, не разбирая дороги, боясь остановиться хоть на мгновение, боясь снова уйти в трясину: сначала по колено, потом по пояс, а потом и по самое горло. Она не думала ни о ком и ни о чем, кроме Катюши. И мысль эта была для нее путеводной нитью, на конце которой теплился крошечный огонек. На свет этого огонька Стеша и бежала, отбросив страх и сомнения, больше не прислушиваясь и не вглядываясь.

Топь закончилась так же внезапно, как и началась. Стешу словно вытолкнуло из одной реальности в другую. Из мутно-стылой в бодряще-яркую, настоящую. Захотелось одновременно смеяться и плакать от облегчения. Вместо этого Стеша оглянулась. Из тумана ненастоящей реальности за ней наблюдали. Она кожей чувствовала этот внимательный и, кажется, недобрый взгляд. К черту! Она выбралась! Все остальное ей померещилось! Не стоит пить чай бабы Марфы. Кто знает, что она в него подмешивает!

Несмотря на то, что замерзшие ступни кололо тысячей иголок, к дому Стеша вышла не по прямой, а по дуге, чтобы не оставлять следов, чтобы баба Марфа не догадалась о том, что она ослушалась приказа. И лишь оказавшись в безопасном полумраке сеней, Стеша вдруг поняла, что во время своей глупой вылазки потеряла платок.

Это был подарок мамы на совершеннолетие. Ярко-красный шерстяной платок! Стеша надела его всего однажды, просто чтобы порадовать маму, а потом засунула в дальний угол шкафа и забыла. Она вспомнила про него только после маминой смерти и долго рылась в шкафу, выбрасывая на пол такие красивые, но такие бесполезные в новом мире вещи. А когда, наконец, нашла платок, разрыдалась. Это был первый и последний раз, когда Стеша позволила себе быть слабой. Она обещала маме беречь или беречься. У нее была Катюша и призрачная, почти неосуществимая цель. Ей нужно было найти какой-то богом забытый дом, потому что мама считала, что так будет правильно.

И вот Стеша нашла дом. Нашла бабку, которой они с Катюшей не в радость, а в тягость. Она нашла все это пустое и бесполезное, а потеряла самое дорогое — последний мамин подарок. Сейчас бы погоревать, заскулить тоненько, по-щенячьи, чтобы никто ничего не услышал и ничего не понял. Но времени нет!

Времени хватило лишь на то, чтобы убедиться, что с Катюшей все хорошо, сбросить насквозь промокшие, колом стоящие от замерзшей воды штаны, приткнуть валенки в дальний угол печи, переодеться в сухое и вытереть натекшую на пол лужу.

Баба Марфа и Серафим вошли в дом в тот самый момент, когда запыхавшаяся Стеша рухнула на стул с книжкой в руках. Серафим был по-прежнему благостно-невозмутим, а баба Марфа привычно мрачна. Она бросила на Стешу быстрый взгляд, велела:

— Налей чайку.

Стеша разлила по двум чашкам оставшееся с прошлого раза зелье, добавила кипятка. Сама пить не стала, хватило ей уже. Серафим пил чай с таким удовольствием, словно это было лучшее лакомство в его жизни. Стеше даже стало как-то неловко. Все же гостей нужно встречать по-другому, не одним только кипятком. У них ведь есть баранки, сухие и твердые, как камень. Не сладкие, но все равно очень вкусные, если есть их вприкуску с чаем. Но это был не ее дом, и не она была в нем хозяйкой, поэтому просто молча наблюдала за тем, как Серафим допил свой пустой чай, довольно крякнул и отодвинул от себя алюминиевую кружку.

— Вот, с собой возьмешь. — Баба Марфа положила перед ним завернутый в тряпицу сверток. Что-то небольшое, но точно съедобное, потому что следом она сказала: — Тут тебе и сестре с малым. Свою долю сразу не ешь, Серафим.

Серафим понюхал сверток, счастливо зажмурился.

— На три дня тут тебе. Понял? — сказала баба Марфа строго. — Если снова живот прихватит, помогать не стану. Не в том я возрасте, да и не до того мне сейчас.

Серафим послушно кивнул, сунул сверток за пазуху, посмотрел на Стешу своими ясными, точно нарисованными глазами, а потом вдруг сказал:

— Это она, тетушка.

— Глупости не говори! — прикрикнула на него баба Марфа и даже замахнулась полотенцем. — Ты посмотри на нее! Посмотрел? Нет в ней ничего этого! Ни капельки нет! Все. — Она устало опустилась на лавку и продолжила уже спокойно: — Помог мне — за это спасибо. А дальше не лезь. Сама разберусь!

— Они придут. — Серафим перешел на громкий шепот, словно так сидящая в метре от него Стеша не сможет его услышать. — Я слышал.

— Никто не придет! Ты плохо слушал. С голодухи или от усталости.

— Я хорошо слушал! — Серафим встал из-за стола. — Она почуяла.

— Не могла она ничего почуять! Спит она еще. — Баба Марфа покачала головой.

— Не спит. Ты сама знаешь, что просыпается.

— Кто? — спросила Стеша. — Про кого вы сейчас говорите? Кого вы там слушали?

— Не твоего ума дело, — цыкнула на нее баба Марфа, но не зло, а как-то безнадежно-устало.

— Вы к кому ходили? С кем разговаривали?

— Мы не разговаривали. — Серафим попятился к двери. — Мы слушали.

— Кого?

— В следующий раз я вырежу тебе змейку.

— Не нужна ей змейка! — Баба Марфа погрозила ему пальцем. — Домой ступай, пока светло!

— А мне нестрашно. — Серафим пожал плечами. — Меня они не тронут. Ты же знаешь, тетушка.

— Они, может, не тронут. А вот я сейчас точно розгами отхожу!

Баба Марфа многозначительно посмотрела в угол, где стояла прислоненная к стене метла. Та самая, которой она разметала останки несчастного снеговика. Прутья этой метлы могли запросто сойти за розги. Ведь и в самом деле похожи! И с бабы Марфы станется: нет у нее ни души, ни сердца!

— Все равно уже поздно, — сказал Серафим и улыбнулся печальной улыбкой.

— Не поздно! Чужого не брала, своего не отдавала!

Баба Марфа испытующе посмотрела на Стешу. И под взглядом ее по-цыгански черных глаз Стеша поежилась. Ноги, уже почти согревшиеся в толстых шерстяных носках, снова закололо тысячей ледяных иголок, а по спине скатилась капля пота.

Глупости это все! Глупости и мракобесие! Сидят тут в своем болоте, словно сычи, света белого не видят, про цивилизацию слыхом не слыхивали! Дремучие люди! Как жаль, что им с Катюшей больше некуда деваться! Потому что дремучесть и суеверия, похоже, заразны, как ветрянка. Потому что нужно быть очень рациональной и очень здравомыслящей, чтобы не заразиться этой болотной гнилью. Чтобы остаться в своем уме.

Баба Марфа вышла на крыльцо вслед за Серафимом, а Стеша осталась в доме, наблюдала за происходящим из окна. Серафим шагал широко, смешно и неуклюже вскидывая ноги. Совсем как аист. Стеша видела аистов в далеком детстве, мама показывала. От мыслей о маме снова заныло в груди. Стеша отошла от окна, села обратно на стул. Баба Марфа вернулась не сразу: какое-то время она стояла на крылечке, то ли наблюдая за Серафимом, то ли обдумывая какие-то свои мысли.

Ужинали молча. Катюша играла со своей птичкой. Стеша ничего не спрашивала. Баба Марфа ничего не рассказывала. А ночью пришли незваные гости…

В дубовую дверь ударили с такой силой, что она содрогнулась. Стеша испуганно взвизгнула и отскочила в сторону. Сердце билось в груди часто и испуганно. А еще громко. Так громко, что стук его наверняка был слышен с той стороны.

— Кто это, бабушка? — спросила она сдавленным шепотом. — Это немцы? Они же сейчас выломают дверь!

— Не выломают. Отойди!

Баба Марфа метнулась к кладовке, а через пару секунд вернулась с каким-то непонятным белым предметом в руках. Оттолкнув Стешу к себе за спину, она насадила предмет на вбитый в дубовую доску крюк. В этот самый момент стук прекратился, а звериный вой усилился. Или это был не звериный вой? Может быть, так странно и страшно завывал ветер?

Стеша стояла, прижав ладони к груди, стараясь унять биение сердца, вслушиваясь в доносящиеся извне звуки. Звуков больше не было: ни стука, ни воя. Все затихло.

— Они ушли?

Зачем им было уходить, когда можно было просто разбить окно?! Разбить окно, выломать раму, пробраться внутрь. Или просто поджечь дом и выкурить их, как лис из норы. Старую лису, молодую и маленького лисенка.

Дым уже заползал в щель под дверью, заворачивался серыми змеями вокруг босых Стешиных ног. Запахло гарью. Вот и все…

— Бабушка, что нам делать? — Стеша обернулась к бабе Марфе.

Та ничего не ответила. Она смотрела прямо перед собой и что-то едва слышно шептала. Молитву? Заговор?

Нельзя стоять вот так! Нужно что-то делать! Нужно убедиться, что с Катюшей все в порядке, что она не проснулась и не испугалась. Стеша на цыпочках вернулась в комнату.

Катюша спала в той же позе, свернувшись калачиком и, как в кокон, завернувшись в жаркое ватное одеяло. Стеша вздохнула с облегчением, погладила сестру по голове. А потом не выдержала, подошла к окну, осторожно отдернула занавеску.

С той стороны стоял человек. Он стоял очень близко к окну: казалось, что их со Стешей не разделяет даже тонкая и ненадежная преграда из стекла. Стоял и смотрел. Нет! Он не мог смотреть! Не было у него глаз! Вместо глаз у него были черные дыры. А на дне этих дыр тлели уголья, и серый дым просачивался из них наружу, клубился вокруг лысой головы, вырывался вместе с языками пламени из раззявленного в немом крике рта.

Стеша бы тоже закричала: заорала в голос, отползла в самый дальний угол! Если бы была одна. Если бы Катюша не спала всего в нескольких метрах от нее. Вместо этого Стеша схватила со стола складной ножик. Тот самый, которым хвастался Серафим. Ножик удобно и успокаивающе лег в ладонь. Стало вдруг совершенно ясно, что им можно вырезать не только деревянных птичек, но и черные, обуглившиеся до головешек сердца незваных гостей. Пусть только сунутся! Пусть только посмеют обидеть Катюшу!

Стеша вернулась к окну, замахнулась. Существо с той стороны склонило лысую голову к плечу, сложило губы в хоботок и стало похоже на мерзкую огнедышащую пиявку.

— Мы за тобой… — На стекле распласталась узкая ладонь. Выгоревшая до кости плоть, почерневшие ногти. — Впусти…

Мы? Сколько же их там?! Стеша заставила себя смотреть. Заставила себя быть бесстрашной. Черные силуэты, рыжие искры, столбы дыма, взмывающие к звездному небу. Шесть. Или семь. Или все-таки восемь? Да какая разница?! Ей не справиться даже с одним.

— Мы с подарочком…

И голоса у них, словно треск костра: то ли произносят слова, то ли ей просто чудится.

— Вон пошли! — сказала Стеша. Или только хотела сказать, но не хватило сил? — Не нужны мне ваши… подарочки!

— Подарочек… — повторило существо. И безгубый рот сложился в подобие улыбки.

Существо поднесло к стеклу вторую руку, такую же обугленную, с проступающими сквозь ошметки плоти белыми фаланговыми костями. В скрюченных пальцах, словно в стальных тисках, трепыхался заяц. Он беспомощно сучил лапками, изворачивался и стонал. Стеша тоже застонала, потому что по белому заячьему пузу стекала черная струйка крови.

— Бери подарочек! Бери! И пойдем с нами…

Заяц закричал отчаянно и обреченно, когда черный коготь воткнулся в его мягкий живот, когда мех на животе вспыхнул белым пламенем и тут же просыпался пеплом.

Стеша заставила себя молчать. Было трудно, почти невыносимо. Чтобы справиться с хлынувшим с той стороны ужасом, пришлось зажать рот рукой, а для надежности еще до крови впиться зубами в ладонь. Кто-то толкнул ее в спину с такой силой, что она едва не свалилась с ног. Баба Марфа решительным шагом подошла к окну, потянула шпингалет.

— Нет! — прохрипела Стеша. — Они же…

— Отойди! — Голос старухи звучал почти так же, как голос ночного гостя: треск ломающихся в лесном костре веток. Или треск ломающихся костей? Сначала малоберцовой, потом большеберцовой, потом бедренной…

Стешу замутило. Нож Серафима, который она все это время сжимала в руке, упал к ее босым ногам. Потянуло холодом от открытого окна. Баба Марфа скинула на пол горшок с каким-то чахлым цветком и грудью легла на подоконник, почти наполовину высунувшись наружу. Теперь между ней и чудовищем не было никакой преграды, пусть даже и такой ненадежной как стекло. Теперь они смотрели друг на друга в упор. Оба черноглазые, оба яростные, оба смертельно опасные.

— Прочь, — проскрежетала баба Марфа, а потом неуловимо быстрым движением плеснула что-то в лицо чудовищу.

В первое мгновение ничего не происходило, а потом существо закричало так мучительно и душераздирающе, что Стеше теперь захотелось закрыть не только рот, но и уши. А в следующий момент ей захотелось закрыть и глаза. Потому что прямо перед ней происходила чудовищная и одновременно невероятная метаморфоза. Обратный, совершенно чуждый законам природы процесс. Каркас из обуглившихся костей и ошметков кожи вдруг начал обрастать плотью. Мертвое и полуистлевшее обрастало живым: мышцами, сухожилиями, хрящами, кровеносными сосудами, нервными стволами, кожей, волосами, зубами, щетиной. На месте черных дымных провалов появились глазные яблоки. Глаза существа — или теперь уже человека? — бешено вращались в глазницах, радужка наливалась цветом, а белки — кровью. Человеку было больно, мучительно больно. Как если бы с него сдирали кожу, но наоборот. Стешу замутило, в ушах зашумело, но она заставила себя смотреть и слушать.

Мужчина перестал корчиться, уставился ярко-синими глазами прямо перед собой, провел указательным пальцем по запавшей, поросшей щетиной щеке и заговорил почти нормальным, почти человеческим голосом:

— Ну, здравствуй.

— Здравствуй.

Баба Марфа всматривалась в лицо мужчины с выражением какой-то мучительной требовательности.

— Вот и свиделись, Маша…

— Вот и свиделись…

Баба Марфа вдруг сдернула с головы платок. Длинные волосы ее были цвета воронова крыла: ни единого седого волоска. Белизны этому угольно-черному добавляли лишь падающие с ночного неба снежинки.

— Не знала, что придешь ты, — сказала она с какой-то непонятной тоской.

— Я тоже не знал, что приду я, — усмехнулся мужчина. — Впустишь?

На мгновение Стеше показалось, что впустит, распахнет настежь сначала окошко, а потом и дубовую дверь. Заходите, гости дорогие! Заносите свои подарочки!

— Нет, — сказала баба Марфа. И у Стеши от сердца отлегло.

— Понимаю. — Человек кивнул.

— Сама к тебе выйду. Отгонишь свору?

— Отгоню.

Он обернулся, и темнота за его спиной вспыхнула дюжиной желтых огоньков. Глаза. Это были те самые звериные глаза, которые Стеша уже видела в болотном лабиринте.

— И остальные пусть уходят. — Баба Марфа утерла лицо платком, а потом снова повязала его на голову. Движения ее были резкими, руки дрожали.

— Тебе ли их бояться… — Мужчина отступил от окна.

— Вы ж не за мной пришли. — Баба Марфа тоже отступила от окна, обернулась к Стеше, велела: — Окно закрой и дверь за мной запри. До рассвета никому не открывай.

— Вы пойдете туда? К этому… чудовищу?

— До рассвета дверь не открывай!

— И вам?

— И мне. — Баба Марфа помолчала, а потом добавила: — Если до рассвета приду, даже если проситься стану, не отпирай.

— Но как же… — Не было у Стеши ни правильных слов, ни правильных вопросов. Только одного она сейчас хотела больше всего: чтобы баба Марфа осталась, чтобы не уходила с этим… существом. — Не надо.

— Закрой рот, окно и дверь, — сказала баба Марфа, глядя сквозь нее. — Ложись спать. На рассвете я вернусь.

— А если не вернетесь? — Наверное, это был неправильный вопрос. Неправильный и страшный. Но баба Марфа все равно на него ответила:

— А если не вернусь, забирай малую и уезжай.

— Куда? — спросила Стеша растерянно.

— Куда хочешь. — Баба Марфа пожала плечами, надела валенки, набросила на плечи полушубок и вышла в ночь.

Стеша тут же метнулась к двери, задвинула железный засов, прижалась лбом к шершавой дубовой доске. Висок черкнуло что-то острое. Она отшатнулась, посмотрела на предмет, насаженный на гвоздь.

Это был череп. Чей? Слава богу, не человеческий. Стеше показалось, что ящерицы или змеи. Но откуда в этих болотах взяться такой большой ящерице или такой большой змее? Череп, висящий на гвозде, был размером с коровий. Он наблюдал за Стешей черными провалами глазниц, и ей казалось, что там, на дне этих костяных ям, теплится желтый огонек. Мерзость и ужас! Ей захотелось сорвать череп с гвоздя, вышвырнуть за дверь, но она не решилась. От одной только мысли, что придется взять его в руки, стало дурно. Она отступила от двери, сделала глубокий вдох, прислушалась. С той стороны больше не доносилось ни звука: ни похожих на треск огня голосов, ни звериного воя — ничего. Дымом тоже больше не пахло. Из-под двери тянуло лишь холодом и сыростью.

Стеша вернулась в комнату, убедилась, что сестра крепко спит, проверила, надежно ли заперты все окна, собрала с пола черепки от горшка, подмела землю. В черных комьях белело что-то круглое, похожее на камень. Стеша чуть не взвизгнула, когда взяла это в руки. Снова змеиный череп, только маленький, очень маленький.

Часы показывали три ночи. Самая темная, самая опасная пора, когда и за окном тьма, и в душе. Стеша надела шерстяные носки, присела к столу. Она не будет спать до самого рассвета. Она будет сторожить дом и оберегать покой Катюши до возвращения бабы Марфы. Ведь баба Марфа вернется, с ней ничего не может случиться там, в этой стылой и страшной ночи.

<emphasis>Глава 4</emphasis>

Тот двухметровый детинушка с купеческой бороденью не понравился Аресу с первого взгляда. Добровольно Apec никогда бы в этом не признался, но самцов крупнее и выше себя он сразу же относил к стану врагов. К слову сказать, таких было немного. Apec и сам был парнишкой немаленьким, с мышцами, прокачанными не только в качалке железом, но и в «полях» лопатой. Но рядом с бородатым он чувствовал себя мелким и никчемным.

А ведь мужик не сказал и не сделал ему ничего плохого! Отнюдь! Он единственный из всех посетителей аукциона заинтересовался товаром Ареса. Даже купил фляжку. Даже попытался заплатить за нее вдвое больше заявленного. При других обстоятельствах Apec не стал бы артачиться и становиться в позу. Деньги никогда не бывают лишними. Особенно если деньги сами плывут тебе в руки! Но бородатый умудрился вызвать в душе Ареса смешанные чувства раздражения, легкой зависти и непонятного уважения. Держался он просто, одет был еще проще, но взгляд… Он смотрел на Ареса с вежливым равнодушием. Пройдет всего пару минут, и он не вспомнит, как выглядел парень, продавший ему фляжку. Мозг его отформатируется: сотрет из памяти все лишнее, оставит лишь самое главное. Apec явно был лишним. Наверное, именно поэтому он и сунул мужику свою визитку. Чтобы форматирование не прошло слишком гладко, чтобы на память о нем осталось хоть что-нибудь. Хоть вот этот кусочек картона.

Над дизайном визитки Apec колдовал лично. Черный фон, красные буквы и схематичный рисунок заключенной в круг хищной птицы. Как говорится: кто знает, тот поймет, а кто дурак, того уже ничто не исправит. Визитка выглядела стильно, Аресу она нравилась, а потенциальных клиентов, по его мнению, должна была впечатлить своей глубиной и лаконичностью. На нелегальном аукционе, посвященном Великой Отечественной войне, таковых должно было найтись немало. А нашелся всего один. Да и тот, не глядя, сунул визитку в карман.

Итоги аукциона стали для Ареса неутешительными. Всего одна проданная вещь. Всего два посетителя, проявившие хоть какой-то интерес к его товару. Или все-таки один? Старикана профессорской внешности в расчет можно было не брать. Но старикан был забавный, разбирался в истории и даже прочел бородатому краткую лекцию. Apec отличался острым слухом, поэтому кое-что из лекции услышал. Старикан заслуживал уважения уже самим фактом любви к истории. В отличие от бородатого, которому настоящая армейская фляга времен Великой Отечественной была нужна лишь в качестве трофея. Эту флягу он собирался брать с собой на охоту или рыбалку.

Словом, первый блин вышел комом: дебют Ареса на одном из серьезнейших теневых аукционов провалился. Дадут ли ему второй шанс? Большой вопрос! Хотелось бы ему получить этот второй шанс? Конечно, хотелось бы! Но пока в жизни Ареса намечался застой. Он очень надеялся, что временный, потому что рытье могил на городском кладбище было занятием скучным, хоть и позволявшим ему поддерживать себя в приличной физической форме.

Бородатый позвонил ему ровно через три дня после аукциона. Apec как раз закончил копать очередную могилу и попивал минералку в тени старой березы, которую администрация кладбища грозилась спилить из-за раскинувшихся на немалое расстояние корней. Корни поднимали плиты ближайшего захоронения, и родственники усопшего предъявляли администрации претензии. Да и «гуляющая» в самом центре кладбища земля — непростительная роскошь по нынешним временам. Apec подозревал, что березу спилят ровно в тот момент, когда найдется достаточно щедрый и достаточно амбициозный клиент, желающий застолбить участок под собственные загробные нужды. А пока директор вяло отбрехивался и энергично строчил отписки на жалобы и претензии.

Мобильный зазвонил неприлично громко. И Ильич, напарник Ареса, дочерна загоревший и насквозь пропитавшийся алкоголем, неодобрительно покачал головой и так же неодобрительно проворчал:

— Трубку сними, молодой! Не буди народ!

Народ на кладбище давно уже спал вечным сном, и такие мелочи, как трель мобильника, навредить ему никак не могли. Apec скосил взгляд на экран смартфона. «Номер не определен». Ну а раз не определен, то и нафиг надо! Порядочные люди свои номера не прячут, а общаться с непорядочными в этот жаркий июльский день Apec был не настроен.

Мобильный поорал еще секунд двадцать и затих. О звонившем Apec забыл почти тут же. Его мозг тоже прекрасно умел форматироваться.

Смена закончилась в четвертом часу. Времени у Ареса было достаточно, чтобы смотаться домой, принять душ и переодеться перед выходом в свет. Вечер пятницы он собирался провести в «Тоске» — местечке в равной степени пафосном, унылом и привлекательном. Apec не мог считать себя завсегдатаем «Тоски» и с Жертвой, ее бессменным хозяином, не ручкался, но пару раз в месяц захаживал. В «Тоске» собиралась весьма разномастная публика, той или иной степени респектабельность, но на памяти Ареса никаких разборок в баре не случалось. Зато была атмосфера! Именно за атмосферу — уныло-нуарную, нарочито-мрачную, утонченно-депрессивную, «Тоску» и жаловала почтенная публика. Аресу атмосфера тоже неожиданно «зашла». Ему не очень нравился средний чек этого заведения, но за атмосферу приходилось платить. У Жертвы получалось делать деньги даже из воздуха. Вот из этого тяжелого, пахнущего сигарами, благовониями и солеными огурцами воздуха.

Каждый раз Apec садился за свой любимый столик в уютной темноте, разгоняемой лишь красным светом стилизованной под факел лампы, подальше от сцены, на которой частенько завывало или билось в корчах очередное молодое дарование. Дарований прикармливал Жертва. Он считал себя серым кардиналом и крестным отцом непонятых и непринятых миром музыкантов, актеров и художников, а еще продюсером странных перфомансов, случавшихся в «Тоске» с убийственной регулярностью.

Сегодня в подвале было тихо. Вместо очередного дарования на сцене стояла тренога с закрепленной на ней картинкой. Картинка была в равной степени забавной и непонятной. То ли свет был выставлен так удачно, то ли Apec хлебнул лишнего, но в крупных и хаотичных мазках можно было рассмотреть всякое. Все зависело от того, под каким углом смотреть. И публика подходила и смотрела! Удивленно и восхищенно цокала языком, даже приседала на корточки, чтобы изменить угол наклона и насладиться чем-то доселе неведомым. Apec приседать не стал, но картину рассмотрел со всех сторон. Даже подпись художника изучил. Подпись пряталась в мешанине мазков, и заметить ее получилось далеко не сразу. Подпись была такой же забавной, как и сама картина. Феникс сизокрылый — вот так затейливо обозвал себя неведомый художник.

Официантка, мрачная тетка с лицом наемного убийцы и бицепсами армрестлера, прорычала на ухо Аресу, что «эту мазню» сегодня продадут на аукционе. Официантка к Аресу благоволила, поэтому рычала не слишком громко, чтобы он ненароком не оглох. Значит, еще один аукцион. На сей раз не подпольный, а вполне себе легальный. Apec вдруг поймал себя на мысли, что хотел бы заполучить «эту мазню» в личное пользование, хоть раз поучаствовать в аукционе на стороне покупателей, а не продавцов. Он порылся в карманах джинсов, пересчитал имеющуюся наличность. Наличности было меньше, чем хотелось бы, но чем черт не шутит? Вдруг он окажется единственным покупателем!

С аукционом Apec просчитался. Мазня ушла за полторы тысячи зеленых. Куда ему с его сотней! Настроение, до этого благостное и приподнятое, враз испортилось. Какая-то неведомая сизокрылая птица-феникс одним лишь взмахом крыла заработала столько, сколько Аресу было не заработать и за пару месяцев раскопок. Вот такая ерунда.

С горя и от внезапно нахлынувшей тоски Apec заказал графин фирменного самогона. Самогон Жертва гнал лично. Подавался тот с солеными огурчиками и стоил непростительно дорого. Но Аресу было все равно. Деньги, которые не вышло потратить на мазню Феникса сизокрылого, он теперь с мрачным остервенением тратил на крафтовый самогон с огурцами.

Ополовиненный хрустальный штоф наводил Ареса на философские мысли о стакане, который наполовину пуст, и собственной неприкаянности. Именно в этот момент горькой кручины кто-то легонько тронул его за плечо, а потом спросил:

— Я присяду?

Apec дернул плечом, вместе со стулом отодвинулся от стола и лишь после этого обернулся. За его спиной стоял тот самый бородатый детинушка с аукциона. Выражение лица его было вежливо-невозмутимым, и Аресу отчего-то подумалось, что его вопрос — это чистая формальность, что не нужно ему никакое разрешение, чтобы усесться напротив.

— Ну, давай! — сказал Apec с вызовом.

На «ты» он перешел не без злого умысла: давал понять, что в «Тоске» они на равных, что китайские церемонии закончились вместе с аукционом.

— Спасибо. — Бородатый уселся напротив, окинул задумчивым взглядом штоф с самогоном.

— Угощайся! — сказал Apec. Этим поганым вечером он решил быть великодушным. — Фирменное пойло хозяина.

Почти в то же мгновение возле их стола материализовался и сам хозяин. Это было настолько неожиданно и настолько нетривиально, что Apec потерял дар речи. Пока он приходил в себя, Жертва поздоровался с бородачом за руку, как с давним знакомым, спросил:

— Как обычно?

— Мне, как молодому человеку. — Бородач кивнул на штоф с самогоном. — И организуй нам, пожалуйста, что-нибудь из закуски.

— Закусить или покушать? — деловито поинтересовался Жертва.

— Покушать, — сказал бородатый. — Я полдня на ногах. Голодный как волк.

— Apec? — Жертва вопросительно посмотрел на Ареса, и тот охренел еще больше. Оказывается, легендарный хозяин легендарной «Тоски» знает, как его зовут! — Ужинать будем?

— За чей счет банкет? — Apec мысленно прикинул, сумеет ли расплатиться за ужин.

— За счет заведения, — сказал Жертва с какой-то мрачной решимостью в голосе. — Банкет за счет заведения!

Apec едва удержался, чтобы не присвистнуть. Он слышал множество историй о невероятной прижимистости Жертвы, но ни одной о его щедрости. Даже интересно, что подадут им на ужин. Три корочки хлеба?

Ответить Apec не успел. Жертва уже снова переключился на бородатого.

— Ты опоздал, — сказал он с мягким укором. — Улетел наш Феникс сизокрылый. Крылышками бяк-бяк-бяк! — Он взмахнул длинными руками, а потом закончил трагическим шепотом: — Всего за полторы тысячи. Если бы ты явился вовремя, ставки были бы выше.

— Мог бы придержать до моего появления, — сказал бородач с широкой ухмылкой.

— Не мог. — Жертва скрестил руки на груди. — Я человек слова!

Он постоял еще пару секунд со скорбным лицом, а потом растворился в темноте, словно призрак.

— Я Стэф, — сказал бородатый и протянул руку.

— А я Apec.

Рукопожатие у бородатого было крепкое, а ладонь мозолистая, словно это он, а не Apec подвизался на лето копателем могил.

— Я купил флягу.

— Помню.

— Мне понравилась покупка.

— Рад за тебя.

Apec пока не знал, к чему этот разговор, но чутье подсказывало, что намечается что-то весьма интересное и вполне возможно, этот вечер закончится не так печально, как думалось.

— Мне нужно знать, где ты ее нашел.

Вот так. Никаких тебе: скажи мне, Apec, пожалуйста! Будь так любезен! А сразу в лоб: мне нужно знать! Apec скрежетнул зубами, растянул губы в презрительной усмешке.

— Где взял, там уже нет, — с вызовом сказал он и разлил крафтовый самогон по рюмкам. Одну осушил залпом, вторую придвинул к Стэфу.

— А что есть?

Стэф опрокинул в себя самогон. Почти в ту же секунду возле их столика нарисовался Жертва с подносом в руках. Еще через пару секунд перед ними стояли тарелки с жареной картошкой, жареными лисичками и жареным мясом. На отдельной тарелке лежали легендарные соленые огурчики. У Ареса громко заурчало в животе. У Стэфа, кажется, тоже. Они переглянулись. Эта по-мужски незатейливая реакция на хорошую еду стала первым шагом к поиску консенсуса.

— Да так, разное, по мелочи, — сказал Apec уклончиво и уткнулся в тарелку.

Мясо было чертовски вкусное, а картошка словно из детства: идеальный баланс жареного лука, сметанки и грибочков. Он наслаждался ужином и обдумывал свои дальнейшие ходы. Стэф терпеливо ждал.

— Гимнастерка шерстяная образца сорок третьего года, — начал Apec. — Состояние, правда, хреновое. Алюминиевая кружка — состояние сносное. Мельхиоровая пряжка рейхсвера — состояние почти идеальное. Что из этого богатства тебя интересует?

— Меня интересует место, где ты нашел флягу, — сказал Стэф, разрезая свой кусок мяса. — И те предметы, которые были рядом с ней.

— Инфа без гимнастерки, кружки и пряжки не продается. — Apec разлил остатки самогона по рюмкам, с вызовом глянул на собеседника.

— Сколько? — спросил тот.

— Я хотел купить мазню, — сказал Apec мечтательно.

— Мазню? — Стэф приподнял брови.

— Картину Феникса сизокрылого. Ну, ту, где не пойми что, но все равно круто.

— И? — Стэф смотрел выжидающе. Кажется, он никак не мог уловить ход мыслей Ареса.

— И ту картину купили за полтора косаря. Зеленых, разумеется!

— И ты хочешь полтора косаря зеленых за истлевшую гимнастерку, алюминиевую кружку и мельхиоровую пряжку?

В голосе Стэфа не было ни возмущения, ни злости, ни удивления. Он словно прикидывал что-то в уме. А может, просто охренел от этакой наглости. Но Apec твердо вознамерился закончить этот день победителем. Если не получить бабла, так хотя бы покуражиться.

— Хорошо, — наконец сказал Стэф. — По рукам!

Они чокнулись рюмками: Стэф твердо и уверенно, Apec ошалело.

— Я куплю у тебя все перечисленное. А ты расскажешь мне, где нашел флягу.

И далась ему эта фляга! Понятно, что вещица на удивление хорошо сохранилась. Понятно, что таким трофеем не грех похвастаться перед друзьями. Но платить полторы тысячи баксов за инфу о том, где ее нашли?

— Не расскажу. — Apec осушил рюмку. В голове шумело и перекатывалось. То ли кровь, то ли крафтовый самогон.

— Почему? — Стэф выпил свой самогон, сунул в рот огурчик. — Разве мы не договорились? — Его голос по-прежнему звучал ровно, но Аресу все же почудился звон металла.

— Мы договорились, что я предоставлю тебе информацию. И я не отказываюсь от своих слов. Но я не расскажу тебе, а покажу!

— Покажешь? — Кажется, ему удалось-таки удивить этого невозмутимого и непрошибаемого мужика.

— Там такое место… Описывать его бессмысленно, все равно не найдешь.

— Координаты?

— Да не доберешься ты туда по координатам! Это охрененная глухомань!

— Насколько охрененная?

— Болота и топи, люди дремучие, комары огромные. Вот насколько охрененная!

— И ты готов сопроводить меня в эту болотную глухомань?

— За умеренную плату. — Apec затаил дыхание. Он пошел ва-банк. Теперь точно или пан, или пропал! Сейчас Стэф пошлет его к такой-то матери и конец всем планам!

— Насколько умеренную? — Стэф не послал. Он снова явно что-то просчитывал в уме.

— Я работаю на кладбище. — Apec начал издалека.

— Все профессии важны. — Стэф кивнул.

— Копаю могилы в свободное от учебы и хобби время. Хобби мое, как ты заметил, бабла приносит не особо много.

— Уже принесло полторы тысячи долларов. — Стэф задумался и добавил: — И еще пятьдесят за флягу.

— А работа на кладбище приносит мне пятьсот в месяц плюс чаевые.

— Чаевые? — Кажется, Аресу снова удалось его удивить.

— Ну, крест на могилке поправить, веночки разложить по фэн-шую. Еще кое-что по мелочи.

— И сколько у тебя выходит с чаевыми?

— Семьсот, — признался Apec. — Максимум.

— То есть, за семьсот баксов ты согласен сопроводить меня в болотную глухомань?

— Дорожные расходы за твой счет.

— Договорились. — Стэф огладил свою бородень. Жест этот сделал его похожим на попа. Apec едва удержался от улыбки. — Выезжаем завтра утром.

— То есть? — Вот и пришла пора Ареса удивляться.

— Завтра в пять утра я буду у тебя. Назови свой адрес.

— И ты не хочешь спросить, как далеко нам нужно ехать?

— По пути разберемся.

Стэф вытащил из кармана бумажник, отсчитал деньги, придвинул к Аресу.

— Здесь две с половиной тысячи. Триста — компенсация морального вреда.

— Нет у меня никакого вреда, — пробормотал Apec, засовывая баксы во внутренний карман джинсовки. — Завтра в пять буду как штык!

<emphasis>Глава 5</emphasis>

Из дремы Стешу выдернул стук в дверь. Она вскинулась, затрясла головой, пытаясь понять, где она и что происходит, пытаясь вернуть сознанию хоть какую-то ясность. Стук повторился. Стеша посмотрела на настенные часы. Четверть шестого. Можно считать это время рассветным?

Она встала из-за стола, прокралась в сени, замерла у двери, прислушалась. С той стороны больше не доносилось ни звука, и Стеше начало казаться, что ей все приснилось. Она уже собиралась отойти от двери, когда услышала слабый стон.

— Бабушка? — Стеша прижалась ухом к двери. — Бабушка, это вы?

— Открой, — послышалось с той стороны.

Голос был такой, что не понять, баба Марфа это или кто-то из тех, других. Стеша затаила дыхание.

— Это я. Открывай, Стэфа!

Голос сделался чуть громче, а интонация, с которой произнесли ее имя, не оставляла никаких сомнений. Да и Стэфой ее звала только баба Марфа. Родители и Катюша всегда называли ее Стешей, а преподаватели в мединституте — полным именем. Стефания. Но сейчас это было совершенно не важно! Дрожащими руками, стараясь не коснуться висящего на двери черепа, Стеша отодвинула засов и приоткрыла дверь.

Баба Марфа сидела на крыльце, привалившись спиной к стене. От нее пахло гарью, а от полушубка поднимались струйки дыма, как от того страшного существа… Стеша вздрогнула, попыталась закрыть дверь.

— Это я, Стэфа! — сказала баба Марфа ворчливо. — Не бойся, уже утро.

Стеша боялась, но не за себя, а за Катюшу. Не могла она рисковать жизнью сестры. Но и бросить старого человека на морозе она тоже не могла.

— От вас идет дым, — сказала она шепотом.

— Ночь с угарниками провела. Чему удивляться?

— Угарниками?

— Помоги встать, Стэфа. Сил никаких нет.

Стеша выскользнула на крыльцо, подхватила бабу Марфу за подмышки. Та, несмотря на преклонный возраст, была старухой крепкой и высокой, на голову выше самой Стеши. Вблизи дымный запах, исходивший от ее одежды, сделался еще сильнее. От него заслезились глаза и запершило в горле.

— Дверь запри, — велела баба Марфа, как только они оказались в сенях.

Пока Стеша возилась с засовом, она сбросила полушубок прямо на пол, потопталась по нему валенками, словно сбивая огонь. Если от полушубка пахло гарью, то от валенок — мокрой псиной. И следы от них на полу тоже оставались мокрые. Словно баба Марфа провалилась по колено в воду. Точно так же, как совсем недавно сама Стеша.

В комнате старуха без сил опустилась на стул и сказала без всякого выражения:

— Помоги раздеться.

Выглядела она ужасно. Выбившиеся из-под платка волосы казались седыми из-за припорошившего их пепла. Изрезанное морщинами лицо сделалось землистого цвета, глаза и щеки ввалились, руки подрагивали.

Стеша стащила с нее сначала один насквозь промокший валенок, потом второй, приткнула их к печному боку. Помогла снять вязаную кофту, попыталась надеть на искореженные артритом стопы шерстяные носки, но баба Марфа отказалась.

— В кладовой на полке кувшин, — сказала она едва слышным, но привычно сварливым голосом. — Принеси мне.

Стеша метнулась в кладовку, схватила с полки глиняный кувшин, вернулась обратно в комнату. В кувшине хранилась какая-то остро пахнущая трава. Баба Марфа высыпала горсть в большую чашку, велела:

— Кипятку плесни!

Стеша вытащила из печи горшок, залила траву кипятком, придвинула чашку к старухе, сама уселась напротив.

— Где вы были? — спросила шепотом.

— На болоте. — Старуха бросила на нее мрачный взгляд.

— Кто эти… существа? — Назвать ночных гостей людьми не поворачивался язык. — Кто они такие? Зачем они приходили?

— Кто? — Баба Марфа обхватила обеими руками чашку, вдохнула исходящий от нее пар. — Это угарники.

— Кто такие угарники?

— Нежить.

— Как это нежить? — Стеша одновременно верила и не верила сказанному. С одной стороны, как можно верить в подобные деревенские сказки? А с другой — она все видела собственными глазами!

— Нежить — это когда не живое и не до конца мертвое. — Баба Марфа сделала большой глоток кипятку и даже не поморщилась. Точно так же пил ее чай Серафим.

— А они… оно было неживое?

Стеша уселась напротив старухи, обхватила себя руками за плечи. Ее знобило то ли от холода, то ли от пережитого ужаса.

— Устала я, — сказала баба Марфа бесцветным голосом. — Устала и замерзла. На печь полезу. Отдохнуть мне надо. И ты иди спать.

— Я не хочу спать! — почти выкрикнула Стеша и тут же прикрыла себе рот рукой. — Я хочу знать, что произошло сегодня ночью. Это были… какие-то галлюцинации? Вы что-то подсыпаете в этот ваш чай, да? Вы меня опоили?

— Иди спать, — повторила баба Марфа едва слышно.

— Зачем все это? Что вы делаете? — спросила Стеша так же едва слышно.

— Что я делаю?

— Вы пытаетесь заставить меня поверить во все это… — Она запнулась, подбирая правильное слово. — Мракобесие! Вы хотите, чтобы мы с Катюшей ушли, да? Так и скажите прямо! Зачем все это?

— Я хочу, чтобы вы ушли.

Стеша почти до крови прикусила губу, отодвинулась от старухи как можно дальше. Теперь, когда все предельно ясно, нужно собраться с силами и решить, как им действовать дальше. Нет, как ей действовать дальше, потому что вся ответственность теперь лежит только на ее плечах.

— Я хочу, чтобы вы ушли, — повторила старуха усталым шепотом. — Но, боюсь, теперь уже поздно.

— Почему поздно? — спросила Стеша, хотя всего мгновение назад дала себе зарок не разговаривать с бабой Марфой и быть сильной.

— Ты спрашивала, зачем они приходили.

— Это все не взаправду! Это какой-то морок! Галлюциноген в ваших чертовых травках!

— Они приходили за тобой, Стэфа. — Баба Марфа словно не слышала ни ее страха, ни ее обвинений. Баба Марфа словно бы разговаривала сама с собой, и монолог этот никто не смел остановить.

— Почему? — Стеша встала из-за стола, отошла к окну. Специально отошла, чтобы их с этой сумасшедшей старухой разделяло как можно большее расстояние. — Зачем я им?

— Зачем я как раз могу понять. — Баба Марфа допила свой отвар. — А вот почему… Ты мне скажи, Стэфа, почему они явились?

— Я?! — От возмущения Стеша потеряла дар речи. — Я должна обосновать вот эту… бесовщину?!

Она утратила самоконтроль и с шепота снова перешла на крик. Из-за двери, ведущей в спальню, послышался испуганный плач Катюши. Не говоря больше ни слова, Стеша бросилась к сестре.

Катюша сражалась с кем-то невидимым, пыталась выпростаться из тяжелого кокона, в которое превратилось одеяло, стонала и плакала во сне. Стеше понадобилось время, чтобы успокоить сестренку. Когда она вышла, наконец, из спальни, бабы Марфы за столом уже не было, лишь слабо колыхалась занавеска на печи. Стеша в растерянности постояла посреди комнаты, а потом вернулась в спальню, легла рядом с Катюшей и почти мгновенно провалилась в пахнущий гарью и наполненный треском огня сон.

Она проснулась так же внезапно, как и уснула. Открыла глаза, уставилась на подсвеченное солнцем окошко. Катюши рядом не было. Ватное одеяло лежало на полу. В затуманенное сном сознание медленно и неуклонно вползали ночные воспоминания. Или ночные галлюцинации. Стеша села в кровати так резко, что закружилась голова.

— Катя! Катюша! — позвала она, натягивая поверх ночной сорочки кофту.

Сестра нашлась в передней комнате, которая служила им одновременно и кухней, и столовой, и гостиной. Катюша сидела за столом, перед ней стояла тарелка с блинами и чашка молока. Деревянная птичка лежала тут же. Первый робкий луч мартовского солнца золотил ее резной бок. От сердца сразу отлегло, а ужасы минувшей ночи истаяли, как предрассветный туман. Подумалось вдруг, что все это ей просто приснилось. Не было никаких ночных гостей. Не было змеиного черепа на двери. Баба Марфа никуда не уходила и ни в чем не обвиняла Стешу.

— А где бабушка? — Стеша погладила Катюшу по голове.

После смерти мамы болтушка и хохотушка Катюша перестала разговаривать. Нет, она не онемела, но словно бы утратила интерес к словам, как будто ей больше нечего было сказать этому страшному и несправедливому миру. Стеша не пыталась ее разговорить, потому что понимала: всему свое время. Когда-нибудь ее младшая сестра примет случившееся и станет прежней. Стеше хотелось, чтобы это произошло как можно быстрее, поэтому она старалась вести себя так, словно ничего в их жизни не изменилось, словно баба Марфа — это не злая, совершенно чужая им старуха, а любимая бабушка. Ей хотелось, чтобы Катюша думала именно так. Надежды на то, что баба Марфа хоть когда-нибудь по-настоящему признает их своими родными внучками, лично у нее не было.

Хлопнула входная дверь, по босым ногам потянуло холодом. А через мгновение в избу вошла баба Марфа. Выглядела она обычно, насколько вообще может выглядеть обычно болотная ведьма. Она зыркнула на них с Катюшей недобрым взглядом, бухнула на табурет ведро с водой. Все это было бы почти привычно, почти нормально, если бы от бабы Марфы остро и до тошноты отчетливо не пахло гарью.

— Блины в печи, — сказала она, стаскивая с себя телогрейку. Полушубок с обгоревшим воротником лохматой и вонючей кучей до сих пор лежал у двери. — Чай можешь не пить. Не надо тебе рисковать.

И столько желчи было в ее словах, что Стеша от злости стиснула зубы.

— Я попью воды, — сказала она с вызовом.

— Попей. — Баба Марфа не смотрела в ее сторону. — А потом ступай к колодцу.

— Зачем? — Они разговаривали так, словно ночью не случилось ничего необычного, ничего страшного.

— Протопим баню, нужно помыться и постирать белье. Малая, ты почему еще не поела? — Баба Марфа строго посмотрела на Катюшу. Под ее взглядом Стеша сжалась, приготовилась к бою за сестру. Но Катюша нисколько не испугалась ни взгляда, ни строгости. Она улыбнулась старухе и придвинула поближе к себе тарелку с блинами.

— А ты чего стоишь? — спросила баба Марфа, переводя взгляд с Кати на Стешу. — Ждешь особого приглашения?

— Я сейчас. — Стеша натянула на ноги валенки, накинула полушубок. — Мне нужно… — Она не договорила, вышла в сени и замерла перед входной дверью.

В рассеянном, но достаточно ярком свете, проникающем внутрь сквозь узкое окошко, дверь была видна вполне отчетливо. На металлическом крюке уже не было никакого черепа. Тоже примерещилось? Стеша сделала глубокий вдох и толкнула дверь.

Снаружи было ярко и морозно. Весна еще только-только вступала в свои права, но уже было очевидно, что битву с зимой она выиграла. Было что-то такое особенное в звенящем воздухе, чем-то таким он пах! Нет, не гарью, а талой водой и сырой землей. Ароматы эти неожиданно показались Стеше приятными и успокаивающими. Подхватив стоящее в сенях пустое ведро, она направилась к колодцу, но на полпути остановилась, обернулась. Отсюда не было видно окошка их с Катюшей спальни, а Стеше было важно удостовериться, убедиться в том, что случившееся минувшей ночью ей не привиделось. Или, наоборот, привиделось. Она поставила ведро на землю и направилась обратно к дому.

В первое мгновение Стеше показалось, что все хорошо, что нет причин для страха: снег под окошком был девственно-белый и пушистый. Можно было списать все на кошмар или галлюцинации и уйти, но Стеша пнула снежный сугроб носком валенка. Под девственно-белым оказалось черно-красное. Свернувшаяся заячья кровь прожгла в рыхлом мартовском снегу дыры почти до самой земли. Баба Марфа всего лишь присыпала это место свежим снегом, может быть, даже прошлась по нему метлой. Замела следы. Зачем? Чтобы ничего не напоминало о событиях ночи? Чтобы Катюша не испугалась? Чтобы Стеша больше не задавала вопросов? Стеша попятилась, поскользнулась и едва не рухнула в сугроб.

До колодца она шла, не оборачиваясь. Хватит с нее! У нее есть дело, самое простое, хоть и не самое легкое. Она должна натаскать воды в баню. Баня у бабы Марфы была маленькая, приземистая. В крошечном предбаннике места хватало лишь на широкую лавку и прибитую к стене вешалку. Места в самой парной было немногим больше. Здесь сладко пахло сухими травами и смолой. Внутренность железного бака была начищена до зеркального блеска. На вбитых в стену гвоздях висели две шайки и несколько дубовых веников. Баня, казалось, все еще хранила тепло, хотя быть такого никак не могло.

К тому моменту, как Стеша наполнила бак водой, спина ее взмокла, а колкий мартовский воздух уже не морозил, а приятно освежал. Неожиданно для самой себя она поняла, что больше не боится, что рутинное и не самое легкое занятие вышибло из головы все дурные мысли. А еще очень захотелось есть.

Когда Стеша вернулась в дом, баба Марфа возилась у печи. Поверх черной юбки она повязала белый передник, волосы убрала под низко повязанный платок и со спины была похожа на самую обыкновенную деревенскую бабушку. К сожалению, только со спины.

— Управилась? — спросила она, не глядя на Стешу.

— Управилась. — Стеша стащила валенки, прижалась озябшими, покрасневшими от ледяной воды ладонями к печному боку.

— Садись завтракать, — сказала баба Марфа и ловким движением стряхнула блин с чугунной сковородки на стоящую на припёке тарелку.

— Спасибо. — Стеша забрала тарелку, присела к столу.

Через приоткрытую дверь она видела, как в спальне Катюша играет со своей деревянной птичкой. Наверное, самое время поговорить. Вот только с чего начать? Какой вопрос задать бабе Марфе? На какой вопрос она захочет ответить?

Начинать не пришлось. Баба Марфа села напротив, уставилась на Стешу тяжелым взглядом своих черных цыганских глаз. У мамы и у самой Стеши глаза были зеленого цвета, у Катюши — светло-карие. Вот такой непроницаемой угольной радужки не было ни у кого в их семье.

— Где твой платок? — спросила баба Марфа.

— Какой платок? — Сердце похолодело и стало биться в разы быстрее. — У меня несколько платков.

На самом деле платок был только один, и теперь Стеша надевала шерстяной берет или и вовсе ходила с непокрытой головой. Весна ведь!

— Тот красный платок, в котором ты приехала.

— А почему вы спрашиваете?

Ей был неприятен этот допрос. Было что-то странное в том, каким тоном баба Марфа его вела, и в том, каким взглядом на нее смотрела.

— Где платок? — процедила баба Марфа и стукнула ладонью по столу с такой силой, что Стеша от неожиданности уронила вилку. Та с тихим бряцаньем упала на пол. Пришлось лезть за ней под стол. Это дало Стеше время прийти в себя и собраться с силами для отпора.

— Я его потеряла. — Сказала она, выныривая с вилкой из-под стола. — Не понимаю, какое вам…

— Где? — перебила ее баба Марфа.

— Что где? — Стеша вытерла вилку лежащим на краю стола полотенцем.

— Где ты потеряла свой платок?

— Не знаю, — соврала Стеша. Отчего-то говорить старухе правду не хотелось.

— Не ври мне! — Баба Марфа крепко сжала ее запястье своими сухими узловатыми пальцами. — Спрашиваю в последний раз! Где ты потеряла свой платок?

И как-то сразу стало ясно, что это и в самом деле в последний раз, что, если Стеша снова соврет, последствия для них с Катюшей могут быть самыми непредсказуемыми.

— На болоте. Я не помню точно. Кажется, на болоте.

Баба Марфа подалась вперед. Ее ногти впились в кожу Стеши с такой силой, что стало по-настоящему больно и по-настоящему страшно.

— Когда? — спросила старуха едва слышно. В голосе ее снова трещал огонь. Как у тех… угарников. — Когда ты его потеряла?

Когда? Это Стеша знала совершенно точно.

— В тот день, когда вы с Серафимом ходили слушать болото! — сказала она с вызовом. — Это ж самое обычное дело, да? Слушать болото! Вы пошли, а мне стало интересно.

— Ты за нами следила? — Баба Марфа теперь говорила совершенно будничным тоном. Пальцы она тоже разжала. От ее ногтей на Стешином запястье остались багровые лунки.

— Да, — сказала Стеша, — я пошла за вами на болото.

— Ты пошла за нами на болото и…

— И заблудилась.

Не станешь же рассказывать еще и о тех своих галлюцинациях. Как объяснить этой вредной старухе, что она почувствовала в тот момент? Как рассказать, что болото показалось ей огромным живым существом?

Баба Марфа вдруг с мучительным свистом втянула в себя воздух, и Стеша испугалась, что у нее сейчас случится приступ удушья.

— Ты видела дым или огонь? — спросила баба Марфа. Крепкие пальцы ее теперь сжимали столешницу с той же силой, с какой раньше сжимали Стешину руку.

— Я видела воду. — Стеша потерла глаза, словно этот жест мог прогнать вернувшееся вместе с воспоминаниями наваждение. — Снег начал таять прямо у меня под ногами.

Ответ был такой же странный, как и вопрос. Но, кажется, бабу Марфу он удовлетворил. Удовлетворил, но не успокоил.

— Ты сказала, что заблудилась.

— Так и было.

— Как ты вышла к дому?

— Не знаю. — Стеша пожала плечами. — Шла, шла и вышла.

На самом деле она не шла, а бежала со всех ног. Но зачем бабе Марфе такие подробности?

— Что ты видела?

— Кроме болота?

— Да. Что ты видела, кроме болота?

— Ничего!

Вот здесь Стеша была готова стоять до конца: она ничего особенного не видела, а что видела, то ей просто примерещилось.

— Хорошо, — сказала вдруг баба Марфа.

Вот только по глазам ее было видно, что ничего не хорошо, что она взволнована и зла. Она злилась на Стешу за то, что та самовольно вышла из дома? В двадцать лет нужно спрашивать разрешение на прогулку?!

— Все ведь закончилось хорошо. — Стеша почувствовала острое желание если не оправдаться, то хотя бы защититься от этого полного немого укора взгляда. — Со мной ничего плохого не случилось.

— Случилось. — Костяшки пальцев, сжимающих столешницу, побелели, кожа на них натянулась до такой степени, что, кажется, была готова лопнуть в любой момент.

— Что случилось?

— Я думала, что ты умнее своей сестры, — сказала баба Марфа, а Стеше показалось, что старуха наотмашь хлестнула ее по щеке. — Я думала, ты взрослая, а ты безответственная идиотка!

— Как вы смеете?! — Теперь уже сама Стеша вцепилась в столешницу. Теперь ее костяшки побелели от ярости. — Почему вы…

— Смею! — оборвала ее баба Марфа. — Это ты пришла в мой дом! Это по твоему следу явились угарники! Это ты не желаешь слушать и слышать!

— Я не сделала ничего плохого! — Стеша скосила взгляд на полуприкрытую дверь и перешла на злой шепот. — Я вообще не понимаю, что тут творится!

— Вот именно! — с яростью в голосе прошипела баба Марфа. — Ты вообще ничего не понимаешь!

— Так объясните мне!

Собственная Стешина ярость была так велика, что сдерживать ее с каждым мгновением становилось все сложнее и сложнее. Она шла от Стеши невидимыми концентрическими кругами, как радиоволны. Она тяжелым камнем упала в стоящее на табурете ведро, брызгами разлетелась по комнате, ледяным туманом осела на Стешиных щеках и исчезла.

— Ой, — сказала Стеша, утирая лицо рукавом. — Что это было? Откуда?

Баба Марфа молча встала из-за стола, подошла к ведру, посмотрела на растекающуюся по полу лужу. Стеша тоже встала. В голове мелькнула одновременно глупая и шальная мысль, что вместе с водой баба Марфа зачерпнула из колодца рыбу, и теперь эта рыба бьется в ведре, рвется на волю. Вот только в ведре не было никакой рыбы. Ни рыбы, ни камня. А вода все равно волновалась, нервно билась о цинковые стенки ведра, как во время шторма бьются об утес морские волны.

— Я не понимаю. — Стеша протянула к ведру руку, и от этого растерянного жеста вода вдруг успокоилась и замерла.

Баба Марфа горестно вздохнула, уголком своего черного вдовьего платка стерла каплю с морщинистой щеки.

— Я тебя предупреждала, — сказала она равнодушным, разом утратившим все эмоции голосом. — Я предупреждала, что нельзя ничего брать у болота.

— Я не брала. — Стеша рассеянно разглядывала свою раскрытую ладонь. — Я ничего не брала у болота, бабушка.

— Но ты отдала.

— Что? Что я отдала?

— Платок. Ты отдала болоту свой платок.

— Я не отдавала. Оно само…

— Оно само… — Баба Марфа горестно усмехнулась. — Оно всегда находит способ.

— Болото?

— Весна в этом году будет ранней. — Баба Марфа говорила своим привычным ворчливым тоном, словно и не случилось между ними вот этого одновременно странного и страшного разговора. — Блин твой остыл. Доедай. И чаю я тебе налью. Не бойся. Теперь ты мои чаи можешь пить смело. — Она снова усмехнулась, а потом пробормотала себе под нос: — Не пойму, им-то ты теперь зачем?

— Кому? — спросила Стеша. — Я тоже ничего не понимаю. Не должно так быть, бабушка.

— Как должно, так и будет. Я смотрю, от меня тут вообще ничего не зависит.

Баба Марфа вдруг шагнула к Стеше и погладила ее по голове. Это был сухой, неласковый жест, но на сердце вдруг стало легче. Наверное, так чувствует себя бродячий пес, когда тянется к незнакомцу, еще не зная, что получит: кусок хлеба или удар палкой.

— Обещай мне, Стэфа. — Баба Марфа всматривалась в нее своими черными глазами, словно пыталась разглядеть в ней что-то новое, доселе неведанное. А может, и разглядела.

— Что обещать? — спросила Стеша. Все ее силы уходили на то, чтобы выдержать этот колючий взгляд.

— Свое ты болоту уже дала. Вольно ли, невольно ли, но дала. С этим уже ничего не поделать. Не бери у него ничего.

— У болота?

— Заманивать будет. Подарки дарить такие, что еще попробуй отказаться. Но ты держись, ничего у него не бери.

— Какие еще подарки на болоте? Грибы с ягодами? — Стеша невольно улыбнулась. — Так я в них не разбираюсь. Я вообще леса не знаю. Я в городе росла.

— Оно хитрое. — Баба Марфа, наконец, от нее отвернулась, принялась разливать по чашкам свой чай, который теперь Стеше можно пить. — Иногда так сразу и не поймешь, что это подарок. Мне ли не знать. А как поймешь, так уже и поздно.

— А Катюша? — Стеша обернулась, посмотрела на склонившуюся над птичкой сестру. — А ей как? Я понимаю, что ей к болоту нельзя, она маленькая еще, но…

— Пока ты живая, ей можно. Обеих сразу оно никогда не забирает.

<emphasis>Глава 6</emphasis>

Баба Марфа была права, когда сказала, что эта весна будет ранней. Весна оказалась не просто ранней, а стремительной. Снег истаял буквально за неделю. То белое и бесконечное, которое воспринималось Стешей как припорошенное снегом поле, внезапно оказалось озером. Или все-таки болотом?

Она никак не могла понять, где заканчивается озеро, а где начинается топь. Оказалось, что их дом окружен водой с трех сторон. Он стоял на клочке суши, врезающейся в озерно-болотную гладь небольшим полуостровом. Да и озеро на поверку оказалось старым речным руслом. Об этом Стеше рассказал заглянувший к ним в гости Серафим.

— Она всегда здесь была. — Серафим стоял на топком берегу рядом со Стешей и вглядывался в ползущий над темной водой туман.

— Речка? — спросила Стеша и поежилась. От воды шел холод. Туман оседал на волосах мелкими каплями.

— Заводь. Тут заводь! — сказал Серафим и махнул левой рукой в одну сторону, затем правой в другую и добавил: — Тут болото! А в середке мы!

— Она похожа на озеро, эта ваша заводь. — Сказала Стеша. — А болото похоже на лес. Там же деревья. Видишь?

— Там туман. — Серафим пожал плечами.

— А в тумане — деревья! — Разговаривать с ним было тяжело. Но в отличие от бабы Марфы, он хотя бы пытался отвечать на ее вопросы.

— В тумане бывает всякое, — сказал Серафим.

— Что именно? — Позвоночнику вдруг сделалось холодно и колко.

— Деревья. — Серафим загнул указательный палец на левой руке. — Кусты и клюква. — Он загнул средний палец. Наверное, кусты и клюкву он считал чем-то неделимым. — Звери… — Загибать безымянный палец Серафим не спешил, смотрел на него в задумчивости.

— Какие звери? — тут же спросила Стеша. Ей было важно знать, какая живность обитает на болоте.

— А в заводи много рыбы. — Серафим мечтательно улыбнулся. — В болоте рыба другая.

— В болоте не водится рыба.

Стеша хотела услышать про зверей, но про здешний подводный мир ей тоже было интересно. Рыба — это еда, чистый белок, которого сейчас им всем так не хватает. Странно, что на заводи зимой никто из местных не делал лунки, не занимался подледной рыбалкой.

— Водится! — Серафим посмотрел на нее с жалостью, как на дурочку.

— Не водится! — Стеше вдруг стало обидно. — В болотной воде недостаточно кислорода, а без кислорода рыбе не выжить. Это как человеку не выжить без воздуха.

Серафим упрямо покачал головой.

— Не всякой рыбе нужен воздух.

Спорить с ним Стеша не стала. Вместо этого снова повторила свой вопрос:

— Какие звери живут на болоте?

— Разные. — Серафим улыбнулся. — Я лося видел! — Он потер переносицу, добавил: — Рога тоже видел, только брать не стал — тяжелые. Рысь живет. Волки еще. Волков много. Раньше на них устраивали облавы, но только в лесу.

— Почему только в лесу?

— Потому что на болото никто соваться не смеет. Там свои правила.

— Какие правила, Серафим? Кто установил эти правила?

— Я не знаю. Мне оно не рассказывало. — Серафим снова улыбнулся. Вид у него был блаженный. Впрочем, не только вид. Серафим и был блаженным деревенским дурачком, которого почему-то привечала баба Марфа.

— Оно тебе рассказывало? — спросила Стеша.

— Шептало. Вот тут я слышу шепот. — Серафим постучал себя пальцем по виску. — Когда оно спит, все тихо. Я потому зиму и люблю, что тихо все. Не мешает мне ничего. Я тоже тогда спать могу.

— А почему зимой тихо?

— Я ж тебе говорю, зимой оно спит.

— Болото?

— Болото.

— А весной просыпается?

— А весной просыпается. Когда в начале марта, когда в конце.

— Уже, получается, проснулось?

— Давно проснулось. В этом году что-то очень рано. И весна такая ранняя. Видишь? — Серафим развел руками, словно показывая Стеше, какая ранняя в этом году весна.

— Это хорошо или плохо? — спросила она и затаила дыхание в ожидании ответа.

— А я не знаю. — Серафим выглядел растерянным, как будто своим вопросом она застала его врасплох. — Наверное, хорошо.

— Почему хорошо?

— Когда оно рано проснулось и больше спать не хочет, можно увидеть остров. Я его видел однажды. Давно, еще в детстве. Я маленький был, но запомнил. Тетушка мне тогда велела не болтать. А я так хотел рассказать.

Баба Марфа вообще не любила болтливых. Но что еще за невидимый остров, о котором лучше не рассказывать?

— Посреди болота остров? — спросила Стеша осторожно. — Ты его нашел?

— Это он меня нашел. — Серафим на мгновение прикрыл тяжелые веки. — Он кому попало не кажется. А уж если показался, считай, печать на тебе.

— Как это: кому попало не кажется? — Стеша улыбнулась недоверчиво. Серафим ей нравился, но верить в его байки было глупо. — Прячется он, что ли, этот остров?

— Прячется. Под воду уходит. И все: нет его! Как рыба.

Остров, который как рыба, который прячется под воду… Где-то она такое уже слышала. В далеком детстве слышала. А еще совсем недавно от мамы.

— Как в сказке. Да, Серафим? — спросила Стеша.

— В какой сказке? — Он нахмурился.

— В сказке про рыбу-кит. Это такая огромная рыба, а на ней трава, лес, деревня даже. Ты себе таким представляешь этот волшебный остров?

— Это не сказка, Стэфа, — сказал Серафим тоном бабы Марфы. — Это настоящий остров, а не волшебный. А рыба… — Он надолго задумался, а потом продолжил: — Может, и в самом деле рыба? — Его брови изумленно выгнулись, словно бы он только что сделал великое открытие. — Старая-старая, большая-большая рыба. А те, другие — это ее детки.

— Какие другие?

Разговор был бессмысленный, но все равно увлекательный. Стеша живо представила гигантскую реликтовую рыбину, живущую в здешнем огромном болоте. Болото ведь и в самом деле было огромное! Она видела его на карте в отцовском кабинете. Помнится, еще удивилась его размерам. А папа тогда сказал, что придет очередь и этих глухих мест. Советские инженеры реки вспять обращают, что им стоит осушить какое-то болото! Просто время его пока не пришло, есть у партии задачи поважнее. А мама, помнится, тогда нахмурилась, как будто ей не понравились разговоры про грядущую мелиорацию. Или ей просто не нравились разговоры про болото?

— Болотные рыбы, — сказал Серафим и сунул озябшие ладони себе под мышки. — То есть это я думаю, что рыбы, а в деревне думают, что змеи. На болото у нас почти никто не ходит. Зверья в лесу хватает. Рыбы в реке полно. А на болото если только за клюквой, да и то недалеко, по самому краешку.

— Откуда ж тогда в деревне знают про рыб?

Явно все оттуда же, из местного фольклора! Если есть сказка про рыбу-кит, отчего ж не быть про рыбу-змею?

— По костям, — сказал Серафим. — По костям и черепам.

По черепам… Один такой Стеша совсем недавно видела висящим на входной двери. И это был в самом деле очень большой череп! Тогда ей подумалось, что змеиный. Почему подумалось? Наверное, из-за зубов. А если на самом деле рыбий? Много она видела в своей жизни рыбьих черепов? Может так статься, что в этих местах давным-давно обитали какие-то древние рыбы? Находят же до сих пор скелеты динозавров! Или мамонтов! А на торфяниках и условия подходящие! Высокая кислотность, недостаток кислорода — идеальная среда для мумификации и консервации.

— И по рассказам. Дед Тихон одну такую видел собственным глазом.

— Глазом? — усмехнулась Стеша.

— Глаз у него только один, второй еще в детстве выбили камнем, — терпеливо пояснил Серафим. — Но тот, что остался, видит очень хорошо! Дед Тихон лучший на всю округу охотник.

— И он собственным глазом видел рыбу на болоте?

— Видел. — Серафим кивнул. — Рассказывал, что погнался за подраненным секачом и в азарте не заметил, как оказался на болоте.

— Болото — это же топь, да? Как там передвигаться? Где там вообще открытая вода?

— Как это где вода?! Это же болото! Там кругом вода. А под водой остров и рыбы. — Серафим говорил так уверенно и так увлеченно, что спорить с ним не было смысла. — А окна болотные, Стэфа? — Он всмотрелся в Стешино лицо, а потом кивнул, сказал уже спокойно: — Ты ж не была на болоте.

Она была. Вот только не летом, а зимой. И не видела она никакой большой воды из-за льда и снега. Только чувствовала.

— Баба Марфа меня на болото не пускает, — сказала Стеша с усмешкой.

— Правильно. Не надо тебе туда. Рано еще.

— Для чего рано?

— А может, и вовсе обойдется. — Серафим разговаривал сам с собой, на Стешу даже не смотрел. Она все никак не могла привыкнуть к этой его манере общения. — А рыбу дед Тихон тогда видел, вот как я сейчас тебя.

— И что это была за рыба? — спросила Стеша, уже окончательно смирившись с тем, что Серафим говорит только то, что сам считает нужным сказать.

— Большая. Очень большая! — Серафим снова развел в стороны руки. — Она утащила под воду секача. Деду Тихону, считай, повезло, что секач был к ней ближе, чем он. А то ведь кто знает, чем бы все закончилось!

Стеша вспомнила, как выглядит дикий кабан: видела чучело в краеведческом музее пару лет назад. Секач показался ей огромным, а экскурсовод тогда сказал, что это далеко не самый крупный представитель вида. И вот какая-то рыба сумела утащить этакую громину под воду!

— Дед Тихон тогда от страха на дерево залез. Всю ночь, говорит, на нем просидел. Боялся, что секача рыбе мало покажется.

— Это не рыба получается, а какой-то аллигатор, — сказала Стеша.

— Кто? — Серафим посмотрел на нее своим по-детски ясным взглядом.

— Крокодил такой огромный. Живет в болотах Северной Америки.

— Это не крокодил. — Серафим мотнул головой. — Дед Тихон лап никаких не видел.

— А что видел?

— Глаза, говорит, видел. Желтые. И тело такое длинное-длинное.

Глаза желтые, тело длинное. Даже если предположить, что в болоте живет какое-то древнее существо, то по описанию это не рыба, а змея.

— Вокруг секача она всем телом обвилась и потянула под воду. А секач крепкий был, матерый! Он рыбу перед смертью клыком в бок пырнул. Дед Тихон видел кровь. Он еще надеялся, что рыба подохнет и всплывет. Очень хотел на нее вблизи посмотреть. Но никто не всплыл: ни секач, ни рыба. Болото свое никогда не отдает.

— А остров? — спросила Стеша. — Ты говорил, как рыба появляется, так и остров следом.

— Он и появился. — Серафим кивнул. — Аккурат на третий день после того, как дед Тихон вернулся с болота. Два дня дед пил и всем про рыбу рассказывал. Он рассказывал, а я слушал да прикидывал, где могу ту рыбу повстречать. Я ж малой тогда совсем был. Малой и глупый. На третий день как раз и пошел на болото.

— Не боялся заблудиться?

— Я? — Серафим посмотрел на Стешу с удивлением. — Я болото уже тогда слышал. Ничего не понимал, но точно знал, когда оно спокойное, а когда злится. Болото не злилось, и я решил сходить поискать рыбу.

— И как? Нашел? — Стеша перешла на шепот. В наползающий с болота туман она теперь всматривалась с особым вниманием.

— Даже не знаю. — Серафим улыбнулся. — След от нее видел.

— На земле?

— Почему же на земле? На воде! Она под водой плыла, а сверху только тень ее и волны. Она в самом деле большая. Очень большая и очень длинная. Я, как дед Тихон, на дерево залез и сверху смотрел. Сверху ж всегда лучше видно. Сидел на дереве, наверное, полдня, задремал даже. А потом дерево мое словно бы покачнулось.

— Как покачнулось? Ветром?

— Нет на болоте ветра, — сказал Серафим назидательным тоном. — Дерево качнулось, как будто в него кто-то врезался внизу.

— В ствол?

— Ниже. Как будто его не над землей, а под ней кто-то качнул. Так качнул, что наклонил над водой. Я тогда еще подумал: это чтобы мне было лучше смотреть.

Представить такое у Стеши никак не получалось. Поэтому уточнять, как и кто мог качнуть дерево под землей, она не стала.

— А потом мое дерево поплыло. И я вместе с ним, — продолжил Серафим с улыбкой. — Не смотри на меня так, Стэфа! — Он хитро улыбнулся. — Я с ума не сошел. Ты думаешь, как это дерево оторвалось и поплыло? Да?

Стеша неопределенно пожала плечами. Сначала болотная рыба, теперь вот плавучее дерево.

— Так оно поплыло не само собой, а вместе с землей. Оторвалось и поплыло.

— Дерево с куском суши?

— Да. У нас тут такое бывает. Особенно когда вода высокая. Плавучие острова. Трава, кусты, деревья — все вместе плывет себе по течению.

— По какому течению? В болотах нет течений.

— В нашем есть. Если мне не веришь, у тетушки спроси. Три года назад летом один такой плавучий остров как раз к вашему берегу прибило. До осени он тут простоял, а потом уплыл восвояси.

Восвояси… Стеша живо представила, как из тумана выплывает сначала остров, а следом огромная то ли рыба, то ли змея, и поежилась.

— Холодно? — спросил Серафим участливо.

— Зябко.

— На болоте всегда зябко, даже в самое жаркое лето. Я тогда тоже замерз на своем дереве. А как увидел рыбу, так меня сразу в жар бросило. Она кружила вокруг острова, близко не подплывала, на поверхность не всплывала. Но след ее я на воде видел. Как от подлодки след. Только откуда же в нашем болоте взяться подлодке, правда?! — Серафим усмехнулся.

Это уж точно! Подлодке тут взяться неоткуда, а вот реликтовой чудо-рыбе — очень даже.

— А потом рыба уплыла, а вода вокруг забурлила.

— Как забурлила? — Что ни говори, а рассказывать сказки Серафим умел. — Газы болотные стали подниматься со дна? — Стеша все еще пыталась найти хоть какое-то научное объяснение необъяснимому.

— Забурлила, как в котелке, когда уха варится, — объяснил Серафим. — Волна пошла. Мое дерево закачалось так сильно, что я с него слез, чтобы не свалиться. А потом появился он. — Серафим сделал паузу, не драматическую, а задумчивую, словно вспоминал, как все происходило. — Сначала из воды появились верхушки деревьев. Елки там были, дубы и осины. И деревья были прямо такие крепкие, не такие, какие обычно на болоте растут. И вода с них стекала вниз, на землю, на огромные черные валуны. Они черные были, потому что мокрые. А потом, как высохли, стали зелеными с серебряной искрой. Солнца на болоте не бывает никогда. Но те камни все равно светились.

— Он был большой? — неожиданно для самой себя спросила Стеша. Не то, чтобы она поверила во все эти россказни, но слушать Серафима было очень интересно. — Этот остров.

— В тумане было не разглядеть, но мне показалось, что очень большой, намного больше моего. Мой к нему как раз и причалил, как лодочка к кораблю. Стукнулся о каменный берег и перестал качаться.

— А ты? — Стеша посмотрела на него одновременно требовательно и вопросительно. — Ты сошел на этот берег?

— Сошел. — Серафим кивнул. — Только тетушка говорит, что зря.

— Почему?

— Потому что это был не простой остров. Это была Марь.

Марь? В слове этом Стеше чудилось что-то одновременно загадочное и поэтичное. Загадочного было чуть больше.

— А Марь — это плохо?

— Марь — это не для людей.

— И что случилось?

Ответить Серафим не успел.

— Стэфа! — Резкий голос бабы Марфы в клочья разорвал очарование момента. Даже туман испуганно припал к воде и, кажется, зашипел.

— Да, бабушка?

Стеша обернулась. Ей казалось, что баба Марфа стоит прямо у нее за спиной. Но старуха стояла далеко: метрах в ста от берега. Как такое вообще возможно? Что это за акустический феномен такой? Может быть, из-за тумана?

— В дом иди. — Сейчас голос бабы Марфы доносился издалека. Как Стеша могла вообще подумать, что она рядом? — И ты, Серафим, ступай домой! Скоро стемнеет!

— Я темноты не боюсь, — сказал Серафим и помахал бабе Марфе рукой. — Я вообще ничего не боюсь, Стэфа.

— Это хорошо, — зачем-то похвалила она его.

— А ты бойся. — Ясные глаза на иконописном лице Серафима вдруг налились темнотой. Вместо небесной голубизны в них теперь клубилось марево. То самое марево, которое встретило его в далеком детстве. Голос его тоже изменился, сделался по-стариковски глухим, в нем слышался треск горящих веток.

— Чего мне бояться? — спросила Стеша шепотом и отступила на шаг.

— Мари, — сказал Серафим и улыбнулся. На мгновение, на сотые доли секунды Стеше показалось, что перед ней не человек, а принявший человеческий облик болотный туман, что из темных провалов глазниц на нее смотрит древняя рыба. Смотрит, изучает, оценивает.

— А я темноты вообще не боюсь! — Древняя рыба ушла в черные глубины, возвращая на поверхность деревенского дурачка Серафима, возвращая ему голос и синеву глаз.

Стеша покачнулась, словно кто-то невидимый ткнул ее в грудь и вышиб из легких сырой болотный воздух. Она сложилась пополам и закашлялась. Серафим заботливо похлопал ее ладонью по спине. И с каждым таким ударом из груди ее выплескивалась горькая болотная вода. А потом на Стешу навалилась тьма и потащила на глубину, туда, где ее поджидала древняя рыба.

<emphasis>Глава 7</emphasis>

Стэф приехал минута в минуту, но Apec уже поджидал его, сидя на лавке перед своим подъездом. Армейский рюкзак с самым необходимым стоял тут же, у его ног. Сказать по правде, он до последнего считал, что Стэф передумает. Какой интерес переться к черту на рога из-за обыкновенной, пусть и хорошо сохранившейся армейской фляги? Что он рассчитывает найти на том богом проклятом болоте? Что это вообще за блажь такая? Но за блажь Аресу хорошо заплатили, а вести раскопки было куда интереснее, чем рыть могилы. Apec искренне надеялся, что Стэф в курсе «законности» этой деятельности.

— Доброе утро! — Стэф высунулся из кабины своего Крузака, призывно махнул рукой.

Apec с ленцой потянулся, подхватил с земли рюкзак и забрался на пассажирское сидение.

— Куда едем? — спросил Стэф таким тоном, словно ему было абсолютно все равно, куда ехать. А может быть, и в самом деле все равно?

Apec продиктовал название пункта назначения. Стэф молча вбил его в навигатор и дождался загрузки маршрута. Ехать получалось ни далеко, ни близко — чуть меньше тысячи километров. Если не тупить и не тратить время на пустяки, к вечеру будут на месте. Стэф производил впечатление мужика неспешного и основательного, а вот его Крузак выглядел так, словно прошел огонь и воду. Вид Крузака внушал Аресу некоторый оптимизм. Если бы ему позволили, он бы с радостью сел за руль. Да кто ж доверит чужаку своего железного коня? Сам Apec ни за что не доверил бы.

Стартанули мягко, но резво. По узким улочками спального района, между кое-где и кое-как припаркованными машинам Стэф маневрировал поразительно ловко. Иногда Аресу казалось, что дело закончится снесенным зеркалом заднего вида или поцарапанным крылом, но обошлось. А на трассе стало совсем хорошо. Стэф вел уверенно и выглядел так, словно полжизни провел за рулем. А еще он молчал. Час молчал, два молчал, три молчал. Apec не выдержал на четвертом часу. К этому времени он успел подремать, просмотреть новости и свежие сообщения на форуме копателей. Именно для форума он и придумал свой никнейм. Впрочем, не то чтобы придумал — взял в долг у бога войны. А имечко возьми и приживись. Apec привык к нему, как к родному, и возвращать не собирался. Псевдонимы в их деле отвечали не столько за понты, сколько за безопасную коммуникацию. Жаль только, что почти никто из его визави не знал значения этого имени.

— И что, даже не спросишь, как там? — сказал Apec, зевая и почесывая пузо.

— Где там?

Стэф скосил на него взгляд. Наверное, по случаю дальней дороги его волосы были убраны в хвост. Наверное, он даже мог бы сойти за байкера с этими своими волосами, горой мышц и невозмутимостью. Все портила бородень! Лохматая, неопрятная, как у крепостного мужика!

— Там, это на месте! — Apec вытащил из рюкзака бутылку минералки, сделал большой глоток, протянул Стэфу. Тот отрицательно мотнул головой. То ли пить не хотел, то ли брезговал. — Ты даже не поинтересовался, куда мы едем. Вчера я подумал, что эта рассеянность по пьяни, а сегодня вот начал сомневаться.

— Сколько мы там выпили? — отозвался Стэф.

Выглядел он в самом деле огурцом. Перегаром в салоне Крузака не пахло. Пахло, наоборот, чем-то вкусным и благородным.

— Так почему не уточнил маршрут? — не отставал Apec. — А вдруг я сказал бы, что ехать нужно за Урал?

— Так и поехали бы за Урал.

Стэф пожал плечами. В жесте этом была такая привычная небрежность, что Аресу снова стало завидно. Он поймал себя на мысли, что больно уж часто завидует Стэфу. А чему там завидовать? Бороде лопатой? Баблу? Баблу, пожалуй, можно было бы и позавидовать. Интересно, чем Стэф занимается в свободное от походов по аукционам время?

— И сейчас неинтересно? — спросил Apec.

— Интересно.

— Так почему не спрашиваешь?

— Так скоро сам все увижу.

— Ну, ты даешь! — Apec откинулся на спинку сидения. — Едешь с незнакомым мужиком хрен знает куда, хрен знает зачем и не задаешь вопросов!

— Почему с незнакомым? — Стэф приподнял бровь. — Я навел справки. Я знаю, с кем еду, и знаю, ради чего.

Значит, навел справки. Не помог, выходит, псевдоним. Кому нужно, тот найдет. А Стэф ведь и нашел! Глупо было думать, что в «Тоске» они встретились случайно. Пробили его! Как малого ребенка вычислили! А чего не вычислить, если он сам сунул Стэфу визитку со своим номером телефона?

— А вот я никак не могу понять, ради чего. — Apec покачал головой. — Я тебе честно говорю, нет в той глуши ничего интересного! Все интересное уже давным-давно выкопали. Фляжку ту я вообще чудом нашел. До сих пор удивляюсь.

— Чудом — это как? — спросил Стэф. В голосе его впервые за все время послышался интерес.

— Чудом — это прямо под ногами. Шел-шел и нашел! Лежала себе на бережке, наполовину в песочке, наполовину в водичке. Представляешь? Я ее не откапывал, она ко мне сама в руки приплыла!

— Чудом… — рассеянно повторил Стэф, а потом вдруг спросил: — Ты есть хочешь?

— Хочу, — признался Apec.

— Тут поблизости есть неплохое придорожное кафе. Предлагаю перекусить.

Кафе и в самом деле оказалось неплохое, хоть и придорожное. Apec наелся от пуза, а потом еще и влил в себя две большие чашки капучино из автомата. Стэфу сварили настоящий черный кофе. Оказывается, так можно было. Но завидовать Apec не стал. Сытость располагала к благости.

В следующий раз Стэф заговорил, когда до места оставалось всего пару часов езды.

— Где ты там жил? — спросил он.

— Я? — Apec посмотрел на него с изумлением. — В палатке.

— Я в палатке не хочу. — Стэф потеребил свою бородень, а потом велел: — А глянь-ка, нет ли поблизости каких-нибудь кемпингов или сдающихся внаем домов.

— Насчет кемпингов я сильно сомневаюсь. — Apec уткнулся в свой смартфон. — Уж больно места дикие. Хотя с нынешней модой на все экологичное…

Интернет он промониторил минут за пять. По всему выходило, что ночевать им придется если не в палатке, то в Крузаке. По крайней мере, этой ночью.

— Есть поблизости какая-то усадьба, — сказал он. — Прямо на берегу реки.

— Хорошо, — пробормотал Стэф.

— Но она еще не работает. В смысле, находится на реконструкции и когда откроется — неизвестно. А больше ничего подходящего. Может, в городе гостиницу поискать? От города до деревни километров двадцать. Переночуем, а утром можем у местных поспрашивать насчет жилья.

— Ищи в городе. — Стэф кивнул. — Завтра определимся с постоянным жильем.

— В каком смысле постоянным? — удивился Apec. — Мы в эту глухомань надолго?

— Как пойдет. — Стэф пожал плечами, а потом усмехнулся и добавил: — Не переживай, к началу семестра управимся.

Apec посмотрел на него с легким раздражением, сказал:

— А я смотрю, ты глубоко копнул.

— Я нормально копнул. Ровно на ту глубину, которая меня интересовала.

— То есть родословную мою ты не запрашивал?

— Не было такой надобности. — Стэф оторвался от дороги, посмотрел на Ареса: — Ты не передумал?

— Я не передумал. — Apec провел ладонью по наголо выбритой голове. — Я просто никак не возьму в толк, зачем тебе все это.

— Я пока тоже, — сказал Стэф и уставился на дорогу.

В город они въехали с первыми закатными лучами. Впрочем, назвать его городом можно было с очень большой натяжкой. Ни одного здания выше пяти этажей Apec не увидел. Да и те были в основном в центре. Сам центр с несколькими выстроившимися буквой «П» административными зданиями, супермаркетом, гостиницей и рестораном окружали одноэтажные дома разной степени привлекательности и обустроенности. Но в целом выглядело все пасторально и благолепно. Хоть прямо сейчас на фото в туристический буклет!

Стэф остановил Крузак на пустой автостоянке перед гостиницей с претенциозным названием «Парадиз». Название это приветственно мерцало ядовито-розовым неоновым светом. С гостиницей соседствовал одноименный ресторан с такой же вульгарной вывеской.

— Ничего, — сказал Стэф, то ли утешая себя, то ли подбадривая, — зато за едой далеко ходить не придется.

— Ага, — поддакнул Apec, — отведал местных разносолов — и в рай!

В животе у него тут же громко заурчало. Стэф усмехнулся и первым направился к входу в гостиницу. Вход охраняли два позолоченных льва, таких же претенциозно-вульгарных, как и вывеска. В самой гостинице неожиданно оказалось вполне уютно. Конечно, если закрыть глаза на обилие позолоты и прочих вензелей.

— Хозяин, похоже, тяготеет к прекрасному, — сказал Apec, осматривая гостиничный холл и стоящую за стойкой фигуристую барышню. Барышня приветливо улыбнулась, но не ему, а Стэфу. Наверное, каким-то шестым чувством определила, кто в их тандеме главный. Или ей нравились косматые и бородатые мужики типажа Ильи Муромца.

Их заселили в соседние номера. Номера были из разряда «бедненько, но чистенько». Apec предположил, что все хозяйское бабло ушло на «вензеля» и позолоту в холле. В ресторане тоже было дорого-богато. А еще подозрительно тихо. За столиками сидело всего несколько посетителей. Музыки не было вообще никакой: ни живой, ни мертвой. И к лучшему: Аресу сейчас хотелось просто пожрать и поспать.

Пожрать получилось. Кухня в «Парадизе» оказалась весьма приличной, а цены гуманными. Они со Стэфом даже выпили по паре рюмашек коньяка. Коньяк, к слову, оказался дороже самого ужина. Apec очень надеялся, что за такие деньги им не налили какой-нибудь паленой дряни.

А вот лечь спать сразу после ужина не вышло. Тихий городишко на поверку оказался не таким уж и тихим. В тихом городишке обижали бабушек божьих одуванчиков!

Старушка в платочке, вязаной кофте, юбке до пят и с клюкой под мышкой довольно резво пересекала граничащую с рестораном площадь. Apec не знал, что удивило его больше: эта резвость или тот факт, что старушка шляется по городу в полуночный час, вместо того чтобы вязать внукам носочки. Удивление довольно скоро перешло в беспокойство.

Бабулечка уже была на самой границе освещенной фонарями площади, когда из темноты ей наперерез вышли четверо. По виду местные гопники, малолетнее шакалье, промышляющее под покровом ночи. И вся эта свора с четырех сторон окружила старушку. Apec и Стэф стояли на крыльце ресторана на противоположной стороне площади, но пьяный гогот шакалят разносился в ночной тишине на сотни метров. Старушка испуганно замерла. Apec вздохнул. Он был сыт, благостен и из-за выпитого коньяка малость тяжел на подъем.

— Я, наверное, схожу, гляну, что там и как, — сказал он без особого энтузиазма. — Не люблю, понимаешь, когда хулиганы бабушек обижают.

— Справишься? — спросил Стэф, разглядывая шакалят.

Apec кивнул.

— Как-нибудь разберусь.

— Ну, иди, — разрешил Стэф. — А я пока тут постою, понаблюдаю за переговорами. Если что, зови.

Apec фыркнул и спрыгнул с крыльца. Шакалята пока бабулечку не обижали, просто кружили вокруг нее голодной глумящейся сворой, но когда Apec был уже на середине пути, перешли от слов к делу. Один из шакалят дернул старушку за рукав кофты с такой силой, что та едва не свалилась на землю. Может, и свалилась бы, если бы второй шакаленок не обхватил ее сзади. Да не просто обхватил: с глумливым смехом оторвал от земли. Apec отчетливо видел болтающиеся в воздухе тяжелые боты. Бедная-бедная старушка!

— Эй, дебил! — рявкнул Apec. — А ну поставь бабушку на место!

Дебил обернулся. Вслед за ним отвлеклись от своего черного дела остальные.

— Ты чё вякнул?! — спросил дебил и осклабился.

— Я сказал, старость нужно уважать.

А бабулечка оказалась не промах! А бабулечка оказалась шаолиньским монахом! А бабулечка, воспользовавшись замешательством, вызванным эффектным появлением Ареса, пнула одного дебила каблуком в ногу, а второго клюкой в живот. Apec восторженно присвистнул и ломанулся в бой, спасать шаолиньскую бабушку от хулиганов. Или хулиганов от шаолиньской бабушки.

Бой закончился до скучного быстро. Не то чтобы Apec был таким уж крутым бойцом, но детство и отрочество его прошло на улицах далеко не самого спокойного района. А когда не на улицах, тогда в тренажёрках. Потому как мальчику из приличной семьи, который с детства был крепок духом, но слаб телом, нужно было учиться за себя постоять. Apec научился: подтянул крепость тела до крепости духа. А шакалята были всего лишь местной шпаной. Задиристой, безмозглой и нетренированной. Шакалят он раскидал быстро. Да и бабулечка не стояла на месте, помогала, чем могла. Первые пару минут.

В бою бабулечке, похоже, досталось: она вдруг ойкнула, чертыхнулась, схватилась за нос и выбыла из игры. До неё явно дотянулся один из шакалят. И пока Apec продолжал махать кулаками, а иногда ногами, она ретировалась с поля боя и аккуратненько уселась прямо на землю.

Apec отомстил за страдания старушки, отправив в нокаут ее малолетнего обидчика. Обидчика, матерясь и грозясь страшными карами, утащили с поля боя его подельники. Apec перевел дух и осмотрелся. Стэф по-прежнему стоял на крылечке в расслабленной позе праздного наблюдателя. Заметив, что Apec смотрит в его сторону, он приветственно махнул рукой. Apec махнул в ответ, подобрал валяющуюся на земле клюку — шаолиньское оружие. Теперь ему предстояло самое сложное: раз уж он спас прекрасную бабку из лап злодеев, надо эту бабку хотя бы через дорогу перевести. Так сказать, по заветам пионерии.

— Бабушка… — Он обернулся. Старушки на месте не было. Старушка резво ковыляла прочь с поля боя.

Ему бы обрадоваться, что не нужно никого через дорогу переводить, но, наверное, еще не выветрился хмель из головы, а адреналин из крови.

— Бабушка, вы палочку свою забыли! — Заорал Apec и бросился вдогонку за спасаемой, но не желающей быть облагодетельствованной по полной программе старушкой.

— Себе оставь, внучок! — прогундела старушка, не оборачиваясь.

— Так мне такое еще рановато! Да постойте вы!

Бабулька была настолько резва и деловита, что Аресу пришлось перейти на бег, чтобы ее догнать.

— Да что ж такое-то?! — Он со всем возможным уважением положил ладонь на костлявое бабкино плечо. — Да заберите вы свою клюку! Мне чужого не нужно!

А плечо оказалось не таким уж и костлявым. Вполне себе упругим оказалось плечо. Apec осторожненько потянул его на себя, поворачивая бабку вокруг оси.

Бабка развернулась неожиданно резко. Как он мог забыть про шаолиньское проворство?

— Ну, давай свою палку, внучок! — прошипела она неласково. — Да вали уже с богом!

А вот к такому хамству жизнь Ареса не готовила! Ни к хамству, ни к тому, что бабка неожиданно заговорит молодым и злым голосом, ни к тому, что бабка окажется совсем даже не бабкой.

— Ого, — сказал Apec растерянно и, наверное, от растерянности сжал плечо еще сильнее.

— Решил бабушке руку сломать, внучок?! — Она дернулась, но Apec держал крепко.

— Решил на бабушку поближе посмотреть. Надо же знать, кого спас из злодейских лап.

— Мог и не спасать! Бабка бы и сама неплохо справилась!

Она дергалась и брыкалась. Пришлось схватить ее за плечи обеими руками и держать вот так, на вытянутых руках, чтобы часом не лягнула или не куснула.

Все-таки с лицом ее было что-то не так. И дело даже не в распухшем носу и не в потеках крови на подбородке, а в самом лице. Оно было старушечьим, но не старым. На Ареса гневно зыркали голубые глазищи в обрамлении густых ресниц. Бывают у бабулек такие ресницы? Да и вертлявость у нее какая-то повышенная.

— А ты точно бабка? — спросил Apec вкрадчиво. От пережитого шока он как-то неожиданно для самого себя перешел на «ты».

— А ты точно спаситель? — спросила она и попыталась пнуть его ногой в колено. — Что ж ты, спаситель, даму за шкирки таскаешь?

— А и то верно! — Аресу вдруг стало так обидно, что аж челюсти от злости свело. — И чего это я?

Он разжал пальцы так быстро и так неожиданно, что «бабулька» не удержалась на ногах и с воплем плюхнулась на задницу.

— Дебил! — сказала она в сердцах, встала сначала на четвереньки и только после этого вертикализировалась.

— Ага, это вместо спасибо.

— Дебил с гипертрофированным чувством собственной значимости!

Бабка вдруг задрала подол юбки. Сделала она это с такой коварной стремительностью, что Apec не успел ни отвернуться, ни зажмуриться. Но ничего страшного не случилось. Никаких панталон с начесом и прочих непотребств под юбкой не обнаружилось. Под юбкой обнаружились драные джинсы. А псевдобабка обмотала подол юбки вокруг талии и попятилась.

— Провожать меня не надо, внучок! — Сказала она и шмыгнула распухшим носом.

— Чур меня! — сказал Apec и перекрестился. — Ступай с богом, чудовище!

Чудовище возмущенно фыркнуло и исчезло в темноте. А через пару мгновений тишину нарушил рев мотоцикла. Голос у него был такой же раздраженный, как и у его придурочной хозяйки.

Стэф дожидался Ареса, развалившись на лавочке перед входом в «Парадиз», который кабак, а не гостиница.

— Догнал? — спросил участливо.

— Догнал! — Apec сел рядом, вытащил из кармана джинсовки сигареты, закурил. — Вот, даже клюку на память подарила!

Он положил клюку на колени, повертел и так и этак. Клюка, кстати, была непростая. Не из тех, что можно купить в магазинах медтехники или в интернете. Клюка была деревянная, с круглым стальным набалдашником. Таким не то что от хулиганов можно отбиться, таким и черепушку в случае чего можно проломить.

— Можно? — Стэф потянулся к клюке.

— Да пожалуйста! — Apec сделал глубокую затяжку.

— Интересная вещица. — Глаза Стэфа загорелись. Примерно такое же выражение было на его лице, когда он купил на аукционе фляжку. — Лет сто ей, не меньше. — Он перевел взгляд на Ареса, сказал: — Очень хороший подарок! Твоя старушка знает толк в старине. Уж прости за тавтологию.

— Сколько? — спросил Apec деловито. — Сколько можно за нее выручить?

— Я готов купить ее за пять сотен, — сказал Стэф просто.

— Рублей?

— Долларов.

— Ты прихватил с собой печатный станок?

— Я прихватил с собой доллары. Ну так что, по рукам?

— По рукам! — Apec пожал крепкую ладонь Стэфа, а потом в сердцах сказал: — А старушка моя просто идиотка.

<emphasis>Глава 8</emphasis>

Стеша пришла в себя быстро, словно и не случилось с ней ничего странного, не примерещилось ничего на дне ясных глаз Серафима.

— Голодная ты, Стэфа, — сказал ей тогда Серафим, помогая подняться на ноги. — Голодная и худющая! — Он с неодобрением осмотрел ее с головы до ног, а Стеше вдруг как-то сразу стало легче. Голодный обморок — это прекрасное объяснение случившемуся! От гипогликемии и не такое может случиться. Считай, еще легко отделалась!

Баба Марфа вообще ничего не сказала. Она молча стояла на крыльце, дожидаясь, пока Серафим поможет Стеше дойти до дома, а потом так же молча ушла внутрь. Стеша еще несколько минут постояла с Серафимом, подышала сырым болотным воздухом, а потом сказала:

— Ну, я, наверное, пойду.

Серафим ничего не ответил, лишь молча кивнул и пошагал прочь. А дома Стешу уже ждала запеченная картошка и горький отвар. Ни про свой разговор с Серафимом, ни про свое видение Стеша решила не рассказывать. По мрачному лицу бабы Марфы было ясно, что ей неинтересно.

— Весна пришла, — сказала она в ответ на Стешино «спасибо, бабушка» и почему-то тяжело вздохнула.

А вслед за весной в деревню пришли немцы. Пока еще только в деревню. Соваться на болото они не решались. Но страшные слухи об их зверствах доползали вместе с гулкими пулеметными очередями и запахом гари, который приносил на своих влажных крыльях ветер.

В деревне Стеша была как раз перед приходом немцев. Ходила туда по поручению бабы Марфы, чтобы передать узелок с травами тамошнему фельдшеру Петру Герасимовичу. Фельдшер был старый и хромой, от него за версту несло махоркой и перегаром, но местные его уважали. А он, стало быть, уважал бабу Марфу, коль уж не гнушался ее травами.

— А где сейчас другие лекарства найти? У тебя есть? — Это был ответ бабы Марфы на невысказанный вопрос Стеши. — Или чем ты предлагаешь людей лечить?

Стеша тогда не нашлась с ответом, но к травкам присмотрелась очень внимательно, а потом еще у фельдшера Герасимовича уточнила, какая трава от чего помогает. Герасимович был с похмелья, и Стешины расспросы ему не понравились, но отказывать ей в такой малости он не стал, все подробно разъяснил. Он разговаривал с ней как с маленькой. Словно она не закончила три курса мединститута, словно она ему неровня. Стеша сначала хотела обидеться, а потом передумала. Кто она такая, чтобы учить жизни человека, у которого уже большая часть этой самой жизни позади? В обмен на травы Герасимович дал ей корзинку с «гостинцем». «Гостинец» по нынешним временам был царский: десяток яиц, холщовый мешок с мукой, шмат сала и завернутая в пожелтевшую газету вяленая рыба. Ни одна болотная трава столько не стоила.

— Чем богаты, — сказал тогда Герасимович, закуривая вонючую самокрутку. — Люди несут, а мне одному много ли нужно? Ты иди, девонька, пока не стемнело. Ступай уже!

Все они здесь, в этой глуши, боялись темноты. Стеша помнила незваных ночных гостей, поэтому тоже боялась, хоть и пыталась убедить себя, что причина ее страхов лежит в иной плоскости и боится она не угарников, а топкого бездорожья.

Разговаривать про ту страшную ночь баба Марфа отказывалась. На все Стешины расспросы отвечала односложно и зло:

— Не твое дело, Стэфа! Твое дело за малой присматривать, да меня слушаться.

— И у болота ничего не брать! — злилась Стеша. — Ни грибов, ни ягод! Ничего!

— А чтоб у болота ничего не взять, на болото не нужно ходить! — Баба Марфа сарказма не понимала и не принимала.

— И если Марь увижу, сразу домой бежать! Что это за Марь такая, бабушка?

Про Марь баба Марфа тоже отказывалась разговаривать. Сказала лишь, что у Серафима язык без костей, а в голове болотный туман. Сказала, что нет никакой Мари, что все это детские сказки. Вот только лицо у нее при этом сделалось мрачное и совсем старое. Наверное, именно поэтому Стеша даже не пыталась узнать о ночном госте. Понимала, что баба Марфа все равно ничего не расскажет.

Про ночного гостя она как-то спросила у Серафима. Он как раз собирался в деревню, а Стеша вышла его проводить. Разумеется, не просто так вышла, а с намерением разговорить и узнать правду. Но тот в ответ лишь замотал головой, а спустя долгие минуты тягостного молчания сказал:

— Это не моя тайна, Стэфа.

— А чья? Бабы Марфы? Так у нее этих тайн хоть соли! У нее в кладовке череп! И еще в горшке с цветами! Зачем ей черепа?

— Для защиты. — Когда речь шла не о тайнах бабы Марфы, Серафим снова делался разговорчивым.

— От кого нам нужно защищаться? От угарников?

— Ей угарники не страшны. Не за ней они тогда приходили.

— Они за мной приходили, я знаю! А зачем? Зачем я им нужна, Серафим?

— А тебя и малую нужно защищать. — Серафим привычно уже игнорировал ее вопросы. — Особенно тебя.

— От кого? От кого и почему меня нужно защищать?

— У бабы Марфы защитник есть. — Серафим улыбнулся. — Она не говорит, но я знаю. Мне болото нашептывает.

— И кто это? — Как бы Стеша не злилась, а про защитника ей было интересно. Может, и у них с Катюшей тоже есть защитник?

— Болотная рыба. Или змея. — Продолжая улыбаться, Серафим как-то неопределенно развел руками. — Она почти всегда под водой, поэтому мне кажется, что все-таки рыба. Но на змею она тоже похожа. И на землю может выползать. Тот череп, про который ты говоришь, на земле нашли, а не в воде.

— Я с ума с тобой сойду, Серафим! А Карл Линней с Чарльзом Дарвином в своих гробах перевернутся от твоей классификации видов!

— Не понимаю, о чем ты, Стэфа. — Он покачал головой.

— Я про то, что животное не может быть одновременно и рыбой, и змеей!

— Наверное. — Серафим пожал плечами, а потом добавил: — Может, она в воде рыба, а на суше змея?

— А кабанов жрет, как крокодил, — пробормотала Стеша так тихо, что Серафим ее не расслышал.

— Я для тебя все-таки змейку вырежу, — сказал он задумчиво. — Вдруг ей все равно, кого защищать? Увидит, что у тебя есть оберег, что ты не чужая, и защитит. Только ты, Стэфа, бабе Марфе не говори и не показывай. Ей это не понравится. Она до сих пор злится, что ты приехала.

— Она всегда злится, — буркнула Стеша.

— Она потому злится, — сказал Серафим и погладил Стешу по голове, — что боится за вас. За тебя боится.

— А чего за меня бояться? — Прикосновения Серафима были ласковыми, но почему-то вызывали оторопь. Стеше захотелось стряхнуть его руку, но она не стала, побоялась обидеть.

— Сначала за Наталью, маму твою, боялась. А теперь вот за тебя. Только ты ей не говори.

— Она всегда злится, — повторила Стеша с досадой. — С первого дня. С самого нашего приезда. Она не любит нас, Серафим. Не любит и никогда не полюбит. А остальное — все эти разговоры про болото, рыб и змей — лишь глупые отговорки. Она просто хочет, чтобы мы уехали, но почему-то не может прогнать. А мы бы уехали! Я бы хоть завтра на фронт, в медсанбат! Но Катюшу куда? Она не хочет оставлять Катюшу у себя. Сказала: с собой забирай! Куда забирать? На фронт?!

— Малой на болоте лучше будет, безопаснее, — сказал Серафим.

— На болоте? Мне, значит, опасно, а Катюше безопасно, да?

— Да. — Привычным жестом Серафим сунул ладони под мышки. — Пока ты жива, малой на болоте ничего не угрожает. Ты первая, Стэфа.

— В каком списке я первая?

— Ты веришь в судьбу? — спросил он.

— Нет!

— У каждого своя судьба. Вот я, к примеру, многое могу. Обереги умею вырезать. Хочешь из дерева, хочешь из костей. Даже из рогов могу. Меня никто не учил, я просто умею. И болото слышу. Не все понимаю, но даже на расстоянии знаю, когда оно злится, и чувствую, сытое оно или голодное. Вот такая у меня судьба. Она вырезана на дереве или на кости. А может, выцарапана на рогах. А у тебя судьба другая, но и она еще не определена. Я выбирать не мог. А ты можешь. Хочешь — ее огнем выжгут, а хочешь — напишут водой. У тебя есть выбор.

— А если я не хочу выбирать? — спросила Стеша, вглядываясь в стремительно темнеющие глаза Серафима. — Если я не верю в такое?

— Можно и не выбирать. — На дне Серафимовых глаз всплеснула хвостом древняя рыба. — Только тогда придется платить.

— Чем?

— А всегда по-разному. Можно своей жизнью, можно жизнями тех, кого любишь. Но платить все равно придется. Такая судьба.

Древняя рыба снова всплеснула хвостом. Стеша испуганно отшатнулась и закричала. Вместе с криком из ее груди вырвались едкие клубы дыма. А потом на Стешин лоб легла холодная ладонь, а сердитый голос проворчал:

— Сколько тебе раз повторять, чтобы не рассказывал ей ничего! Не нужно ей это знать! Не готова она! И не будет готова никогда!

— Так не говорил я ничего, тетушка! Ни тогда, ни теперь! Ничего из того, что ты запретила, не рассказывал.

— Не рассказывал, говоришь? А чего ж она тогда в лихоманке бьется? Тот раз чуть не захлебнулась, а теперь от нее дымом несет!

— Я же только про рыбу, тетушка. Про рыбу все в деревне знают. Что ж в этом плохого? Она про черепа спрашивала. Ты ей не ответила, так она ко мне с вопросами пришла.

— Я запретила! Не должна она ничего знать ни про рыбу, ни про угарников, ни про… Марь. Что ты рассказал ей про Марь, Серафим?

Стеше нужно было затаиться, дослушать до конца этот странный разговор, но она не выдержала, закашлялась, застонала, попыталась сесть. Все ее тело горело огнем. Каждая косточка, каждая мышца потрескивала от жара и напряжения.

— Лежи, девка! — Кто-то неласково толкнул ее в грудь, опрокинул обратно на спину. — А ты чего застыл? Отвар принеси!

— В тот раз ей так плохо не было. С водой ей легче, чем с огнем, да?

— Вон пошел!

— А змейку я ей все равно вырежу! Хоть ругайся, хоть гони меня! Всем нужны обереги, а ей особенно! Видишь, какая она? Ты же видишь?!

— Серафим, в последний раз тебя прошу! — Голос бабы Марфы сделался похожим на шипение. Наверное, Серафим когда-то и ей подарил резную змейку, а теперь она сама стала злой и опасной, как болотная гадюка. — Отвар принеси! И таз с холодной водой! Полотенце со стола прихвати! И за что мне все это? За какие грехи?

— Ты знаешь, за какие грехи, тетушка. За те грехи, которые ты сейчас на нее пытаешься повесить. Сама не решилась, а за нее пытаешься решить. — Серафим говорил спокойно, в тихом голосе его не было страха, лишь жалость.

— Хочешь девчонке помочь — делай, что велю. А советов от тебя мне сейчас не нужно.

Заскрипели половицы под удаляющимися шагами. На лоб снова легла шершавая неласковая ладонь.

— Я умираю, бабушка? — спросила Стеша. Страха не было. Серафим сказал, что за отказ от выбора нужно платить. Вот она и платит. Хоть и не знает, от чего отказалась.

— Дура ты, Стэфа. — Неласковая ладонь надавила на лоб. Должно было стать больно, а стало легче. — Жар у тебя. Простыла, видать, когда в деревню ходила.

— У меня дым, — прошептала Стеша. — Внутри дым… А раньше была вода…

— Дым… вода… Все у тебя есть, кроме мозгов, девочка. Серафим, где ты пропал? А ты, малая, не плачь, не плачь! Все с твоей Стешей будет хорошо. Денек-другой в кровати поваляется и снова дурить начнет.

Так оно и вышло. Стеша провалялась в бреду и лихорадке ровно два дня, а на утро третьего очнулась совершенно здоровой и зверски голодной. Вот и пригодилось сало, которое передал бабе Марфе фельдшер Герасимович. И молоко, которое принес из деревни Серафим, Стеша тоже выпила с большим удовольствием. Молоко немного пахло гарью, но, наверное, это ей только казалось. Одной рукой Стеша держала глиняную чашку, а второй обнимала Катюшу. В руках у сестрички была ее ненаглядная птичка. Стеша поймала себя на том, что никогда не рассматривала птичку вблизи, не выясняла, какого та рода-племени.

— Это голубь у тебя, Катюша? — спросила она и погладила сестру по макушке.

— Это сова, — ответила Катюша и прижала птичку к груди. — Ты не разбираешься, что ли, Стеша? Вот смотри, какие у нее большие и круглые глаза.

— Сова… Точно сова! — Чтобы не разреветься, Стеша крепко зажмурилась, а потом поцеловала Катюшу в макушку.

— А тебе дядя Серафим обещал змейку вырезать, — прошептала Катюша ей в ухо. — Чтобы ты больше никогда не болела.

— Обещал, сделал. — Серафим придвинул к кровати табурет, а потом, воровато оглянувшись на дверь, положил на раскрытую Стешину ладонь крошечную белую змейку. — Это мой тебе оберег, Стэфа.

Змейка была чудесная! От тонкости и филигранности работы у Стеши захватило дух. На свернувшемся кольцами тельце была отчетливо видна каждая чешуйка. Круглые глаза были закрыты, и казалось, что змейка спит, но вот-вот проснется.

— Спасибо, Серафим. — В этот самый момент Стеша поняла, что ни за что и никогда не расстанется со своей змейкой. И ей совершенно все равно, оберег это или просто милая безделица. Она скользнула пальцем по теплой, словно нагретой солнцем чешуе. — Из чего она?

— Из кости. Болото нашептало, где взять. Я пошел и нашел. Ты не бойся, Стэфа, это не от болота подарок, а от меня.

— Я и не боюсь.

— Ее можно повесить на веревочку. — Серафим смущенно улыбнулся. — И будет красиво. Правда?

— Правда! Будет очень красиво!

— Вот и носи ее при себе. Носи и не снимай.

— Катюша снова заговорила, — прошептала Стеша на ухо Серафиму. — Это она благодаря тебе, да?

— Это она благодаря птичке. — Серафим одной рукой погладил по голове Стешу, а другой Катюшу.

Серафим ушел в сумерках, а на рассвете следующего дня в дверь их дома постучали…

<emphasis>Глава 9</emphasis>

В дверь Ареса постучали на рассвете. На часах не было еще и пяти утра. Он разлепил глаза, мысленно проклиная здешний нетерпеливый сервис, натянул джинсы, в раздражении распахнул дверь номера, готовый устроить разнос горничной. В коридоре стоял полностью одетый, бодрый, как утренняя зорька, Стэф.

— Спишь? — спросил он удивленно.

— А что еще делать в пять утра? — Apec отступил, пропуская Стэфа в номер. — Мы ж легли только в полночь.

— Мне нужно ее найти. — Стэф оглядел номер и уселся на единственный стул.

— Кого? — спросил Apec и окончательно проснулся.

— Вчерашнюю бабку.

— Да никакая это не бабка!

— А кто?

Стэф проявлял живой интерес. A Apec от воспоминания о вчерашней встрече поморщился.

— Коза в юбке, вот кто! Голос молодой, а под юбкой джинсы. Рожей, правда, не вышла.

— А что не так с рожей? — спросил Стэф.

— А к чему этот геронтологический интерес? — вопросом на вопрос ответил Apec.

— Надо же, какой богатый у тебя словарный запас. — Стэф усмехнулся и тут же посерьезнел. — Мне нужно у этой… бабушки кое-что выяснить.

— Ну, бог в помощь! — Apec хлопнул себя по коленкам. — Она бабка резвая, пешком не ходит, предпочитает мотоцикл.

— Ты уверен?

— В том, что резвая?

— В том, что предпочитает мотоцикл.

— Ну, собственным ушам я пока доверяю.

— Тысяча, — сказал Стэф после недолгого раздумья.

— В рублях?

— В долларах.

— За что?

— За бабку.

— Тебе ее доставить живой или мертвой?

— Живой, благостной и готовой общаться.

— Ты меня балуешь, босс! — Apec ухмыльнулся, мысленно уже прикидывая, где и как станет искать шаолиньскую бабку.

— Но сначала нам нужно определиться с жильем, — продолжил Стэф. — Я тут побеседовал с милой барышней на рецепции. Она предложила весьма любопытный вариант.

— Да ты время даром не терял! — восхитился Apec.

— Ты слыхал про Змеиную заводь? — спросил Стэф.

— Я тебе больше скажу: я как раз там и нашел флягу! Там еще домик на берегу стоит. Нормальная такая изба, с виду крепкая, но, думается мне, бесхозная.

— Вот как раз про этот домик и речь. — Стэф почесал бородень. — Он не совсем бесхозный, за ним присматривают. Дядюшка нашей милой барышни поддерживает его в жилом состоянии, занимается мелким ремонтом, проветривает и протапливает.

— По собственной инициативе? — удивился Apec.

— По просьбе кого-то из наследников. У дома в Змеиной заводи есть хозяева, которые исправно платят за его содержание, но ни разу не появлялись там лично.

— И?

— И за умеренную плату смотритель готов сдать нам его в аренду. Разумеется, неофициально.

— Ну, разумеется! — Аресу стало обидно, что это не он додумался до такой прекрасной идеи, одним махом решающей их жилищный вопрос.

— Я жду тебя в ресторане. — Стэф встал, освободившийся от его веса стул облегченно скрипнул. — Позавтракаем — и в путь!

— А как же бабка?

— А бабку будешь искать в свободное от основной работы время, — сказал Стэф из коридора.

Уже выйдя на крылечко в туманную прохладу зарождающегося утра, Apec запоздало подумал, что «Парадиз», который не гостиница, а ресторан, будет закрыт в этакую рань. Он ошибся. Двери «Парадиза» были приветственно распахнуты не только для поздних, но и для ранних гостей. Стэф сидел за столиком на веранде. Перед ним стояла большая тарелка с яичницей и жареным беконом.

— Поистине райское место! — сказал Apec, усаживаясь напротив. — Перееду сюда жить!

Перед их столиком тут же нарисовалось юное и мрачно-заспанное создание в белом передничке официантки.

— Что желаете? — буркнуло создание и зевнуло.

— То же, что и он! — Apec кивнул на тарелку Стэфа. И большую чашку черного кофе, пожалуйста! — добавил он.

— Кофе только из автомата, — сообщило создание злорадно. — И вообще, мы еще три часа как закрыты!

— Закрыты? — Apec вопросительно посмотрел на Стэфа. Тот пожал плечами.

— Хозяин сказал, что для дорогих гостей заведение открыто в любое время дня и ночи.

— Вот пусть бы хозяин сам и вставал ни свет ни заря! — огрызнулось создание, а потом явно одумалось и добавило уже вполне вежливо: — Яичница с беконом будет готова через десять минут, и я попрошу, чтобы вам сварили кофе.

— Вы очень любезны. — Стэф улыбнулся и деликатно, но решительно сунул свернутую трубочкой купюру в карман накрахмаленного передника.

Apec не успел разглядеть достоинство купюры, но создание явно разглядело, потому что тут же взбодрилось, вытянулось по струнке, заулыбалось им, как родным и, осчастливленное, упорхнуло.

— Все покупается, — хмыкнул Apec.

— Не все. — Стэф покачал лохматой головой. — Но за все нужно платить. Эта девочка явилась на работу в неурочный час, так что сложно винить ее за неприветливость.

— Теперь она очень даже приветлива!

— Вот видишь, как хорошо все складывается.

— Как хорошо все складывается, когда у тебя есть деньги.

— Поверь, не в деньгах счастье, — буркнул Стэф и уткнулся в свою тарелку.

Спорить Apec не стал. Этот мужик ему нравился. Нравился, даже несмотря на его тягу к излишнему расточительству. Не было в этой расточительности ничего барского. Стэф расставался с деньгами с той легкой иронией, которая присуща лишь людям, знающим им цену.

Яичница в «Парадизе» оказалась божественная. Ее повышенная желтоглазость наводила на приятные мысли об исключительной натуральности и экологичности продуктов, из которых она приготовлена. Бекон был именно той прожарки, которая позволяла ему таять во рту. А кофе был ароматный, припорошенный корицей и еще какими-то неведомыми Аресу специями. К кофе создание принесло горячие пирожки и малиновое варенье.

— Комплимент от шеф-повара! — прощебетало создание и зарделось. — Приятного аппетита! Приходите к нам еще!

— Обязательно, — пообещал Стэф, а потом, о чем-то поразмыслив, попросил завернуть им парочку пирожков с собой.

— Пять парочек! — тут же вмешался Apec и, увидев недоумение на личике создания, пояснил: — Пять раз по два будет десять. Очень вкусные у вас тут пирожки!

Он улыбнулся той своей улыбкой, которая убирала брутальность и добавляла няшность его небритой физии и к которой благосклонно относились девушки всех возрастов. На ум тут же пришла шаолиньская бабка. На шаолиньскую бабку не подействовали ни его харизма, ни его обаяние, ни даже тот факт, что он спас ее от хулиганов. Улыбка Ареса померкла, а настроение испортилось. Он пообещал себе, что найдет бабку во что бы то ни стало. И не потому, что Стэф выложил за ее поиски кругленькую сумму, а ради сатисфакции.

Город, несмотря на ранний час, уже просыпался. Они со Стэфом были далеко не единственными участниками дорожного движения. По пути им попадались велосипедисты всех возрастов, несколько древних, скорбно рычащих от старости и тяжелой доли легковушек и даже одна запряженная в телегу лошадь. Лошадь неспешно брела по самому центру дороги. Похоже, и ей, и ее хозяину было плевать на правила дорожного движения. На выезде из города Стэф свернул к стоящему наособицу дому.

— Жди, — велел он Аресу. — Я за ключами.

Он вернулся через пару минут, плюхнулся на водительское сидение, сказал с каким-то странным азартом:

— Ну, вперед!

Если верить навигатору, до Змеиной заводи ехать предстояло двадцать четыре километра: двадцать от города до деревни и еще четыре от деревни до дома. Apec, уже бывавший в этих местах раньше, почти не удивлялся их дикой первозданности и красоте. Деревня, которую они проехали насквозь, была довольно большой.

— Неожиданно, — сказал Стэф, изучая стоящие вдоль дороги добротного вида дома. — Я думал, тут край земли, а тут почти цивилизация.

— Это из-за реки, — сказал Apec. — Природа тут красивая. Скоро сам увидишь. В речке рыба, в лесу грибы, ягоды и зверье разное. Я вот городской житель, еще вполне себе молодой, а даже меня тянет на природу. Что уж говорить про всяких там пенсов? — Он скосил взгляд на Стэфа.

— Я еще не пенс, — усмехнулся тот и огладил свою поповскую бородень.

— Ага, тебе просто нравится быть на него похожим. — Apec понимающе кивнул, а потом продолжил: — Насколько я понял, дома в деревне в последние годы начали выкупать под дачи. У городских тут родня, старики. Самое то для поездки на уикэнд. А те, кто из области, иногда живут тут до самой осени. Отсюда не видно, но ближе к берегу образовался стихийный дачный поселок. Домики там побогаче, публика посерьезнее. А для самой серьезной скоро откроется усадьба на берегу реки. Это старый графский дом. Я хотел в прошлый свой визит туда заглянуть, но не вышло. Охраняют с собаками.

— А на Змеиной заводи? — спросил Стэф.

— Что? — не понял Apec.

— Что с застройкой на берегу Змеиной заводи?

— Ну, наш домик как раз там, на берегу.

— И все? Там нет других домов?

— Нет.

— Странно. Ты же только что рассказывал про красоты, грибы с ягодами и рыбные места. В заводи рыбы должно быть много. Так почему там нет другого жилья?

Apec пожал плечами. В прошлый свой визит сюда он был увлечен совсем другими делами и подобными вопросами не задавался.

— Может, из-за болота? — предположил он. — Там с одной стороны заводь, а с другой почти сразу болото. Так сходу, конечно, и не поймешь, что это именно болото: деревья, кустики, кочки да цветочки! Но местные меня сразу предупредили, чтобы на болото не лез.

— Почему? — посмотрел на него Стэф.

— Из-за особенностей экосистемы. — Apec усмехнулся. — Там лес: только с виду лес, а на самом деле — шаг в сторону — и все!

— Что все?

— Каюк. Топь же. Тут одно из двух: или местные страшными байками чужаков отпугивают, чтоб не шастали по болоту и не портили экологию, или там в самом деле опасно. Уж я не знаю. Я не особо в прошлый раз к этим разговорам прислушивался. У меня была инфа и цель.

— Какая инфа? — тут же заинтересовался Стэф.

Apec несколько секунд размышлял, стоит ли раскрывать все карты, а потом решил, что за те деньги, которые Стэф платит, он имеет право знать.

— Здесь во времена Великой Отечественной базировалась рота СС, — начал он. — Совсем недолго. Если верить архивным документам, около полугода. Как таковых боев тут не было.

— Если не было боев, что ты собирался тут найти? — спросил Стэф.

— Партизанское движение было. Причем довольно активное. Болотный и лесной край, сам понимаешь. Опять же, с этой ротой СС было что-то нечисто. Инфы по ней до крайности мало, но кое-что интересное я нарыл. Кто, по-твоему, должен командовать ротой?

— Лейтенант, — ответил Стэф, не задумываясь. — Или капитан.

— Вот! А той ротой командовал целый подполковник штурмбанфюрер Эрвин Бартманн. Подозрительное кадровое решение. Не находишь?

— А еще что-нибудь подозрительное было? — спросил Стэф.

— Было. Они все исчезли летом сорок третьего.

— Исчезли: это передислоцировались?

— Исчезли: это исчезли! Пропали с концами! Была рота СС и нет роты СС.

— А что по этому поводу сказано в архивных документах?

— А хрен его знает! — Apec с досадой помотал головой. — Засекречено все! Нет у меня ни уровня доступа, ни бабла, чтобы получить доступ к таким бумагам!

Он скосил взгляд на Стэфа. Вид у бородатого был сосредоточенно-задумчивый. Зацепил его, что ли, рассказ о фрицах? Пусть бы зацепил! До конца лета еще полно времени, а с ресурсами Стэфа они могут тут такого нарыть! И в фигуральном, и в буквальном смысле.

— И ты надеялся найти в здешних краях то, что могло остаться от фрицев? — спросил Стэф после недолгого молчания.

— Да. Первым делом я сунулся в деревню. Ну, знаешь, к старикам очевидцам.

— Еще остались очевидцы? — усмехнулся Стэф.

— Парочку нашел. Из тех, что во время войны были детьми. Вот только нет у них ничего! Видать, я не первый такой шустрый. Были до меня пошустрее ребята. — Apec закручинился, вспомнив ту неудачу.

— А к Змеиной заводи тебя чего понесло? — спросил Стэф.

— Не поверишь, искупаться решил. Ну и на местное чудо-юдо посмотреть, если повезет.

— Какое еще чудо-юдо?

— Так у них тут легенды покруче, чем на Лохнесском озере. — Apec смотрел в окно на мелькавшую в прорехах вековых сосен и елей водную гладь. — У них тут собственный монстр.

— Несси в речке-переплюйке? — Стэф бросил на него насмешливый взгляд.

— Не Несси, но что-то реликтовое. Бабульки мои все время путались в показаниях. — Apec пожал плечами. — Понял я лишь одно: в болоте живет то ли огромная рыба, то ли огромная змея.

— За столько лет не определились, рыба там живет или змея? — удивился Стэф. — И все-таки, где: в болоте или в заводи?

— А разница? — удивился Apec.

— Большая разница, друг мой! Если в болоте, то только змея. Если в заводи, то возможны варианты.

— А чего так категорично с болотом?

— В болотной воде для рыбы маловато кислорода.

— А ты у нас еще и ботаник?

— А я у нас еще и зоолог!

Они переглянулись и синхронно усмехнулись. Им обоим нравилось и это путешествие в глушь, и эти странные рассказы про то ли рыбу, то ли змею.

— Ну и как? Увидел ты чудо-юдо? — спросил Стэф.

— Нет, наврали, видимо, бабки. Поглумились над городским дурачком. Бабки тут, как я посмотрю, все зловредные. А вот, кстати, и наш домик!

<emphasis>Глава 10</emphasis>

Стеша вынырнула из сна с колотящимся от страха сердцем. После памятного ночного визита угарников любой стук в дверь вызывал у неё сначала оторопь, а потом панику. За окном была тьма, разрезаемая мельтешением световых лучей, разрываемая собачьим лаем и гортанной немецкой речью. Стеша вскочила с кровати, дрожащими руками натянула на себя одежду. Она не знала, что страшнее: ночной визит угарников или ночной визит немцев.

Когда Стеша выбежала в переднюю комнату, посреди которой уже стояла полностью одетая баба Марфа, в дверь снова постучали.

— Уйди, не суйся, — сказала старуха. — Вернись к себе, Стэфа.

— Нет. — Стеша замотала головой. Сердце в груди билось так сильно, что от его биения она плохо слышала окружающий мир.

А мир снова постучался в их дверь. Это был одновременно громкий и деликатный стук, Стеша схватила со стола нож, сунула его в рукав кофты. Баба Марфа вздохнула, направилась к двери.

— Не открывайте! — Стеша схватила ее за руку.

— Хочешь, чтобы они сожгли дом? — спросила старуха. — Вместе с нами?

Дверь баба Марфа открыла по-мужски резко: распахнула, едва не пришибив стоявшего за ней человека.

— Доброй ночи, фрау Марфа! — Ночной гость переступил порог. Следом за ним вошли два фрица с автоматами наизготовку.

— Точно доброй? — спросила баба Марфа, отступая на шаг. — Самое время для визитов, Герхард.

Стеша стояла, затаив дыхание, прижав ладони к груди и не понимая, что происходит. Незнакомец был одет в штатское: в шерстяное пальто мышиного цвета и черную шляпу. Он был высок, на голову выше бабы Марфы и болезненно худ. Лицо его походило на обтянутый кожей череп. Глаза прятались за круглыми стеклами очков. Он говорил по-русски с едва заметным акцентом. Но самое главное — они с бабой Марфой были знакомы.

— Бессонница, фрау Марфа. — Незнакомец стащил с рук кожаные перчатки. Его кисти были узкими, а пальцы длинными и подвижными, как паучьи лапки. — Нет мне в последнее время покоя.

— А кому есть нынче покой? — В голосе бабы Марфы не было страха. — Псов своих на дворе оставь! — Она кивнула на автоматчиков, и Стеша застыла от ужаса. — Наследят мне.

Ночной гость кивнул, что-то коротко сказал по-немецки. Автоматчики послушно вышли за дверь.

— Пригласите в дом? — спросил он.

— Заходи, коль пришел. — Баба Марфа крепко схватила Стешу за руку, потянула за собой в переднюю комнату. Незнакомец двинулся следом.

— Я смотрю, у вас гости. — Он остановился посреди комнаты. Свет от стоящей на столе керосиновой лампы подсвечивал желтым его худое лицо. — Как зовут юную фройляйн? — Стекла его очков хищно сверкнули, и сердце Стеши перестало биться.

— Это моя внучка Стефания.

— Стефания, — задумчиво повторил немец. — Красивое имя!

Он осмотрелся вокруг и, не спрашивая разрешения, уселся на стул. Аккуратно положил на стол шляпу и перчатки. Голова его была абсолютно лысой. Баба Марфа едва заметно потянула Стешу за рукав кофты подальше от стола и сидящего за ним человека.

— Откуда фройляйн? — спросил немец светским тоном, словно был приглашен на званый ужин. А не ворвался в дом силой.

— Из города, — ответила баба Марфа.

— Не знал, что у вас есть такая прелестная внучка, фрау Марфа. — Голос немца был вежливо равнодушным, а во взгляде, которым он окинул Стешу, читалась легкая задумчивость.

— Чего тебе надо, Герхард? — спросила баба Марфа. Сама она за стол не садилась, осталась стоять.

— Да вот, зашел по старой памяти. — Он растянул тонкие губы в улыбке. Улыбка была такой же равнодушной, как и голос. — Можно сказать, соскучился. Вы не рады меня видеть, фрау Марфа? А я вот очень рад встрече с вами! Двадцать лет прошло, а я все помню. Если бы вы меня тогда не спасли, не вытянули из трясины, не было бы ничего вот этого. — Его рука взлетела вверх, как у дирижера, описала в воздухе полукруг.

Стеша не поняла, что он имел в виду. Она вообще мало понимала происходящее. Откуда у деревенской бабки такой знакомый? И почему он явился в гости под покровом ночи в сопровождении автоматчиков?

— Я смотрю, фройляйн Стефания не понимает, что происходит. — Немец снова улыбнулся. — Позвольте, я внесу ясность? — Это был риторический вопрос, потому что продолжил он, не дожидаясь разрешения: — Меня зовут Герхард фон Лангер. Мы, милая фройляйн, познакомились с вашей бабушкой двадцать лет назад при весьма загадочных обстоятельствах.

— Так уж и загадочных, — проворчала баба Марфа.

— Вы правы, я выбрал неверное определение. Сказывается долгое отсутствие языковой практики. После кончины моей дражайшей тетушки Ханны мне не с кем разговаривать по-русски. Да, моя двоюродная тетка была родом из России. Она покинула родину во времена красной смуты. — Фон Лангер поморщился, давая понять, как относится к тем событиям. — Признаюсь, это родство не особо способствовало моей карьере, — продолжил он, — но я всем сердцем любил Ханну.

— Как она умерла? — перебила его баба Марфа. Лицо ее в неровном свете керосиновой лампы сделалось похожим на уродливую маску.

— Ханна покончила с собой. — Со скорбной миной на лице Фон Лангер скрестил на груди руки.

Стеше, превратившейся в слух, показалось, что баба Марфа вздохнула. Наверное, все-таки показалось. Какое дело ее бабке до какой-то эмигрантки, не нашедшей покоя на чужбине?

— В последние годы жизни ее мучили кошмары.

— Ее мучила совесть, а не кошмары, — сказала баба Марфа неожиданно резко.

— Как знать. — Фон Лангер пожал плечами. — Про муки совести тетушка Ханна мне ничего не рассказывала, а вот про кошмары… — Он сделал многозначительную паузу, а потом спросил: — Вы хотите знать, кто навещал ее во снах, фрау Марфа?

— Нет.

— Ей снилась Марь. — Немец перевел взгляд со старухи на Стешу. Это был очень цепкий, очень внимательный взгляд. Определенно, он ждал реакции на это короткое, пахнущее дымом и туманом слово.

Стеша перестала дышать, замерла, затаилась. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Отчего-то ей казалось важным никоим образом не дать понять этому человеку, что она знает или хотя бы слышала про Марь. Наверное, у нее получилось, потому что во взгляде фон Лангера промелькнуло и тут же исчезло разочарование. А Стеша вдруг некстати подумала, что на дне его светло-серых глаз тоже живет рыба. Древняя и смертельно опасная.

— Она ничего не знает. — Баба Марфа покачала головой. — Не стоит вести эти разговоры при моей внучке.

— А мне кажется, честность всегда должна быть на первом месте. Разве не этому учит ваша партия? — Фон Лангер отвернулся от Стеши, и она смогла, наконец, сделать вдох. Было в этом немце что-то не просто пугающее, а гипнотическое. Его взгляд своей невыносимой тяжестью был схож со взглядом бабы Марфы.

— Зачем ты пришел, Герхард? — В голосе бабы Марфы снова отчетливо послышался треск горящих веток. — Рассказать, что Анна умерла?

— Ханна не просто умерла, она покончила с собой, — поправил он ее. — Мне кажется, в этом есть неоспоримая разница.

— Принципиальная, — машинально поправила его баба Марфа. И Стеша, прожившая бок о бок с этой женщиной несколько месяцев, вдруг осознала, что ровным счетом ничего не знает о собственной бабке. Она сразу же, с первой минуты знакомства, поставила на ней клеймо малограмотной деревенской старухи. А так ли это на самом деле?

— Принципиальная, — согласился фон Лангер и тут же продолжил: — Ханне снилась Марь. И еще кое-что. Кое-кто.

— Плевать! — сказала баба Марфа резко, а потом всем корпусом развернулась к Стеше, велела: — Иди в свою комнату, Стефания!

— В первый раз она попробовала утопиться.

Стеша попятилась к двери, но ночной гость требовательно взмахнул рукой, и она замерла повинуясь. Или дело было в любопытстве? Стеше очень хотелось узнать, что стало с неизвестной ей Ханной, и понять, почему этот странный разговор так неприятен бабе Марфе.

— В нашем родовом поместье есть старинный пруд. Очень красивое место. — В голосе фон Лангера послышались ностальгические нотки. — Пруд большой и довольно глубокий. Раньше за ним присматривали, но с годами он одичал. Признаться, в нынешнем своем состоянии это место нравится мне даже больше. Появилось в нем что-то первозданное. Или как это сказать? — Он вопросительно посмотрел на бабу Марфу, но та молчала. Правильное слово он нашел сам: — Первобытное! Нечто, что роднит его с вашим болотом. Если вы понимаете, о чем я…

И снова ответом ему стало недоброе молчание. Баба Марфа словно не слышала его, словно думала о чем-то своем.

— Тетушка Ханна очень любила это место, проводила у пруда все свободное время. А времени в последние годы жизни у нее было предостаточно. Она вошла в воду на рассвете, когда никто из прислуги не мог ни увидеть ее, ни остановить. Тетушка хотела, чтобы Она забрала ее к себе, явила милосердие. Она была под водой не меньше двадцати минут. По крайней мере, так рассказал спасший ее садовник. Он пришел на пруд порыбачить. Я позволяю слугам такую вольность. — Фон Лангер снова улыбнулся. Это было механическое мимическое движение, в котором не было ни единой человеческой эмоции. — Он просидел с удочкой не меньше четверти часа, прежде чем тело тетушки Ханны появилось на поверхности. Она всплыла, фрау Марфа! Всплыла, как непотопляемая субмарина. В самом центре пруда, лицом кверху. Садовник, добрый человек, бросился в воду, хотя позднее признался мне, что не чаял увидеть госпожу живой. Но тетушка Ханна была жива, лишь повторяла, что это ее Голгофа, наказание. Что Она отказывается простить ее и принять в свои объятья. Больше тетушка не пыталась подойти к пруду. Она даже перестала принимать ванну, все кричала, что вода протухла и пахнет гнилью.

— Гнилью, — с горькой усмешкой повторила баба Марфа.

— А потом тетушка сказала, что раз Она от нее отвернулась, то ей придется обратиться к тому, кому однажды уже приносила жертву. Она сказала, что он не сможет ей отказать.

— Хватит! — сказала баба Марфа неожиданно резко.

— И он ей не отказал. — Фон Лангер продолжил как ни в чем не бывало. — Он явил ей свою милость.

У Стеши от этого странного и одновременно страшного рассказа пересохло во рту, а по хребту скатилась холодная капля.

— Тетушка Ханна нашла в сарае керосин, вылила на себя всю канистру и воспользовалась моей зажигалкой.

За стеклами круглых очков Герхарда фон Лангера полыхнуло пламя. На какое-то мгновение Стеше показалась, что она видит в них отражение мечущейся, объятой огнем женской фигуры. А потом наваждение исчезло.

— Мы очень долго не могли погасить огонь. — Голос фон Лангера звучал ровно, словно он вспоминал какой-то малозначимый эпизод своей жизни. — Тетушка не давалась, не подпускала нас к себе. Она была похожа на живой факел. Я видел горящих заживо людей, фрау Марфа, и точно знаю, что человеческая плоть не может гореть так долго, что у всего есть свой предел. Но тетушка Ханна горела ровно двадцать три минуты. Я засек время из научного любопытства.

Научного любопытства… Стешу замутило, в нос шибанула едкая смесь керосина, дыма и горелой плоти. Чтобы не упасть, она привалилась спиной к закрытой двери.

— И даже потом, когда огонь наконец удалось сбить, когда ему, казалось, больше нечем было поживиться, моя несчастная тетушка все еще оставалась в сознании. Она прожила еще целых три дня. И я не знаю, что это было: поразительная крепость духа или проклятье. Как вы считаете, фрау Марфа? — Фон Лангер посмотрел на бабу Марфу. Та стояла с каменным, ничего не выражающим лицом.

— Ты мне скажи, Герхард, что это было, — наконец ответила она своим привычно ровным, привычно равнодушным голосом. — Что сказала тебе тетушка перед тем, как испустить дух?

— Она попросила прощения.

Баба Марфа промолчала. Тени на ее лице двигались, создаваемая ими страшная маска гримасничала.

— Она не хотела умирать без прощения. Ей было важно, чтобы вы знали про ее муки.

— Бог ей судья, — прошептала баба Марфа.

— А вы? Вы отказываетесь ее прощать?

— Я отказываюсь ее судить.

— Как бы то ни было, а я рад исполнить последнюю волю своей почившей в муках тетушки. — Фон Лангер встал из-за стола.

— Надеюсь, в адских муках, — прошипела баба Марфа и многозначительно посмотрела на дверь.

— Этого мы никогда не узнаем. — Фон Лангер покачал головой. — Но я оставлю за собой право навещать вас. Поверьте, в нынешних обстоятельствах покровительство такого человека, как я, вам будет совсем нелишним.

Баба Марфа отступила на шаг. Лицо ее снова превратилось в непроницаемую маску. Фон Лангер молча кивнул, взял со стола свою шляпу и вышел.

<emphasis>Глава 11</emphasis>

Домик был приземистый и добротный, с потемневшими от времени и близости воды стенами, с простыми, без затей наличниками и явно новой черепичной крышей. Крыша все портила, разрушала иллюзию старины и аутентичности, криком кричала, что домик не имеет никакого отношения к деревянному зодчеству, что это не слишком хорошо маскирующийся под старину новодел. Но все же, все же…

Если не обращать внимания на крышу, если смотреть на дом не в упор, а сквозь легкий прищур, за его отреставрированным фасадом проступала суть. Она куталась в туманы и дым, прикидываясь призраком из прошлого. В ней не было ни капли приветливости и гостеприимства. Она была не рада чужакам. Но у Стэфа был ключ и заверения смотрителя, что дом у Змеиной заводи готов к приему гостей. Считал ли дом их гостями? Стэф усмехнулся. Дом привык обходиться без жильцов. Ему нравилось уединение и многолетний сон на краю мира. Но у Стэфа были ключ и твердая решимость разобраться с загадкой, которая приплыва к нему в руки вместе с армейской флягой.

— Мне кажется, здесь сто лет никто не жил, — сказал Apec, спрыгнув на землю и нетерпеливо притопнув ногой. — Как думаешь, что там внутри? — Он посмотрел на Стэфа.

Вместо ответа Стэф вытащил из кармана ключи, решительным шагом направился к широкому крыльцу. Крыльцо было новое. Сосновые доски успели потемнеть, но еще не сравнялись цветом со стенами. А вот дверь, сделанная из толстых дубовых досок, явно была старая. Стэф положил руку на отполированную тысячами прикосновений, сияющую в скупых солнечных лучах дверную ручку. На ручке не было даже намека на ржавчину. Она выглядела так, словно каждый божий день кто-то касался ее, нажимал, опускал вниз в попытке войти внутрь. По позвоночнику пробежал холодок. А может, и не холодок, а подувший со стороны болота ветерок.

Стэф вставил ключ в замочную скважину и нажал на ручку, Дверь открылась беззвучно. Смотритель не зря ел свой хлеб: он на самом деле присматривал за старым домом. Пусть даже дом этот и пустовал уже много лет. Внутри пахло пылью, нагретой солнцем древесиной и сухими травами. Через небольшое оконце в полутемные сени пробивался свет. И этого света хватало, чтобы разглядеть стоящий в углу дубовый табурет, вешалку на стене и вбитый в дверь железный крюк. Крюк заинтересовал Стэфа особенно. Если бы дом находился не на краю болота, а где-нибудь у подножия Альп, Стэф предположил бы, что крюк нужен для чего-то уютно-веселого. Например, чтобы вешать на него коньки, вязанки острого перчика или рождественский венок. Но зачем он здесь, на этой крепкой, с виду несокрушимой двери? Ареса, похоже, не мучили такие вопросы. Он повесил на крюк свой рюкзак и протопал внутрь.

Дом состоял из трех комнат. Передняя наверняка служила прежним хозяевам одновременно столовой и гостиной. Стэф не знал, когда в последний раз пользовались печью, но блага цивилизации тут имелись. Вдоль одной из стен расположились кухонный гарнитур, холодильник и электрическая варочная панель, а на дубовой столешнице стояли микроволновка и кофеварка. Вся бытовая техника была современной, известных брендов. Удивительным образом она весьма удачно вписывалась в интерьер и не диссонировала с печью. У окна стоял обеденный стол и четыре стула. Мебель была массивной, основательной и вневременной. На окне висели не расшитые занавески, какие Стэф не единожды видел в деревенских домах, а шторы из неожиданно плотного, почти не пропускающего свет материала. Apec раздвинул их и распахнул окно, впуская внутрь свежий утренний воздух.

— А ничего так! — сказал он радостно. — Я думал, внутри будет труха какая-нибудь, а тут цивилизация! — Он погладил ладонью до блеска отполированную столешницу. — Одного не пойму: как это добро удалось сохранить в целости и сохранности? Место ж глухое. Почему домик до сих пор не обнесли?

Стэфа тоже интересовал этот вопрос. Жизненный опыт подсказывал, что оставленное без присмотра жилище очень быстро привлекает к себе внимание мародеров. Или за домом все-таки присматривали серьезнее, чем показалось на первый взгляд? Интересно, как? На что делали расчет? Сигнализации на двери нет, камер наблюдения тоже не видно. Да и какие камеры в этом медвежьем углу?

— Смотрим дальше? — Apec подошел к одной из двух закрытых дверей. — Домик, похоже, трехкомнатный! Небывалая роскошь по тем временам!

— По каким временам? — спросил Стэф.

— По тем, в которые он был построен. В старых домах все устроено было по-простому: сени и комната с печью. Ну, типа вот этой! — Он оглядел столовую-гостиную. — Иногда имелась вторая комната. Ну, типа спальня. Понимаешь?

Стэф молча кивнул.

— Я детство провел у бабки в деревне. Ясное дело, не все детство, а летние каникулы. Вот там дома были устроены именно так. В нашем доме было две комнаты. У другана моего Вовки всего одна. А тут, похоже, стразу три. Возможно, дом перестраивали уже в наше время, — добавил он задумчиво и распахнул одну из дверей.

За дверью оказалась довольно просторная спальня. Из мебели тут был массивный резной шкаф с зеркалом в полный рост, большая двуспальная кровать с тумбочками у изголовья и кресло в углу. Первым делом Apec плюхнулся на кровать, раскинул в стороны руки и, поерзав, сообщил:

— Матрас, похоже, ортопедический! Надеюсь, бельишко свежее!

Он откинул угол пледа, придирчиво осмотрел простыню, затем наволочки и, наконец, констатировал:

— Свежее! Как в гостинице «Парадиз». А может, даже лучше.

Спрыгнув с кровати, он направился к шкафу и одну за другой распахнул дверцы. Внутри на полках аккуратными стопками лежало постельное белье, полотенца и несколько комплектов с зубными щетками, пастой, шампунем, мылом и прочей гигиенической мелочевкой.

— Точно, как в «Парадизе»! — сказал Apec восторженно. — А я тут на бережке, на голой земле спал.

— А чего ж в дом не сунулся? — поинтересовался Стэф.

— Да как-то не додумался на чужую недвижимость посягать!

Парень пожал плечами и направился к выходу из спальни, явно намереваясь обследовать оставшуюся комнату. Но Стэф его опередил.

Это был кабинет, небольшой, но обустроенный всем самым необходимым. Тут имелся письменный стол, книжный шкаф, под завязку забитый книгами, и, на первый взгляд, весьма удобный диван. Стэф сразу решил, что оставит кабинет за собой. Пусть Apec кайфует на ортопедическом матрасе, а ему нравится именно здесь. В кабинете царил полумрак. Стэф раздвинул плотные шторы, распахнул окно. Из его кабинета, а он уже мысленно считал его своим, открывался чудесный вид на Змеиную заводь. Дом был спроектирован так, чтобы вся его парадная часть выходила на заводь, а гостиная и часть крыльца — на болото.

— Одного тут не предусмотрели нынешние владельцы, — сообщил Apec, переваливаясь через подоконник и вглядываясь в наползающий от воды туман. — Нет основного достижения цивилизации: туалета и душа! Или есть? — Он с надеждой посмотрел на Стэфа. Тот пожал плечами. — А надо убедиться!

Парень ринулся наружу. Стэф двинулся следом.

Как такового двора тут не было. Все хозяйственные постройки находились поблизости, но сама территория не была огорожена. Не было тут даже самого плохенького забора из деревянного штакетника или, на худой конец, из сетки-рабицы.

За домом обнаружились небольшая баня и колодец, закрытый выкрашенной в небесно-голубой цвет крышкой. Справа от крыльца виднелась добротного вида бревенчатая постройка с тремя запертыми на замок дверями. Стэф вытащил из кармана полученную от смотрителя связку ключей. Кроме основного, на ней болталось еще три ключика поменьше.

За первой дверью оказался небольшой сарайчик со скромной хозяйственной утварью и мощным дизельным генератором.

— Значит, коротать вечера при лучине нам не придется! — сказал Apec, оглаживая черный бок генератора. — Может, тут еще и водопровод имеется? Как думаешь?

Водопровода, разумеется, не оказалось. Зато за одной из дверей оказался биотуалет, а за второй — душевая кабина с умывальником и бойлером. Воду в душевую подавал электрический насос, который подключался к выкопанной поблизости скважине. Про скважину, электрогенератор, бойлер и бытовую технику Стэфу еще раньше поведал смотритель. За все эти блага цивилизации старый хрыч стряс с него весьма приличную по местным меркам сумму. Но Стэф привык платить за комфорт, поэтому не стал торговаться. Сказать по правде, дом был всего лишь приятным бонусом. Отношения к его основным планам он не имел. При необходимости Стэф безропотно ночевал бы в палатке, как до этого Apec. Но если тебе предлагают блага цивилизации вдали от цивилизации, грех отказываться.

— Ты представляешь, что это за место?! — воскликнул Apec, когда они подключили генератор и насос, воспользовались удобствами и кофеваркой. — Это же рай для всяких там любителей природы и экологии! Лес рядом, река рядом, болото и то рядом! И ты весь такой припавший к истокам, но при этом в тепле-добре, с горячей водой и электричеством по первому щелчку!

— Приятное место, — согласился Стэф, хотя пока не составил окончательного представления ни о доме на болоте, ни о самом болоте.

На первый взгляд картинка вырисовывалась благостная, как в рекламном буклете. Не хватало лишь шезлонгов на бережке и спиннингов в кладовке. С другой стороны, почему тут так тихо? Во всех смыслах тихо: и в буквальном, и в фигуральном. Человек — существо вездесущее, всюду оставляющее свой след: хоть на вершине потухшего вулкана, хоть на дне Марианской впадины. А тут и тянуться особо не нужно. А тихо! Ни туристов тебе, ни грибников-ягодников, ни рыбаков-охотников, ни экологов-зоозащитников! Почему?

Почему дом, оснащенный всем необходимым для вполне комфортной жизни, годами пустует? А он ведь пустует! Стэф специально выяснил этот момент у деда-смотрителя. Настоящего хозяина дед не видел ни разу. Все вопросы с домом решал через посредника — пронырливого мужичка, расплачивавшегося исключительно наличными и требовавшего расписку за каждое совершенное с домом действие. Деда-смотрителя устраивала наличность, но не устраивали расписки. С расписками его смирял лишь тот факт, что пронырливый мужичок приезжал с инспекцией всего раз в году, в самом начале весны. Наверное, по этой причине он и согласился сдать Стэфу дом: инспекции в ближайшее время не ожидалось.

— А вечером можно протопить баньку! — мечтал Apec, сидя на крылечке с чашкой кофе в одной руке и бутербродом с ветчиной в другой. — Что ты так на меня смотришь? Я в этом деле разбираюсь! Я парень с деревенскими корнями. Каникулы у бабушки — это та еще школа жизни! Вот где проходили твои каникулы?

— Уж точно не у бабушки. — Стэф усмехнулся, вспомнив свои самые яркие, самые необычные каникулы. — Но рядом с деревней. Поэтому с устройством бани я как-нибудь разберусь.

— Тебе не надо ни в чем разбираться! — явил милость Apec. — Я сам все организую. И знаешь что? Предлагаю отметить наш первый день на болоте! Давай в обед смотаемся в город за продуктами, прикупим мяса и чего-нибудь горючего. — Он хитро посмотрел на Стэфа. — Я видел в сарае переносной мангал. Нажарим шашлыков, протопим баньку, а завтра спозаранку приступим к нашим изысканиям.

Он снова посмотрел на Стэфа, но уже вопросительно. Причем в его прищуренных глазах читалось сразу два вопроса. Первый касался шашлыков и баньки, а второй — изысканий. Про изыскания парень до этого не спросил ни разу, принимая поездку на Змеиную заводь как должное, как приятный бонус к полученным за нее деньгам. У Стэфа пока был четкий ответ только на первый вопрос. А с изысканиями все было призрачно и неясно. Поэтому начинать стоило с малого.

— Я знаю, где купить хорошее мясо, — сказал Apec вкрадчиво. — Тут поблизости есть фермерское хозяйство. Ну, типа, все экологичное и кошерное. Только дорогое. Мы потянем экологичное и кошерное?

— Потянем. — Стэф усмехнулся, а потом сказал: — Только за мясом поедешь сам. У меня есть кое-какие дела.

Apec не стал спрашивать, какие дела могут быть в болотной глуши на краю мира, просто кивнул. Этот паренёк нравился Стэфу все больше и больше. Наряду с некоторой безбашенностью и хулиганистостью в нем присутствовало чувство такта и умение вовремя остановиться, не скатываться в раздражающее панибратство.

— А потом можем купить у местных рыбы и наварить ухи! — Apec уже строил гастрономические планы на будущее.

— А почему мы не можем наловить рыбы сами? — поинтересовался Стэф, многозначительно кивая в сторону заводи.

— Потому что у местных не принято ловить тут рыбу.

— Не водится? Или именно не принято? — уточнил Стэф.

— А черт его знает! Когда я выспрашивал у деревенских дорогу сюда, меня вообще отговаривали: мол, место глухое, дикое, топи кругом, если ландшафта не знать, можно потонуть. На болото велели не соваться и воду в заводи не баламутить. Но я все равно взбаламутил! — Apec широко улыбнулся. — Жара тогда стояла страшная! Разумеется, я искупался! Но рыбу не ловил. Не из-за всяких там россказней, а просто не мое это: сидеть часами с удочкой в руках и ничего не делать.

— А флягу ты когда нашел? Когда купаться полез? — спросил Стэф.

— Не. — Парень покачал головой. — Флягу я на следующее утро нашел.

— То есть: вечером ты ее не заметил?

— Вечером ее там не было.

— А откуда же она тогда взялась, если вечером ее еще не было? — Вот на этот вопрос Стэфу страсть как хотелось получить ответ.

— А хрен ее знает откуда, — сказал Apec задумчиво. — Приплыла.

— Там нет течения. Я проверял.

— Может, я сам ее как-то нечаянно откопал, когда воду баламутил. Она ж наполовину в песке была. Не знаю. — Apec покачал головой. — Я тогда, честно говоря, больше обрадовался, чем удивился. Очень неудачная была вылазка. Тут, как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок. А потом подвернулся тот подпольный аукцион и ты… — Он ненадолго замолчал. — И оказалось, что фляга — это не шерсти клок, а лотерейный билетик и возможность закрыть гештальт.

— Какой гештальт ты собираешься тут закрывать?

— Ну не может же быть, чтобы ничего не осталось от тех фрицев! — ответил Apec. — Понимаешь, у меня чуйка! Не на места. И не на вещи, а на карты.

— Это как? — спросил Стэф очень серьезно.

Если бы спросил с улыбкой, Apec наверняка закрылся бы, не стал рассказывать, но Стэф умел задавать правильные вопросы правильным тоном.

— Мой дед был картографом. И я сам с детства люблю карты. У бабки весь чердак был завален ими. Одни дед сам составлял, другие откуда-то приносил. Не думаю, что покупал. В те времена это не принято было, но дед карты любил и собирал. И меня к этому делу пристрастил. Я географию знал лучше географички. А все благодаря деду. Мне кажется, у него тоже была эта чуйка. Потому что иногда на него находило, особенно после рюмки самогона. Он сажал меня рядом с собой за стол, а на столе раскладывал какую-нибудь карту и начинал: «Вот смотри, Пашка, вот это место необычное! Смотри, видишь, этот крестик подсвечивается?» И пальцем тыкал в какой-нибудь светящийся крестик. А я кивал, типа, да, дед, подсвечивается! А иногда рядом видел какой-нибудь участок, который без крестика, но тоже подсвечивался. Я по малолетству думал, что это какие-то специальные чернила. Ну, типа фосфорных, которые светятся в темноте. И только когда вырос, вдруг врубился, что нет никаких светящихся чернил, что это оно как-то само подсвечивается. Понимаешь? — Apec с опаской и надеждой посмотрел на Стэфа.

— Понимаю. — Стэф кивнул. — Ты видишь особенные места на старых картах.

— Выходит так. — Парень допил свой остывший кофе, уставился в чашку, словно собирался гадать на кофейной гуще. — Дальше рассказывать?

— Валяй!

— Копателем я тоже стал из-за деда и его карт. Захотелось мне, понимаешь, узнать, что же там такое светится. Нашел карту местности, которая окружала бабкину деревню, присмотрелся и обнаружил светящуюся точку. Крошечную совсем. Я сначала даже подумал, что мне померещилось, а потом решил попробовать. Я ж ровным счетом ничего не терял: все близко, час ходу от деревни, места знакомые, хоть и глухие.

— И что было отмечено на той карте? — спросил Стэф.

— Мне сначала показалось, что ничего. По крайней мере, я не помнил, чтоб там что-то такое особенное было. Я сунулся с картой к бабке. Дед к тому времени уже умер, а так бы я, конечно, у него спросил. Бабка моя в географических картах разбиралась примерно так же, как я в Таро. — Apec усмехнулся. — Поэтому долго не могла сопоставить картинку с реальной местностью. А когда, наконец, сопоставила, сказала, что в этом месте когда-то давно была водяная мельница, но от мельницы не осталось и следа. И вообще, нечего мне, шестнадцатилетнему лбу, маяться всякой ерундой.

— А чем еще заниматься в шестнадцать лет, как не всякой ерундой? — спросил Стэф с мечтательной улыбкой.

— Вот и я так подумал и поперся на реку искать мельницу. Разумеется, ничего не нашел. Там уже и русло поменялось, ушло в сторону от того места, где стояла мельница. Ориентиров никаких, следов человеческого жилища тоже никаких. Короче, облом! Первый блин комом! Но я был очень упертым парнем! С фантазией и чувством пространства у меня был полный порядок. И масштаб я чувствовал хорошо. Ну и высчитал с точностью до метра то место, которое подсвечивалось на дедовой карте. Начал копать. Веришь, я там неделю землю рыл! — Apec посмотрел на свои ладони. — До кровавых мозолей копал. И откопал!

— Что? — спросил Стэф.

— Монеты! Три полушки тысяча семьсот двадцать второго года и полтину тысяча семьсот двадцать первого! Я тогда, разумеется, ровным счетом ничего в этом не смыслил, но мозгов хватило монетки сохранить. Они до сих пор при мне. На удачу! Не продал даже в самые тяжелые времена. Это мой личный неразменный рубль. А еще доказательство того, что я не шизик! — Он с некоторым вызовом посмотрел на Стэфа.

Стэф согласно кивнул.

— Ты не шизик, — сказал очень серьезно. — У тебя чуйка.

— И вот с этой чуйкой, а еще с дедовыми картами, я решил горы своротить. — Apec усмехнулся. — Да не тут-то было! Бабка моя, царствие ей небесное, карты сожгла. Решила чердак почистить, убрать всякое барахло. Представляешь? Барахло! — простонал Apec. Было видно, что участь, постигшая дедовы карты, до сих пор его печалит.

— Сочувствую. — Стэф и в самом деле сочувствовал, понимал всю тяжесть утраты.

— Все в огонь! — сказал Apec с досадой. — Я чуть не разревелся, когда узнал. Бабка испугалась, подумала, что я умом тронулся. И не иначе, чтобы не свихнулся окончательно, вспомнила, что не добралась еще со своей уборкой до дедова рабочего стола. В общем, не всё спалила, кое-что осталось. Как я потом понял, в столе находилось все самое ценное. Как раз те карты, которые подсвечивались. Вот, собственно, по ним я и начал свои изыскания.

О том, что изыскания эти были не совсем законные, Стэф напоминать не стал. Сам не без греха. Вместо этого он спросил:

— И это место ты увидел на одной из карт? Оно тоже подсвечивалось?

— Там вся карта подсвечивалась, — ответил Apec. — Карта была старая, еще дореволюционная. Словно вырванная то ли из альбома, то ли из атласа.

— Она у тебя с собой? — спросил Стэф и тут же добавил: — Две тысячи долларов.

— Две тысячи долларов? — Apec задумался, а потом заговорил: — Я понимаю, ты мужик не бедный, а вполне себе наоборот.

— Вполне себе. — Стэф кивнул.

— И два куска зеленых тебе отвалить за клочок бумаги — раз плюнуть.

— Не за клочок бумаги, а за карту.

— Ты думаешь, это карта сокровищ? Ну, типа, пятнадцать человек на сундук мертвеца?

— Я думаю, что светится она не просто так.

— Понимаешь, на ней нет никаких пометок. В смысле, видимых нет. То есть, фактически ты покупаешь не саму карту, а меня и мою чуйку.

— Мне приятнее думать, что я тебя не покупаю, а нанимаю, — сказал Стэф.

— В качестве кого?

— В качестве проводника.

— Проводника высших сил? — Apec нервно хохотнул.

— Для начала в качестве проводника информации. А там видно будет.

— То есть тебя не смущает тот факт, что информация эта добыта несколько нестандартным путем? — На небритой физиономии Ареса читалось изумление.

— Не смущает.

— А вдруг я ошибаюсь? Или вдруг я таки шизик?

— Ты не шизик.

— Спасибо, но я не могу дать тебе никаких гарантий. Ты же знаешь, что я уже побывал тут и ничего не нашел.

— Ты нашел флягу.

— А ты уверен, что она стоит таких денег?

— Я уверен, что мы можем отыскать что-то куда более ценное.

— А если не отыщем? Если я с этой своей чуйкой облажаюсь?

— Если не отыщем, вернемся домой и будем искать что-нибудь другое.

— Только и всего? Все так просто?

— А зачем усложнять? — Стэф в задумчивости смотрел на водную гладь Змеиной заводи.

Apec мог думать о собственном даре все что угодно, но у Стэфа не было ни малейших сомнений в том, что это место крайне необычное.

— Имей в виду: деньги я тебе не верну! — Наконец решился Apec. — Даже если у нас ничего не выгорит, даже если мы не найдем никаких сокровищ!

— Можешь не возвращать.

— И то, что найдем, делим пополам.

Стэф многозначительно приподнял брови.

— Ясно. — Apec кивнул. — Был неправ, перегнул палку, много на себя взял. Сорок мне, шестьдесят тебе!

— Двадцать тебе, восемьдесят мне. И деньги можешь не возвращать.

Apec думал недолго. Стэф даже не сомневался, каким будет его решение. Только дурак откажется от такого предложения. А парень дураком не был. Мало того, он был авантюристом, и если бы Стэфу вздумалось торговаться дальше, вполне согласился бы работать исключительно за идею. Стэф знавал таких сумасшедших. Да что там, он сам был одним из них!

— По рукам! — сказал Apec, и они обменялись рукопожатиями, скрепляя достигнутое соглашение. — Но ты должен осознавать все риски! Светится почти вся карта! Ну, за исключением деревни.

— Это место тоже светится? — Стэф похлопал по ступени крыльца.

— Да. Я потому сюда и сунулся, что светится. Не на болото ж мне было переться? Решил начать с малого.

— Это хорошо. А можно мне взглянуть на карту? — спросил Стэф.

— А можно мне взглянуть на деньги? — с наглой усмешкой отозвался Apec.

— Я не держу при себе столько наличных. Но деньги можно перевести на твой счет.

— Предпочитаю наличными. Готов подождать! — решил Apec, а Стэф понимающе кивнул. Всегда приятнее иметь дело с наличными. Опять же, налоговой до них нет никакого дела, пока она о них не узнает. — Но ты можешь написать мне расписку! Типа, я дал тебе в долг и все такое. — Apec хитро сощурился.

— А ты не пропадешь! — сказал Стэф одобрительно. — Павел, а у тебя точно в покровителях бог войны Apec, а не бог богатства Плутос?

— А ты сечешь в мифологии! Уважаю! — Apec расплылся в довольной ухмылке.

— Так что с картой? — Стэф решил, что самое время перейти к делу. — Покажешь?

— Момент! Она у меня в рюкзаке!

Apec вскочил на ноги, скрылся в доме. Вернулся он минут через пять, на ходу открывая пластиковую папку.

— Вот! — Он положил на ступеньку рядом со Стэфом листок бумаги. — Любуйся!

Стэф любовался не долго, а потом сказал с мягким укором:

— Не разочаровывай меня.

— Что? — Apec выглядел озадаченным и, кажется, смущенным. — Что не так?

— Все не так. — Стэф отодвинул от себя листок. — Это не та карта.

— Откуда ты… — Начал было Apec и тут же осекся. Он заграбастал листок, сунул обратно в папку, сел рядом, сказал чуть виноватым тоном: — Я подумал, что нет разницы, копия это или оригинал. Все равно же кроме меня никто это свечение не видит. Как ты понял, что это копия?

— Как-то понял, — сказал Стэф и многозначительно посмотрел на папку. — Оригинал у тебя с собой?

Apec молча кивнул и так же молча вытащил из папки еще один листок. А потом, когда Стэф разложил его у себя на коленях, спросил:

— Ты тоже видишь это свечение?

— Нет. — Стэф покачал головой. — Но я точно знаю, что это очень необычный документ.

<emphasis>Глава 12</emphasis>

— Кто это? — спросила Стеша, когда за ночным гостем захлопнулась дверь. — Откуда вы его знаете?

— Иди спать, Стэфа, — сказала баба Марфа резко.

— Я не могу. — Стеша покачала головой. — Я хочу понять, что это за человек и почему он пришел к вам.

— Это давняя история.

— В вашей истории есть место знакомству с немцем? — Стеше хотелось кричать, но она заставляла себя говорить шепотом. — Вы его даже когда-то спасли! От чего вы его спасли?

По стеклу в последний раз мазнул луч электрического фонарика, потом поодаль взревел мотор, и все затихло. Стеша стояла, прижав обе ладони к груди. Дыхание сбоило, воздуха не хватало, а лоб покрылся холодным потом. Когда она испугалась сильнее: когда в их дверь постучались угарники или когда явился этот немец? От угарников у бабы Марфы, кажется, имелась защита. Интересно, а от фрицев имелась? И когда те или другие явятся в следующий раз?

— Было время, — баба Марфа заговорила очень медленно, словно подбирая слова, — время, когда им можно было приезжать к нам. Не всем, но ученым можно было. Герхард был историком. По крайней мере, он им представлялся. Ходил по деревне, собирал всякие… россказни. А потом сунулся на болото и попал в трясину.

— А вы его вытащили? — спросила Стеша.

Баба Марфа молча кивнула, а потом сказала:

— Не делай добра — не получишь зла.

— Кто такая Анна? — снова спросила Стеша. — Кто была эта женщина? Почему она покончила с собой?

Баба Марфа ничего не ответила, но во взгляде ее Стеша увидела холодную и неизбывную ярость. Эта ярость касалась не ее, Стеши, и даже не явившегося незваным гостем немца. Эта ярость касалась уже давно мертвой женщины.

— Она получила по заслугам, — едва слышно ответила баба Марфа и, ни говоря больше ни слова, пошла в комнату, которая по большей части была заперта на ключ и к которой ни у Стеши, ни у Катюши не было доступа.

Стеша как-то пробовала заглянуть в окошко со двора, но оно было плотно занавешено. Ей удалось заглянуть в эту комнату лишь однажды, и то одним глазком, поверх старухиного плеча. Разглядеть удалось не так чтобы много: в памяти Стеши остались только письменный стол и высокий, до самого потолка, книжный шкаф. Ни то, ни другое никак не вязалось с образом необразованной деревенской старухи. Впрочем, можно ли считать бабу Марфу необразованной лишь потому, что она живет в такой глуши? У Стеши не было ответа на этот вопрос. У нее вообще было больше вопросов, чем ответов. А баба Марфа не спешила на них отвечать.

До рассвета оставалось два часа. Стеша понимала, что уже не сомкнет глаз, но по босым ногам тянуло холодом, а тело била дрожь возбуждения. Она на цыпочках вернулась в спальню, забралась в кровать, до самого подбородка натянула одеяло и уставилась в потолок. Из соседней комнаты не доносилось ни звука, как она не вслушивалась.

Наверное, Стеша все-таки задремала, потому что очнулась от тихого металлического лязганья. Это были привычные уже утренние звуки, с которыми баба Марфа двигала на припечке чугунки и сковороды, готовя им с Катюшей нехитрый завтрак. Стеша вошла в комнату, зябко кутаясь в кофту, присела к столу и сказала сиплым со сна голосом:

— Доброе утро, бабушка.

В ее душе теплилась надежда, что разговор, не состоявшийся под покровом ночи, состоится при робком свете нарождающегося дня. Возможно, баба Марфа уже все обдумала и решила, как объяснить произошедшее.

— Завтра утром вы с малой уедете. — Голос бабы Марфы тоже был сиплый, но не со сна, а от едва сдерживаемой ярости. И посудой она громыхала сильнее, чем обычно.

— Куда? — спросила Стеша растерянно. Испугаться она еще не успела, не осознала, чем грозит им с Катей это внезапное решение. — Куда нам ехать?

— Я написала письмо. — Баба Марфа не собиралась отвечать на ее вопрос, она словно разговаривала сама с собой. — Покажешь, когда потребуется. С собой много не дам, но на первое время вам хватит. А дальше сама, Стэфа.

— Какое письмо? Кому? — снова спросила Стеша, а потом задала, наконец, самый важный вопрос: — Вы нас прогоняете, бабушка?

— Да, — ответила старуха, не оборачиваясь и ничего, совершенно ничего не объясняя. — Так будет лучше. Пора тебе становиться взрослой, Стэфа.

— Тогда оставьте Катю у себя, — прошептала Стеша. Ей хотелось одновременно и кричать, и плакать, но она нашла в себе силы быть взрослой. Или хотя бы казаться. — Оставьте Катюшу, бабушка. Я очень вас прошу. Я вас умоляю!

— Нет. — Старуха так и не обернулась. — Серафим проводит вас до соседней деревни. Оттуда пятнадцать километров до города. Идти лучше не по дороге, а лесом.

— Мы же не справимся… — Стеша смотрела на свои подрагивающие пальцы. — Я не справлюсь. Я не знаю, как мне ее уберечь.

— Вот и я не знаю. — Баба Марфа наконец обернулась. Во взгляде ее не было ничего. Даже ночной всепоглощающей ярости в них не было. Черные бездонные дыры над узкой линией плотно сжатых губ. — Я уже не в том возрасте, чтобы быть вам нянькой. Ни тебе, ни малой.

В этот самый момент, вглядываясь в черные провалы, блуждая взглядом по равнодушно-каменному лицу, Стеша поняла, что больше нет смысла просить, умолять и уговаривать. Их с Катюшей судьба решилась этой ночью. Старуха, которая лишь по чудовищному недоразумению считалась их родной бабушкой, не изменит своего решения. На глаза навернулись злые слезы. Чтобы баба Марфа не увидела ни ее слез, ни ее ярости, Стеша выбежала во двор, метнулась к колодцу. Полное ведро стояло тут же, на лавке, и она зачерпнула ледяной воды, плеснула в свое разгоряченное лицо, а потом обеими руками уперлась в края ведра. В попытке успокоиться подышала часто-часто, по-собачьи.

С ее мокрых волос в ведро срывались капли воды. Или это были слезы? Они падали в ведро с тихим бульканьем, как маленькие камешки. Они стукались о дно, а потом поднимались на поверхность крошечными водоворотами. Картинка завораживала. Водовороты манили. В них Стеше чудились зелень рыбьей чешуи и длинный змеиный хвост. Она жила в колодезной воде. То ли рыба, то ли змея. Не такая большая, как рассказывал Серафим, а маленькая и верткая, не дающаяся в руки, исчезающая, стоило лишь попытаться разглядеть ее получше. А разглядеть хотелось! И поймать тоже хотелось! И плевать, что руки уже по локоть мокрые, а водовороты теперь не в воде, а у нее в голове, что колодец кружится, как цирковая лошадка, а земля под ногами раскачивается.

То ли рыбу, то ли змею она почти поймала. Не хватило самой малости, не хватило света. Перед глазами все потемнело, а по губам и подбородку потекло что-то горячее и соленое. То ли слезы, то ли кровь. Стеша не успела понять, потому что то ли рыба, то ли змея хлестнула ее по лицу плавником, обвилась длинным хвостом вокруг шеи и потянула вниз, на дно колодца…

Она очнулась от того, что кто-то хлестал ее по щекам, тряс за плечи и звал по имени.

— Стэфа! Стефания, очнись! Вставай, девка! Что ты такое удумала?

Голос был сиплый и злой. Открывать глаза не хотелось. Что Стеша увидит? Ничего хорошего! Ничего, что дало бы ей надежду. Не осталось у них с Катенькой больше никакой надежды. Ни бабушки, ни любви, ни надежды…

— Мокрая вся, — бубнил злой голос. — Посинела! Вставай, а то еще простудишься.

Можно подумать, этой бесчувственной старухе есть дело до Стешиного здоровья! Можно подумать, ей вообще есть до нее дело! Но у Стеши была Катя, а Катя не должна испугаться, увидев старшую сестру валяющейся на сырой земле. Стеша открыла глаза, села. В голове тут же зашумело и закружилось, к горлу подкатила тошнота.

— Что ты видела? — На плечо легла костлявая неласковая рука бабы Марфы. — Что ты видела в воде?

— Какая разница? — Стеша нашла в себе силы, чтобы и открыть глаза, и стряхнуть эту неласковую руку. — Разве вам не все равно, что со мной происходит и что с нами будет?

Ответом ей стало долгое молчание. А потом баба Марфа сказала:

— Есть иди, остынет все. Но сначала умойся. У тебя кровь.

Чтобы умыться, нужно было снова приблизиться к ведру, склониться над ним, зачерпнуть студеной воды так, чтобы не коснуться ни рыбьей чешуи, ни змеиного хвоста, так, чтобы старуха не заметила ее страха. А старуха стояла рядом, наблюдала с недобрым прищуром, бормотала что-то себе под нос. Стеша решилась, зачерпнула воды из ведра, отерла лицо. Сразу стало легче: исчезла головная боль, прошла тошнота. Колодезная вода словно смыла с нее липкий налет ужаса, вернула способность рассуждать здраво. Если баба Марфа решила выставить их за дверь, им нужно подготовиться, смириться с мыслью, что самое страшное и неведомое еще впереди. Нет, не им, а ей, Стеше, нужно собраться, смириться и подготовиться! Она утерла лицо, не глядя на старуху, направилась к дому. Уже на крыльце натянула на лицо радостную улыбку. Она была готова врать, она была готова сказать своей младшей сестренке, что их скоро ждет новое путешествие.

Катя уже сидела за столом перед тарелкой с кашей. В одной руке она держала ложку, а во второй — свою птичку.

— Почему у тебя мокрые волосы? — спросила сестра.

— Я умывалась, Катюша. — Вот она и начала врать. Ложь во спасение? Или от бессилия?

Хорошо, что ее младшая сестра была в том чудесном возрасте, когда веришь взрослым безоговорочно. Хорошо, что больше ничего не пришлось объяснять. По крайней мере, пока.

За утро они не перекинулись с бабой Марфой и парой слов. У каждой из них нашлись свои собственные дела. Баба Марфа заговорила лишь ближе к обеду:

— Схожу в деревню, — сказала она, натягивая телогрейку. — К ночи вернусь. Вы оставайтесь дома. Как стемнеет, запритесь. Двери никому не открывайте. Ждите меня.

Стеша не стала спрашивать, зачем баба Марфе идет в деревню, просто молча кивнула в ответ. И на крыльцо она тоже не вышла, следила за удаляющейся старухой из окна. Их с Катюшей вещи уже были сложены в чемодан, оставалось лишь поговорить с сестрой. Но Стеша не знала, с чего начать. В голове было пусто и звонко. Не было в ней ни единой мысли. Наверное, поэтому Стеша решила заняться растопкой бани. В конце концов, неизвестно, когда в следующий раз им доведется помыться по-человечески.

День выдался непривычно теплый, безветренный и солнечный. В этом глухом углу солнечные дни можно было пересчитать по пальцам. Стеша не была суеверной, но решила, что хорошая погода — это добрый знак. Должны же в ее жизни быть хоть какие-то добрые знаки!

Катюша отказалась сидеть дома, вышла вслед за Стешей во двор, устроилась на крылечке со своей птичкой, подставила бледное личико солнечным лучам.

— Никуда не уходи! — Велела Стеша. — Я за водой!

У стены бани она заметила сон-траву. Еще один добрый знак этим недобрым днем! Она сорвала несколько цветков, полюбовалась мохнатыми стеблями и нежными фиолетовыми лепестками, отнесла Кате. Катя пришла в восторг, срочно потребовала для цветов вазочку. Пришлось бежать в дом, искать в серванте граненый стакан, рассказывать Кате, что это такая специальная маленькая вазочка, а потом снова бежать к колодцу за водой для цветов. В этой суете и хлопотах Стешина душа как-то успокоилась. Груз предстоящих забот не упал с плеч, но стал чуть легче. Она таскала в баню сначала воду, потом дрова, не позволяя дурным мыслям брать над собой власть. Она сознательно выматывалась физически, чтобы не осталось никаких сил на сомнения и переживания. И все это время она поглядывала в сторону крыльца, следила за играющей там сестрой, но все равно не доглядела…

Катюша исчезла, оставив вместо себя вазочку с сон-травой, но не птичку. В первые секунды Стеша не испугалась. Вытерев покрасневшие от холодной воды руки, она зашла в дом, позвала сестру по имени. Страх и паника навалились в тот момент, когда Стеше никто не ответил. Но даже тогда в душе еще теплилась слабая надежда, что Катя просто уснула. Ну бывает же так с маленькими детьми после прогулки на свежем воздухе!

Кати не было ни в передней комнате, ни в спальне. Комната бабы Марфы была привычно закрыта на ключ. Не переставая звать сестру, Стеша выбежала в сени, заглянула в кладовку, по приставной лестнице забралась на чердак и только потом позволила себе испугаться по-настоящему. Если Кати не было ни во дворе, ни в доме, значит, она пошла к воде. Может, к заводи. А может, к болоту. Проскользнула как-то мимо Стеши…

Первым делом Стеша метнулась к заводи. Там, на влажном песке непременно остались бы Катины следы. Следов не было, а хрупкие после зимы стебли камыша не были ни поломаны, ни примяты. Но Стеша все равно принялась кричать, звать сестру и уговаривать вернуться. Обещала не ругаться и не злиться. Маленькие дети, они ведь такие: они могут не выйти на зов просто из-за страха наказания. Катю никто никогда не наказывал, но Стеша продолжала звать и уговаривать. А потом, когда до нее наконец дошло, что искать нужно на болоте, она онемела от ужаса.

Она помнила болото. Помнила, как нервно и зло подергивалась его заснеженная шкура. Помнила, какое выражение появлялось на лице бабы Марфы всякий раз, когда она говорила о болоте. Помнила тех жутких существ, голоса которых были похожи на треск костра. Помнила, как удушливый сизый дым сочился из их черных глазниц. Она помнила все, кроме данного бабе Марфе обещания больше никогда не ходить на болото. Она бы и не пошла. Но на болото пошла Катюша. Сделала ли она это сама? Или болото заманило ее так же, как в свое время Стешу? Что оно могло пообещать маленькой девочке? Еще одну деревянную птичку? Или птичку, но настоящую? Или, быть может, оно сверкнуло зеленым чешуйчатым боком не то рыбы, не то змеи, увлекая за собой в смертельно опасную топь?

Позабыв и про баню, и про незапертый дом, Стеша бегом бросилась в сторону болота. Сначала это был просто лес: чахлые кривые березы, косматые однобокие ели, кутающийся в зеленую дымку молодой листвы кустарник, мягкие моховые кочки, колючая щетина осоки. А потом незаметно началось болото: деревья сделались еще кривее и лохматее, их ветви путали Стешины волосы, хлестали по лицу, кусты цеплялись за одежду острыми шипами, а кочки сделались опасно упругими и предательски ненадежными. Стеша отмахивалась от ветвей, оставляя на них дань в виде вырванных прядей, отбивалась от шипов, оставляя дыры на одежде и кровавые царапины на руках. Она поила своей кровью проступающую между кочками темную воду, чем могла, платила за право двигаться дальше. Болото вздыхало, шкура его, теперь уже не снежная, белая, а зеленая, моховая, нервно подергивалась, но все еще выдерживала вес Стешиного тела. А эхо, какое-то неправильное, глухое, едва слышное, подхватывало ее крик, протаскивало сквозь ловчую сеть ветвей к ветру и простору. Или это не эхо было глухое, а сама Стеша сорвала голос в попытке докричаться до Кати? Здесь, на болоте, все краски, и без того неяркие, щедро разведенные водой и туманом, поблекли еще сильнее. Здесь не осталось чистых цветов, одни полутона. Царство серого, землистого и сине-стального. Здесь впору самой стать тенью, раствориться в тумане, уйти под воду, туда, где дремлет на дне то ли рыба, то ли змея. Но Стеше нельзя, ей нужно найти Катю. Без Кати ей назад дороги нет. Без Кати можно хоть на дно, к рыбе, хоть на остров, который тоже рыба…

В поднимающемся от воды тумане вдруг мелькнуло что-то непривычно яркое, чужое для этого глухого места, но родное для Стеши. Желтый Катюшин платочек. Пушистая шерсть, которая всегда казалась Катюше колючей. Платочек — это тоже подарок мамы. Катюше желтый. Стеше красный. Свой Стеша потеряла, а вот Катюшин нашла. Вместе с Катюшей!

Катюша в желтом платочке казалась одуванчиком, выросшим посреди болота. Ярким, дерзким и живучим. Катюша была жива. Она сидела на моховой кочке в самом центре черного болотного «оконца».

— Катя… — просипела Стеша. — Катя, ты только не шевелись! Не двигайся и ничего не бойся!

— Я не боюсь! Хорошо, что ты меня нашла, Стеша! — В одной руке сестра сжимала свою птичку, а на раскрытой ладони второй лежали какие-то ягоды. — Я просто устала играть в прятки. Они все спрятались и не выходят, а я устала. Ты только не злись, Стеша. И бабушке Марфе не рассказывай, что я ушла. Они меня позвали, сказали, что тут цветочки. А тут нет никаких цветочков. Зато есть ягодки.

— Катя, только не ешь их. — Стеша огляделась, нашла крепкую на вид осинку. — Они могут быть ядовитыми.

У нее не было при себе ни топора, ни ножа, но страх за сестру был так велик, что одного удара ногой хватило, чтобы переломить тонкий стволик у самого основания. Осина сложилась с похожим на стон звуком, а Стеша замерла, медленно обернулась через плечо, спросила шепотом:

— Катя, про кого ты говоришь? С кем ты играла? Кто угостил тебя ягодками?

— Дети, — сказала Катюша. — Бабушка Марфа не рассказывала, что на болоте живут дети. Мы играли. Только с ними не интересно играть. Они меня бросили. А ягоды невкусные! — Она сжала пальцы, и по коже ее потек красный и густой ягодный сок. — Они кислые. И я хочу домой. Хорошо, что ты пришла, Стеша!

Она встала, и моховой остров тут же опасно покачнулся. Черная болотная вода жадно лизнула мохнатые берега.

— Не двигайся! — прохрипела Стеша. — Не двигайся и сядь. Не нужно тебе вставать, Катюша. Садись, а я сейчас.

Она обломала ветки на своем самодельном посохе, подошла к краю «оконца» и повторила:

— Катя, сядь!

Сестра послушно уселась по-турецки. Ее испачканная ягодным соком ладошка казалась залитой кровью. На щеках тоже виднелись красные мазки.

— Давай поиграем! — сказала Стеша неестественно бодрым голосом. — Давай представим, что ты на острове. На маленьком таком островке. А я сейчас подцеплю его и подтащу к себе.

— Это никакой не остров. — Катюша покачала головой. Маленький смелый одуванчик посреди топи. — Настоящий остров не такой.

— А какой? — Стеша говорила, развлекала и отвлекала сестру разговорами, а сама пыталась зацепить посохом плавучую моховую кочку.

— Настоящий остров красивый, — сказала Катюша мечтательно. — Они мне его показали и пообещали отвести на него. В следующий раз, не сегодня.

— Что это был за остров? — Палка соскальзывала, не находила точки опоры. Для большей устойчивости Стеша встала на колени. Одежда тут же пропиталась холодной водой. — Где ты видела остров?

— Там! — Катя обернулась. — Он был там, а потом пропал.

— Как пропал? — Стеше удалось, наконец, подцепить моховую кочку.

— Утонул, — сказала Катя. — Они сказали: это потому, что на самом деле он рыба. Знаешь, как в сказке про рыбу-кит?

— Как в сказке… — Стеша потянула на себя посох. Катюшин островок качнулся и медленно двинулся к ней.

— Сама рыба живет под водой, а на спине у нее растут деревья. Я видела эти деревья, Стеша. Они очень красивые. И камни на берегу, то есть на ее боку, тоже очень красивые. Они такие зеленые, как крылышки у стрекозы.

Как крылышки у стрекозы. Или как чешуя у рыбы. Огромной реликтовой рыбы, которая может быть то рыбой, то змеей, то островом.

— Я хотела взять оттуда камешек. А они сказали, что мне пока нельзя, что я еще слишком маленькая! — Катюша обиженно надулась. — А они же тоже маленькие! Но им почему-то можно на остров, а мне нельзя!

Стеша немного отползла от края болотного «оконца», потянула посох и кочку на себя. Думать про остров и рыбу она сейчас отказывалась. Ей сейчас нужно думать о том, как спасти сестру.

— Они сказали, что им можно, потому что они марёвки. — Катюша опустила испачканную ягодным соком руку в воду. — Я тебе помогу, Стеша. Я буду грести.

— Лучше просто сиди спокойно, я сама. — Стеша все тянула и тянула эту чертову моховую кочку. И у нее получалось! Еще немного, и она сможет обнять сестру. — А почему они марёвки? — спросила она, чтобы отвлечь Катюшу от воды. — Слово такое смешное.

— Они сказали, что живут на острове. А остров называется Марь.

Стеше сделалось холодно. Не от болотной воды, которая промочила почти всю одежду, а от Катюшиных слов. Стеша уже слышала про Марь. Впрочем, Катюша тоже могла слышать от того же Серафима, а все остальное просто додумать, дофантазировать. Она подтянула к себе моховую кочку, протянула руку сестре, велела:

— Катя, хватайся!

Ладошка Катюши была мокрой и холодной. Стеша сначала крепко схватила сестру за руку, а потом за пальтишко, сняла с кочки, поставила на относительно твердую землю рядом с собой и только потом вздохнула полной грудью. Оказывается, все это время она не дышала от напряжения и страха.

— Вот и все. — Она поправила желтый платочек на Катюшиной голове, потом крепко-крепко обняла ее. — Идем домой!

Выбрасывать свой импровизированный посох Стеша не стала: никогда не знаешь, когда он снова может понадобиться. Нужно было только понять, в какую сторону им теперь двигаться.

Понимание пришло само собой. На болоте, в этой туманной, размытой действительности она ориентировалась с неожиданной легкостью. Просто знала, куда нужно идти.

— Ты не расскажешь бабушке? — Катюша крепко держала ее за руку, смотрела снизу вверх. Во взгляде ее не было страха, только любопытство.

— Катя, нам нужно поговорить. — Может быть, это не самое лучше время для разговора и точно не самое лучше место. Но другого у них с Катюшей нет.

— Про марёвок? — спросила сестра.

— Про бабушку.

— Они говорят, бабушка злая. Она не пускает их ночью в дом. Ты представляешь, Стеша?! Они же маленькие, у них нет ни мамы, ни папы… — Катюша вдруг тихо всхлипнула, а потом продолжила: — совсем как у нас. И по ночам им холодно. А еще им хочется кушать! — Голос Катюши сделался сердитым и громким. — И они стучатся-стучатся к нам в двери, а войти не могут.

— Почему не могут? — спросила Стеша растерянно. Этот разговор про марёвок одновременно пугал ее и завораживал.

— Потому что на пороге у нас нацарапаны всякие злые рисунки. А в цветочных горшках закопаны головы детенышей.

— Чьих детенышей, Катя? — Стеша понимала, что имеет в виду ее маленькая сестра. Она имеет в виду черепа. Но откуда Катя вообще знает про черепа?

— Это детеныши старой рыбы. — Катюша пожала плечами. — Раз в сто лет у нее рождаются детеныши. Марёвки сказали, что их всегда тринадцать. Почти все умирают маленькими, потому что им не нравится в этом мире, потому что они добрые и ласковые и не видят разницы между водой и землей. Они выплывают на берег и не могут вернуться в болото. И там, на берегу, умирают.

— Господи, страсти какие, — пробормотала Стеша, вглядываясь в сплетение стволов и ветвей впереди.

— Одиннадцать умирают, а двенадцатый живет сто лет, — продолжила Катюша. — Он сильный и не очень добрый. Наверное, потому что старый. Бабушка тоже старая и не очень добрая. А ты молодая и добрая. Понимаешь?

Стеша молча кивнула. На самом деле она ничего не понимала, но верила каждому сказанному Катей слову.

— И этот Двенадцатый, он больше змей, чем рыба. Он может заплывать из болота в заводь и даже выползать на берег.

— А он большой? — спросила Стеша шепотом, словно двенадцатый змей мог ее услышать.

— Очень, — ответила Катюша зловещим шепотом. — Они сказали, что Двенадцатый такой большой, что может три раза обернуться вокруг нашего дома, но он все равно меньше своей мамы, старой рыбы.

Мокрая одежда липла к телу, высасывая остатки тепла. Но холодно Стеше было не от воды, а от слов сестры.

— Старая рыба добрая, но такая старая, что почти все время спит. А Двенадцатый все время голодный и опасный. Только не для нас с тобой. Не бойся, Стеша! Марёвки говорят: нас он никогда-никогда не обидит, потому что мы особенные, хоть еще и не сделали свой выбор. Они говорят, что нам надо бояться не Двенадцатого, а Тринадцатого.

— Есть еще и Тринадцатый? — Стеша так крепко сжала ладонь сестры, что та поморщилась от боли. — А он рыба или змея?

— Марёвки не знают или не хотят говорить. Они сказали, что он живет под землей, на торфяниках, но иногда становится птицей. — Она прижала к груди свою деревянную сову.

— Большой птицей?

— Не знаю. — Катюша пожала плечами. — Они сказали, что Тринадцатый все время злой. Злой и коварный. — Она снова перешла на зловещий шепот. — Марёвки его боятся и стараются не заходить на торфяники, потому что там очень опасно.

Ясно: на торфяниках очень опасно. Там живет Тринадцатый, который то ли рыба, то ли змея, то ли вообще птица. Чудесный получается бестиарий.

— Они не дружат. — Катя вдруг присела над каким-то болотным растением. Стеше даже пришлось выпустить ее ладошку. — Смотри, какое красивое!

Стеша посмотрела, согласно кивнула:

— Красивое. Это росянка. Если хочешь, я потом тебе про нее расскажу.

— Не надо! — Катя помотала головой. — Я про нее и так знаю. Это тоже детёныш.

— У растений нет детёнышей. Вставай, Катя, нам нужно идти.

— Есть! — упрямо повторил сестра. — Это детеныш росянки! Видишь, какой он маленький! Он кушает комаров и мошек, поэтому он плотоядный.

Катя рассказывала ей про росянку, а Стеша пыталась вспомнить, в какой из родительских книг сестра могла видеть картинку с ней. Может быть, мама или папа вместо сказок перед сном читали ей ботанический справочник? Она уже хотела спросить, когда Катя снова заговорила:

— А на болоте, далеко отсюда, ближе к торфяникам, живут взрослые росянки. Они большие. Они кушают летучих мышей и птичек. А самые большие могут съесть косулю или даже человека.

— Господи, Катя! Какие глупости ты говоришь! — не выдержала Стеша.

— Это никакие не глупости! — Катя даже притопнула ногой от досады. — Они настоящие!

— И тебе про них рассказали марёвки, да?

— Да! — сказала сестра с вызовом. — А я тебе больше ничего не расскажу, раз ты не веришь!

Наверное, Стеше было нужно успокоить Катюшу, сказать, что она верит и в марёвок, и в Двенадцатого, и в Тринадцатого, и в росянок-людоедов. Но у нее вдруг закончились все силы. После смерти мамы она только и делала, что старалась уберечь Катю, угождала бабе Марфе, слушала бредни Серафима и совсем не думала о себе. Не думала, что ее собственные ресурсы подходят к концу, что это место высасывает из нее все соки и все силы, оставляя взамен нервное истощение и галлюцинации. Может быть, дело в каком-то природном газе? И они с Катюшей надышались им, пока блуждали по болоту? Может быть, дом бабы Марфы построен на месте какой-то геологической аномалии, на каком-то древнем, давно затянувшемся горными породами и торфом разломе? И отсюда все эти странности и у них, и у бабы Марфы, и даже у Серафима? Это было правильное и вполне логичное объяснение. Именно оно вернуло Стеше силы и решимость. Ни она, ни уж тем более Катюша не должны жить в таком опасном месте! Им нужно уехать как можно скорее. Хоть куда-нибудь!

— Катя, мне нужно с тобой поговорить… — начала она, но не закончила. Болотную тишину нарушил то ли плач, то ли тихий стон.

<emphasis>Глава 13</emphasis>

Apec управился быстро. Стэф отдал ему свой Крузак. С Крузаком путь до фермерского хозяйства и обратно был плевым делом! А с деньгами, которыми снабдил его Стэф, мероприятие это делалось особенно приятным и даже увлекательным.

Ареса встретил сам хозяин фермы, высокий грузный мужик с внешностью окончившего карьеру боксера-тяжеловеса. На бокс намекали и пудовые кулачищи, и сломанный, слегка заваленный на бок нос. Под слоем жира все еще угадывались крепкие мышцы, и было очевидно, что мужик до сих пор на многое способен. Звали его Алексеем Михайловичем, для своих просто Михалыч. Apec прикинул, сколько придется отвалить фермеру за мясо и прочие экологические изыски, и решил, что он теперь очень даже свой. Михалыч не возражал, поглядывал на него с усмешкой, а когда сам Apec представился, многозначительно хмыкнул и спросил:

— Это тебя матушка так затейливо назвала?

— Это я сам себя так назвал. — Apec приосанился. Он давно привык игнорировать реакцию людей на свое имя.

— А матушка как зовет? — Не сдавался Михалыч.

— А матушка зовет Павлом.

— Значит, будешь Пашкой! А то понавыдумывают себе собачьих кличек!

Спорить Apec не стал. В конце концов, Павел ему тоже не чужое имя.

Михалыч долго и нудно выяснял, как и с какими специями Apec собирается готовить мясо, а потом выбрал для него два внушительных куска мяса. Незатейливость планируемого блюда его нисколько не расстроила, и вслед за мясом он протянул Аресу две крошечные баночки с приправами. Потом окинул его задумчиво критическим взглядом и поманил за собой в дом.

Дом у фермера Михалыча был большой и добротный. Не каменный или каркасный, а сложенный из настоящего деревянного бруса. В общем, дом у экологичного фермера был аутентичный и экологичный! На просторной, залитой солнечным светом кухне колдовала невысокая женщина, одетая в драные джинсы и футболку со смайликом. Выглядела она весьма аппетитно, даже несмотря на седину в коротких смоляных волосах и веер морщинок вокруг глаз.

— Супруга моя, Александра Васильевна! Хозяйка и, так сказать, хранительница очага!

Михалыч игриво шлепнул супругу пониже спины. Та замахнулась на него полотенцем, но не зло, а тоже вполне себе игриво. Похоже, у этих двоих все ладилось. Любо-дорого поглядеть. У Ареса, который никогда не видел своего папеньку, капитана дальнего плавания, привычно заныло под ложечкой. Не то чтобы он завидовал чужому семейному счастью, скорее просто удивлялся самому факту его существования.

— А это Паша! Посмотри, Саня, какой парень! На меня в молодости похож. Правда?

— Здрасьте! — вежливо поздоровался Apec.

— Если только прической, — усмехнулась Александра Васильевна. — Павел куда симпатичнее!

— Спасибо, сударыня! — Apec приложил руку к груди, поклонился со всей возможной галантностью.

— Видишь, он и манерам, в отличие от тебя, обучен! — Александра Васильевна отложила полотенце, оперлась поясницей о массивную дубовую столешницу, спросила: — Паша, будете кофе? У меня уже и штрудель готов.

В животе тут же предательски заурчало.

— Значит, будете! — Александра Васильевна понимающе усмехнулась.

— Саня, ты собери юноше пакетик зелени, — попросил Михалыч. — Ну, помидорок там, огурчиков, лучка, чесночка. У юноши сегодня мероприятие.

— Какое? — Александра Васильевна едва заметно приподняла бровь. — Каких масштабов мероприятие? На сколько персон?

— Шашлык у него, — сказал Михалыч.

— На две персоны, — добавил Apec.

— Вы из дачного поселка? — Александра Васильевна насыпала в турку кофе, поставила на огонь.

— Не, — Apec помотал головой. — Мы со Змеиной заводи.

Они посмотрели на него оба: Александра Васильевна испуганно, а Михалыч хмуро.

— Поясни, — велел Михалыч.

— Мы с моим… — Apec запнулся, а потом решил говорить правду. — С моим работодателем сняли дом на Змеиной заводи.

— Как это сняли дом? — переспросила Александра Васильевна. — Кто вам его сдал?

— Мужик из местных, кажется, смотритель. А что не так?

— Жарко, — сказал Михалыч и как-то по-особенному посмотрел на супругу. — Торфяники скоро начнут гореть.

— Как долго вы планируете оставаться в том доме? — спросила она.

«В том доме» прозвучало тоже как-то по-особенному, словно это был какой-то нехороший дом.

— Пока не знаю, — честно признался Apec. — Это уж как мой босс решит. А что там с торфяниками? — Он посмотрел на Михалыча.

— Гореть начинают торфяники. — Михалыч говорил медленно, как будто в этот самый момент что-то обдумывал.

— Когда горят торфяники, на болоте очень опасно, — заговорила Александра Васильевна. — Пожар на торфяниках — это особая история. Его очень тяжело, практически невозможно потушить. Он гаснет сам, но лишь по осени, когда грунтовые воды поднимаются достаточно высоко. Да и то не до конца.

— Насколько я понимаю, дому на Змеиной заводи уже очень много лет? — спросил Apec.

— Много, — с явной неохотой согласился Михалыч.

— И он до сих пор цел и невредим, несмотря на пожары. — Это был не вопрос, это было утверждение.

— Чудом, — сказал Михалыч и нахмурился.

— Там не сам пожар опасен, — начала было Александра Васильевна, но под предупреждающим взглядом супруга запнулась и продолжила уже другим, неестественно бодрым тоном: — Когда горят торфяники, дым иногда добирается даже до города. Представляете, что творится на болоте?

— Так пока не чувствуется никакого дыма.

— Это пока. Саня, ты следи за кофе, а то убежит, — проворчал Михалыч, а Аресу подумалось, что таким нехитрым образом он просто пытается вывести супругу из игры. — Поначалу все тихо, а потом может так накрыть, что все.

— Что все? — спросил Apec с интересом.

— Кранты! Угарите! — Михалыч потер небритый подбородок.

— Были прецеденты? — не сдавался Apec.

— Были. — Михалыч кивнул. — Болото у нас… специфическое. Когда горит, продукты горения вырабатываются тоже… специфические.

Александра Васильевна разлила кофе по чашкам и так посмотрела на мужа… У Ареса тут же возникло впечатление, что рассказ о специфических продуктах горения она слышит впервые.

— Садитесь к столу! — Она указала на стол, сделанный из дубового слэба. Аресу страшно нравились такие столы, но не цена на них. Цена ему была пока не по карману. — Сейчас принесу штрудель.

— И что там с продуктами горения? — вежливо поинтересовался Apec, усаживаясь за стол своей мечты и ласково оглаживая отполированную, пропитанную воском столешницу. — Что с ними не так?

— Угорают люди от болотного дыма. Вот что не так, — сказал Михалыч, усаживаясь напротив.

— Насмерть? Как от угарного газа? — Не верил Apec в эти байки, но ему было интересно, к чему клонят милые фермеры.

— Нет, не как от угарного газа. — Михалыч смотрел на него сквозь внимательный прищур. Сейчас он был особенно похож на боксера. — Митрофаныч, этот старый хрыч, наверное, забыл вам рассказать про экологов?

— Митрофаныч?

— Старик, который сдал вам дом. Кстати, незаконно. Он не владелец, и прав таких у него нет.

— А это не я с ним договаривался, а начальство, — сказал Apec. — Так что стало с экологами?

— Пропали. — Михалыч придвинул к себе чашку с кофе. В его огромных лапищах она казалась игрушечной. — Пару дней все было нормально, а потом начался пожар на торфяниках. И все…

— Что все? — Смотритель по ходу, и в самом деле был тот еще хрыч, если не упомянул о таком важном инциденте.

— Митрофаныч навещал их раз в три дня, закупался у нас продуктами, отвозил в дом. Вот приехал он утречком, а экологов нет. И на следующий день нет, и через два дня.

— Так, может, уехали? — предположил Apec. — Кому захочется дымом дышать?

— Уехали и оставили все свое снаряжение в доме?

— Какое снаряжение у экологов? — спросил Apec.

— А такое… — Михалыч криво усмехнулся. — Лопаты и металлоискатель. Вот какое.

— Мы тогда сразу поняли, что это были копатели, а не экологи. — Александра Васильевна поставила на стол штрудель, принялась ловко его разрезать.

— Ну, ясное дело, — поддакнул Apec, — экологам металлоискатель ни к чему. И какие ваши версии? Типа, надышались копатели дымом, угорели и ушли на болота?

— В деревне именно так и считают, — сказала Александра Васильевна, присаживаясь к столу рядом с мужем.

— А на болоте что с ними стало? Утонули?

— Могли утонуть, а могли провалиться в яму и сгореть. — Михалыч поморщился. Было очевидно, что это предположение доставляло ему мало радости.

— В какую яму? — не понял Apec.

— Вижу, ты про пожары на торфяниках ничего не знаешь.

— Ничегошеньки.

— И про торфяные ловушки тоже?

Apec покачал головой.

— Торфяников у нас здесь много, — сказал Михалыч задумчиво. — Ну ничего удивительного, болото ж огромное. Одно время, году так в пятидесятом, торфяники пытались разрабатывать. Организовали бригаду из пришлых, нашли какую-никакую технику.

— Почему из пришлых? — тут же спросил Apec.

— Потому что местные не согласились бы.

— Из-за каких-то здешних суеверий?

— Из-за болота. — Михалыч как-то неопределенно махнул лапищей. — Местные привыкли к болоту относиться с уважением и опаской. Мало кто рискует заходить далеко. За клюквой ходят, конечно, в сезон. Клюква на нашем болоте крупная и очень вкусная. Но далеко не забредают. Если только нечаянно. Так сказать, в азарте. Охотники, бывает, уток стреляют. Но тоже по краю, ближе к заводи.

— А как оно называется, это ваше болото? — Apec вдруг понял, что ни на одной из его карт у болота нет названия.

— А так и называется. Болото, — усмехнулся Михалыч.

— А в старину его называли Марь, — сказала Александра Васильевна.

— Марь, это от Марьи? — Слово было мягкое, шелковистое на слух и не вызывало плохих ассоциаций.

— Марь, это от марева. — Александра Васильевна задумалась. — По крайней мере, нам когда-то так наш учитель истории рассказывал. Мне кажется, это от того, что над болотом постоянно туманы или дым. Отсюда и марево.

А вот слово «марево» душу тревожило, заставляло задуматься.

— У нас тут фольклор очень своеобразный и связан исключительно с болотом.

— Да погоди ты, Саня, с фольклором! — Михалыч одним махом допил кофе, словно это был не кофе, а самогон. — Сначала нужно о технике безопасности рассказать!

Вообще-то Аресу про фольклор было интереснее, но спорить с Михалычем он не стал. Александра Васильевна тоже. Она молча разложила по тарелкам остатки штруделя.

— Ну так вот, парень, про технику безопасности! — Михалыч поднял вверх указательный палец. — Местные на болото никогда не суются, потому что там есть как минимум две опасности. Первая — это трясина. Шаг в сторону и все: засосет, пикнуть не успеешь. Вторая — торфяные ловушки. Они — последствие пожара. Огонь на торфяниках коварный. Чаще всего ты его и не увидишь. Ну, или увидишь поднимающийся над землей легкий дымок. Саня права, — он посмотрел на Александру Васильевну, — пожары наши может потушить только сама природа-матушка, да и то не всегда. Бывает, что уже и дыма нет. Казалось бы, все прекрасно, земля под ногами твердая, огонь потух.

Но не тут-то было! Торф тлеет под землей, месяцами может тлеть, выгорать до золы, до ям. И в ямах этих температура может долгое время оставаться очень высокой. Теперь представь: на поверхности тишь да гладь, да божья благодать, а под землей — пекло. И если человек провалится в такую ловушку — все, конец. Причем мучительный. Если там огонь — сгорит заживо. Если выгорело все — задохнется. Как ни крути, а ничего хорошего. И на нашем болоте таких ловушек очень много.

— И что стало с той бригадой? — спросил Apec, живо представляя картинку, описанную Михалычем.

— Пятеро провалились. Еще двое попытались их вытащить и тоже сгинули. Оставшиеся сошли с ума.

— Как это сошли с ума?

Apec, конечно, представлял, что пережили очевидцы тех страшных событий, но чтобы в одночасье сойти с ума…

— Так и сошли! Кое-как доковыляли до деревни, а потом начали рассказывать всякие сказки про огненного черта, который выбрался из торфяной ямы. И это, прошу заметить, после войны, в годы тотального атеизма, когда люди не верили ни в бога, ни в дьявола.

— Лёш, ну что-то мальчика пугаешь? — сказала Александра Васильевна с мягким укором. — Ну ведь россказни — это все! Ну какие черти на болоте?

— Вот и я думаю, что это не черт был, а просто одному из провалившихся перед смертью удалось выбраться из ямы. Но, ясное дело, у страха глаза велики. А может быть, болотные испарения или продукты горения так на тех работяг повлияли. — Михалыч многозначительно посмотрел на Ареса.

— Ага, как на экологов-копателей.

— Ну, типа того.

— И все это вы с какой целью мне рассказали? — спросил Apec с вежливой улыбкой.

— И все это я тебе, Паша, с той целью рассказал, чтобы вы с товарищем не наделали глупостей и не поперлись по глупой какой надобности на болото.

— Так мы и не планировали, — соврал Apec. Теперь ему еще больше захотелось исследовать болото.

— Вот и молодцы! — Михалыч ласково похлопал его по плечу.

— А почему в Змеиной заводи купаться нельзя? — спросил Apec, мужественно выдержав медвежьи похлопывания.

— Потому что Змеиная, — сказал Михалыч с усмешкой. — Очень много змей в округе.

— Водоплавающих?

— Почему водоплавающих? Обыкновенных!

— Так почему тогда в воду заходить нельзя?

— Днем заходи. Кто ж тебе запретит? А в темное время не суйся. В темноте на змею наступить — плевое дело, а места у нас тут глухие. Если змея куснет, «Скорая» может и не успеть. Ну что, наелся?

— Спасибо! — Apec сунул в рот последний кусок штруделя, пробубнил: — Все было очень вкусно, Александра Васильевна!

— На здоровье! Я сейчас вам овощей принесу. — Она встала из-за стола, скользнула загорелой ладонью по бритой макушке мужа, и тот довольно зажмурился от этой мимолетной ласки.

— А можно еще вопрос? — спросил Apec, когда Александра Васильевна вышла из кухни.

— Валяй! — разрешил Михалыч.

— Кто владеет домом на Змеиной заводи?

— Вот это вопрос! — Лицо Михалыча сделалось озадаченным. — Я знаю, кто раньше владел, еще в довоенные годы. А вот кто сейчас… Боюсь, этого даже Митрофаныч не знает.

— А кто были прежние хозяева? Интересно же! Дому столько лет. Стоит он, считай, на самой границе миров.

— Это ты верно подметил про границу миров. — Михалыч покачал головой. — Я знаю только про одну хозяйку. Ее звали бабой Марфой. То ли травница, то ли ведунья она была. Жила в доме до войны.

— А потом?

— А потом? — Михалыч озадаченно нахмурился. — Да кто ж ее знает? Может, съехала куда. А может, в болоте утонула. Хотя мой дед утверждал, что с такой, как она, на болоте ничего не случилось бы. Дед вообще думал, что бабу Марфу расстреляли немцы. Стояла у нас тут в деревне рота СС. Кстати, рота эта тоже сгинула при весьма загадочных обстоятельствах. Вот тебе, Пашка, пища для размышлений!

— Намекаете, что места тут гиблые? — улыбнулся Apec.

— Ну, гиблые или нет, не мне решать, но точно опасные. Вот скажи, какая у тебя и твоего товарища надобность? — Лицо Михалыча, до этого добродушное, даже простодушное, вдруг сделалась жестким, глаза превратились в узкие щелочки.

— Да никакой вроде надобности. — Apec пожал плечами.

— Совсем никакой? А не ты ли сюда в начале лета приезжал? Я тебя видел тогда лишь мельком, но память у меня на лица железная. И когда я про роту СС заговорил, глаза у тебя сразу загорелись. Ты тоже из этих?

— Из каких этих?

— Из черных копателей.

— Я из копателей. — Apec кивнул. — Но не из черных.

— Ты, типа, с принципами копатель? — Михалыч усмехнулся. — Типа, не крысишь на могилах?

— Типа того, — сказал Apec твердо. — Согласен, занятие мое не совсем законное.

— Совсем незаконное.

— Но могилы я не разоряю, бизнес на костях не делаю.

— А на чем ты делаешь бизнес, Паша?

— На мелочах: фляги, патроны, планшеты, знаки отличия.

— А в наши края тебя каким ветром занесло?

— Ну, вы же сами сказали, что тут стояла рота СС. Стояла, а потом вдруг сгинула.

— Так она как раз в болоте и сгинула. — Лицо Михалыча расслабилось и снова сделалось по-фермерски простоватым. Вот только Аресу он больше не казался этаким деревенским простачком. — А ты с товарищем часом не в болоте собираешься искать свои мелочи?

— Я пока не знаю.

— А твой товарищ?

— Мне кажется, он тоже пока ничего не знает. Мы решили осмотреться, пожить в доме, шашлыков пожарить.

— Шашлыки пожарьте, это не возбраняется! Но на болото не суйтесь. Уж послушайте доброго совета. Места у нас тут и в самом деле глухие… Случись что, могут и не отыскать.

— Это вы мне сейчас угрожаете? — спросил Арес с вежливой улыбкой.

— Это я тебе предупреждаю, дурень! — ответил Михалыч точно с такой же улыбкой, а потом громко сказал: — А вот и Саня с дарами природы! Сегодня тебе, Павел, овощи идут бонусом, а в другой раз придется платить. Уж не обессудь. Бизнес есть бизнес.

Он опять улыбнулся, на сей раз многозначительно.

<emphasis>Глава 14</emphasis>

Катюша тоже услышала то ли стон, то ли плач, испуганно сжала Стешину ладонь, спросила шепотом:

— Кто это?

Стеша не знала. И, если честно, не хотела знать. Единственное, чего она хотела, это поскорее выйти к дому. Здесь, на болоте, был какой-то особенный, пропитанной водой и туманами мир. Здесь ни в чем нельзя было быть уверенной, нельзя было доверять ни своим глазам, ни своим ушам.

— А если это они? — все так же шепотом спросила Катя.

— Кто они?

— Марёвки.

— Если это марёвки, то они прекрасно сами справятся! — сказала Стеша неестественно бодрым голосом. — Они же живут на болоте, так?

— Так. — Катюша кивнула, но в Стешину руку вцепилась еще сильнее, а потом сказала: — Пойдем быстрее домой.

Дальше шли молча, в полной тишине. Впрочем, не в полной. Болото жило своей невидимой глазу жизнью: тяжко вздыхало, пристально следило за чужаками. Пусть следит, только бы выпустило! Только бы не превратилось в одночасье в огромное, скрытое подо мхом и водой чудовище. Стеше казалось, что они уже у цели, что болото вот-вот кончится, когда звук повторился. На сей раз не было никакого сомнения, что это не просто звук, это плач! Так мог плакать только маленький, попавший в беду ребенок. Стеша замерла, прислушиваясь, пытаясь сообразить, откуда доносится плач. Она только сейчас поняла, что они с Катюшей бредут по колено в молочно-белом, осязаемо-плотном тумане. И туман этот искажает не только предметы, но и звуки.

— Стеша, там кто-то плачет…

— Тише! — шикнула она на сестру.

Катюша не обиделась. Она замолчала и затаилась. Кажется, даже дышать перестала, чтобы лучше слышать. И плач снова повторился. На сей раз тише, но не из-за расстояния, а из-за того, что ребенок устал, потерял остатки сил. Стеше хватило этого едва слышного звука, чтобы наконец понять, в какую сторону идти. Если бы не туман, если бы не ответственность за младшую сестру, она бы побежала. Но приходилось идти, пробираться вперед едва не на ощупь, крепко сжимая ледяную Катюшину ладошку.

Метров через сто стало ясно, что они уже близко. А еще стало ясно, что плачет не ребенок. Вернее, ребенок, но не человеческий. Кто-то жалобно скулил в тумане. Этот кто-то уже отчаялся и не надеялся на спасение. И был он совсем-совсем близко. Всего пару шагов — и Стеша увидит. Она сделала ровно тринадцать шагов по зыбкой, сочащейся водой моховой подушке и увидела.

Существо барахталось в болотном «оконце», уже не делая попыток выбраться на берег. Существо было черное и грязное. Стеша видела лишь острые уши и светящиеся тусклым оранжевым светом глаза.

— Волчок, — сказала Катюша за ее спиной.

А ведь и правда волчок. Не волчок даже, а маленький волчонок, бог знает как оказавшийся в трясине.

— Стеша, мы же его спасем, да? — Катя сделала шаг к краю «оконца».

— Стой! — Стеша схватила сестру за руку, оттащила от воды. — Катя, стой тут! Стой и не шевелись!

— А ты его спасешь? — Катя замерла и с надеждой посмотрела на Стешу.

— А я его спасу!

Она не знала, как будет спасать это измученное, потерявшее силы и надежду существо, но точно знала, что не сможет пройти мимо, не возьмет на душу такой грех. Самодельный посох все еще был при ней. Но поймет ли волчонок, что она хочет сделать? Хватит ли у него сил?

Стеша встала на четвереньки на берегу «оконца», выкинула вперед руку с посохом, сказала тихо и ласково, чтобы не напугать:

— Хватайся, маленький! Ну же, хватайся за палку!

Несколько долгих мгновений волчонок продолжал беспомощно барахтаться в болотной жиже, а потом его оранжевые глаза сделались ярче. Промелькнуло в них что-то: то ли понимание, то ли надежда.

— Хватайся! — повторила Стеша, подталкивая посох как можно ближе к волчонку. — Ну, давай!

Он оказался сообразительным, этот несчастный звереныш. Он вцепился челюстями в палку, он даже пытался загребать передними лапами, помогая Стеше. Стеша потянула палку, борясь с трясиной, не желающей отпускать свою жертву. Она почти справилась: волчонок был на расстоянии вытянутой руки от нее, когда его покинули последние силы. Под воду он ушел тихо и молча. Просто закрыл глазки, просто разжал челюсти. И Стеша сделала непоправимое: забыла про сестру, про свои обязательства и страхи. Соскальзывая с моховой кочки в ледяную воду, она думала только о звереныше.

Трясина сначала застыла, наверное, от неожиданности, что вместо одной жертвы получит сразу две, а потом радостно причмокнула. Твердь ушла из-под Стешиных ног. Теперь уже сама Стеша барахталась в черной, обжигающе холодной жиже. В ушах звенело то ли от холода, то ли от шока. Где-то далеко за пределами слышимости кто-то плакал и звал ее по имени, а она барахталась, пытаясь нашарить в трясине звереныша. У нее получилось не с первого и не со второго раза. Но когда она уже почти потеряла надежду, рука наткнулась на что-то маленькое и шерстяное. С диким победным воплем Стеша ухватила волчонка за загривок, выдернула из трясины.

Как долго он был без воздуха? Он все еще жив или уже мертв? Стеша не знала. Собрав остатки сил, она забросила звереныша на твердую землю. А когда забросила, поняла, что самой ей выбраться не суждено. Посох, ее единственная надежда на спасение, утонул, а у Катюши не хватит сил сломать или хотя бы согнуть для нее деревце. Да и нет поблизости деревьев. Ни деревьев, ни кустов.

— Катенька, — прохрипела она, отплевывая горькую болотную жижу. — Катюша, мы уже близко от дома. Просто иди вперед и никуда не сворачивай!

Стеша точно знала, что они близко. Чувствовала каждой клеточкой тела.

— Ты не бойся, Катя, все будет хорошо!

— А ты?

Сестра стояла у края «оконца». Слишком близко, опасно близко.

— А мы со щеночком потихонечку.

— Я позову бабушку, Стеша! — Катя отступила на шаг.

— Конечно! Позови бабушку, Катюша!

Бабушки нет дома, да и не успеет никто к Стеше на помощь. Но Катя не должна видеть, как она умрет. Не должно это стать ее последним воспоминанием о старшей сестре.

— Беги! — Стеша улыбнулась. Чего стоила ей эта улыбка, она и сама не знала. Она хотела, чтобы Катя запомнила ее улыбающейся. Наверное, так будет легче им обеим.

— А щеночек? — Катя присела перед зверенышем. — Он, кажется, умер, Стеша.

— С ним все будет хорошо! Иди, милая, не теряй время!

Катя отступила еще на шаг. Она пятилась и все смотрела и смотрела на Стешу, а потом, наконец, развернулась и побежала со всех ног. Стеша вздохнула. Это был вздох облегчения, один из немногих вздохов, которые у нее еще остались. В этот момент она жалела не себя, а Катюшу, которая останется в этом мире совсем одна, и звереныша, которого так и не удалось спасти. Звереныш лежал на моховой кочке неподвижной черной кляксой. Его грудная клетка не двигалась. Стеша тоже старалась не двигаться: каждое движение, каждый вздох приближали ее конец. Если не двигаться, можно протянуть чуть дольше. Не так долго, как хотелось бы, не до старости, но еще хотя бы несколько минут. На излете жизни эти несколько минут приобрели особое значение.

— Малыш, — позвала Стеша. — Эй, маленький, ну открой глазки! Ну, пожалуйста! Ну давай, покажи, что все было не зря, что я не совсем дура!

Стеша всхлипнула. По щекам ее катились злые слезы. Она медленно погружалась в трясину, но продолжала уговаривать, звать звереныша. Надежда покинула ее, когда черная вода подкралась к самому подбородку. Стеша больше не звала и не уговаривала. Не потому, что не хотела, а потому, что не могла открыть рот.

Под воду она ушла с открытыми глазами и угасающим уже сознанием успела удивиться, что вода эта не мутная и грязная, а кристально прозрачная, как в колодце. В этой кристальной прозрачности вокруг Стеши кружились мириады воздушных пузырьков. А потом она увидела то ли рыбу, то ли змею, коснулась онемевшими пальцами ее сияющего чешуйчатого бока, почувствовала, как что-то обвивается вокруг ее ног и тянет-тянет. Не вниз тянет, не на дно, а вверх, к небу. И когда вместо воды в горло хлынул воздух, кто-то закричал у нее над головой:

— Стэфа, хватайся! Хватайся за палку!

Не открывая глаз, она схватилась за что-то гладкое и твердое. Сейчас она сама была тем зверенышем, который повиновался сильнейшему инстинкту — инстинкту выживания. Сначала она схватилась, а потом ее схватили. Грубо, за шкирку, как неразумного щенка. Схватили и потянули из трясины.

Глаза Стеша открыла уже не берегу, после того, как с кашлем и ледяной водой из нее вышел до краев наполнивший ее ужас. Она лежала на боку, уткнувшись лицом в грязный шерстяной комок, а рядом сидел на корточках Серафим. В руках у него была отполированная деревянная палка, куда более красивая и куда более надежная, чем ее утонувший посох. А позади Серафима, прижав к груди ладошки, стояла Катюша. Ее желтый платок сполз с головы на плечи, в волосах застряли колючки, а на щеках виднелись сочащиеся кровью царапины.

— Живая, — сказал Серафим и улыбнулся. — А меня Катя позвала.

— Спасибо… — прохрипела Стеша, вставая на четвереньки. — Спасибо вам большое.

Теперь звереныш лежал прямо между ее рук, и она отчетливо видела его закрытые глаза, безвольный хвост и скрюченные лапы. Звереныш был мертв, но Стеша все никак не могла его отпустить. Вместо этого она подняла звереныша с земли, разжала его челюсть и сунула указательный палец в пасть. Она не знала, как реанимировать зверенышей, но знала, как реанимировать новорожденных. И те и другие были детьми. И тем и другим она должна была помогать.

Стеша делала непрямой массаж сердца зверенышу, растирала его невесть откуда взявшимся желтым шерстяным платком. Она делала все, что могла, но когда звереныш открыл оранжевые глаза и закашлялся, все равно не сразу поняла, что справилась.

— Стеша, он ожил! — Катя присела на корточки рядом с ней и зверенышем. — Видишь, какие у него красивые глазки!

Глазки были и в самом деле красивые, апельсиново-рыжие. Звереныш заскулил, принялся вырываться, но Стеша держала его крепко, прижимала к груди, делилась остатками собственного тепла. Она стояла на коленях, мокрая и грязная, едва не умершая сама, но таки спасшая звереныша. В этот момент Стеша была почти счастлива. А когда она закрывала глаза, перед её внутренним взором, как на экране в кинотеатре, проплывал сверкающий чешуйчатый бок то ли рыбы, то ли змеи.

— Стэфа! Отпусти его!

Она сначала услышала взволнованный голос Серафима и только потом грозное рычание. Не выпуская звереныша из рук, Стефа медленно обернулась. В тумане вспыхнули два оранжевых огня, а потом появилась волчица. Никогда раньше Стеша не видела таких больших волков. Никогда раньше она не видела такой шерсти. Шерсть была черной, но от движения перекатывающихся под ней мышц отливала зеленью, словно чешуя. Словно чешуя, превратившаяся в шерсть. Мысль была глупая, и Стеша хихикнула. Волчица оскалилась. Звереныш заскулил и принялся вырываться с удвоенной силой. У него уже были силы. Вот такое счастье.

— Отпусти, — прошептал за спиной Серафим. — Отдай ей ее ребенка.

Отдай ей ее ребенка… Только сейчас до Стеши начало доходить, что происходит. Только сейчас она начала понимать, в какой они все оказались опасности.

— Отойдите, — прошептала она, не оборачиваясь. — Серафим, возьми Катюшу и отойди. Я сейчас.

Сама она сделала шаг к волчице, присела, осторожно поставила звереныша на мягкую моховую подстилку, легонько подтолкнула вперед. Звереныш тихонечко взвизгнул, вильнул хвостом и сделал несколько неуверенных шагов к матери. Волчица в два прыжка оказалась рядом с ним, обнюхала, лизнула в нос, а потом, точно так же как до этого Стеша, мягко оттолкнула в сторону. Еще один прыжок — и бежать Стеше стало некуда: волчица была от нее на расстоянии вытянутой руки. Черные ноздри раздувались, втягивая сырой воздух, оранжевые глаза сощурились, шерсть на загривке вздыбилась.

— Я спасла твоего детеныша, — сказала Стеша. — Он умер, а я его спасла. Ты меня понимаешь?

Это был наивный и глупый вопрос. Звери не понимают человеческую речь. Звери живут инстинктами. У этой волчицы тоже есть инстинкт. Самый сильный, самый опасный — материнский. А Стеша со своими глупыми рассказами стоит у нее на пути. А запах Стеши запутался в шерсти ее волчонка. И теперь не убежать и не спастись. Вот только страха не было. Страх остался там, под водой, когда Стеша парила в облачке из пузырьков рядом с то ли рыбой, то ли змеей. Наверное, на руках до сих пор остался ее запах.

Стеша протянула руку, развернула ладонью вверх. Волчица вытянула шею, принюхалась. Ее апельсиновые глаза на мгновение сделались красными, как огонь, а потом на Стешином запястье сомкнулись мощные челюсти.

Боли не было, но кровь была. Белые клыки аккуратно, с хирургической точностью прокусили кожу, оставляя кровоточащие метки. Стеша вздохнула, а когда шершавый язык лизнул ее раскрытую ладонь, улыбнулась. Волчица понимала человеческую речь. Больше того, волчица понимала ее, Стешу. Понимала и благодарила. Как умела, так и благодарила.

Это странное единение длилось всего несколько мгновений, а потом волчица развернулась, схватила за загривок звереныша и исчезла в тумане. За спиной у Стеши послышался тихий смех. Катюша восторженно хлопала в ладоши, а Серафим с сосредоточенным видом стаскивал с себя телогрейку. С телогрейкой в руках он подошел к Стеше, потянул воздух ноздрями так же, как до этого волчица, удовлетворенно кивнул и набросил телогрейку Стеше на плечи. Только сейчас она осознала, что ее бьет крупная дрожь.

— Стеша подружилась с волчком, — сказала Катюша.

— Стеша подружилась не просто с волчком. — Серафим погладил Катюшу по растрепанной голове. — Стеша подружилась с матерью волков. — Он снова принюхался. — Стеша сделала свой выбор.

Улыбка Серафима была одновременно удивленной, восхищенной и грустной. От этой улыбки у Стеши защемило в груди.

— Почему мама волков тебя укусила? — Катюша осторожно коснулась Стешиного запястья. — Больно?

— Нет. — Стеша покачала головой. — Она не сильно, Катя. Даже следов не останется.

— След останется, Стефания, — возразил Серафим, а потом добавил: — Мне нужно вырезать болотного волка. Я никогда не видел их так близко.

Его тонкие пальцы ласково пробежались по гладкой палке, которую он держал в руках.

— Надо только дождаться.

— Чего дождаться? — спросили они с Катюшей одновременно.

— Дождаться, когда болото разрешит мне выбрать материал.

<emphasis>Глава 15</emphasis>

Мешок с углем обнаружился в сарае рядом с мангалом. На обратном пути Apec заскочил в деревенский магазин, закупился всем самым необходимым на первое время и по просьбе Стэфа обследовал полки с алкоголем. Среди стандартного набора обычного сельского магазина неожиданно обнаружился весьма приличный односолодовый виски по неожиданно гуманной цене. Бутылка стояла на полке так давно, что покрылась слоем пыли. По словам продавщицы, проработавшей в магазине уже пять лет, виски стоял на этом самом месте еще до ее трудоустройства, потому что только полный идиот решит заплатить за какой-то заграничный самогон такие деньжищи. Говорила она это, бережно и трепетно стирая с бутылки пыль, а на Ареса смотрела со смесью восторга и жалости. По крайней мере, именно так утверждал Apec.

Фермерское мясо оказалось отменного качества. Стэф даже подумал, что в будущем стоит наладить прямые поставки. Но это потом. А сейчас они с Аресом колдовали над шашлыком и разговаривали. Парень делился новостями и впечатлениями. Стэф по большей части молча слушал.

— Ты чувствуешь запах дыма? — спросил Apec, когда его рассказ подошел к концу.

— Нет. — Стэф покачал головой, разливая виски по найденным в доме толстостенным бокалам.

— Вот и я не чувствую. Как думаешь, это означает, что торфяники еще не горят?

— Не знаю. — Стэф протянул ему бокал. — Может, и не горят.

— А куда сгинули наши предшественники? Потонули в трясине или провалились в торфяную ловушку? Кстати, Митрофаныч тебе про них ничего не рассказывал?

— Нет. — Стэф мотнул головой.

— Я в какой-то там особенный газовый состав местного воздуха верю не особо. — Apec сделал осторожный глоток виски, поморщился. — Пахнет шпалами!

— Есть такое. Весьма недурственный ты добыл виски!

— Точно недурственный? — Apec посмотрел на него с легким недоумением.

— Точно. — Стэф усмехнулся. — А по поводу особого газового состава у меня тоже есть очень большие сомнения. Даже если предположить, что где-то поблизости есть выход метана, те, кого им накрыло, не смогли бы уйти далеко. Их тела неминуемо нашли бы в доме или поблизости.

— Это ты намекаешь, что в доме нам ничто не угрожает и в противогазах спать не придется?

— За безопасность дома я со стопроцентной уверенностью не поручусь. По крайней мере, пока. А вот насчет противогазов могу тебя успокоить, — ответил Стэф.

— И что не так с домом? — тут же оживился Apec. — Нормальный же домик! Я бы даже сказал, комфортабельный! И с запретом на купание в заводи все более или менее прояснилось. Видишь, любому дремучему поверью можно найти научное объяснение.

— Не любому, — сказал Стэф задумчиво. И парень тут же спросил:

— Есть печальный личный опыт?

— Есть.

— Но делиться им с младшим товарищем ты не станешь?

— Пока в этом нет необходимости.

— Тогда возвращаемся к первому пункту. Что не так с домом?

Вопрос был правильный. Пока Apec добывал пропитание, Стэф осмотрел дом. С домом и в самом деле было что-то не так. Когда-то давно он явно служил не только жилищем, но и форпостом.

— Ну? — спросил Apec с нетерпением.

Стэф ничего не ответил, лишь молча поманил его к открытой входной двери, включил в мобильнике фонарик и, направив луч света на порог, сказал:

— Смотри.

На почерневшем от времени дереве были отчетливо видны вырезанные символы.

— Это что? — спросил Apec, присаживаясь на корточки перед порогом. — На каком это языке?

— Ты мне скажи. Ты же у нас историк.

— Похоже на руны, но это точно не они. Вот это, — Apec ткнул пальцем в один из символов, — Уроборос какой-то.

Изображение и в самом деле было похоже на свернувшуюся кольцом змею.

— А вот это рыба. — Палец Ареса сместился на другой символ. — Только странная какая-то. Что у нее на спине вместо плавника? Не пойму.

— Елки, — сказал Стэф скучным голосом.

— Какие елки?

— Которые деревья. — Он присел у порога рядом с Аресом и указал лучом фонарика на следующий ряд символов. Среди них тоже имелись картинки. Длиннотелый, длинноухий и длиннолапый волк. Существо, отдаленно напоминающее человека, но с дырами на месте глаз. И, кажется, дети. Они были нарисованы будто детской рукой, без соблюдения пропорций: головы их были большими, а на лицах вырезаны лишь круглые рты. Ни глаз, ни носа, ни ушей не наблюдалось. Все эти фигурки были плотно оплетены похожей на сеть вязью, а от верхнего ряда картинок их, точно рвом, отделяла глубокая, тщательно прорезанная в древесине черта.

— Может, дитё хозяйское развлекалось? — предположил Apec.

— С ножиком и стамеской в руках?

— Спички детям не игрушка! Я понял! — Apec вытащил из кармана собственный телефон и сфотографировал порог. — Погуглю на досуге.

— Я уже погуглил. — Стэф выключил фонарик. Какое-то мгновение вырезанные на пороге символы продолжали светиться. Кажется, Apec это тоже заметил, потому что выражение его лица сделалось озадаченным.

— И что нагуглил? — спросил он.

— Ничего. Нет в сети подобных изображений. Я думаю, это что-то вроде защитных рун.

— Типа, уродцы-гидроцефалы, красавчик с картины Мунка, волк-мутант, змея и рыбка, которая еще больший мутант, чем волк, должны защищать этот прекрасный дом? От кого?

— Я думаю, дом защищают всего два символа: рыба и змея. А остальные ребята — это те, от кого нужно защищаться. Черту видишь? Это граница.

— Граница между чем и чем? — спросил Apec.

— Между чем угодно: добром и злом, светом и тьмой, этим миром и тем.

— И где ты в этом мире видел уроборосов и рыб с елками вместо плавника?

— Не знаю, но хозяева дома ставили защиту не просто так.

— А когда ставили защиту, у них дрогнула рука, и они нарисовали еще парочку уродцев?

— У тебя есть другое объяснение? — Стэф сунул телефон в карман.

— У меня нет, — признался Apec.

— В этой местности люди, очевидно, чего-то боялись. Или даже боятся до сих пор. Если принять во внимание специфические топонимы, запрет на купание и ловлю рыбы в местных водоемах, то боялись они именно змей и рыб. Со змеями все более или менее понятно, их мало кто любит. А вот с рыбой пока не ясно.

— Ага, все ж любят рыбу с елкой на спине! — Apec скептически хмыкнул, а потом добавил: — Кстати, это ж какого размера должна быть рыбка?!

Он перешагнул порог и осмотрел дверь с внутренней стороны.

— На двери нет никаких символов. Я проверял, — сказал Стэф.

— А это для чего? — Apec потрогал вбитый в дверь ржавый крюк. — Это вместо вешалки из «Икеи»?

— Я думаю, крюк нужен был вот для этого. — Стэф заглянул в кладовку, снял с полки еще одну свою находку, вынес на крыльцо под лучи заходящего солнца. Лучи окрасили находку в красно-розовый цвет, чем еще больше усилили драматизм момента.

— Охренеть! — восторженно воскликнул Apec. — Это чьё такое? Это ж динозавра какого-то! Где ты нашел эту хрень?

— В кладовке и нашел. — Стэф задумчиво смотрел на череп. — В дальнем углу верхней полки,

— А не подделка? — Apec осторожно, словно череп мог цапнуть его своими острыми зубами, постучал по белой кости и сам себе ответил: — Если и подделка, то очень качественная.

— Это не подделка. — Стэф был в этом полностью уверен.

— Тогда чья это черепушка? Я, конечно, в зоологии не силен, но какая-то она странная. И это я сейчас даже не про размер. Хотя к размеру тоже есть вопросы.

— Я тоже не особо силен в зоологии, но очевидно, что этот череп сочетает в себе черты как рыбьего, так змеиного. Этакая переходная форма.

— А такая переходная форма существует? — В глазах Ареса зажегся азартный огонь. — Или существовала? Это ж древняя хрень!

— Насколько мне известно, ничего подобного раньше не находили. Но я планирую отправить фотографии черепа знакомому криптозоологу.

— Криптозоологу?! — изумился Apec. — Ты сейчас серьезно?!

— Вполне. — Стэф пожал плечами.

— Ты готов доверить изучение такой бесценной вещи шарлатану, который верит в существование лох-несского чудовища и бигфута? А может, ты сам того?…

— Чего того? — вежливо поинтересовался Стэф.

— Может, ты из плоскоземельщиков?

— Я из круглоземельщиков. Уймись! — Стэф успокаивающе похлопал Ареса по плечу. — Но «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

— Я этих ваших Шекспиров не читал и вообще привык верить только собственным глазам, — сообщил Apec, приседая на корточки перед черепом.

— И что говорят тебе твои глаза? Что перед тобой?

— Я не знаю. Да и не обязан знать! Ты мне другое скажи. — Глаза Ареса снова загорелись. — Сколько эта хрень может стоить? Мы же ее продадим? — добавил он с надеждой.

— Нет. — Стэф покачал головой. — Мы не станем ее продавать. По крайней мере, до того, как изучим.

— А потом? Не забывай про мою скромную долю от наших изысканий.

— А потом я выкуплю у тебя твою долю.

— И кто будет оценивать черепушку? Криптозоолог?

— Наймем профессионального эксперта.

— Ты же сейчас не шутишь? — спросил Apec.

— У меня нет повода для шуток. Наоборот, мне кажется, что это дело очень серьезное. А еще я думаю, что пора готовить шашлык.

Стэф бережно поднял с пола черепушку, своей увесистостью намекавшую на немалые размеры доисторического хозяина. На самом деле он отправил подробнейшие фото черепа не только криптозоологу, но и профессору палеонтологии, но Аресу об этом говорить не стал. Стэфу хотелось понаблюдать за его реакцией. Реакция была ожидаемой. Apec был готов верить в собственные сверхспособности, но не допускал и мысли, что на земле могут обитать существа более древние и необычные, чем человек. У самого Стэфа имелся опыт общения с одним из таких существ, поэтому череп то ли рыбы, то ли змеи не вызвал у него ни особого восторга, ни особого удивления, но утвердил в мысли, что они на правильном пути.

Шашлык получился очень вкусный. Под него прекрасно зашли остатки виски. Неопытному Аресу виски больше не вонял ни шпалами, ни солидолом. Нормальный такой оказался виски! А Стэф вдруг решил после окончания экспедиции угостить парня хотя бы шестнадцатилетним «Лагавулином», чтобы показать ему, что есть настоящий торфяной виски.

Ночь подкралась, как на мягких волчьих лапах, тихо и незаметно. Сумерки, до этого сиренево-дымные, так же незаметно сделались чернильно-черными. Их разбавлял лишь желтый свет нарождающейся луны и непривычно крупных звезд.

— Какие планы на завтра? — спросил Apec.

Они, сытые, захмелевшие и расслабленные, сидели на крыльце. Думать о каких-то там планах никому из них не хотелось, поэтому Стэф предпочел отделаться банальщиной:

— Утро вечера мудренее, — сказал он, вставая и потягиваясь. — Пойдем спать!

<emphasis>Глава 16</emphasis>

Оказалось, в трясину Стеша провалилась совсем близко от дома. Не прошло и пяти минут, как они вышли на клочок суши, отделяющий болото от Змеиной заводи. Пока шли, у Стеши не было сил на разговоры. Все силы уходили на то, чтобы сохранить остатки тепла и не клацать зубами. Серафим тоже не задавал вопросов, и даже Катя затаилась. Она лишь искоса поглядывала на Стешу, да время от времени касалась ее озябшей руки, словно проверяла, жива ли сестра.

Стоило им выйти из болота, как туман исчез. На его место пришли влажные, подсвеченные стальным блеском воды сумерки. В окнах дома слабо мерцал свет. Стеша точно помнила, что не зажигала лампу. Значит, вернулась из деревни баба Марфа.

Она и в самом деле вернулась: вышла на крыльцо в тот самый момент, когда их маленький отряд поравнялся с домом. Стояла, скрестив на груди руки, хмуро наблюдала за ними из-под низко надвинутого на лоб платка.

Серафим выступил вперед.

— Вот, тетя Марфа. Я их привел!

Выглядело так, будто он пытается защитить их с Катей от гнева старухи. А чего им теперь ее бояться? Что еще она может им сделать? Она уже сделала все, чтобы их будущее казалось не только туманным, но еще и невыносимым.

— Вижу, что привел, — сказала баба Марфа. Смотрела она теперь только на Стешу, оглядывала ее с головы до ног. — Где ты была, Стэфа?

Стеша ничего не ответила, погладила Катю по голове и сказала:

— Пойдем в баню, Катюша! Будем купаться и греться!

В этот момент жарко протопленная баня была единственным местом, в которое ей хотелось попасть, в котором ей было бы хорошо. В бане уже все было готово для купания. Стеша позаботилась об этом заранее. Значит, не придется заходить в дом, не придется ничего объяснять этой злой, уже совершенно чужой старухе. Она взяла сестру за руку и, медленно переставляя ноги, направилась к бане. Их никто не окликнул. Баба Марфа так и осталась стоять на крыльце.

Только в жаркой парной, сбросив с себя насквозь мокрую, пропитавшуюся грязью и водой одежду, Стеша поняла, насколько сильно замерзла и устала. Она вылила на себя ведро теплой воды, смывая с волос и кожи болотный дух, выкупала Катю, расплела и старательно вымыла ее волосы, завернула в льняное полотенце и выставила в предбанник, велев никуда не уходить и дожидаться ее там.

В парной было хорошо: жарко и спокойно. Стешу не тревожили ни жар, ни пар. Ей невыносимо сильно хотелось прилечь на полок и закрыть глаза. Наверное, она задремала. Организм не справился с пережитым потрясением или просто решил, что теперь, когда Стеше больше ничего не угрожает, можно дать слабину. Наверное, она задремала и потому не сразу поняла, что в парной теперь не одна. На лавке, расплетая свою смоляную косу, сидела баба Марфа.

— Смотри не угори, — сказала она буднично, словно не было между ними того тяжелого разговора, словно ничего не изменилось в Стешиной жизни.

— Где Катя? — Стеша вскинулась, и от этого резкого движения закружилась голова.

— В доме с Серафимом. Он за ней присмотрит. Ночевать сегодня будет тут, постелю в бане. — И снова разговор бабушки с внучкой. Вот только Стешу больше не проведешь.

— Мне нужно время, — сказала она так твердо, как могла. — Дайте мне время высушить одежду, а потом мы уйдем. Обещаю.

— Парилась ты когда-нибудь по-настоящему? — спросила баба Марфа, вынимая из шайки распаренный веник.

— Вы меня слышали? — спросила Стеша.

— После таких купаний дубовый веник — лучший помощник.

Баба Марфа если и слышала, то делала вид, что не слышит. Она что-то плеснула на раскаленные камни из стоящей тут же на лавке склянки. Запахло терпко, пряно и головокружительно вкусно.

— Ложись! — Голос старухи доносился до Стеши словно издалека. Она послушно растянулась на полке. — Прибери волосы, закрой глаза.

Стеша откинула прилипшие к спине волосы, положила голову на скрещенные ладони, зажмурилась в ожидании боли.

Боли не было. И руки бабы Марфы, и дубовый веник были мягкими и ласковыми. Они несли покой и расслабление каждой клеточке измученного Стешиного тела. Это была не экзекуция, это был подарок. Прощальный подарок. И Стеша принимала его если не с благодарностью, то со смирением. Пусть этот момент будет ее последним воспоминанием о женщине, которая так и не стала ей бабушкой.

— Можете остаться.

Веник больше не гулял по спине, а мягко скользил вдоль позвоночника. Стеша не сразу осознала услышанное, а когда осознала, приподнялась на локтях, обернулась.

Баба Марфа стояла в клубах пара и казалась совсем молодой. Наверное, из-за того, что тело ее было крепким, совсем не дряблым, а волосы черными. А может, виной тому был отвар, который она плеснула на камни.

— Что вы сказали? — спросила Стеша враз осипшим от волнения голосом.

— Я сказала, что вы с малой можете остаться. Теперь вам нет смысла куда-то бежать.

— Почему?

Это был странный разговор. Еще более странный, чем тот, который состоялся у них утром. Теперь все стало с ног на голову. Теперь получалось, что это не баба Марфа гнала их прочь, а они сами бежали в поисках спасения. Но ведь это не так! Это не правда!

— Я тебе говорила… — Баба Марфа присела на лавку. Лицо ее по-прежнему было плохо различимо из-за горячего пара. — Я предупреждала тебя, Стэфа, что нельзя ничего брать у болота.

— Я не брала. — Стеша тоже села на полке, свесила вниз ноги. — Я ничего не брала у вашего чертова болота!

— Теперь это наше с тобой болото, — сказала баба Марфа, и в голосе ее послышалась горькая усмешка. — Мое и твое, Стэфа. А когда-нибудь станет только твое.

— Я не понимаю…

— Это моя вина. Нужно было выставить вас за порог сразу, как только вы явились, а я не смогла. Родная кровь не водица.

— Родная кровь не водица, — повторила Стеша. — Да мы никогда ни одной секундочки не чувствовали, что мы вам родные. Вы, бабушка, не позволяли нам это почувствовать!

Нельзя вот так, нельзя своими собственными руками рушить этот хрупкий момент то ли примирения, то ли единения. Но у Стеши больше не было сил молчать. Зато у нее появились другие, доселе неведомые силы. От ее злого крика пар в парилке в одночасье замерз. Замерз и просыпался на пол острыми льдинками. Стеша подставила ладонь под одну такую льдинку, мгновение понаблюдала, как та тает от тепла ее кожи, и беспомощно опустила руку.

— Успокойся, Стэфа, — сказала баба Марфа тихим и непривычно ласковым голосом, встала с лавки, подбросила в печь несколько полешек. — Успокойся. Криком беде не поможешь.

В бане снова стало тепло и парно. Может быть, ей все это почудилось?

— Какой беде? — спросила Стеша, проводя ладонями по лицу, смахивая с него то ли пот, то ли слезы.

— Никакой беде ни криком, ни слезами не помочь. Раз взяла ты эту ношу, так и принимай теперь с достоинством.

— Какую ношу? Что я взяла? Что за чепуху вы несете? — Стеша старалась говорить спокойно, взвешивать каждое слово. Получалось не слишком хорошо. — Вы велели мне ничего не брать у болота, а потом вы велели нам с Катей убираться к чертовой матери! А теперь вы говорите, что мы можем остаться. Так что изменилось?

— У тебя оно забрало платок. Оно всегда что-то забирает, даже если ты не хочешь ему ничего давать. А потом отдаривается всякими чудесными вещами, от которых почти невозможно отказаться.

— Поэтому вы хотели, чтобы мы уехали?

— Отчасти. Я не желала такой доли ни одной из своих девочек.

— Какой доли?

— Той, которую ты сегодня выбрала для себя. Знаешь, как больно резать по живому? Как больно отрывать от сердца тех, кто тебе дорог и вышвыривать их за порог?

— Вы так же поступили с моей мамой? Вы вышвырнули ее? — спросила Стеша. — Поэтому мама никогда не рассказывала о вас?

— Да. — Баба Марфа кивнула. — Я надеялась, что у нее будет обычная жизнь, как у всех. Я надеялась, что ее минет этот крест.

— Наша мама мертва, — сказала Стеша, глотая слезы. — У вас ничего не вышло.

— Да, у меня ничего не вышло. Ни с ней, ни с тобой.

— Что я взяла у болота? — спросила Стеша, кутаясь в колючую и жесткую льняную простыню. — Я ничего у него не брала: никаких подарков, никаких цветов.

— Ты взяла зверя, Стэфа. Ты первая из нас всех взяла зверя. А это ее зверь.

— Чей? — Стеша уже знала ответ. Знание это пришло само собой, просочилось сквозь кожу с паром, который теперь пах болотными травами и туманом. Да, теперь она знала, как пахнут болотные травы.

— Мари. Это псы Мари. Она их хозяйка. А теперь получается, что и ты.

— Вы шутите? — Стеша замотала головой. — Я просто вытащила этого несчастного звереныша из трясины. Я не брала его себе. Он мне не нужен!

— Ты не просто вытащила звереныша из трясины, Стэфа. Ты рисковала собственной жизнью, чтобы его спасти. Я знаю, Серафим мне все рассказал.

— И что теперь? — спросила Стеша. — Я же не оставила его себе. Я вернула его матери. Он не мой!

— Он твой. — Баба Марфа усмехнулась. — Теперь он больше твой, чем ее. И она это знает.

— Кто? Эта ваша Марь?

— Она отдаст его тебе, когда придет время.

— Зачем? Скажите на милость, зачем мне дикий зверь?

— Я не знаю. — Баба Марфа покачала головой. — Это ведь ты его выбрала.

— Хорошо. — Стеша сделала глубокий вдох. Горячий воздух ворвался в легкие, вызывая приступ кашля. — Пусть так, — сказала она, откашлявшись. — Но что изменилось после того, как я вытащила из трясины этого… кого? Кто он такой на самом деле? Волчонок? Щенок? Что изменилось?

— Ты поделилась с ним собственной жизнью. Псы Мари рождаются очень редко, а живут очень долго. Они помнят все: и зло, и добро. Они тебя запомнили. Все они. Запомнили твой запах. Это хорошо.

— Для кого?

— Для тебя. Псы Мари — древние и опасные существа. Для многих людей смертельно опасные. Но не для тебя, Стэфа.

— У них странная шерсть, — сказала Стеша рассеянно. — Черная с сине-зеленым отливом, как…

— Как что? — спросила баба Марфа. Даже сквозь пелену пара было видно, как напряглось ее лицо. — На что похожа их шерсть, Стэфа?

— На чешую, — сказала Стеша после недолгой паузы.

— А где ты видела такую чешую?

— Я не видела. Я думаю, мне примерещилось из-за гипоксии. Гипоксия — это…

— Я знаю, что такое гипоксия, — оборвала ее баба Марфа. — Где ты видела чешую?

— Под водой, когда тонула. Вода была прозрачная, как в колодце или роднике. Я парила в ней, а вокруг меня плавало это… это существо. Я не видела его целиком. Оно огромное. Ни рыбы, ни змеи не бывают такого размера. А потом оно вытолкнуло меня на поверхность. Мне кажется, что это было именно оно, но я не уверена. На твердую землю меня вытащил уже Серафим. Это вы отправили его ко мне на помощь? — Стеша посмотрела на бабу Марфу.

— Он пришел сам. Серафим чувствует болото куда лучше, чем я. Ее чувствует.

— Рыбу?

— У нее есть имя — Марь. Имя есть, а постоянного облика нет. Она может быть огромной, а может крошечной. Может быть рыбой, а может змеей. Иногда она становится змеей с рыбьей чешуей. — Баба Марфа усмехнулась. — Мне кажется, она так развлекается. От скуки.

— Кто она на самом деле? Что это за существо?

— Никто не знает. Наверное, она и сама уже забыла, кем была изначально. — Баба Марфа покачала головой. — Наше болото огромное и непроходимое. Это ее царство, ее территория. Она здесь испокон веков. А мы, человечки, лишь незваные и докучливые гости. Некоторых из нас она убивает, некоторых терпит, а некоторых любит.

— А мы? Как она относится к нам? — Стеше отчего-то было очень важно знать ответ на этот вопрос.

— Меня она терпит, — ответила баба Марфа с легкой грустью в голосе. — Я не самая примерная из ее дочерей. Я всегда была строптивой. Такой, как ты, Стефания.

— Значит, меня она тоже терпит?

— Тебя она любит. Она очень стара, и ей очень скучно. Веками она развлекается созданием диковинных тварей. На это уходят столетия, а может быть, даже тысячелетия. Не все ее дети жизнеспособны. Не все порождения ее скуки и силы прекрасны. Некоторые уродливы и смертельно опасны, но она все равно позволяет им жить. Псы — это ее любимые творения. А ты спасла одного из них. Рискуя собственной жизнью, ты сохранила жизнь ее частице. Теперь ты тоже одна из ее любимых тварей.

— Тварей… — Стеша горько усмехнулась.

— Не обижайся, Стефания. Все мы твари разной степени красоты или безобразности. Людей она почти не выносит, закрывает им дорогу. Иногда хватает просто тумана и страшных звуков, чтобы отвадить…

— Звуков? — перебила бабу Марфу Стеша. — Я не слышала странных звуков.

— Это потому, что она очень долго спала. Мне кажется, больше сорока лет.

— А теперь проснулась?

— Выходит, что так.

— Из-за меня?

— Не знаю. Но силу твою она точно почуяла. Даже я ее почуяла. А во мне этой силы малая крупица.

— Вы сейчас про воду? Про то, что с ней творится что-то неладное?

— Это не с водой творится, Стефания. — Баба Марфа вздохнула. — Это ты сама творишь. Опыта у тебя нет, потому и получается… абы что. Но вода тебя слышит. Пока еще не особо слушается, но со временем ты научишься.

— Я не хочу такому учиться! — Стеша покачала головой. — Двадцатый век на дворе, наука двигается вперед семимильным шагами, а мы тут с вами обсуждаем какое-то… мракобесие!

— Можем не обсуждать. Но уезжать вам с малой больше не надо. Она вас теперь не отпустит. По крайней мере, тебя. Обижать не будет. Болото теперь для тебя будет все равно, что лужайка, но уйти далеко ты не сможешь.

— А если попробую?

Стеша не верила собственным словам. Всего несколько часов назад она убивалась из-за того, что баба Марфа гонит их прочь, а теперь задает такие глупые, такие опасные вопросы.

— Я попыталась, — сказала баба Марфа с тихой грустью в голосе.

— И что случилось?

— Сначала ничего, а потом навалилась такая тоска, что жизнь не мила стала. Она всегда дотянется. Даже если ты сбежишь на край света и будешь думать, что всех обыграла.

— Как? Как она это делает?

— Через сны. Она будет подсылать в твои сны своих тварей. Не тех, что из плоти и крови, а тех, что так же призрачны и неуловимы, как она сама. Иногда они добрые, даже забавные, но чаще злые и голодные. Представь, Стефания, что из ночи в ночь ты тонешь в трясине, захлебываясь водой.

Стеше такое и представлять было не нужно. Пар на ее коже мгновенно превратился в снег и так же мгновенно истаял.

— Или блуждаешь по бесконечному болоту и понимаешь, что это навсегда. Или тебя рвут на части, пожирают заживо, откусывая кусок за куском от твоей плоти. Ты просыпаешься, а тело продолжает помнить все, что случилось с ним во сне.

— Вы все это чувствовали? — спросила Стеша шепотом.

— Да. — Баба Марфа кивнула. — Она спала уже много лет, и я… Я подумала, что смогу ее обмануть, что она даже не узнает о моем уходе. У моей дочки, твоей мамы, как раз родился первенец. Ты родилась, Стефания. И я решила попробовать жить нормальной жизнью.

— И что случилось? — Стеша знала ответ. Осознание выкристаллизовывалось льдинками на ее разгоряченной коже, закручивалось поземкой вокруг босых ног.

— Они не пришли ко мне.

— Но это ведь хорошо, правда?

— Они пришли к тебе, Стефания. Это тебя они рвали ночами на части, это ты расплачивалась за мое решение отказаться отданного однажды слова.

— Я не помню, — сказала Стеша испуганно.

— Тебе не нужно такое помнить. — Баба Марфа вдруг с неожиданной лаской погладила ее по мокрым волосам. — Я рада, что ты все забыла.

На самом деле не все. Кошмары время от времени прорывались в Стешины сны. В этих кошмарах ее не рвали на части, в них она просто бродила в тумане и не находила выхода. Что это было? Отголоски пережитого в младенчестве ужаса? Слишком живое воображение? Особая настройка гипоталамуса, отвечающего за сновидения? Но Стешу сейчас больше всего волновал другой вопрос.

— Я не давала никаких клятв, — сказала она. — Я ей ничего не обещала.

— И не обещай! — Губы бабы Марфы сжались в тонкую линию. — Никогда ничего ей не обещай, Стефания! Не заключай с ней сделок.

— А вы заключили?

— Да.

— Можно спросить, какую?

— Нет. — Баба Марфа резко встала с лавки, помахала ладонью перед лицом, разгоняя пар, и сказала: — Постирай одежду и приходи в дом. Малую я сама спать уложу. Ты поешь и тоже ложись. Еще неизвестно, какая нас ждет ночь.

<emphasis>Глава 17</emphasis>

Свежий воздух, сытный ужин и умеренная доза алкоголя располагали ко сну. Apec вырубился сразу, как только упал на кровать. Стэф из своего кабинета слышал его тихое дыхание. Он и сам уснул довольно быстро, не стал даже раскладывать диван, лишь сунул под голову подушку.

Из сна его выдернул тихий стук в дверь и, кажется, детский плач. Еще не до конца проснувшись, он уже вскочил с дивана, помотал головой, пытаясь прийти в себя. В спальне заворочался и заворчал спросонья Apec. Стэф вышел в переднюю комнату, хотел было зажечь свет, но передумал, просто включил фонарик в телефоне. Стук в дверь повторился в тот самый момент, когда Apec тоже выпростался из объятий Морфея и выполз из спальни.

— Это что? — спросил он сиплым со сна голосом. — Стучатся, что ли?

— Похоже на то. — Подсвечивая себе дорогу мобильником, Стэф вышел в сени. Apec побрел следом.

— Второй час ночи, — пробормотал он, глядя на экран своего телефона. — Поздновато для визитов.

В дверь снова постучали. Это был слабый, едва слышный стук, словно тот, кто стучал, боялся побеспокоить хозяев.

— Ну, что будем делать? — спросил Apec. — Впустим гостя дорогого?

Стэф очень сомневался, что полуночный гость может быть дорогим. Прежде чем ответить, он достал из кладовки свой охотничий карабин, проверил магазин, удовлетворенно кивнул. Он не верил в какие-то особенные болотные испарения, способные свести человека с ума, но верил в человеческую злонамеренность и предпочитал быть к ней готовым.

— Ого! Откуда? — спросил Apec восторженным шепотом.

— Оттуда, — ответил Стэф с мрачной усмешкой.

— Стрельнуть дашь?

Все-таки, несмотря на накачанные мышцы, бритую черепушку и брутальные татухи, он был еще совсем пацаном. А всем пацанам нравится оружие.

Ответить Стэф не успел. В дверь теперь уже не постучали, а поскребли. С той стороны донесся тихий детский плач. Они растерянно переглянулись.

— Ребенок? — спросил Apec шепотом. — Откуда тут мать его ребенок?

Плач повторился. А потом тонкий детский голосок заканючил:

— Дяденьки, впустите нас, пожалуйста.

— Сколько их там? — Apec сунулся было к двери, но Стэф заступил ему дорогу.

— Впустите, мы заблудились. — Это был уже другой голос, но тоже детский.

— Впустите, пожалуйста. Мы хотим к маме и кушать.

— Охренеть, — сказал Apec. — К маме и кушать! Как они вообще умудрились от мамы отбиться?

Он уже тянулся к запору, когда Стэф, держа карабин наизготовку, тихо, но решительно сказал:

— Отойди-ка в сторонку. Я сам.

— Шутишь? — возмущенно спросил Apec. — На детей с оружием?

— Современных детей оружием не напугать. Они в своих стрелялках и не такое видели.

— Дяденьки… ну, пожалуйста.

Стэф вздохнул и открыл дверь.

С той стороны, взявшись за руки, стояли два ребятенка: мальчик и девочка лет семи. Они были чумазые, как чертенята, испуганно жались друг к другу и закрывались ладошками от направленного на них луча фонарика.

— Да что б меня, — растерянно протянул Apec.

— Ярко, дяденька, — пискнула девчушка. — Глазкам больно.

— Ой, простите. — Apec опустил луч фонаря ниже. Теперь в его свете были видны перепачканные в грязи босые ноги детей. — Вы откуда? — спросил он. — Почему такие чумазые?

— Мы с болота, — сказал мальчик, крепко сжимая руку девочки. — Мы потерялись, а потом чуть не утонули, а потом заблудились…

— А теперь нашлись, — перебила его девочка. По всему выходило, что девочка в этом тандеме была главной. — Дяденьки, мы кушать хотим. Можно нам войти?

— Вот же я тупой, — простонал Apec и сунулся к двери. — Конечно…

— Стоять! — Стэф перегородил ему путь стволом карабина.

— Охренел?! — Apec глянул на него удивленно и зло. — Малые неизвестно сколько по болоту болтались. Их же родители ищут! Эй, мелюзга… — Он снова сунулся к двери, а Стэф снова преградил ему путь.

— Сейчас все будет, — сказал он и перевел взгляд с Ареса на ребятишек. — Когда, говорите, вы заблудились?

Мальчик вместо ответа разревелся, размазывая по щекам грязь и слезы. Девчушка явно была побойчее. Именно она и ответила Стэфу:

— Мы не знаем. Мы не помним, дяденька.

— А мама ваша где живет?

— Там! — Девчушка неопределенно махнула рукой.

— А номер ее телефона ты знаешь? Мы ей позвоним.

За его спиной застонал Apec.

— Стэф, ты даешь! Они ж малые! Откуда им знать номер телефона?

Мальчик заплакал еще громче и жалобнее. От его плача разрывалось сердце. Наверное, это такой безусловный рефлекс у всех нормальных взрослых на детский плач. Вот только Стэф не считал себя в полной мере нормальным.

— Нам очень холодно. — Девочка сложила чумазые ладошки в умоляющем жесте. — И мы голодные, дяденьки! Можно нам войти?

— Нет, — сказал Стэф, оттирая плечом Ареса. — Нет! Вы не можете войти! Я вам запрещаю!

Теперь заплакала уже и девчушка. Громко, отчаянно, навзрыд.

— Ну ты и скотина! — прохрипел Apec и попытался оттолкнуть Стэфа от двери.

— Смотри, — сказал Стэф, дулом карабина указывая на порог.

Порог даже не нужно было подсвечивать — вырезанные на нем символы мерцали зеленоватым светом. А ярче всего светилась разделительная черта.

— Это что за хрень? — спросил Apec с недоумением.

— Это защитные ставы.

— От кого? От детей?!

— Дети там тоже есть. — Стэф снова указал стволом карабина на вырезанные на черном дереве фигурки. Фигурки эти светились не так ярко, как разделительная черта, но уж точно ярче остальных.

— И что? Мы теперь будет расстреливать любого ребенка, который окажется перед нашей дверью? Ты нормальный вообще?!

— Любого не будем, — задумчиво ответил Стэф, а потом перевел ствол на детей и спросил: — Так как насчет номера телефона, детишечки?

Детишечки синхронно перестали плакать и так же синхронно сделали шаг к двери. В их движениях больше не было детской наивной неуклюжести. Их движения стали порывистыми и выверенными до миллиметра. Примерно в миллиметре от порога они и остановились. А символы на пороге засветились в два раза ярче.

— Пусти нас в дом, дяденька, — сказала девочка глумливым каким-то тоном, вроде бы по-прежнему детским, но в то же время совершенно не детским голосом.

— И что будет, если я вас пущу? — спросил Стэф, чувствуя, как встают дыбом волосы не только на затылке, но и в бороде.

— Мы покушаем, — ответил ему мальчик таким же глумливым тоном, как у девочки.

— А что вы будете кушать, детишечки?

— Стэф… — прошептал за его спиной Apec. В голосе его больше не было укора и осуждения. Теперь в нем было недоумение и, кажется, легкий испуг.

— Мы сожрем сначала тебя, дяденька, — девочка улыбнулась. — А потом второго дяденьку.

— Очуметь, — простонал Apec. — Во детки пошли!

— А это не детки. — Стэф отступил от порога, спиной оттесняя Ареса от двери.

— А мы не детки. — Девочка продолжала улыбаться. Улыбка ее делалась все шире и шире, губы истончались, а зубы удлинялись до тех пор, пока рот ее не превратился в оскаленную черную дыру. С головой девочки тоже происходили удивительные метаморфозы: она раздувалась, как воздушный шарик, волосы вместе с кусками плоти слезали с этого шарика кровавыми ошметками. Зрелище было одновременно пугающее и завораживающее. Стэф пришел в себя, когда из-за частокола зубов, извиваясь, выскользнул длинный синюшный язык.

— Чтоб меня! — Apec метнулся к двери одновременно с урчащими от голода и ярости существами, захлопнул, задвинул засов и для надежности привалился спиной.

— Вот и я про то, — сказал Стэф. — А ты говоришь бессердечный!

В дверь врезали с такой силой, что она вздрогнула. Apec, чертыхнувшись, отшатнулся.

— Открывайте, дяденьки! Не бросайте сироток на погибель! — глумилось существо, которое всего минуту назад было милой девчушкой. — Покормите сироток, дяденьки! Мяском покормите, кровушкой попоите!

— Мерзость какая! — прохрипел Apec и перекрестился.

— Я бы сказал, не мерзость, а нежить. — Стэф огладил бородень. Волосы под его ладонью потрескивали, словно от электричества.

— Знаешь, от этого как-то не легче. А если выломают дверь детишечки? — Apec оглядывал сени, наверное, в поисках какого-нибудь оружия.

— Если бы могли, уже б выломали. — Стэф покачал головой и прислушался. С той стороны больше не доносилось ни звука.

— А если ломанутся через окно?

— Под подоконниками тоже защитные символы. Я вчера проверил. — Стэф похлопал Ареса по плечу. — Пойдем, нечего тут стоять.

— Как ты вообще понял, что это не дети? — Спросил Apec, плюхаясь на стул в передней комнате.

— Ты же был у этих своих фермеров. — Стэф вытащил из шкафчика бутылку, разлил остатки вискаря по стаканам, придвинул один к Аресу. — Они тебя чем только не стращали, так?

— Так. — Apec одним махом выпил свой виски и даже не поморщился.

— И про копателей-экологов рассказали, и про топи, и про торфяные ловушки. А про то, что на болоте потерялись дети, ни словом не обмолвились?

— Может, забыли?

— Думаешь, такое можно забыть? Это же дети, Apec! Тут вся деревня на ушах стояла бы! Полиция, МЧС, волонтеры — все уже были бы на болоте. Ну и порог…

— Что, порог? То есть почему он светился?

— Потому и светился, что символы на нем не просто так были вырезаны. А на вот такой случай.

— То есть ты хочешь сказать, что копатели не сами на болоте сгинули? — спросил Apec потрясенно.

— Я не знаю, но допускаю, что они могли оказаться более добросердечными ребятами, чем мы. А еще надо бы навестить этого жука Митрофаныча. Мой паспорт он срисовал, значит, и с копателей документики стребовал.

— И что?

— И мы узнаем, кто гостил в домике до нас и что им было на самом деле здесь нужно.

— А нам что здесь нужно? — спросил Apec. Вид он имел пришибленный, но решительный. — Ты типа охотник за приведениями?

— Я типа неравнодушный гражданин, но тебя не держу. Если что, утром можешь уезжать.

— И забыть про свой процент?

— Ну, это само собой. — Стэф усмехнулся.

— Слушай. — Apec с тоской посмотрел на опустевшую бутылку. — А может, это и в самом деле какой-то болотный газ? Может, мы надышались им, и у нас начались глюки? — В голосе его слышалась надежда.

— Одинаковые глюки у обоих?

Крыть Аресу было нечем, но и успокаиваться он не собирался. Вместо этого сказал:

— Знаешь, что меня сейчас волнует?

Стэф вопросительно выгнул бровь.

— Там на пороге не только детишечки-мутанты нацарапаны. Что, если вся эта братия повадится ходить к нам по ночам?

— Означает ли это, что ты решил остаться? — спросил Стэф.

Apec ничего не ответил, но во взгляде его был азарт пополам с отчаянной решимостью.

<emphasis>Глава 18</emphasis>

Когда Стеша вошла в дом, Катя уже крепко спала, а Серафим сидел за столом, уронив голову на скрещенные руки. Как только скрипнула половица под Стешиными ногами, он вскинулся, посмотрел на нее своими ясными глазами.

— Я в бане прибралась, — сказала она чуть виновато. — Теперь ты иди. Горячей воды еще достаточно. Бабушка говорила, ты у нас переночуешь.

— Переночую. — Серафим выбрался из-за стола. — Тетя Марфа не разрешает мне по темноте ходить. А я болота не боюсь.

— А я не из-за болота, — послышался с печки сварливый голос. — Тебе не болота нужно бояться, а людей.

— Люди добрые, — сказал Серафим убежденно.

— Добрые, да не все. Ступай, вымойся да поспи. Утром я тебя к завтраку разбужу.

Серафим не стал спорить, лишь бросил на Стешу внимательный и удивленный взгляд, словно видел ее впервые, а потом молча вышел во двор. Дождавшись, когда он войдет в баню, Стеша заперла дверь на засов, на цыпочках прошла в спальню и легла рядом с мирно сопящей Катюшей.

Ночью ей снились псы Мари. Они прокрались в ее сон на мягких лапах, но не нападали и не обижали. Они смотрели на Стешу своими оранжевыми глазами, а Стеша смотрела на них.

На самом деле они не были похожи ни на волков, ни на псов. Они были крупными, куда крупнее обычных волков. Их черные шкуры отливали зеленью и перламутром. Их лапы были длинными, а когти по-кошачьи острыми и загнутыми. Втягивать их псы Мари могли тоже совершенно по-кошачьи. Их уши были острыми и почти прозрачными на самых кончиках. Прозрачность эта была стекольно-хрупкой, словно замерзший лед. Их клыки были угрожающе большими, а десны — черными. Стеше тут же вспомнились рассказы соседа дяди Лёни о том, что у всех злых и опасных псов пасти непременно черные. Псы Мари не были злыми, но они, безусловно, были очень опасными. От их шкур пахло удивительной смесью болотной воды и дыма. В своем сне Стеша не пыталась их погладить, но отчего-то была уверена, что шерсть их может быть и шелковисто-гладкой, и шипасто-колючей. Все зависит от настроения. От их настроения.

А на рассвете в ее сон проскользнул Звереныш. Тщательно вылизанный матерью, с лоснящейся черно-зеленой шубкой, полностью оправившийся от случившегося, он был, как и все детеныши, вертлявым и ласковым. Он сунулся под руку к Стеше и, когда ее пальцы зарылись в его густой подшерсток, довольно зажмурился и тихонечко заскулил. Прозрачные кончики его ушей окрасились зеленым. Наверное, от удовольствия. Стеша почесала Звереныша за ухом, а потом он извернулся и лизнул шершавым языком ее прокушенное запястье. Больно не было, но рану слегка защипало.

Во сне на Стешиной руке не было повязки, хотя она точно помнила, как обработала рану самогоном и обмотала руку куском чистой тряпицы. Во что бы ни верила и что бы ни видела, но она продолжала оставаться человеком науки. В отсутствие вакцины от бешенства укус дикого животного мог привести ее не просто к смерти, а к мучительной смерти. Стеше хотелось верить, что псы Мари не по зубам обычным инфекциям. Но еще больше ей хотелось верить, что все случившееся с ней — тоже просто сон. Что не было в её жизни странных псов, не было древней рыбы, не было никакой Мари…

Во сне кто-то тронул Стешу за плечо, и Звереныш оскалился, недовольно заворчал. Кончики его ушей сделались красными, как угольки, а шерсть на хребте стала по-костяному крепкой. Как чешуя. Остальные псы тоже заворчали, нервно забили длинным хвостами. А потом отступили в туман, растворяясь в нем. Только Звереныш не хотел уходить. За ним пришла мать. Она глянула на Стешу с мягким укором, и ее челюсти крепко сомкнулись на загривке вырывающегося Звереныша. Не разжимая челюстей, она прощально рыкнула и исчезла.

Стеша открыла глаза. Над ней стояла баба Марфа.

— Что? — спросила Стеша хриплым со сна голосом.

— Ты стонала. — Баба Марфа крепко взяла ее за запястье, быстро и ловко размотала повязку, нахмурилась.

Рана выглядела плохо: кожа вокруг укуса покраснела и отекла. Из раны сочилась сукровица, за ночь насквозь пропитавшая повязку.

— Пойдем, — сказала баба Марфа шепотом, — обработаю твою рану.

Стеша послушно выбралась из-под одеяла. Ее знобило, мышцы ломило. Похоже, купание в ледяной воде не прошло бесследно. Или дело все-таки в укусе и занесенной в рану инфекции?

— Вот, накинь. — Баба Марфа протянула ей пуховый платок, а сама принялась возиться у печи.

— А где Серафим? — спросила Стеша, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в клубящемся за окном туманном мареве.

— Ушел. Покормила его, и он ушел. Рука болит? — спросила баба Марфа, не оборачиваясь.

— Немного, — соврала Стеша. На самом деле рука болела довольно сильно.

— Проходить будет долго. С ее метками всегда одни мучения.

— С чьими метками? — спросила Стеша.

— Мари. Без мучений тут никак. Такие вот у нее забавы.

— У вас тоже есть такая метка? — спросила Стеша, разглядывая свою отечную и покрасневшую левую руку.

— А как же. — Баба Марфа коснулась ожога на своей щеке.

— Как это случилось?

— Не сейчас, Стэфа. Пей! — Баба Марфа поставила перед ней кружку с отваром. — Пей, а я рану твою обработаю.

Пока Стеша медленно пила горький отвар, баба Марфа намазала ее рану бурой, странно пахнущей мазью и с ловкостью заправской медсестры наложила повязку.

— На болото больше не суйся, — сказала она, закончив. — Потонуть уже не потонешь. Но силенок у тебя пока еще мало. Как у того кутенка, которого ты спасла.

— У Звереныша?

— Так ты его назвала? — усмехнулась баба Марфа. — Ну, это он пока Звереныш. Вырастет, переименуешь в Зверя. Теперь это его имя. Ты так сказала, он так услышал. Но к дому не приваживай. И без того хватает разговоров. Если деревенские узнают, что на болоте снова объявилась стая, быть беде.

— Для кого? Для псов? — спросила Стеша.

— Для людей, — отрезала баба Марфа и, наверное, чтобы положить конец этому разговору, вышла во двор.

Следующую неделю Стеша провалялась с температурой. Рана на руке болела и пульсировала, но не гноилась. Может быть, помогали отвары бабы Марфы, а может, еженочные визиты Звереныша, который зализывал Стешину рану своим горячим и шершавым языком.

Все прошло в одночасье. Стеша проснулась погожим майским утром и с удивлением осознала, что у нее больше ничего не болит. Рана затянулась, на внутренней стороне запястья остались лишь четыре аккуратных шрама от волчьих клыков. Накинув на плечи кофту, Стеша вышла сначала в переднюю комнату, а потом и во двор. Во дворе играла со своей птичкой Катя. Завидев Стешу, сестра радостно взвизгнула, обхватила ее за ноги, прижалась к боку щекой.

— Ты проснулась! — сказала Катя. — Как хорошо, что ты больше не спящая красавица, а просто красавица!

— Ну, на красавицу она сейчас мало похожа, — послышался за их спинами ворчливый голос бабы Марфы. — Катерина, ты почему без кофты? — спросила она строго. — С одной неделю мучилась, чтобы теперь вторая заболела? Марш одеваться!

Катя вприпрыжку бросилась в дом, а Стеша оперлась на перила, посмотрела на сияющую гладь заводи. Это был тот редкий денек, когда солнце добралось-таки до болота. Теперь Стеша знала, что такие дни можно пересчитать по пальцам.

— Есть хочешь? — спросила баба Марфа, щурясь на солнце.

— Хочу, — сказала Стеша, а потом добавила: — Очень хочу, бабушка.

К обеду явился Серафим. Был он тих и мрачен. Поприветствовав Стешу, он тут же уединился во дворе с бабой Марфой. О чем они разговаривали, Стеша не слыша, только видела из окошка прямую спину бабы Марфы и растерянное лицо Серафима. Обратно в деревню он ушел, даже не попрощавшись. А вечером ветер принес сладковато-тошнотворный запах гари. Стеше очень хотелось бы, чтобы горели торфяники. Но горели не торфяники, горела деревня. Одна из двух ближайших к болоту деревень. Одна из тех, которая провинилась…

— За что? — только и спросила Стеша, вглядываясь в черные клубы поднимающегося над лесом дыма.

Баба Марфа ничего не ответила. Губы ее были плотно сжаты, а морщины сделались еще глубже.

Ответ на свой вопрос Стеша получила той же ночью. В их дверь постучали. Это был тихий, едва различимый стук. Сначала в дверь, а потом в окошко. Стеша, задыхаясь от страха и неожиданности, вскочила, выбежала в переднюю комнату. Там уже зажигала керосинку баба Марфа.

— Это они? — спросила Стеша шепотом. Сейчас, в этот темный час, ей было совершенно все равно, кто «они». И угарники, и немцы казались ей равноценным злом.

— Это не они, — сказала баба Марфа, отодвигая занавеску на окне. — Иди к себе, Стэфа.

Конечно, она никуда не пошла! Вместо этого схватила со стола кухонный нож. Баба Марфа проследила за ее действием не осуждающим, а скорее отсутствующим взглядом и вышла в сени. Лязгнул засов, послышались тихие взволнованные голоса. Стеша вздохнула с облегчением. Это были не «они». Через пару мгновений в комнату ввалились двое мужчин. Они волокли третьего, который едва переставлял ноги. На Стешу ни один из них даже не взглянул. Они смотрели только на бабу Марфу и слушали только ее.

— Оружие кидайте тут, — командовала она. — И не шумите, дите мне разбудите!

Только сейчас Стеша заметила, что все трое вооружены. Партизаны. Партизаны или подпольщики! Сердце забилось быстрее и сильнее. К ним в дом пришли люди, которые борются со злом с оружием в руках. И им, этим людям, требуется помощь. По крайней мере, одному из них.

— Что с ним? — спросила Стеша шепотом.

— Ранен, — коротко бросил один из мужчин. — Куда его, тетя Марфа?

— Кладите прямо тут. — Баба Марфа проворно стянула со стола скатерть, а мужчины бережно уложили на него своего товарища. — Раздевайте!

— Я помогу! — Стеша бросилась к раненому, дрожащими от волнения руками принялась расстегивать куртку.

Он был еще молод, не многим старше ее самой. На его бледном, искаженном от боли лице выступили капли пота. Стеша попыталась нащупать пульс на сонной артерии. Пульс был едва различимый, а дыхание частое и свистящее. Причиной всему было кровавое пятно, растекающееся по рубахе.

— Подстрелили Степку, — просипел один из мужчин.

Подстрелили.

— Помогите! Приподнимите его! — Стеша стащила с парня рубашку, велела: — Дайте света!

Она как-то незаметно перехватила инициативу в свои руки, и эти суровые мужики слушались ее беспрекословно, не задавая вопросов.

— Степан, все будет хорошо, — сказала она так уверенно, как только могла.

— Дышать тяжело… — Он попытался улыбнуться. Даже сейчас, с пулей в груди. — А тебя как…

Не договорил, закашлялся. Из раны выплескивалась пенящаяся кровь.

— А меня Стефания, Стеша, — сказала она. — Я тебе помогу. Ты только потерпи.

— Я потерплю… — Он снова закашлялся и застонал от боли.

— Бабушка, мне нужна моя сумка! — Помимо самого основного, Стеша забрала из дома отцовские медицинские инструменты — не смогла оставить. — А еще самогон, чистые полотенца и много горячей воды. И не кладите его на спину, он задыхается!

Партизан Степа задыхался, потому что у него в груди справа, аккурат напротив четвертого ребра, зияло пулевое отверстие. Входное. А вот выходного не было. Это означало, что пуля застряла в теле. По пути она раздробила ребро и, очевидно, вызвала пневмоторакс.

— Степочка, — Стеша заглянула в глаза парню, — будет больно, но ты потерпи, пожалуйста! Я попробую достать пулю.

У него уже не было сил ни улыбаться, ни отвечать.

— Может, ему самогона? — Стеша увидела волосатую руку с бутылкой.

— Не надо! — Она мотнула головой. — Алкоголь может усилить кровотечение!

— Что тебе подать? — спросила баба Марфа спокойным, даже отстраненным голосом. — Какие инструменты нужны?

Стеша на секунду отвлеклась от раненого, заглянула в сумку, выхватила оттуда пинцет, скальпель и спринцовку. Плеснула на них самогона. Стерилизация получалась весьма сомнительная, но уж как есть.

— Горячая вода. — На столе у ног Степана появился дымящийся чугун и медный таз. — Полотенца! — Рядом легла стопка чистых полотенец. Баба Марфа оказалась идеальным ассистентом. Вот только сама Стеша не была идеальным врачом. Она вообще еще не была врачом!

— Держись, родненький. — Стеша плеснула в рану самогона. Степан закричал от боли. Не сдержался. — Все будет хорошо! Я тебе обещаю, что все будет хорошо!

Она давала обещание, которое, возможно, не сумеет исполнить. Но папа любил повторять, что слово лечит. А надежда позволяет продержаться до лучших времен. Это уже не папа говорил, это сама Стеша так решила.

Она промыла рану теплой водой, спринцовкой удалила кровь, взялась за пинцет. Если им повезет, если кинетическая энергия пули была невысокая, если сама пуля попала в тело уже на излете, то окажется где-то недалеко.

Им повезло. Пуля пробила мышцы и застряла в ребре.

— Еще немного, — сказала Стеша, глядя в рану и не глядя на Степана. — Степочка, сейчас снова будет больно.

— Может, все-таки самогона? — снова спросил сиплый мужской голос.

— Василь, не мешай! — рявкнула баба Марфа и тут же сказала совсем другим ласковым тоном: — На-ка, парень, хлебни. Хлебни-хлебни — станет полегче.

Стеша сомневалась, что от травок бабы Марфы станет полегче. Но надежда позволяет продержаться…

Когда она сунулась с пинцетом в рану, Степан уже не закричал, а засипел. Стеша стиснула зубы, сосредоточилась только на своей задаче. Задача была проста: найти и извлечь пулю, максимально очистить рану от осколков кости и обрывков одежды, от всего, что неминуемо вызовет инфекцию. Она не должна отвлекаться ни на крики, ни на стоны, ни на лихорадочное биение собственного сердца. Она должна сделать все максимально быстро, четко и чисто.

Пуля с тихим звоном упала в подставленный таз, и Стеша услышала вздох облегчения. Кажется, это был ее вздох. Дальше пришел черед повязки. Максимально плотно, максимально туго, чтобы воздух не проникал в плевральную полость сквозь рану, чтобы не сдавливало легкое, чтобы Степа смог, наконец, дышать.

— Все. — Она осторожно сложила окровавленные инструменты в таз и только потом позволила себе посмотреть на Степана.

Он лежал с закрытыми глазами. На какое-то пугающее мгновение Стеше показалось, что он умер, что она убила его своими неумелыми действиями. А потом он открыл глаза и, слабо улыбнувшись, спросил:

— А теперь можно самогона, доктор?

— Травы будешь пить! — шикнула на него баба Марфа. — Ишь, молоко на губах еще не обсохло, а уже самогона подавай!

— Бабушка, — сказала Стеша шепотом, — рана загноится. С огнестрельными ранами всегда так.

— Не загноится. — В голосе бабы Марфы слышалась непоколебимая уверенность. — Если уж я с твоей раной справилась, то с его и подавно справлюсь.

— Его надо уложить на кровать, дать покой и отдых. — Стеша скосила взгляд на Степана.

— Нельзя ему тут разлеживаться. — В голос бабы Марфы вернулись привычные ворчливые нотки. — Его нужно спрятать. Несите его на болото, — велела она, оборачиваясь к мужикам. — Я покажу дорогу.

— Сейчас? — ахнула Стеша. — Бабушка, он не выдержит.

— Выдержит! — оборвала ее баба Марфа.

— А если там эти?… — Стеша понизила голос до едва различимого шепота.

— Я пойду с вами, — ответила баба Марфа не ей, а партизанам. — Ночью без меня вы туда не пройдете. А здесь оставаться опасно. Немцы могут объявиться в любой момент.

И ведь она была права. Стеша не знала, приходил ли в их дом фон Лангер в то время, когда она была без памяти. Может, приходил. Может, даже и не один раз.

— В доме на болоте есть все необходимое. — Баба Марфа словно отвечала на ее невысказанные вопросы и сомнения. — А немцы туда не сунутся.

— Мы бы туда тоже без лишней надобности не совались, — проворчал один из партизан, косматый дядька за шестьдесят. От его одежды сильно пахло сыростью и махоркой.

— Возникла надобность, Василь! — оборвала его баба Марфа. — Если уж притащили в мой дом этого щенка, то теперь слушайтесь!

За щенка Стеше стало обидно, а Степан, кажется, совсем не обиделся. Выглядел он все еще слабым и измученным, но дыхание его сделалось ровным, а губы утратили покойницкую синюшность. Перепалку он, похоже, не слушал или вовсе не слышал. Наверное, начало действовать зелье бабы Марфы.

— Может быть, утром? — спросила Стеша без особой надежды.

— Сейчас, Стэфа! Найди одеяло, пусть сделают носилки, пока я соберу самое необходимое.

— Я сам пойду. — Степан все-таки их слышал.

— Да ты что?! — Баба Марфа посмотрела на него с усмешкой. — Сам ты, мальчик, даже с этого стола сейчас не слезешь, поэтому лежи и помалкивай!

Собрались они быстро. Стеша в сборах участия почти не принимала. Она попыталась убедить бабу Марфу, что раненому может потребоваться медицинская помощь, но та лишь отмахнулась.

— Если до сих пор не помер, значит, уже не помрет. До утра я побуду с ним на болоте, а утром Серафим тебя проводит. Сама на болото не суйся. — Ее глаза сузились. — Слышишь меня, Стэфа? На болото пока будешь ходить только с Серафимом!

Хлопнула входная дверь. Вернулись с импровизированными носилками партизаны.

— Приберись тут, — велела баба Марфа, наблюдая, как Степана перекладывают на носилки. — Малая может испугаться.

На самом деле баба Марфа думала не про Катюшу. Следы пребывания партизан не должны были обнаружить немцы, которые могли нагрянуть в любой момент.

— Что вы сделали? — спросила баба Марфа, глядя на Василия.

— Пустили под откос состав, — сказал тот мрачно.

— Что пустили под откос, молодцы. — Баба Марфа сунула ему в руки корзину с какими-то свертками и банками. — А подумали, что по вашему следу псы пойдут? А кого они схватят, знаете?

Василь ничего не ответил. Выражение его лица было решительное, упрямое и виноватое одновременно.

— На болото фрицы точно не сунутся, — подал голос второй мужчина, болезненно худой, высокий, в круглых очках с разбитой линзой. — Местные знают, что на болоте опасно.

— Местные знают. — Баба Марфа кивнула. — А немцы знают?

Ответом ей стала тишина. И она, тяжко вздохнув, велела:

— Ладно, надо идти, пока не рассвело. Стефания, запри за нами дверь и до рассвета никому не открывай.

Она посмотрела на Стешу таким пронзительным взглядом, что сразу стало ясно, кого она имеет в виду.

Стеша молча кивнула. Глянула на Степана, сказала:

— Я навещу тебя завтра.

— Уже сегодня. — Он слабо улыбнулся. — Буду ждать, Стеша.

<emphasis>Глава 19</emphasis>

Несмотря на ночные приключения, проснулись они на утренней зорьке. Стэф вышел из дома первый. Apec еще немного полежал, пялясь в потолок, а потом выбрался из-под одеяла. После вчерашнего в голове шумело. Он включил кофемашину, а потом с двумя чашками крепкого кофе вышел во двор.

Стэф сидел на крыльце. В руках он вертел выкупленную у Ареса клюку.

— Какие планы? — спросил Apec, усаживаясь рядом и протягивая Стэфу чашку. — Есть мысли, что за детишечки-мутанты нас сегодня посетили?

— Нечисть какая-то. — Стэф равнодушно пожал плечами, и Apec в очередной раз восхитился его невозмутимостью. — Думаю, нужно навести справки.

— Насчет экологов-копателей?

— И насчет прежних хозяев дома тоже. Уж больно странный дом. Прежние хозяева наверняка знали и о существовании детишек-мутантов, и о способах защиты от них.

— Если верить клинописи на пороге, хозяин дома не только от детишек защищался. Тут поблизости должны шастать еще всякие разные твари. Может быть, даже пострашнее детишек. А Михалыч, добрый человек, о них ни словом не обмолвился. Заливал мне про трясину, про торфяные ловушки, а про то, что есть кое-что пострашнее, не сказал.

— Может, он и сам не знал? — Стэф сделал большой глоток кофе, блаженно прищурился. — Или не верил? В такое не поверишь, пока собственными глазами не увидишь.

Он говорил, а сам задумчиво чертил что-то клюкой на земле. Apec вытянул шею, присмотрелся. Стэф рисовал приземистый домишко с покатой крышей, нижние края которой почти доставали до земли. Над домишком нависало какое-то лохматое дерево. Скособочившееся и перекрутившееся вокруг своей оси как штопор.

— Что за арт? — спросил Apec. — Не дают покоя лавры Феникса сизокрылого?

— Это не арт, а мой сегодняшний сон, — ответил Стэф задумчиво.

— Страдаешь вещими снами?

— Вообще никогда. — Стэф усмехнулся. — Мне сны почти не снятся. А сегодня вот приснился. Яркий такой, реалистичный.

— И что это за домик?

— Не знаю. Может, охотничий.

— Береза приметная.

— Это не береза, а ель. А за домом болото. Хотя… — Стэф задумался. — Нет, не за домом. Там кругом болото. И еще старая лодка на берегу.

— И что ты делал в этом домике?

— Лежал.

— Лежал и все? Как Илья Муромец на печи? Не лазил там, в этом своем вещем сне? Не расследовал ничего?

— Да как-то не додумался.

— Так ты в следующий раз не тормози! Вдруг узнаешь что-то интересное.

— Если он будет этот следующий раз, — сказал Стэф задумчиво.

— А детишек ты там не видел?

— Детишек не видел.

— А что видел? — Apec шкурой чувствовал, что Стэф рассказал ему далеко не все.

— Рыбу.

— Рыбу? Рыбачил, что ли? И что за рыба?

— Не знаю. Очень большая. Целиком я ее не видел, только спину.

— И насколько она большая? Вот такая? — Apec развел в стороны руки, чуть не задев при этом Стэфа.

— Намного больше. Если бы я был склонен к драматизму, то сказал бы, что она гигантская.

— А так что скажешь?

— По ощущениям, метров пять-семь в длину.

Apec присвистнул.

— Нехилая такая рыбешка! И при каких обстоятельствах ты с ней повстречался?

— Там кругом болото.

— Это ты уже говорил.

— Земли как таковой нет. Вместо нее толстая подушка из сфагнума. Это такой мох.

— Я знаю. Был на таком болоте в Беларуси. Идешь по болоту, как по батуту, под тобой несколько метров этой самой прослойки из сфагнума, а под ней еще метра три-четыре воды. И озера посреди мха. Иногда реально большие, а иногда всего пару метров в диаметре.

— Серьезно? — Стэф смотрел на него с настороженным интересом.

— Серьезнее не бывает! Я там пару видосов снял. Показать?

Стэф кивнул. А потом минут десять изучал видео в телефоне Ареса.

— Похоже на твое болото? — спросил Apec, не выдержав.

— Очень. В моем сне оно было точно таким же.

— Ага, все такое, кроме рыбы. В белорусском болоте не было рыбы. А где ты ее увидел? И вообще, как оценил ее размер?

— Увидел вот в таком озере. — Стэф постучал ногтем по экрану.

— Маленькое озерцо-то. Тут метра три всего диаметр.

— Спину увидел в озере, а остальное… почувствовал.

— Это как?

— Подушка из мха под ногами выгнулась.

— Качнулась?

— Выгнулась, Apec. Вот представь: ты плывешь на огромном надувном бублике с дыркой в центре, а под тобой проплывает гигантская рыбина. И ты видишь часть ее спины в этой дырке, а бублик под тобой ходит ходуном.

— Надо запомнить марку вчерашнего вискаря, — сказал Apec задумчиво. — Знатный от него получился приход.

Стэф ничего не ответил. Концом клюки стер рисунок, поднялся на ноги.

— Я попробую узнать что-нибудь про прежних хозяев дома и заодно тряхну Митрофаныча, — сказал он, допив остатки кофе. — А ты еще раз пообщайся с фермером. Вдруг он расскажет еще что-нибудь интересное из здешнего фольклора. Или посоветует проводника из местных. Предложи денег за информацию. Короче, действуй по обстоятельствам.

— Про здешний фольклор я и в сети могу инфу поискать, — ответил Apec. Что-то подсказывало ему, что повторному визиту фермер Михалыч будет не особо рад.

— Я уже искал. — Стэф смотрел на Ареса сверху вниз. — В открытых источниках ничего нет.

— Так то в открытых. А я поищу в закрытых. Поспрашиваю у знающих ребят в нашем комьюнити, вдруг что-то интересное подкинут. Этим тоже можно деньги за инфу предлагать?

— Предлагай!

Стэф уехал сразу после завтрака. Apec слишком поздно сообразил, что мог сесть ему на хвост. А теперь до фермерского хозяйства придется топать пешком. Но для начала и в самом деле стоило переговорить со старожилами форума копателей. Apec кинул клич в закрытом чате и приготовился ждать. Ждать пришлось недолго. Почти сразу отозвался чувак под ником Командор. Командор был не просто старожилом, он был модератором, легендой форума и крайне редко снисходил до общения с простыми смертными. Наверное, сегодня утром ему было очень скучно или просто захотелось по-быстрому срубить бабла. Скорее все-таки второе, потому что ценник за инфу он выставил грабительский. Но Стэф разрешил не скупиться, и Apec даже не стал торговаться. Какое-то время ушло на перевод аванса, а дальше начался конструктивный диалог.

Оказалось, что Командор не просто владеет информацией, а однажды лично побывал на «этом чертовом болоте».

— Пару лет назад попалась мне в руки старая карта той местности. Карта на русском языке, а пометки на немецком. На современных картах болото безымянное, а на той карте у него имелось название. Оно обозначалось как Марь. Или не оно само, я толком тогда не разобрался, потому что рядом с этим топонимом от руки был нарисован жирный знак вопроса.

Apec слушал очень внимательно, не перебивал. У него и у самого была похожая карта, но без пометок и названий. Собственно, из-за той карты он и сунулся в Змеиную заводь.

Тамошняя деревня называется Марьино. Название красивое и распространенное. Но, как ты, надеюсь, понимаешь, это не в честь какой-то бабы, а в честь вот этой самой Мари.

Apec буркнул, что понимает.

— В Марьино во времена Великой Отечественной стояла рота СС под командованием штурмбанфюрера Эрвина Бартманна.

Это Apec и сам знал. Пока Командор не рассказал ему ничего интересного.

— Действовали эти черти так же жестко, как и все остальные эсэсовцы, но проявляли повышенный интерес именно к болоту и его окрестностям. Насколько мне известно, вглубь болота даже была организована экспедиция.

— Карательная? Против партизан? — уточнил Apec.

— Не было в тех краях активного партизанского движения. На свой страх и риск действовали разрозненные неорганизованные группы. Но ничего по-настоящему масштабного там не было. Экспедиция была не карательная, а исследовательская.

— Исследовательская? — Вот и наступила пора Аресу удивиться. — Ботаническая, что ли?

— Ага, эсэсовцы-ботаники… — хмыкнул Командор.

— Тогда что они там изучали?

— Вот мы и подошли к самому интересному. Формально ротой командовал Бартманн, а фактически некий профессор Герхард фон Лангер. И вот на него мне почти ничего не удалось нарыть.

Apec разочарованно вздохнул, а Командор удовлетворенно хмыкнул и продолжил:

— Почти ничего, кроме того, что фон Лангер под видом ученого-историка приезжал в Марьино за несколько лет до войны. Якобы для обмена опытом. Представляешь?

Apec представлял. Более того, читал статьи о таких вот «ученых». Под видом историков, филологов и этнографов они собирали поверья, вели учет предметов искусства и археологических находок, каталогизировали библиотеки со старинными рукописями. И все это прямо под носом у НКВД!

— Ты хочешь сказать, что Герхард фон Лангер был из Аненербе? — спросил он.

— Прямых доказательств я не нашел, но вывод напрашивается сам собой.

— И что они могли искать в этом болоте?

— Да что угодно! Хоть бы даже вход в Шамбалу!

— Вход в Шамбалу искали на Алтае, — сказал Apec задумчиво.

— И как? Нашли? — ехидно поинтересовался Командор.

Крыть Аресу было нечем. Немцы и в самом деле могли искать в болоте что угодно: хоть вход в Шамбалу, хоть четвертое измерение, хоть тайную базу инопланетян. Версий могло быть до бесконечности много, и все они были бы до крайности нереалистичны. Но это не помешало Аненербе снарядить в здешнее болото целую экспедицию.

— Интересно другое. — Командор выдержал драматическую паузу, а потом продолжил: — Все члены экспедиции пропали без вести.

— Потонули? — предположил Apec очевидное.

— Могли и потонуть. Особенно если сунулись не одни, а с каким-нибудь тамошним Сусаниным. Но с той экспедицией дело явно было нечисто.

— Что именно было нечисто? — воодушевился Apec.

— Остался там один… очевидец.

— Из местных?

— Из пришлых. Немчик, годков семнадцати. Служил при фон Лангере то ли секретарем, то ли писарчуком. Так вот, когда фрицы собрались в экспедицию, немчик не пошел. Сказался больным. Вроде как живот у него скрутило.

— И ты знаешь, как звали этого немчика? — с надеждой спросил Apec.

— Я-то знаю, но дальше разговаривать буду не с тобой, а с твоим нанимателем. И не надо мне лить в уши, что ты занимаешься расследованием в одиночку.

— Чего ты хочешь? — Apec был готов к такому повороту событий и предполагал, что Стэф готов раскошелиться за такую инфу. — Сколько?

— Финансовую сторону мы непременно обсудим, — ласково ответил Командор. — На данном этапе меня интересует кое-что другое: я хочу участвовать.

— В чем? — растерянно спросил Apec.

— В том, что вы там затеваете. Я хочу участвовать и хочу долю.

— Долю от чего? От Шамбалы? — Apec начал терять терпение.

— Долю от каждого артефакта, который вы… — он осекся, а потом продолжил: — который мы найдем в болоте.

— А если мы ничего там не найдем?

— А если мы ничего там не найдем, я буду участвовать из любви к искусству. И прежде чем ты побежишь с докладом к своему боссу, я хочу ему кое-что передать. — Голос Командора сделался вкрадчивым. — У меня есть не только имя и фамилия очевидца. Я с ним побеседовал. Несмотря на свой более чем преклонный возраст, дедок был в здравом уме и трезвой памяти. И то, что он мне рассказал, может показаться твоему боссу весьма любопытным.

— Ты говоришь по-немецки? — спросил Apec с сомнением.

— Я не говорю по-немецки, а вот он прекрасно говорит по-русски. После войны и лагеря для военнопленных он остался жить в СССР. И на случай, если вам с боссом захочется срезать угол, предупреждаю: дед уже помер. Можно сказать: я последний, с кем он общался перед смертью. И у меня есть видеозапись этого разговора. Так что без меня вам никак. Так ему и передай, этому своему боссу!

Apec хотел сказать, что Стэф ему никакой не босс, а деловой партнер, но вместо этого сказал:

— Я с ним переговорю.

— Переговори, — буркнул Командор. — Только побыстрее. А лучше дай ему мой номер телефона, пусть наберет. Хочу все лично обсудить, без посредников.

Прозвучало оскорбительно. Apec и оскорбился. Даже связь обрубил, не прощаясь. По сути, за уплаченное бабло Командор не рассказал ему ничего. Ну, или почти ничего. О связи роты СС с Аненербе они и сами рано или поздно додумались бы.

Какое-то время Apec размышлял, стоит ли вообще рассказывать Стэфу о поступившем предложении, а потом решил, что все-таки стоит. Организатором и финансовым вдохновителем их авантюры был именно Стэф. Значит, ему и решать, нужно ли брать в команду кого-то еще.

Докладывая Стэфу о своем разговоре с Командором, Apec очень старался, чтобы в его голосе не было ничего, кроме деловой отстраненности. Наверное, получилось, потому что, дослушав, Стэф спросил:

— Ты его знаешь?

— Командора? Лично нет. Пересекались пару раз на форуме. У нас же, сам понимаешь, какая специфика. Личные данные никто не светит. Но если ты хочешь знать мое мнение…

— Да, я хочу знать твое мнение. Насколько он компетентен?

— В нашем деле он настоящий профи, — сказал Apec после небольшой паузы. — Историю знает лучше любого доктора наук. Форум модерирует строго, но справедливо. А про человеческие качества я могу сказать только одно: походу он тот еще жучара.

Как Apec ни старался, а последняя фраза выдала-таки степень уязвлённости его самолюбия. Стэф, кажется, все понял.

— Я поговорю с ним, — сказал он, — сбрось мне его номер. И спасибо тебе.

— За что? — удивился Apec.

— За честность, — сказал Стэф и отключил связь.

<emphasis>Глава 20</emphasis>

Какое-то время Apec еще ждал, что Стэф или Командор ему перезвонят. Но телефон молчал. Похоже, они решили договариваться без него.

Несмотря на жаркий день, от болота наползал туман. У Ареса появилось ощущение, что над домом и заводью установили гигантский колпак из матового стекла. Цвета тут были приглушенные, а очертания предметов — акварельно-размытые. Но вся эта приглушенность и акварельность исчезли, стоило Аресу свернуть от заводи к лесу. Перейдя невидимую, но физически осязаемую границу, он зажмурился от яркости красок, звуков и запахов. Здесь, вдали от болота, жизнь била ключом.

Аресу вдруг подумалось, что вся эта яркость снова забудется и потеряет актуальность, стоит ему только вернуться в дом у заводи. По его подсчетам и подсказкам навигатора, до фермерского дома было шесть километров пути, одна часть которого пролегала по лесу, а другая — по лугу вдоль реки. По лесной дороге идти было легко, а на лугу Ареса одолела жара. Он все еще бодро шагал по пыльному проселку, но раз десять пожалел, что не взял с собой воды.

Apec был уже в нескольких километрах от цели, когда сзади послышался рев мотора, а потом в клубах пыли появился мотоцикл. Добрый человек непременно остановился бы, чтобы поинтересоваться у усталого путника, не нужна ли ему помощь, не подкинуть ли его из пункта А в пункт Б. Но за рулем мотоцикла сидел какой-то черт! Он не только не остановился, но и промчался в такой близости от Ареса, что едва не сбил его с ног, обдав при этом душным облаком пыли и выхлопных газов. Apec с воплем отскочил в сторону, посылая проклятья в спину стремительно удаляющегося мотоциклиста.

Как ни крути, а день у Ареса не задался с самого утра. Сначала его сбросили со счетов Стэф и Командор, а теперь едва не сбросил с дороги какой-то борзый деревенский мажор. В том, что это был мажор, Apec не сомневался. Не всякий крестьянин может позволить себе «Хонду» за десять кусков. Вот он, Apec, не может, хоть и очень хочет!

В глотке чувствовался вкус пыли. На зубах скрипел песок. Apec чертыхнулся и направился к реке. На берегу он сбросил одежду и с головой нырнул в прохладную воду. Сразу стало хорошо. В голову закралась крамольная мысль — напиться прямо из речки. Apec мужественно отринул эту затею и почти сразу был вознагражден за терпение: поблизости обнаружился родник, заботливо забранный в бетонное колодезное кольцо. Вода в роднике была до такой степени холодная, что у Ареса сводило зубы, но он мог поклясться, что никогда в жизни не пил ничего вкуснее. Похоже, фортуна снова повернулась к нему лицом.

Напившись, он вернулся на проселочную дорогу. Оставшийся путь больше не казался ему таким уж мучительным. Apec бодро шагал по обочине, поднимая в воздух легкие облачка дорожной пыли, и от нечего делать раздумывал, что сделал бы с мотоциклистом-мажором, попадись тот снова на его пути, но уже не конный, а пеший.

И встреча с обидчиком состоялась! Как интересно, как неожиданно!

Ярко-синяя «Хонда» была припаркована перед домом фермера Михалыча.

— Какие удивительные превратности судьбы, — пробормотал Apec себе под нос, проходя мимо мотоцикла и разглядывая в зеркальце заднего вида свое мрачное отражение.

Входная дверь была гостеприимно открыта, поэтому стучаться он не стал, а сразу направился на кухню, из которой доносился задорный рев Макса Кавалеро. Предположение, что «Сепультуру» может слушать Александра Васильевна или Михалыч, Apec сразу же откинул как несостоятельное. Вывод напрашивался сам собой: на фермерской кухне завелся мажор-мотоциклист!

Предположение подтвердилось в тот самый момент, когда Apec переступил порог. За дубовым столом, спиной к нему сидел щуплый пацаненок. Рядом с его правой рукой стояла дымящаяся чашка, а пальцами левой он отбивал ритм. Когда того требовали обстоятельства, Apec умел двигаться почти бесшумно. А обстоятельства и пережитое на проселочной дороге унижение требовали сатисфакции. Он подкрался к пацаненку бесшумно, как ниндзя, положил руки на худосочные плечи и ласково шепнул на ухо:

— Ай, как некрасиво сбивать с ног усталого путника, мальчик.

Нервы у мальчика оказались железные, потому что он не взвизгнул и даже не вздрогнул от неожиданности. Плечи его напряглись, ухо чуть порозовело. А потом он сказал почти так же ласково:

— Руки убери, путник.

Голос у мальчика оказался совсем не мальчишеский. Голос у мальчика оказался даже чем-то знакомый. Apec замер. Пальцы его инстинктивно сжали тощие плечи еще сильнее.

— А если не уберешь, я заору. Прибежит папа с ружьем и сделает в тебе лишнюю дырку. Папа у меня такой: сначала стреляет, а потом разбирается.

Можно было сделать проще: можно было разжать пальцы и обойти стол, чтобы заглянуть этому… этой в лицо. Но пальцы сжимались все сильнее. Как и зубы.

— Начинать орать? — спросила эта язвительно. — Или выпьем кофею?

— Кофею!

Наконец здравый смысл возобладал над злостью. По всему выходило, что мажор — это не мальчик, а девочка. И девочка не простая, а находящаяся в самом близком родстве с Михалычем. Портить отношения с Михалычем из-за какой-то малолетней дуры не хотелось. Было и еще что-то, какая-то не до конца додуманная мысль, которая надоедливо зудела в черепной коробке.

— Хороший мальчик! — сказала мажорка, обернувшись и с вызовом глядя на Ареса снизу вверх.

— Хотел бы я сказать, что и ты тоже хорошая девочка. Но не поворачивается язык.

Она разглядывала его нагло и совершенно бесцеремонно своими большими небесно-синими глазюками. А если ей можно, то и ему не грех!

Девица была мелкая, худая, пацанистая. В том смысле, что и спереди мало чем отличалась от мальчишки. Не было у нее ни приятных мужскому глазу округлостей, ни еще более приятных выпуклостей в нужных местах. Так… намеки на округлости и выпуклости. Если бы не лицо, глазастое, скуластое и злое, девица запросто сошла бы за пацана. Вот лицо, что ни говори, было вполне симпатичное, хоть и совершенно не накрашенное. Впрочем, отсутствие косметики Apec считал достоинством, а не недостатком. Должно же у этой выдры быть хоть какое-то достоинство!

— Насмотрелся? — спросила выдра, ловко соскользнула со стула и, вихляя тощими бедрами, направилась к кофемашине.

— Было бы на что, — пробормотал Apec себе под нос, но выдра его услышала, обернулась и иронично приподняла бровь.

— Ты тоже не мужчина мечты, — сказала она с наглой ухмылкой, а потом добавила: — Еще и на ногах плохо держишься. Чуть что, сразу валишься на землю.

И вот тут все сложилось у Ареса в голове. Встали на место недостающие детали картинки. И знакомый голос, и рев мотоцикла, и зубодробительное раздражение от общения.

— Бабулечка, ты ли это? — спросил он радостно.

— Я, внучок, я! — ответила она так же радостно. — Не чаяла свидеться. А ты сам… приперся.

— Так я не к тебе, бабулечка!

— Так и слава богу, внучок! Какой тебе кофей: эспрессо, латте, капучино?

— Мне черный. Большую чашку.

— Хочешь сказать, кофемашина тебя не прельщает?

— Хочешь сказать, ты не умеешь варить нормальный кофе?

Выдра возмущенно фыркнула и сняла с полки медную турку.

— А чего приперся? — спросила, щедро насыпая в турку кофе.

— К папеньке твоему. Который с ружьем.

— Зачем?

— Обсудить странности поведения его дочурки.

— Становись в очередь, внучок! — Выдра снова фыркнула, налила в турку воды и поставила на плиту.

— Феня, да выруби ты этот свой рок! Куры от него перестают нестись!

Они оба обернулись и уставились на вошедшего в кухню Михалыча.

— О, Паша! — сказал он вполне приветливо. — А что опять? Мясо уже все поели?

— Еще не все, но было очень вкусно. — Apec вежливо улыбнулся.

— Ну, ясное дело, вкусно. — Михалыч пожал плечами, а потом сказал: — Вижу, с Феней ты уже познакомился!

— С Феней? — У Ареса не получилось сдержать злорадное изумление.

— Аграфена я. — Выдра помахала ему рукой, а потом с ехидством посмотрела на папеньку. — Видишь, папа, юноша тоже не разделяет твоих взглядов на прекрасное.

— Нормальное имя, — проворчал Михалыч с явным смущением.

— Согласно семейной легенде: папенька был так опечален, что первенцем у него родилась девочка, что выпил лишнего и регистрировать ребенка отправился в ЗАГС без предварительного инструктажа, — усмехнулась выдра Феня. — Папа, почему Аграфена? Кто тебя надоумил?

— Да угомонись ты! — Михалыч беззлобно махнул рукой. — Сколько можно извиняться? Слабость у меня была… минутная.

— Вот! У него минутная слабость, а мне теперь с этим жить!

На самом деле несчастной она не выглядела. И имечко, как ни странно, ей даже шло.

— Зато у тебя натура получилась творческая! — Словно в поисках поддержки Михалыч посмотрел на Ареса. — Очень творческая у меня дочь!

Apec молча покивал. Он пока видел одни только странности. Но творчество наверняка тоже где-то завалялось.

— В театральной студии она на первых ролях! — А теперь в голосе Михалыча слышалась настоящая гордость. — На днях вот премьера состоялась.

— А кого играла звезда подмостков? — вежливо осведомился Apec.

Чувствовал он себя сейчас полным идиотом, потому что умудрился принять молодую девчонку за столетнюю бабку. Видать, и в самом деле у выдры Аграфены талант.

— Главную роль, — сказал Михалыч уклончиво. — Ведущую.

— Папа, не нужно стесняться чужих странностей, — усмехнулась Аграфена. — Дочь твоя играла не прекрасную фею, а вредную старушенцию.

— В роль вживаться не пришлось, — проворчал Apec, а Аграфена ему подмигнула.

— Представляешь, папа, бегу я после спектакля к мотоциклу, памятуя про комендантский час…

— Так и нечего шастать одной по ночам, — проворчал Михалыч. — Мама волнуется за ребенка.

— Так ребенку, на минуточку, уже двадцать одни годик! — Оказывается, двадцать один годик, а выглядит на тринадцать. — Но не суть! Бегу я, значит, с премьеры! Вся такая восторженная, обласканная критиками, одаренная цветами! — Не было никаких цветов! Брешет Аграфена! — И, поскольку помнила про комендантский час, решила не переодеваться. А что такого? Бабкам же никто не запрещает на мотоциклах кататься!

— Так и бежала, не переодевшись?! — одновременно ужаснулся и умилился Михалыч.

— Так и бежала! Даже грим не сняла. — Аграфена кивнула. — А навстречу мне Федька Силюков со своими придурками. Разумеется, все придурки пьяные, а Федька еще и обдолбанный.

— Вот говнюк, — сказал Михалыч неодобрительно, но как-то слишком легкомысленно. — И не побоялся же сунуться!

— Он не понял, что это была я, — усмехнулась Аграфена. — Помним про грим и бабушкин наряд! Он решил, что я беспомощная старушка, у которой можно отжать сумочку с кошельком.

— Это еще хуже, дочь! — Михалыч покачал головой. — Беспомощная старушка…

— Ты подожди, ты послушай, что было дальше! Значит, наскакивают эти дебилы на беззащитную старушку, — продолжила Аграфена. Она явно переигрывала, из чего Apec сделал вывод, что актриса она все-таки не слишком хорошая. — Я уже собираюсь сбросить маску и надавать им всем по щам!

Apec не удержался, скептически хмыкнул. Аграфена посмотрела на него ласково-ласково и продолжила:

— И тут подлетает он!

— Кто он? — спросил Михалыч.

В отличие от Ареса, он свою ненормальную дочурку слушал с большим интересом.

— Рыцарь, папа! Настоящий рыцарь! Только без коня!

— Кто-то из этих ваших театральных? — спросил Михалыч простодушно.

— Не в буквальном смысле рыцарь, а в фигуральном! — Аграфена взмахнула рукой, словно отгоняя от себя невидимую свору рыцарей. — Спасать старушку решил добрый человек!

— Не перевелись, значит, благородные сердца! — Михалыч кивнул. — Выходит, рыцарь спасал бабушку — божьего одуванчика, а спас принцессу?

— Ну, не то чтобы спас, — сказала Аграфена.

— Ну, не то чтобы принцессу, — буркнул Apec.

И вот тут Михалыч насторожился.

— А старушка, как мы помним, не промах! — продолжила Аграфена как ни в чем не бывало. — Она бы и сама отбилась от Федькиных идиотов. — Apec не застонал, но глаза к потолку воздел. — Но раз уж тут такой залетный рыцарь…

— Ты орала на всю площадь, бабушка, — сказал Apec вкрадчиво. — Это от избытка чувств после премьеры?

— Погодите-ка, погодите! — Михалыч перевел взгляд с дочурки на Ареса, сощурился. — Это ты, что ли, рыцарь?

— Ага, — он мрачно кивнул. — Неравнодушный гражданин.

— За Феню мою, значит, вступился?

— За беспомощную бабульку я вступился!

— Это, считай, одно и то же. Уважаю! — Михалыч одобрительно похлопал Ареса по плечу, а потом добавил: — Три кило отборного мяса в качестве благодарности за спасение… — он запнулся, а потом продолжил: — беспомощной бабульки. И пук зелени в придачу!

— Гулять, так гулять! — подвела итог Аграфена. — Оценил дочернюю честь в три кг мяса и пук зелени!

— Так никто ж не посягал, — сказал Apec не без ехидства.

— Папа, не нужно даров! Никто ж не посягал! — отозвалась Аграфена.

— Ох, молодежь пошла, — проворчал Михалыч, но беззлобно, а потом уже совсем другим деловым тоном спросил: — Так ты чего к нам опять, Паша?

— Я поговорить. — Apec бросил мрачный взгляд на Аграфену и добавил: — Конфиденциально.

— Папа, откуда он взялся? — спросила Аграфена совершенно бесцеремонно, словно не расслышала слово «конфиденциально».

— Он вообще-то до сих пор тут, — сказал Apec. — А ты, бабушка, шла бы погулять.

Вот это он, наверное, зря. Видно же, как Михалыч любит свою непутевую дочь. Еще, не ровен час, обидится и откажется разговаривать. Но опасения оказались напрасными. Михалыч неожиданно встал на его сторону:

— Феня, пойди прогуляйся. Мама, кстати, в мастерской. Можешь поздороваться.

Как ни странно, Аграфена не стала спорить. Молча перелила кофе в чашку, поставила на стол перед Аресом и вышла из кухни.

— Своенравная, — сказал Михалыч, когда стихли звуки ее шагов. — Вся в Сашку, то есть в Александру Васильевну.

— Я заметил. — Apec вежливо улыбнулся.

— Так за каким делом ты ко мне?

— Я спросить. — Apec решил начать издалека.

— Ну, спрашивай. — В голосе Михалыча появились настороженные нотки. Все его недавнее благодушие куда-то испарилось.

— Вы же местный, да?

— А то по мне не видно! Не юли, парень! Что тебе нужно?

— Нам бы проводника. — Apec решил не юлить.

— Какого проводника?

— Проводника на болото. Не бесплатно, разумеется, а за деньги. Мы слышали, на болоте есть старый охотничий домик. Или был.

— От кого слышали?

Значит, и в самом деле есть домик. Как говорится, сон в руку. Сейчас главное — не потерять инициативу.

— Место такое любопытное там. Под ногами метра два-три прослойки из сфагнума, под ней вода. Домик стоит под перекрученной, как штопор, елью. Рядом небольшое озерцо.

Apec чуть было не сказал: «В озерце том гигантская рыба», но вовремя одумался.

— И что? — спросил Михалыч мрачно.

— И нам бы туда попасть.

— Зачем?

— Просто интересно. Раз уж мы все равно живем у Змеиной заводи, можно было бы и прогуляться.

— На болото прогуляться? Вы, городские, с жиру там все беситесь, если вам такие прогулки подавай! Я вчера тебе, Паша, что сказал? Я тебе сказал, чтобы уносили ноги из того дома! А ты ко мне сегодня опять с расспросами! Не найдется у нас в деревне никого, кто захочет провести вас на болото, — продолжил Михалыч уже почти спокойно. — Нет дурных. Столько народа там пропало…

— А дети? — спросил Apec.

— Что дети? — Лицо Михалыча напряглось и окаменело. — Ты про каких детей?

— Про маленьких, лет шести-семи. Не пропадали?

Михалыч побледнел. Бледность проступила даже сквозь темный, почти тропический загар. Значит, двигался Apec хоть и наощупь, но в правильном направлении.

— Если бы у нас тут пропали дети, — сказал Михалыч, утирая пот со лба, — то все твое болото уже давно оцепили бы и даже осушили! Не пропадал никто.

— Никто, кроме копателей.

— Копатели знали, на что шли.

— Точно знали? Вот я, например, ничего не знаю.

— А раз не знаешь, так и не суйся! Шашлыка поели, местными красотами полюбовались и валите отсюда!

— А живность какая-то на болоте водится? — спросил Apec простодушным тоном.

— Какая живность? — снова насторожился Михалыч.

— Мы с напарником нашли череп. Вот такущий! — Apec развел руки в стороны, изображая размеры черепа.

— Где нашли?

Разговор не клеился. Михалыч пока задавал больше вопросов, чем сам Apec.

— В доме. В кладовке. Череп размером с коровий, но по виду скорее змеиный. Только трудно представить змею такого размера. У вас же на болоте анаконды не водятся?

— У нас на болоте водятся только залетные дурни, которым нечего делать. — Михалыч нахмурился.

— А как же дети? — спросил Apec и улыбнулся. Он не стал дожидаться встречного вопроса. Ему изрядно надоело это жонглирование словами. Вместо этого он продолжил: — К нам ночью заходили гости. Мальчик и девочка.

— Заходили?… — потрясенно переспросил Михалыч.

— Ага, рассказывали, что потерялись на болоте и едва не утонули, — продолжил Apec. — Говорили, что очень хотят согреться и покушать.

— Вы их пустили? — голос Михалыча упал до шепота.

— Нет. — Apec покачал головой. — Мой босс оказался бездушной скотиной и не пустил бедных малюток даже на порог. — Ему показалось, что Михалыч облегченно выдохнул. — А вы вот утверждаете, что не пропадали дети. Как же так?

— Куда они… — Михалыч потер глаза. — Куда они делись?

— Дети? Ушли!

И снова облеченный выдох. На сей раз уже явственный. Apec кивнул, а потом продолжил:

— И вот я теперь мучаюсь угрызениями совести. Прогнали деток…

— Не мучайся, — сказал Михалыч твердо. Как гвоздь вбил.

— А если снова придут?

— А если снова придут, даже дверь не открывайте.

— Почему? Не потому ли, что детки эти не совсем детки? Я бы даже сказал, совсем не детки?

Они разговаривали так, словно играли в какую-то хитрую игру с непонятными правилами. Все полунамеками, все иносказаниями…

— Так может, не стоит испытывать судьбу в следующий раз, Паша? — спросил Михалыч вкрадчиво.

— Это вы к тому, что вслед за детишками может прийти кто-нибудь постарше?

— Я бы сказал, пострашнее. — Михалыч тяжело опустился на стул напротив Ареса, продолжил устало: — Уезжайте вы оттуда. Уносите ноги, пока не поздно. Если эти дорогу вспомнили, то и остальные придут. Я только одного понять не могу…

Он замолчал. Внимательно посмотрел на Ареса.

Apec тоже молчал. Выжидал.

— Ладно, не мое дело! — Михалыч махнул рукой и улыбнулся широкой, совершенно неискренней улыбкой. — А за Феню мою спасибо! За то, что вступился, не оставил в беде! Посиди тут, я сейчас принесу тебе мяса.

— Да не нужно мне мясо! — Apec ощутил разочарование. Игра с непонятными правилами закончилась ничем. Единственное, что он понял: Михалыч знает про существование детишек-мутантов. Знает, но не хочет про них разговаривать. — Можно последний вопрос?

— Нет!

— А я все равно спрошу. Кто-нибудь из той роты СС выжил? Хоть один человек?

Наверное, это был безопасный вопрос, потому что Михалыч расслабился.

— Феликс Фишер. По-нашему Рыбаков. Только он не был эсэсовцем. В то время ему едва исполнилось семнадцать. Молодой был и глупый.

— А где он сейчас? — спросил Apec, уже заранее зная ответ.

— На кладбище. Умер дед Феликс пару лет назад. А зачем он тебе?

— Уже незачем, раз умер. Спасибо за кофе! — Apec отодвинул от себя почти полную чашку.

— Он хороший был человек, — сказал Михалыч, когда Apec уже направился выходу.

— Кто? — Apec замер.

— Дед Феликс. Он был хороший, что бы тебе про него не рассказывали.

<emphasis>Глава 21</emphasis>

Баба Марфа вернулась на рассвете. Стеша только-только успела прибраться в доме. Катя еще спала.

— Как он, бабушка? — задала Стеша вопрос, мучивший ее все это время.

— Раз до сих пор не помер, жить будет. — Баба Марфа устало опустилась на стул.

— Мне нужно к нему. Когда я могу пойти?

— Вот придет Серафим и отведет тебя. Одной тебе на болото пока ходить рано.

Стеша считала, что ей вообще не нужно ходить на болото. Если бы не Степан, она бы туда больше никогда не сунулась. Но теперь у нее был долг. Врачебный долг перед человеком, которому она, возможно, спасла жизнь.

— А ловко ты пулю вытащила, — сказала баба Марфа, стаскивая с ног сапоги.

— Папа научил. — Стеша улыбнулась, плеснула в чашку заварки, налила кипятку, поставила на стол перед бабой Марфой. — Не пули доставать, а вообще… основам, теории. Он меня с собой в операционную брал с первого курса. На втором я ему уже ассистировала. А потом… — Она замолчала, потому что и так было ясно, что случилось потом. Потом случилась война. Папа ушел на фронт, мама погибла, а они с Катюшей оказались на болоте.

— Ляг, поспи, — сказала баба Марфа, придвигая к себе чашку. — Как придет Серафим, я тебя разбужу. А пока отдохни.

Серафим пришел в полдень. С утра зарядил мелкий дождь, и Серафим в насквозь промокшей одежде выглядел понуро.

— Ну, что там? — спросила баба Марфа после того, как он выпил большую чашку чаю.

— Ищут, — сказал Серафим, а потом добавил: — А меня Марь позвала, велела к тебе идти. Что-то случилось?

— Случилось. — Баба Марфа кивнула. — Отведи Стэфу к болотному дому, покажи путь.

Другой бы непременно спросил: зачем Стеше к болотному дому? Что такого случилось, из-за чего нужно идти на болото в такую ненастную погоду? Серафим спросил другое:

— Когда пойдем?

— Сейчас, — опередила бабу Марфу Стеша. — Я только соберу все самое необходимое.

— Я уже все собрала, — сказала баба Марфа. — Ступайте. До темноты вы должны вернуться. Если немцы явятся раньше, скажу, что ты была в деревне, относила Серафиму сбор от кашля. Серафим, ты понял?

— Так и было, — ответил Серафим с улыбкой. — У Санечки температура и кашель. Ему нужны травки.

— Кто такой Санечка? — спросила Стеша.

— Мой племянник — сын моей младшей сестры. Он еще совсем маленький, ему три года. Ты приносила ему сбор, Стэфа.

Стеша молча кивнула. Это было хорошо, что в отличие от нее, баба Марфа продумывала все варианты. Сама она могла думать только о раненом и совсем не думала о собственной защите и безопасности.

— До темноты ты должна быть дома. Ясно? — Баба Марфа сняла с вешалки тяжелый брезентовый плащ с капюшоном, протянула его Стеше, а потом продолжила, не дожидаясь ответа: — Хорошо, что дождь. В такую погоду они на болото не сунутся. Ступайте, не теряйте время!

Словно услышав слова бабы Марфы, дождь усилился. Земля под ногами хищно чавкала, брызги холодной грязи летели в лицо, и Стеша не успевала их стирать. Серафим дождя словно бы и не замечал. Он шел бодрым шагом, по-аистиному высоко поднимая ноги. В одной его руке была корзинка с провиантом, а во второй — посох. Посохом он почти не пользовался. Серафим словно и в самом деле чувствовал болото, словно точно знал, на какую кочку можно поставить ногу, а какая может оказаться смертельной ловушкой. Стеша тоже чувствовала. После болезни болото начало восприниматься ею по-другому: не как что-то чужое и страшное, а как привычное, хоть и опасное.

Они с Серафимом шли след в след, поэтому поговорить не получалось. Шум дождя заглушал другие звуки, а кричать на болоте Стеше казалось неправильным. Она тронула Серафима за плечо, лишь когда земля под их ногами начала пружинить и покачиваться, как огромным мягкий плот. Идти стало тяжелее. Пришлось замедлить шаг.

— Что это? — спросила Стеша, указывая пальцем себе под ноги.

— Это мох, — ответил Серафим. — Он очень толстый и надежный. Не бойся, Стэфа.

Ей было не страшно. Ей было интересно.

— А что под ним?

Серафим пожал плечами.

— Болото.

— Вода? — уточнила Стеша.

— Болото. Оно как море, только пресное. — Серафим мечтательно улыбнулся. — И воду можно пить. Ты знала? — Он присел на корточки, проделал лунку в моховой подложке и, как только та наполнилась, зачерпнул воду и поднес к губам. — Она чистая, ее мох чистит, — сказал напившись. — И вкусная. Хочешь попробовать?

Стеша отрицательно покачала головой. Ей хотелось побыстрее оказаться в болотном домике.

— Долго нам еще? — спросила она.

— Скоро. — Серафим думал о чем-то своем. — Тут тоже есть острова Стэфа. Плавучие острова. Я тебе покажу. Это очень красиво. Тут вообще очень красиво. Оглядись!

Стеша огляделась. Место, в которое привел ее Серафим, и в самом деле было красиво какой-то особенной тихой красотой. Дождь как-то незаметно трансформировался в туман, подсвеченный невидимым, но все равно осязаемым солнцем. Капли тумана подрагивали на еловых лапах и в натянутой между ними паутине. Мох под ногами сделался ярким и пушистым, а болотные «оконца» становились все больше и все шире. Вода в них приобрела стальной отблеск, а из-за стелющегося у ног тумана казалось, что они идут не по болоту, а по небу, перепрыгивая с одного зеленого облака на другое.

— Красота… — сказала Стеша шепотом.

— Она не всем себя кажет с такой стороны. — Серафим выпрямился, вытер руки о куртку. — Только тем, кто может ее слышать и видеть.

— Ты можешь?

— Я могу. Ты тоже. Ты теперь можешь даже больше, чем я. — В голосе Серафима послышалась легкая печаль, которая тут же сменилась радостным возбуждением: — Вон болотный домик, смотри!

Стеша посмотрела в ту сторону, куда он указывал. Поначалу из-за тумана не было видно почти ничего, а потом проступили контуры: сначала косматого скособоченного дерева, потом такой же скособоченной избушки. А потом туман рассеялся, и стало понятно, что и домик, и дерево стоят на самом краю суши. А дальше болото и в самом деле превращается в бескрайнее море, по которому свободно дрейфуют зеленые острова.

— Это Марь? — спросила Стеша шепотом.

— Нет. — Серафим улыбнулся. — Это просто болото. Марь другая. Она особенная. Ты сразу поймешь, что это она, когда увидишь.

— А я увижу?

— Я не знаю, Стэфа. Мне она показалась, а тете Марфе — ни разу. Пойдем?

Не дожидаясь ответа, он бодро пошагал вперед. Стеша двинулась следом. Теперь она отчетливо понимала, где у них под ногами плавучий мох, а где настоящая земная твердь. Мха и тверди было пополам, но путь к избушке пролегал по твердой земле. А сама избушка — Стеша была в этом абсолютно уверена — построена как последний аванпост на границе между землей и водой. Подумалось, что здесь, в этих безбрежных водах, древней рыбе и ее детям настоящее раздолье, что никто и никогда не познает ни глубин, ни тайн этого удивительного места.

Их появление встретили тихим, но грозным окликом:

— Стой! Кто идет?

Стеша сразу узнала этот сиплый прокуренный голос.

— Дядя Василь, это я! — сказала она и выступила вперед, заслоняя собой Серафима, словно ее роста могло на это хватить.

— Стефания? Ну, слава богу! — Из тумана выдвинулась коренастая фигура, следом — худая и долговязая. — А кто это с тобой? — в голосе Василя появились настороженные нотки.

— Это я, Серафим. — Серафим вышел из-за Стешиной спины.

— И юродивого с собой привела.

— Как вы можете?! — Стеше стало так обидно за Серафима, что руки сами собой сжались в кулаки, а капли тумана вдруг выкристаллизовались в крошечные ледяные пики. Пока эти пики кружили на уровне ее глаз, но Стеша знала: стоит ей только захотеть, они полетят в лицо тому, кто посмел обидеть ее друга. А ей уже хочется. Как же ей хочется!

— Все хорошо, Стэфа. — На плечо успокаивающе легла ладонь Серафима. — Они просто не умеют слушать и видеть, как мы с тобой. Не злись на них. Не надо.

И его прикосновение, и его голос подействовали отрезвляюще. Ледяные пики истаяли, не успев коснуться земли. Интересно, заметили их остальные?

— Ерунду сморозил, простите, — проворчал Василь. — Место тут такое гнилое, что впору с ума сойти.

— Как раненый? — Стеша подошла к мужчинам, попыталась заглянуть за их спины.

— Бредит, — сказал Василь. — Рядом с твоей бабкой тихий был, спал всю дорогу. А как только она ушла, так и началось. Все время бормочет про какую-то огромную рыбу, которая плавает вокруг дома и заглядывает в окна. Рыба заглядывает в окна! Ты слышала такое, девочка?

Стеша слышала про огромную рыбу. И одного этого ей было достаточно, чтобы нервы ее натянулись как струны.

— Мне нужно его осмотреть, — сказала она строго и, протиснувшись между мужчинами, вошла в темное, пахнущее сыростью нутро избушки.

Степан, до подбородка укрытый шерстяным одеялом, лежал на самодельном топчане. Глаза его были закрыты, а воздух вырывался из легких с тихим свистом. Первым делом Стеша потрогала его лоб и проверила пульс. Определенно, у Степана был жар. Значит, вопреки прогнозам бабы Марфы, рана загноилась. Стеша осторожно отодвинула одеяло, осмотрела пропитавшуюся кровью, прикипевшую к ране повязку. Повязку она срезала охотничьим ножом, а рану промыла теплой водой. Судя по состоянию раны, подтверждались самые худшие Стешины опасения: началось заражение.

За Стешиной спиной послышались тихие шаги. Это вошел в избушку Серафим. В руках он держал котелок с кипятком и плавающими в нем травами. Наверное, заварил по наущениям бабы Марфы. Вот только не помогут против заражения травы. Или помогут?

— Серафим, — попросила Стеша шепотом, — принеси, пожалуйста, мха. Только выбери самый чистый.

— Мох всегда чистый, — сказал Серафим. — Он воду чистит. Я же тебе рассказывал, Стэфа.

Рассказывал, а она едва не пропустила это мимо ушей. Если мох обеззараживает воду, значит, и рану он тоже может очистить. Серафим вышел из избушки и спустя несколько минут вернулся с охапкой мха. Стеша прижала мох к ране, сверху наложила свежую повязку. Все это время Степан лежал с закрытыми глазами. Наверное, травки бабы Марфы делали свое дело. Когда с перевязкой было закончено, Стеша вышла из избушки и замерла, прислушиваясь к раздающимся из тумана голосам.

— Ночью дверь никому не открывайте. — Голос Серафима звучал ровно и спокойно. — Даже если станут стучаться, не впускайте. Даже если будут проситься и умолять.

— Фрицы стучаться не станут, — ответил долговязый очкарик.

— Фрицы сюда и не сунутся, Петя, — сказал Василь задумчиво. — Ты помнишь, как мы сюда шли? Если бы не баба Марфа, потонули бы в трясине еще в самом начале пути. Никто из чужаков не доберется до этого гиблого места. Будь моя воля, я бы здесь ни на минуту не задержался.

— Возвращаться вам никак нельзя, — мягко, но твердо сказал Серафим. — Вас ищут. В Гадючьем логе ночью была облава. А к нам в Марьино приходили утром. Обыскали дом, заглянули в подпол, сарай и на сеновал. Напугали криками Санечку. Санечка — это мой племянник, — пояснил он, как будто Василя с Петром могли заинтересовать такие подробности.

— А если в лесу перекантоваться? — спросил Петр, но не у Серафима, а у Василя. — В лесу ж оно поспокойнее будет, да?

— Не спокойнее. — В голосе Василя слышалось сомнение. — Пустят собак по следу — и конец.

— Стэфа, иди к нам, — позвал Серафим. Ее он теперь, похоже, чувствовал так же хорошо, как и болото.

Стеша двинулась в сторону голосов и через пару мгновений уже различила три фигуры.

— Для кого вообще строился этот дом? Какая на болоте охота? — Не обращая на нее внимания, продолжил Петр.

— На уток, — сказал Серафим с рассеянной улыбкой. — На болоте много разной живности.

Стеша подумала, что и «не-живности» на болоте тоже полно, но говорить об этом не стала.

— Вы, главное, до рассвета двери никому не открывайте. И все будет хорошо.

— Так некому открывать, — усмехнулся Петр. — Если только этой вашей рыбе.

— Рыбе тоже не открывайте. — Голос Серафима звучал пугающе спокойно. — Как стемнеет, из дома не выходите.

— А по нужде? — не сдавался Петр. Было видно, что он не из местных, что все эти пугающие полунамеки ему не по нраву. Образованный городской человек, которому чужды деревенские россказни.

— И по нужде не выходите. — Серафим кивнул, перевел взгляд на Василя, сказал, понизив голос до шепота: — Ночью могут прийти псы.

— Давно ж вроде не было. — Выражение лица Василя сделалось озадаченным.

— Давно не было. А теперь вот снова появились.

— Какие псы? — спросил Петр.

— Болотные псы. — Василь отмахнулся от него, как взрослый отмахивается от назойливого ребенка. — У них тут на болоте жили… живут то ли волки, то ли одичавшие псы. Говорят, опасные твари.

— И псы могут постучаться к нам в дверь? — Не сдавался Петр.

— Псы могут куснуть тебя за задницу, когда ты выйдешь по нужде, — осадил его Василь.

— Мракобесие какое-то, — проворчал Петр и отошел в сторону. Всего пару шагов и его долговязая фигура растворилась в тумане. — Лучше бы в городе прятались.

— В городе тебя бы уже давно нашли, умник, — буркнул Василь, а потом спросил, обращаясь к Стеше: — Что там с нашим Степкой? Жить будет? — И не успела она ничего ответить, как он продолжил: — Я его бате обещал, что присмотрю, что не случится с мальцом ничего дурного. Как война началась, Степка на фронт стал рваться. А его не взяли. Это он только с виду такой бугай. Понимаешь?

Стеша понимала. Если бы не Катя, она бы тоже была на фронте, рядом с отцом.

— Ну вот, — сказал Василь сам себе. — Выходит, не доглядел я, подвел старого товарища, пообещал, а слово не сдержал. Я, Стефания, с тебя слово брать не стану. Просто пообещай, что сделаешь для Степки все, что можно.

— Я уже делаю, дядя Василь.

— Баба Марфа сказала: если бы не ты, он бы помер. — Василь смотрел на нее сверху вниз. В глазах его было уважение пополам с недоумением. Наверное, в отличие от Степана, Стеша выглядела младше своего возраста и особого доверия не вызывала.

— Он не умрет. — Стеша вздернула подбородок. — Нам нужно возвращаться, а вы, если потребуется, перевяжите его рану. Просто сделайте все, как сделала я. А я завтра приду. Сразу, как только получится, приду.

<emphasis>Глава 22</emphasis>

Прийти сразу не получилось.

Ночью к ним в дом нагрянули немцы. Стеша сквозь сон услышала собачий лай, вскочила и, на ходу одеваясь, выбежала в переднюю комнату. Баба Марфа уже стояла в сенях перед закрытой дверью. В дверь громко и грубо заколотили прикладами автоматов.

— Не бойся, — сказала баба Марфа так тихо, что Стеша ее едва расслышала. — Успокой малую. Разговаривать с ними буду я.

Из спальни донесся испуганный плач Кати. Стеша метнулась к ней в тот момент, когда баба Марфа отодвинула засов на двери.

— Кто это? — прошептала Катя, утыкаясь мокрым от слез лицом Стеше в плечо. — Это немцы, да?

— Тише. — Стеша погладила ее по волосам. — Все будет хорошо. Оставайся в кровати, не выходи.

— А ты? — Катя цеплялась за нее обеими руками. Не хотела отпускать.

— Я вернусь. Узнаю, что им нужно, и вернусь. Не бойся!

Немцы уже хозяйничали в доме. Их было четверо: три солдата и офицер. Еще как минимум столько же осталось снаружи. Они что-то кричали на немецком, обыскивали дом от кладовки до чердака. А посреди всего этого хаоса стояла с невозмутимым видом Баба Марфа.

Стеша бросилась к ней, но дорогу ей заступил толстый, похабно ухмыляющийся фриц. Дуло его автомата уперлось ей прямо в живот. Стеша замерла.

— Не бойся, — сказала баба Марфа одними только губами.

В дом вошел невысокий молодой человек в штатском. Выглядел он совсем юным и напуганным. На Стешу и бабу Марфу он косился с той же опаской, что и на немцев.

— Доброй ночи, — сказал он и робко улыбнулся. — Меня зовут Феликс. — На его по-мальчишески гладких щеках вспыхнул смущенный румянец. По-русски он говорил чисто, но все же с явно ощутимым акцентом. — Феликс Фишер. Я буду переводить для вас.

Он вопросительно посмотрел на офицера. Тот молча кивнул, позволяя говорить дальше.

— Минувшей ночью кто-то подорвал железнодорожные пути, — начал Феликс Фишер. Голос его срывался то ли от волнения, то ли от страха. — Господин офицер желает знать, что вам известно касательно случившегося.

Господин офицер, молодой холеный щеголь, с отвращением посмотрел на бабу Марфу и с интересом на Стешу. А потом снова едва заметно кивнул, подтверждая слова Феликса.

— Ничего, — сказала баба Марфа. — Мы тут живем на отшибе, ни во что не вмешиваемся. — Она подождала, пока слова ее переведут, а потом продолжила: — В доме маленький ребенок, а ваши солдаты ведут себя как дикари.

Феликс уставился на нее растерянно и испуганно. Офицер нахмурился, дожидаясь перевода.

— Переводи, — приказала баба Марфа.

— Бабушка…

— Молчи, Стэфа! Пусть этот щенок переведет мои слова.

Феликс дернулся всем телом, словно стряхивая с себя оцепенение, развернулся к офицеру и что-то быстро залопотал по-немецки. Голос его дрожал еще сильнее.

Из спальни донесся громкий плач, а через мгновение тот самый толстяк выволок в переднюю комнату вырывающуюся Катюшу. Стеша попыталась броситься к сестре, но ей в живот снова уперся ствол автомата. Катюша захлебнулась криком и замолчала. Смотрела она только на Стешу. А Стеша смотрела внутрь себя, по кусочкам, по крупицам собирая силу, словно змея, готовясь к броску.

— Стэфа, успокойся, — сказала баба Марфа, поглядывая на стоящее на табурете ведро с водой. Воду на глазах покрывала корка льда. — Эти люди скоро уйдут.

Стеша хотела сказать, что это не люди, но прикусила язык. Тем временем снова заговорил офицер. Он смотрел только на Стешу и обращался только к ней.

— Господин офицер желает знать, не видела ли фройляйн кого-то из посторонних. Не приходили ли в этот дом партизаны? — перевел Феликс. Вид у него был одновременно несчастный и смущенный.

— Нет! — Стеша замотала головой. — Нет, что вы?!

Когда-то давно, в счастливое довоенное время, она ходила в театральный кружок. Родители считали ее талантливой, но она знала цену своим слабым потугам, поэтому в кружке задержалась меньше чем на год. И вот теперь Стеша вспомнила все, чему ее учили тогда, и таки открыла в себе актерское мастерство!

— Господин офицер! — Она сложила руки в умоляющем жесте. Она смотрела только на него, прямо в его холодные голубые глаза смотрела. — Молю вас! Ни я, ни моя бабушка никого не видели вот уже почти месяц. Мы живем уединенно! Господин офицер, прошу вас! Ваши солдаты пугают мою сестру!

Она говорила быстро и страстно, словно признавалась этому зверю в любви. Если бы потребовалось, она бы и в любви призналась!

Не пришлось. Выслушав перевод, офицер коротко кивнул, что-то сказал толстяку, и тот опустил автомат. Немцы убрались так же быстро, как появились. Стеша едва успела перевести дух и уложить перепуганную Катюшу в постель, как петли входной двери опять заскрипели, впуская очередного незваного гостя.

— Все хорошо, спи, — шепнула она на ухо сестре и снова вышла в переднюю комнату.

На стуле, положив на стол черные лайковые перчатки и фетровую шляпу, сидел фон Лангер. Феликс Фишер маячил у двери, не решаясь ни выйти, ни войти внутрь.

Баба Марфа стояла посреди комнаты. Руки ее были скрещены на груди, на лице застыла маска равнодушной невозмутимости.

— Доброй ночи, фройляйн Стефания, — сказал фон Лангер с улыбкой, от которой у Стеши перехватило дыхание. Улыбка эта вызывала в ее душе те же чувства, что и оскал угарника.

— Здравствуйте. — Она встала рядом с бабой Марфой.

— Вы уже слышали про диверсию на железнодорожных путях? — начал он светским тоном, а потом перевел взгляд на Феликса. — Уверен, что слышали. Я распорядился, чтобы мой помощник все вам разъяснил. Для этого мне пришлось вытащить его из теплой кровати и напомнить, что долг каждого немца — служить своему фюреру в любое время дня и ночи. Так, Феликс?

Парнишка что-то ответил ему по-немецки. Лицо его из свекольно-красного сделалось смертельно-бледным.

— Я вижу, вы уже в курсе. — Фон Лангер удовлетворенно кивнул. — И уверен, понимаете, что подобное злодеяние не может остаться безнаказанным. Необходимо найти и наказать не только диверсантов, но и их пособников. — Стекла его очков хищно блеснули. Или это блеснули глаза за стеклами? — Уверен, вы слышали, что кое-какие упреждающие меры уже были приняты в этой вашей деревне… — Фон Лангер прищелкнул пальцами, словно помогая себе вспомнить название деревни.

Баба Марфа и Стеша молчали. Феликс прижался к стене и, казалось, хотел с этой стеной слиться. Фон Лангер бросил на него насмешливо-неодобрительный взгляд, продолжил:

— Мой юный друг считает эти меры излишне строгими.

Феликс побледнел еще сильнее. Стеше показалось, что еще чуть-чуть и он упадет в обморок.

— Мы ничего не знаем, — заговорила, наконец, баба Марфа.

— Разве, фрау Марфа? А мне казалось, что здесь ничто не может случиться без вашего ведома.

— Ты преувеличиваешь мою значимость, Герхард. — Баба Марфа покачала головой.

— Не думаю. Тетушка Ханна рассказывала мне о вас много интересного. — Тонкие губы фон Лангера снова растянулись в змеиной улыбке.

— Анна была психически нездорова. Мы оба это знаем.

— Лишь в последний год своей жизни. До этого ее можно было назвать весьма здравомыслящей особой.

Баба Марфа ничего не ответила. Но Стеша кожей чувствовала исходящую от нее ярость. Эта ярость была хорошо обуздана и не видна посторонним. В отличие от Стеши, ее бабушка великолепно умела владеть собой. На не обезображенной ожогом стороне ее лица не дрогнул ни один мускул.

— А в последний год бедняжку терзали кошмары, — продолжил фон Лангер. — Она чувствовала себя одинокой и потерянной.

— Что ей снилось? — спросила вдруг баба Марфа. Голос ее звучал ровно, почти равнодушно, но Стеша понимала: ей было важно узнать, что снилось перед смертью женщине, которую фон Лангер называл тетушкой Ханной, а сама она — Анной.

— Вам интересно, фрау Марфа? — Тонкие пальцы немца забарабанили по столу.

— Любопытно.

— Ей снились звери. Она называла их псами Мари. — Стеша затаила дыхание. — Удивительные создания, если верить ее кошмарам. Или все-таки воспоминаниям? Вы что-нибудь слышали о подобных зверях?

— Болотные псы. — Баба Марфа кивнула. — Одичавшие, забывшие людей. Здесь все знают, кто такие псы Мари.

— И вы их видели своими собственными глазами? — спросил фон Лангер. Стекла его очков снова блеснули.

— Я нет.

— А тетушка Ханна?

— Ты должен был спросить у нее самой.

— Как-то не сподобился. — Фон Лангер печально покачал головой. — В любом случае, псы были не самими страшными из ее видений. Гораздо страшнее были ночные встречи с другими существами. Как же она их называла? — Он поднял глаза к потолку, словно вспоминая, хотя было очевидно, что он точно знает, про кого говорит. — Угарники! Тетушка Ханна называла их угарниками. Они приходили в ее кошмары, обступали со всех сторон и дышали на нее смрадным дымом. Тетушка уверяла меня, что после таких снов даже волосы ее пахли дымом. Несколько раз она звала меня к себе в спальню, чтобы я учуял, убедился лично.

— Учуял? — спросила баба Марфа.

— Да. — Фон Лангер кивнул. — Я человек науки, но с некоторых пор начал верить в иррациональное. Во многом благодаря тетушке Ханне. Она обладала удивительным даром рассказчицы — ей невозможно был не верить. К тому же… — он на мгновение замолчал, а потом продолжил: — после пробуждения от кошмаров не только волосы ее пахли дымом. Постельное белье было в подпалинах, как если бы на него попали искры от костра. Можно было бы предположить, что причиной тому стало неосторожное обращение со свечами. В первый раз я, признаться, именно так и подумал. Я даже приказал обыскать ее комнату, но ни свечей, ни спичек тогда так и не нашли. К тому же в моем доме электрическое освещение, и нет нужды в подобном архаизме. Она словно бы прихватывала частичку своего кошмара в реальный мир. Представляете?

— Нет, не представляю. — Баба Марфа покачала головой, но Стеша знала, что она понимает, о чем говорит фон Лангер.

— Может быть, именно из-за этих кошмаров тетушке все время хотелось пить. В ее комнате стояли графины с водой, но она рвалась к пруду. Признаюсь, мне было немного неловко, когда она пыталась напиться прямо из него. — Улыбка фон Лангера сделалась смущенно-неискренней. — Она их боялась.

— Кого? — спросила Стеша, невольно прерывая этот странный монолог. На самом деле ей следовало бы спросить, кто такая эта тетушка Ханна и какое отношение она имеет к бабе Марфе. Но ей было важно услышать именно про причину страха.

Прежде чем ответить, фон Лангер посмотрел на нее долгим и очень внимательным взглядом. Наверное, после небольшой тренировки у него тоже получилось бы превращать воду в лед. Или живого человека в соляную статую.

— Я вижу, юную фройляйн очень интересует предмет нашей беседы. Ей тоже снятся странные сны?

— Мне?! — спросила Стеша с таким искренним недоумением, что преподаватель театрального кружка мог бы ею гордиться. — Просто вы рассказываете такие необычные истории, господин Лангер.

— Можете называть меня Герхардом. Мне будет приятно.

— Кого она боялась? — спросила баба Марфа скрипучим, неживым каким-то голосом.

Фон Лангер отвел взгляд от Стеши, и она только сейчас поняла, что дышала все это время вполсилы.

— Тетушка Ханна говорила, что он один из этих страшных существ. Один из угарников. Именно после его ночных визитов она была особенно плоха.

— Чего он хотел? — Баба Марфа выглядела задумчиво-невозмутимой, словно думала в этот момент о чем-то, совершенно не касающемся предмета разговора.

— Возмездия. Это существо хотело возмездия, но тетушка так и не сказала, за что. Даже когда однажды проснулась в клубах дыма, с тлеющими волосами. Волосы, к слову, пришлось сбрить, их было уже не спасти. Даже тогда она не открылась мне, не поведала свою страшную тайну. Вы ведь не сомневаетесь, что тайна была именно страшной, фрау Марфа?

— Я не сомневаюсь лишь в одном, — сказала бабушка таким тоном, что Стеша невольно поежилась.

— В чем же?

— В том, что каждому воздается по делам его.

— Даже так? — Фон Лангер иронично приподнял бровь. — И какой грех совершила моя бедная тетушка?

— Тебе стоило спросить это у нее в последний миг ее жизни. Говорят, стоя на пороге смерти, невозможно солгать.

— Но можно промолчать. Эту тайну тетушка Ханна унесла с собой в могилу. Но кое-что она мне все-таки шепнула.

Фон Лангер замолчал. Молчала и баба Марфа. От повисшей тишины у Стеши зазвенело в ушах.

— А вы не любопытны, — заговорил он наконец. — В позапрошлую нашу встречу у нас возникло некоторое недопонимание…

— В позапрошлую нашу встречу ты был почти покойником, Герхард, — сказала баба Марфа жестко.

— Это из-за недостаточной информации, фрау Марфа, — усмехнулся он в ответ. — На болоте тяжело остаться в живых, если у тебя нет путеводной нити. Но теперь у меня есть карта.

Он достал из кармана пальто аккуратно сложенный вчетверо лист бумаги, расправил, положил на стол. Стеша подалась вперед. Она все еще не понимала, что связывает этих двоих, но ей было очень важно это понять.

— У тетушки Ханны определенно имелся немалый художественный талант и эйдетическая память. А у ее папеньки имелась карта. Вот ее точная копия! — Фон Лангер постучал пальцем по листу бумаги. — Здесь есть все, что нужно целеустремленному путнику: тропы явные и тайные, острова, старая гать, о которой не знают даже местные жители, болотный домик…

На этих словах у Стеши остановилось сердце. А фон Лангер продолжил:

— Здесь нет лишь одного, фрау Марфа. — Он снова помолчал, выжидая, поморщился и закончил уже другим, холодным и жестким тоном: — Здесь не указан один из островов. И не нужно делать вид, что вы не знаете, о чем я говорю. Моя несчастная полоумная тетушка не нарисовала на карте Марь.

— Марь?! — Баба Марфа коротко хохотнула. Это был сухой каркающий смех, от которого делалось не по себе. — Марь — это всего лишь выдумка! Чья-то глупая фантазия, Герхард! Ее нет на карте именно по той причине, что никто и никогда ее не видел. Это фата-моргана здешних болот!

— Никто не видел? — Фон Лангер подался вперед, словно приготовился к броску, смял рукой нарисованную карту. — Она его видела! Тетка Ханна видела этот чудо-остров!

— И много счастья ей это принесло? — спросила баба Марфа так тихо, что Стеша едва ее расслышала. А вот фон Лангер, который ловил каждое ее слово, услышал всё.

— Мы не о счастье сейчас рассуждаем, — сказал он таким же тихим, таким же вкрадчивым голосом. — Мы говорим о чем-то куда более грандиозном. Мы говорим о безграничных возможностях, которые дает нам знание. Вы были там? Вы ступали на этот остров? — Он вперил в бабу Марфу свой немигающий гадючий взгляд.

— Нет, — сказала баба Марфа. — Я не бывала на этом призрачном острове.

— Он реальный! — Фон Лангер покачал головой. — Он такой же реальный, как вот эта ваша деревенская изба! Он просто находится в другом измерении. Вероятно, он и есть вход в это другое измерение.

— Как бы то ни было, мне не довелось его даже видеть.

— А вам, фройляйн Стефания? — Фон Лангер резко развернулся к Стеше. Ей потребовалась вся ее сила воли, чтобы не отшатнуться.

— Мне? — спросила она растерянно.

— Вам приходилось видеть этот остров?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Герхард, она живет в этой, как ты выразился, деревенской избе без году неделю, — вмешалась баба Марфа. — Она вообще ничего не знает!

— Ваша старшая внучка ничего не знает о тайнах этого болота? — Фон Лангер неспешно встал из-за стола. — Предпоследняя в роду?

Он только вставал медленно, остальное он делал со змеиной скоростью: метнулся к Стеше, припер ее к стене и упер дуло пистолета ей в лоб.

— Ну что ты хочешь мне рассказать, маленькая фройляйн? — прошипел он. Лицо его было так близко, что Стеша отчетливо видела его по-рыбьи холодные глаза. Вот так: движения змеиные, а глаза рыбьи. То ли рыба, то ли змея… — Ну!

Ствол больно вдавился в лобную кость, и Стеша отстраненно подумала, что непременно останется гематома. Если он не выстрелит… А если выстрелит, останется дырка, маленькая и аккуратная спереди, но большая и безобразно-уродливая сзади. И будет много крови, которую бабе Марфе придется отмывать ледяной колодезной водой. Вот такой у Стеши был в этот момент несерьезный, даже смешной страх.

— Я не знаю, — сказала она, глядя прямо в стылые глаза фон Лангера.

Но если постараться, если сосредоточиться, можно сделать так, чтобы кровь заледенела. И не фигурально, а буквально. И тогда с уборкой будет меньше хлопот.

— Говори! — Свободной рукой фон Лангер сжал ее горло.

А если очень-очень постараться, то кровь может заледенеть не в ее, а в его жилах. Начать можно с глаз. Они все равно стылые, как болотный лед.

— Она не знает, Герхард! — Крик бабы Марфы вырвал Стешу из оцепенения. Сначала крик, а потом громкий плач Катюши. — Анна была единственной!

Давление ствола сначала ослабло, а потом и вовсе исчезло. Фон Лангер разочарованно вздохнул, с явной неохотой разжал пальцы на Стешиной шее. Стеша тут же закашлялась. Вместе с воздухом, ворвавшимся в легкие, в душу запоздало начал вползать ужас.

— Я мог бы убить ее, — прохрипел фон Лангер. — Убить обеих ваших внучек у вас на глазах, а потом вздернуть вас на ближайшем дереве и оставить ваш труп на съедение воронью. Или что водится в этих ваших болотах?

— Ни одна из нас не знает, как попасть на этот остров, — повторила баба Марфа. — Марь сама решает, кому и когда открыться.

— Значит, Марь все-таки существует? — Фон Лангер сощурился.

— В легендах существует точно. Анна думала, что нашла ее.

— Хорошо. — Фон Лангер поправил сползшие очки. — Значит, нам с вами нужно просто подождать, когда это случится.

— Это может не случиться никогда.

— Я оптимист. Я попытаюсь найти способ ускорить этот процесс. Думается мне, что существует нечто, какой-то механизм, открывающий эту дверь.

— Удачи тебе, — сказала баба Марфа сухо.

— Удача здесь ни при чем. Если бы удача существовала, тетушка Ханна не умерла бы в адовых муках, а вы не прожили все свою жизнь на болоте, боясь лишний раз взглянуть на свое отражение. Вы говорите, что не знаете, как найти Марь, но она умеет до вас дотягиваться. Однажды уже дотянулась.

Фон Лангер шагнул к бабе Марфе, хлестнул перчаткой по шраму на ее лице. Баба Марфа поморщилась, но не от боли, а от отвращения. Это было настолько очевидно, что Стеша испугалась, как бы не заметил и фон Лангер.

— Тетушка Ханна рассказывала, что Марь дает шанс каждой из своих девочек.

— А про то, какой бывает плата, Анна тебе не рассказывала? — Баба Марфа смотрела прямо ему в глаза, словно искала в омутах его радужки отражение своей ярости.

— Вы просто не умеете правильно формулировать свои желания, — сказал фон Лангер. — Ваши желания настолько ничтожны, что не стоят внимания.

— Бойтесь своих желаний, ибо они имеют свойство сбываться. — Баба Марфа отстранилась, на лице ее оставалось выражение гадливости.

Фон Лангер посмотрел на нее с интересом. Баба Марфа отступила еще на шаг, словно боялась замараться.

— Как вам с вашей родословной удалось выжить в этой дикой стране? Почему большевики не вздернули вас на виселице или не отправили в лагеря? Урожденная графиня Каминская! Вы же кость в горле у нынешней власти! Так почему она не тронула ни вас, ни вашу дочь, ни ваших внучек?

Баба Марфа молчала. Взгляд ее сделался отсутствующим, а Стеша тщетно пыталась понять, о чем говорит этот ужасный человек.

— Молчите? А я вам скажу! Это она вас защищает. Вас и весь ваш род. Вы ей зачем-то нужны. Блудные, непослушные и непокорные дочери. Для вас она мать. Пусть жестокая, своенравная, но все же мать. И как знать, вдруг она проявит себя, если одной из ее девочек будет угрожать опасность? — Фон Лангер многозначительно замолчал.

— Ты хочешь испытать судьбу, Герхард? — спросила баба Марфа вкрадчиво. — Хочешь на собственной шкуре почувствовать силу ее ярости? Ты же знаешь, как жестока она может быть к собственным детям. Представь, что она сделает с чужаком.

— А я ей не чужак. — Теперь уже сам фон Лангер отступил на шаг. — В моих жилах тоже течет болотная вода.

— Болотная вода никуда не течет, Герхард. Она застаивается и начинает смердеть.

— Еще посмотрим, тетушка! — Фон Лангер натянул перчатки, направился к выходу, по пути сделав знак Феликсу следовать за ним. — Я не прощаюсь, — сказал, не оборачиваясь.

Ответом ему стала гробовая тишина. В этой тишине оглушительно громко хлопнула входная дверь, а потом так же оглушительно взревел мотор мотоцикла.

Стеша несколько долгих мгновений собиралась с духом, а потом спросила: — Почему он назвал вас тетушкой?

<emphasis>Глава 23</emphasis>

Дорога обратно была еще мучительнее из-за вошедшего в зенит и раскалившегося добела солнца. Apec стащил с себя футболку, обмотал ею голову на манер бедуинской чалмы. Его боевой дух поддерживали лишь скорая встреча с родником и купание в реке. Поход к Михалычу оказался бесполезной тратой времени. Стоило это признать.

Аграфена настигла его у родника. Apec как раз успел окунуться и обсохнуть, и в момент встречи с упоением хлебал ледяную водицу.

— Иванушка, не пей из копытца, козленочком станешь!

Аграфена подкралась к нему бесшумно. Наверное, подкатила на своем байке, когда он принимал водные процедуры. Интересно, как долго сидела в засаде и сколько успела увидеть? Apec поддернул сползшие на бедра джинсы и, всем корпусом развернувшись на голос Аграфены, сказал:

— Ехала бы ты отсюда, сестрица Аленушка.

— А то что? — спросила Аграфена, оглядывая его обнаженный торс оценивающим взглядом. Ну, пускай оценивает! Зря он, что ли, по три раза в неделю таскает железо?

— А то козленочек ненароком может превратиться в волка. — Apec улыбнулся, обнажая зубы в подобии оскала.

— Ой, да ладно, Павлик! Не пугай пуганную! — Она зачерпнула из родника воды, сделала несколько жадных глотков, сказала с удовлетворением в голосе: — Вкуснющая! У папеньки на участке скважина. Вроде та же вода, но не такая!

— Ты за мной гналась, чтобы поделиться впечатлениями об органолептических свойствах здешней воды? — Спросил Apec, вытирая влажные ладони о джинсы.

— Я за тобой гналась, чтобы поговорить без посторонних, Павлик!

— Слушаю тебя внимательно, Агриппина! — Как же она его бесила этой своей борзостью и безбашенностью!

— Я Аграфена, — поправила она с ухмылкой.

— А я Apec. Приятно познакомиться.

— Туше, Apec! — Ухмылка Аграфены сделалась чуть симпатичнее, но все равно немного не дотянула до улыбки. — Так можем мы поговорить?

— А есть о чем?

Apec уселся прямо в траву. Аграфена совершенно неграциозно плюхнулась рядом. От нее пахло чем-то вкусным, какой-то гремучей смесью запахов. Apec различил аромат земли после дождя, папоротника и, кажется, жженых покрышек.

— Есть! Я так поняла, папенька мой не желает вводить тебя в мир здешних легенд и преданий.

— Подслушивала?

— Вас и подслушивать было не нужно: голоса у вас громкие, молодецкие.

— И? — Apec вопросительно приподнял бровь.

— А я готова ввести.

— Разумеется, за умеренную плату? — Он скосил на нее взгляд.

— Возможно, даже за неумеренную. Это уж как пойдет.

— И ты уверена, что у меня есть такое бабло?

— У тебя, разумеется, нет. — На этом моменте стало обидно, но Apec продолжил хранить невозмутимое молчание. — А вот у твоего дружка, я уверена, деньги имеются.

— Откуда такая уверенность? — спросил Apec с любопытством.

— Я его срисовала. Еще в городе, когда вы только приехали.

— И по наличию крутой тачки сделала скоропалительный вывод, что денег у него куры не клюют, а сам он спит и видит: как бы поделиться ими с тобой?

— Вообще-то не по тачке. Просто у меня фотографическая память и склонность к анализу. Не суть! Я готова предоставить вам информацию, но мне хотелось бы участвовать в вашей экспедиции.

— Становись в очередь, — буркнул Apec, вспоминая свой недавний телефонный разговор с Командором.

— Смешно! — Аграфена фыркнула совершенно по-кошачьи. — Никто ни в Марьино, ни в Гадючьем логе не станет вам помогать. Так что не надо мне рассказывать про очередь, дружок!

Apec молчал. Иногда дамочкам, особенно таким экспрессивным, нужно давать выговориться. И тогда есть вероятность, что они сами разболтают даже то, о чем не планировали сообщать. Такой вот у него был жизненный опыт. Так и вышло.

— Хорошо! — сказала Аграфена, уразумев, что Apec — кремень и непрошибаемая стена. — Давай так: в знак доброй воли я расскажу тебе о детках!

— О каких детках? — По непрошибаемой стене пошли трещины.

— О тех детках, про которых ты расспрашивал у моего папеньки. Ну, рассказывать?

— Давай! — Непрошибаемая стена рухнула, на лету рассыпавшись в прах.

— К вам приходили двое. Так?

Он молча кивнул.

— Мальчик и девочка лет шести-семи?

Apec снова кивнул. Эту информацию она могла подслушать во время его разговора с Михалычем. Не было в ней никакого эксклюзива.

— И были они чудесные малыши, напуганные, потерянные и босые?

Вот про то, что детишечки были босыми, он точно не упоминал! Apec с вниманием посмотрел на Аграфену, которая, почуяв его интерес, победно усмехнулась.

— Типа ботиночки в болоте потеряли, пока блуждали. Так?

— Так.

— А вид детишечек не показался тебе странноватым?

— В каком смысле? — уточнил Apec.

— В том смысле, что выглядели они по идее… — Аграфена прищелкнула пальцами. — Олдскульно! Ну, одёжа несовременная: стопроцентный натюрлих, никакой синтетики!

А ведь и правда, выглядели детишечки олдскульно! Apec понимал, что детишки-мутанты не были порождением современного мира, но откуда такие подробности знать Аграфене?

— И в дом просились. А вы не пускали?

— Скажи уже что-нибудь такое, чего я не знаю, — Apec зевнул.

— А когда поняли, что в дом им путь заказан, превратились милые детишечки в ужасных уродов с пастями, полными острых зубов.

— Еще и с длинными языками.

— Точно! Еще и с длинными языками! — Аграфена по-свойски хлопнула его по плечу, не сильно, а даже как-то нежно. Во всяком случае, прикосновение ее прохладной ладони не вызвало раздражения. — Я вот только одного понять не могу: как твой друг додумался не пустить их в дом? Это же детки, бедные сиротки-потеряшки! Всякий нормальный современный человек просто обязан проявить заботу и участие!

Аграфена уставилась на Ареса своими синими, как августовское небо, глазами, улыбнулась. Захотелось рассказать ей все, выложить все тайны, коды и шифры. Пришлось брать себя в руки и напоминать себе, что это он должен задавать вопросы. Он и задал.

— К чему ты клонишь, Агриппина? — Специально обозвал ее неправильным именем, чтобы встряхнуть. И ее, и себя заодно.

— На пороге того дома, в котором вы сейчас живете, нарисованы символы и фигурки, — сказала Аграфена, не обратив внимания на его выходку. — Весьма условное изображение ваших вчерашних визитеров там тоже есть. А еще там нарисованы существа с дымящимися головами, волки, змея и рыба. Ничего не забыла?

— Вроде ничего. Но ты снова не сообщила мне ничего нового. Каракули на пороге ты вполне могла видеть. Может, этот ваш Митрофаныч водит в дом экскурсии за умеренную плату! Ты мне лучше скажи, что это за символы и кто эти детишки?

— Это марёвки, — сказала Аграфена и взъерошила свои и без того дыбом стоящие волосы. — Болотные духи. Согласно легендам, марёвки когда-то были обычными детьми, но умерли на болоте насильственной смертью. Может, утопили их. А может, сами утонули. Или еще какая беда приключилась. В общем, получились из милых малюток неупокоенные души. Причем злые, зловредные и вечно голодные. Бывают, конечно, исключения, но обычно марёвки охотятся парами.

— Охотятся?

— Ну а как по-другому это назвать? — Аграфена пожала плечами. Плечи у нее были острые и загорелые. Захотелось до них дотронуться, но Apec себе не позволил. Нельзя отвлекаться от важного ради всякой ерунды. — Обычно они не выходят за границы болота, но к домику на Змеиной заводи иногда наведываются. Подозреваю, что бывает, и внутрь заходят.

— Пару месяцев назад могли зайти?

— Намекаешь на тех мужиков, что рядились экологами, а сами шастали по болоту с металлоискателем? Никто не знает, куда они на самом деле девались, но чисто гипотетически они могли стать жертвами марёвок.

— Как они охотятся? — спросил Apec. — В смысле, чем питаются?

— Не плотью, — усмехнулась Аграфена. — Они присасываются к жертве языками.

— Кровососы, что ли?

— Скорее энергососы. Марёвки жертву высасывают, но не на физическом, а на ментальном уровне. Гипотетически. — Аграфена снова усмехнулась. — Присасываются они либо к солнечному сплетению, либо к основанию черепа.

— Какие удивительные анатомические познания, — пробормотал Apec.

— И в том, и в другом случае финал один! — Аграфена взмахнула рукой. — Жертва теряет рассудок. Если марёвку вовремя успевают оторвать от донора, дело заканчивается той или иной степенью амнезии. А если помочь некому, то все, конец. Они сами уходят в топь.

— Марёвки?

— Жертвы! Бредут, не разбирая дороги, пока не попадают в трясину. Или, если умудряются дойти до торфяников, падают в торфяные ловушки. Говорят, пару раз добирались даже до Марьино, но я в это не особо верю.

— Откуда такие подробности? — Apec глянул на Аграфену с недоверием.

— Насчет марёвок или насчет жертв?

— Давай начнем с жертв.

— Мне рассказал дед. В молодости он работал в бригаде мелиораторов. Ну, знаешь, такие активисты-сподвижники, мечтавшие реки вспять повернуть и полюса местами поменять. — Аграфена поморщилась. — Так вот, мой дед собственными глазами видел, что может сделать с живым человеком марёвка. Однажды его бригада задержалась на болоте: то ли трактор сломался, то ли еще какая ерунда приключилась. Короче, не успели убраться в деревню до темноты. А своевременная эвакуация с болота — это у местных первейший пункт в технике безопасности. Но из местных там были только мой дед да еще один мужик из Гадючьего лога. Остальные — пришлые, незнакомые со здешней спецификой. Дед со вторым мужиком пытались их образумить, уговаривали вернуться по свету в деревню, а те ни в какую. В общем, они решили одни уходить, раз уж остальные такие дураки упрямые. Отошли недалеко, услышали крики-вопли и кинулись обратно. Тогда ж времена какие были?

— Какие? — спросил Apec с интересом.

— Хоть и дремучие, но с идеологией. Коммунизм, товарищество, долг перед Родиной и все дела! Вот они и бросились долги раздавать, но не успели. Как им потом рассказал бригадир, один из рабочих отошел за елочку по нужде. Вроде и отсутствовал не долго, но когда вернулся, стало ясно: дело швах. Он, не глядя под ноги и не обращая внимания на крики, брел прямиком в трясину. Бригадир ближе всех к нему был. Говорит, выглядел мужик как идиот: улыбка блаженная, глаза стеклянные, по подбородку слюна течет. Зомби, по-нашенски говоря. Они и оглянуться не успели, как его засосало. Кинулись вытаскивать, а он не дается: за палку не хватается, на крики не реагирует, улыбается. Так и ушел под воду с улыбкой. Представляешь?

Apec представил и поежился. Картинка получалась безрадостная. А Аграфена продолжила:

— Вот пока остальные пытались того бедолагу спасти, дед марёвку и увидел. Стоит, говорит, дитё малое и улыбается так, что волосы на загривке дыбом встают. Еще и ручкой машет, подманивает. Один из рабочих кинулся было к ней, но дед со вторым мужиком его удержали. Им всем тогда повезло, что она уже была сытая, а то б положила в ту трясину полбригады.

— Она куда потом делась, эта марёвка? — спросил Apec.

— Не знаю. — Аграфена снова пожала плечами. — Наверное, ушла.

— Почему марёвки? Откуда такое странное название?

— Это производное от Мари. Про Марь, небось, уже слышал?

Apec кивнул.

— Ну вот, они ее порождение. Потому и марёвки. Я так думаю, они накидывают на человека морок, чтобы не сопротивлялся и не брыкался. Они ведь маленькие.

— Маленькие да удаленькие, — пробормотал Apec, вспоминая милых детишек. — Что еще интересного ты можешь про них рассказать?

— Я их видела, — сказала Аграфена.

— На картинках в какой-нибудь местной книге?

— Я их видела вот точно так, как вижу сейчас тебя.

— Шутишь?

— Нет, я совершенно серьезна. — Она и выглядела серьезной и собранной. Было даже непривычно.

— И где ты их видела? Ты же только что говорила, что дальше Змеиной заводи они не суются.

— Я видела их на болоте. В детстве.

— А что ты делала в детстве на болоте? — Пока в сказанное верилось с трудом.

— Я заблудилась. То есть это предки мои думали, что я заблудилась. Дед пошел на болото за клюквой, а я с ним напросилась. Родители не знали. Если бы знали, то ни за что не разрешили.

— Хорошо. — Apec кивнул. — Допустим, твои родители думали, что ты заблудилась. А что случилось на самом деле?

— Я просто решила прогуляться по болоту.

— Сколько, говоришь, тебе тогда было?

— Семь лет. И я все отлично помню, если ты намекаешь на мою слабую память.

— Я ни на что не намекаю. Я просто пытаюсь понять, насколько маленькой и безмозглой ты была, чтобы сунуться в трясину.

Получилось как-то не слишком вежливо. Но Аграфена не обиделась, лишь понимающе улыбнулась.

— Я была маленькой, но не безмозглой. Я была… — Она задумалась, а потом сказала: — Странной.

— Так ничего и не изменилось. — Apec снова скосил на нее взгляд.

— Ой, да ну! Сейчас я намного более социализированная! — Аграфена сорвала былинку, сунула ее в рот. — Но ход твоих мыслей, Павлик, мне понятен.

— Я не хотел тебя обидеть. — Раскаяние было запоздалым, но уж как есть.

— Хотел, — сказала Аграфена, но без злости. Аресу вдруг подумалось, что она привыкла к обвинениям в странности. Стало как-то совсем уж неловко. Но слово не воробей… — Ладно, проехали! — Она широко улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами с зажатой в них былинкой. — Я была странной с малолетства. И я давно смирилась с этим фактом. Ну так вот! — Аграфена хлопнула в ладоши. — Пока дед собирал клюкву, я сделала ноги.

— Далеко убежала? — спросил Apec, чтобы спросить хоть что-то, чтобы хоть как-то поддержать беседу.

— Далеко. Забралась в самую топь.

— И не утонула?

— Как видишь. На самом деле это было легко!

— Что?

— Гулять по болоту. Легко и увлекательно. Мне даже казалось, что я запросто смогу выйти обратно.

— Но что-то пошло не так.

— Что-то пошло не так. — Аграфена кивнула. — Наступила ночь. Если ты еще не заметил, на болоте ночь наступает, как на экваторе. Только что было светло, а потом — бац! — и тьма египетская!

Apec представил себе семилетнюю Аграфену одну ночью посреди топи и как-то сразу прочувствовал весь ужас ситуации.

— Испугалась, наверное? — спросил он сочувственно.

— Испугалась. Но не болота, а того, что родители заругают, когда узнают, что я ушла.

— Объяснимо. — Кивнул Apec с видом знатока.

Он и был в этом деле знатоком. Сколько раз по малолетству сбегал из дома и возвращался лишь ночью. Бывало, по его заднице даже прохаживался дедов ремень. Не больно, но оскорбительно.

Аграфена посмотрела на него с любопытством, а потом продолжила:

— Ну вот, значит, сижу я на какой-то зеленой кочке, отмахиваюсь от комаров и реву в голос. А меня кто-то так осторожно хлопает сзади по плечу и говорит:

— Не плачь, девочка.

— Я б там и помер, — признался Apec, а Аграфена расхохоталась. Смех у нее был звонкий и заразительный.

— Сейчас я бы, наверное, тоже, — сказала она. — А тогда я просто обрадовалась, что не одна. Что меня в этом болоте кто-то нашел.

— И кто тебя нашел? Марёвки?

— Да. Мальчик и девочка. Стояли за моей спиной, держались за руки и смотрели на меня с интересом.

— С гастрономическим?

— Нет, с обычным человеческим. Если такое определение вообще применимо к марёвкам. Девочка была побойчее. Она спросила, чего я реву и как меня зовут. Я, разумеется, рассказала. Спросила, как их зовут. Они представились.

— У них есть имена?

— У них были имена когда-то давно. Так давно, что они уже и забыли. Поэтому разрешили называть их марёвками. Я сказала, что реву, потому что боюсь папиного наказания. А они о чем-то пошептались и предложили наказать моего папу. Я чуть было не согласилась, а потом подумала, что папа ни в чем не виноват и наказывать его не за что.

— Мудрое дитя, — похвалил Apec.

— Накатывает иногда. А марёвки спросили, кого бы я в таком случае хотела наказать. Я сказала, что никого, и что если они хотят помочь, то пусть проводят меня до Змеиной заводи.

— Проводят или покажут дорогу? — уточнил Apec.

— Дорогу я и сама знала. Мне просто было страшно и немного скучно идти по болоту одной.

— То есть как это: знала дорогу? Тебя брали на болото с младенчества?

— Нет, конечно! Я просто знала.

— И болотные детки тебя проводили?

Аграфена молча кивнула.

— И пока провожали, ни разу не попытались присосаться и отформатировать твою память? Может, все-таки отформатировали?

— Нет, — сказала Аграфена твердо. — Ничего они не форматировали. Мы просто шли и болтали. Они рассказали, что живут на болоте очень давно, что здесь им скучно и все время хочется кушать. У меня с собой были конфеты, я им предложила. Они отказались.

— Ну разумеется!

— Отказались и предложили сыграть в прятки.

— А ты?

— Я тоже отказалась. Я была странной, но здравомыслящей девочкой и прекрасно понимала: чем больше времени я проведу на болоте, тем сложнее будет объясняться с родителями.

— Они расстроились?

— Не особо. Они пригласили меня в гости. Сказали, что в прятки можно поиграть и днем.

— И за все время вашего милого общения они ни разу не сделали попытку трансформироваться в монстров? Не пойми меня неправильно, но я видел эту жуть собственными глазами.

— Нет, они вели себя со мной как самые обыкновенные дети. Они вывели меня к Змеиной заводи. Перед домом как раз собрались мужики из Марьино и мои родители. Начинался инструктаж.

— И они, эти чудо-дети, не предприняли попытку перекусить кем-то из собравшихся? — спросил Apec.

— Мальчик все время ныл, что хочет кушать, но девочка сказала, что они дали мне слово. А друзей обманывать нельзя.

— А вы подружились?

— Ну, мне тогда так казалось. Им, наверное, тоже. Короче, из болота к дому я вышла одна. Разревелась, конечно, по пути. Мне тогда казалось, что так будет безопаснее.

— Сработало?

— Сработало! — Аграфена улыбнулась. — Обнимали, целовали, плакали. Даже папа пустил скупую мужскую слезу.

— Я бы тоже, наверное, пустил, — сказал Apec, вспоминая брутальную внешность Михалыча и мысленно представляя на его небритом лице слезы. — А дальше что было?

— На этом все. Тебе мало?

— История, конечно, любопытная, но какой в ней практический толк? — Эта девчонка нравилась ему чуть больше, чем в момент их первой встречи, но транжирить деньги Стэфа он не собирался.

— Я могу быть вашим проводником, — сказала Аграфена с легким вызовом. — Да, я хожу на болото. Не в том смысле, что дохожу до клюквенных плантаций и возвращаюсь назад. Я знаю дорогу вглубь болота, в самую топь. Ну и на торфяниках пару раз бывала.

— А как ты туда ходишь? У тебя есть карта?

Вот это находка! Если Аграфена не врет, то им даже Командор не понадобится.

— У меня есть навигатор, — сказала Аграфена и постучала себя пальцем по виску. — Вот тут. Я знаю, куда идти и что делать, чтобы не провалиться в трясину или торфяную ловушку. Я знаю, как найти плавающие острова и болотный домик. Ты уже слышал про болотный домик? — Она требовательно уставилась на Ареса.

— В общих чертах, — ответил он уклончиво.

— Ну вот! Не знаю, зачем вам нужна эта экспедиция, но я могу проводить вас, куда захотите.

— А взамен? Зачем мы тебе, если ты прекрасно справляешься в одиночку? — спросил Apec.

Прежде чем ответить, она долго молчала. Наверное, взвешивала все «за» и «против», а потом решилась:

— Мне нужно кое-что найти.

— На болоте?!

— На болоте.

— И тебе для этого нужны сопровождающие?

— Нет.

— Тогда я ничего не понимаю.

— Я тоже, — сказала Аграфена, а потом с вызовом вздернула подбородок и продолжила: — Говорят, снова активизировались псы, и лучше не соваться на болото в одиночку.

— Какие псы? — спросил Apec, вспоминая рисунок на пороге.

— Их зовут псы Мари. Это то ли одичавшие много веков назад собаки, то ли особый вид волков. Не важно! Важно, что они снова появились, и они очень опасны. Мне будет спокойнее, если рядом со мной будут крепкие и благородные мужчины.

Вот умеют же некоторые лицедействовать! Apec даже восхитился той искренности, с которой Аграфена только что соврала. Но, как бы то ни было, а она знает, как добраться до болотного домика. Такой себе проводник, но на безрыбье и рак рыба. К тому же до него только сейчас дошло: Стэф пообещал за шаолиньскую бабку немалое вознаграждение, а Аграфена как раз и была той самой шаолиньской бабкой! Вот как удачно все сложилось!

— Мне нужно позвонить, — сказал Apec.

— Звони! — разрешила Аграфена и даже проявила деликатность, отошла к своему приткнутому на обочине байку. — И не забудь сказать, что забесплатно я не работаю!

<emphasis>Глава 24</emphasis>

Той ночью разговора не получилось. Баба Марфа просто отказалась разговаривать.

— Иди к малой, — сказала она устало. — Успокой ее. Поговорим утром.

— Уже утро, — попыталась протестовать Стеша.

— Я сказала, иди спать! — рявкнула баба Марфа, и изо рта ее, несмотря на жарко натопленную печь, вырвалось облачко пара.

Стеша молча подчинилась, вернулась в спальню и, как была в одежде, нырнула под одеяло. Успокаивать Катюшу не пришлось. Она крепко спала, подтянув коленки к животу и тихо всхлипывая во сне.

На рассвете пришел Серафим. Он всегда приходил именно тогда, когда был особенно нужен. Была у них с бабой Марфой какая-то удивительная связь.

— Останешься с Катей, — сказала баба Марфа, нарезая сало и буханку хлеба. Один ломоть с куском сала она протянула Серафиму, а остальное завернула в газету и сложила в корзину.

— А вы? — Серафим откусил от ломтя и зажмурился от удовольствия.

— Пойдем со Стэфой в болотный домик. Немцы до него не доберутся, но эти дурни могут попытаться выйти из болота самостоятельно.

— Так, может, и к лучшему? — спросил Серафим. — Неспокойно на болоте, им там уже мерещится разное. — Он задумался, а потом сказал: — Или не мерещится.

— Уйдут, когда придет время, — сказала баба Марфа в своей привычной резкой манере. — Малец должен сначала оклематься. Или они собираются его там одного бросить?

— Не собираются, — вступилась за партизан Стеша. — Они его не бросят, я уверена!

— Уверена она, — проворчала баба Марфа беззлобно, а потом велела: — Одевайся, мы уходим. Нам нужно вернуться затемно.

Болото больше не казалось Стеше ни чуждым, ни пугающим. С каждым разом она чувствовала его все лучше и лучше. И в тумане, тут же обступившем их с бабой Марфой со всех сторон, ориентировалась хорошо. Болотный домик виделся ей в этом тумане маяком. Не глазами виделся, а внутренним взором. Кто бы мог подумать, что Стеша поверит в саму такую возможность!

— Спрашивай, — сказала баба Марфа, когда земля под их ногами начала пружинить и хищно причмокивать.

— Я уже спросила, — сказала Стеша. — Почему этот… почему фон Лангер назвал вас тетушкой?

— Потому что я и есть его тетушка. Не родная, а так, седьмая вода на киселе. Мой отец и его бабка были кузинами. Бабка вышла замуж за немца и уехала жить в Германию.

— За немца?

— В те времена, Стэфа, это было не зазорно. Особенно в аристократической среде. — В голосе бабы Марфа послышалась нескрываемая ирония.

— То есть он сказал правду, когда назвал вас графиней? Вы графиня?

— И ты тоже. Стефания, ты потомок древнего и некогда весьма влиятельного дворянского рода Каминских. — В голосе бабы Марфы слышалась все та же ирония, словно она и сама не верила в то, о чем говорила.

— Этого не может быть, — прошептала Стеша.

— Почему? Потому что ты не желаешь быть графиней?

— Не желаю! — сказала она твердо. — Не хочу иметь ничего общего с этими буржуазными пережитками прошлого!

— Вот и твоя мама не хотела. А я и не настаивала. В нынешние времена таким происхождением лучше не бахвалиться. Но факт остается фактом: в ваших с Катериной жилах течет голубая кровь.

Стеша усмехнулась.

— А я думала, болотная вода.

— Одно другому не мешает. Неплохо они уживаются: голубая кровь и болотная вода.

— Но как же?

— Как так вышло, что я, урожденная графиня, живу на болоте, лечу деревенских мужиков и баб, а сама выгляжу как старая ведьма?

Стеша молча кивнула. Баба Марфа не могла видеть ее реакцию, но все равно почувствовала.

— Графиня Мари Каминская жила с родителями и младшей сестрой в прекрасном и светлом доме. — Она говорила словно не о себе, а о каком-то другом человеке, словно рассказывала чужую удивительную историю. — Ты его видела, Стэфа. Это усадьба на берегу реки неподалеку от Марьино.

Стеша видела. Однажды они проходили мимо с Серафимом. Дом казался печальным и заброшенным. Окна его были заколочены досками, каменные стены почернели от копоти и кое-где обвалились, а разбитый поблизости парк одичал. Стеша тогда спросила, что это за дом и что с ним случилось. Серафим ответил, но как-то уклончиво. Из его путаного рассказа Стеша поняла лишь, что прежние хозяева давно мертвы, а новым дом не приглянулся.

— Славные были времена. — В голосе бабы Марфы слышалась улыбка. — Балы, литературные салоны, летом конные выезды, зимой катания на санях, игры в снежки… Иногда мне кажется, что все отмеренное мне счастье выпало на те годы.

— Вы сказали, что жили с сестрой. Это она, Ханна? — спросила Стеша, пытаясь свыкнуться с мыслью, что ее бабушка посещала балы и литературные салоны.

— Да, только Ханной она стала уже после эмиграции. Здесь она была Анной. А для меня — Анютой.

А теперь боль, боль и мука слышались в голосе бабы Марфы, делали туман вокруг плотнее и холоднее. Стеша поежилась.

— Она была красивая?

— Очень. Мне кажется, она была сказочно красивая. Но он, как ни странно, выбрал меня.

— Кто? — спросила Стеша с замиранием сердца.

Туман пошел алыми, как кровь, сполохами. Только это была не кровь, это была боль пополам с черной меланхолией. Кажется, теперь Стеша умела различать оттенки не только тумана, но и людских чувств.

— Ты спрашиваешь, кто? — Из тумана, из этих красно-черных сполохов выплыло лицо бабы Марфы. Красивое, молодое, еще не обезображенное ожогом. — Это проще показать, чем рассказать, Стефания.

— Но… как?

— Дай свое согласие, — сказала эта незнакомая баба Марфа. — Скажи вслух, что хочешь увидеть все собственными глазами.

— Я хочу, — сказала Стеша, не раздумывая ни секунды.

— Хорошо. Пойдем со мной.

На ее запястье сомкнулись крепкие пальцы, потянули. Стеша не сопротивлялась. Она дала свое согласие.

Они остановились на краю черного «оконца», мох под их ногами качнулся и застыл в неподвижности. Из складок одежды баба Марфа достала нож с костяной рукоятью, полоснула им сначала по своей раскрытой ладони, потом по Стешиной. Стеша ойкнула, попыталась отдернуть руку, но баба Марфа держала крепко.

— Смотри, — сказала она, и в голосе ее Стеше почудилось сожаление и жалость. О чем она сожалела? Кого жалела? — И ничего не бойся, девочка моя. Помни, что это не твоя жизнь. Просто смотри.

Кровь с их раскрытых ладоней падала в черную воду, и в том месте, куда попадали капли, вода шипела и испарялась, поднималась в воздух то ли паром, то ли туманом. В тумане этом слышался звонкий смех.

<emphasis>Глава 25</emphasis>

Туман поднимался от нагретой и влажной земли, взбирался по подолу бархатной амазонки, мелким бисером оседал в волосах. В тумане слышался звонкий смех.

— Мари! Мари, я здесь! Ты почти нашла меня!

Она не нашла. Она искала Анюту уже так долго, что выбилась из сил. Одежда ее сделалась влажной и тяжелой, а тонкая кожа охотничьих сапог пропиталась водой.

— Анюта! Где ты? — Закричала она, и собственный голос показался ей чужим и незнакомым. Наверное, из-за тумана. А еще из-за страха.

Это была глупая идея: сбежать на болото от отца и его гостей. Гости были все как на подбор стары. Молодым среди них был лишь граф Всеволод Уступин, сын старинного отцовского приятеля, прикативший к ним в гости из самой столицы. На Всеволода у маменьки были очень большие планы. Мари исполнилось двадцать лет, еще немного, и станет она никому не нужным перестарком. Это не маменька говорила, а нянюшка Аграфена. Нянюшка растила их с Анютой с младенчества и могла себе позволить такие вот вольности. Как бы то ни было, а Мари нужно выйти замуж. Желательно за кого-то достойного, обеспеченного и нездешнего. Всеволод Уступин подходил на эту роль как никто другой. Но вот беда: Мари он не нравился. Не отзывалось сердце, не трепетало от одного только взгляда в его сторону. А должно было трепетать! Мари это точно знала, чувствовала где-то внутри себя, как оно будет, когда придет время.

Да и Всеволоду она тоже не приглянулась. Может, и приглянулась бы, если бы не Анюта. Именно Анюта, ее младшая любимая сестра, была рождена для того, чтобы блистать в свете и кружить головы кавалерам. Всем без исключения! Вот и Всеволод не стал исключением. Сказать по правде, Мари была этому рада. В душе она продолжала лелеять надежду, что родители оставят надежду устроить ее будущее и займутся будущим Анюты. Ну и что, что она младше? Что за предрассудки?! Если уж из них двоих кому-то и нужно выходить замуж, то точно не Мари, а Анюте! Вот и жених уже есть, приехал из самой столицы.

В этой чудесной задумке было лишь одно слабое место: Анюте тоже не нравился Всеволод Уступин. Вернее сказать, ей нравилось с ним флиртовать, получать от него комплименты и подарки. Но связывать с ним свое будущее она не собиралась. Наверное, потому эта охота была в тягость им обеим. Но отец настаивал. Пришлось согласиться украсить собой скучное мужское общество. Во всей этой затее Мари радовала лишь конная прогулка. Лошади нравились ей куда больше, чем залетные столичные кавалеры.

Охотиться было решено в Змеиной заводи. В другие времена отец предпочел бы берега реки. В тамошних камышовых кущах уток водилось в избытке. Но по случаю визита дорогих гостей охоту было решено перенести поближе к болоту. Птица там была жирная и непуганая, и охота обещала стать легкой забавой.

Мужчины увлеклись. Когда дело касалось войны или добычи зверя, шелуха цивилизованности слетала с них в мгновение ока, обнажая первобытную дикарскую суть. Мужчины увлеклись, а они с Анютой заскучали. Чтобы хоть как-то скоротать время и не путаться у охотников под ногами, они и отправились на болото.

Знала бы маменька! Маменька к болоту относилась как к живому существу. Живому и очень опасному. Потому, наверное, с раннего детства им с Анютой было строго-настрого запрещено приближаться к Змеиной заводи. Если бы маменька знала, куда отправится отец со своими гостями, то настояла бы, чтобы дочери остались дома. Но отец изменил свое решение в самый последний момент. Болото не внушало ему опасений. Здравомыслящему человеку ведь и в голову не придет покидать безопасные пределы земной тверди ради сомнительной радости изучения топей.

Наверное, они с Анютой оказались недостаточно здравомыслящими, раз решили прогуляться по болоту. Нет, они не планировали рисковать собственными жизнями и уходить далеко от заводи. Их планы были просты и по-детски наивны. Променад по окраине болота должен был скрасить их скуку. В их планы не входил густой туман, который появился так стремительно, что они не успели даже толком испугаться. Да и чего пугаться, когда земля под ногами твердая и надежная, а совсем близко в звенящем сентябрьском воздухе раздаются выстрелы и возбужденные мужские голоса?! Им нужно лишь следовать в направлении этих звуков, и все будет хорошо.

Они бы так и сделали, если бы не Анюта. Анюте захотелось приключений и куража. Ей захотелось сыграть в прятки в тумане. Анюте захотелось. А Мари ее не отговорила.

Она испугалась лишь когда вслед за смехом Анюты исчезли и другие, куда более громкие звуки. Она больше не слышала ни голосов, ни выстрелов. И ее собственный голос сделался едва слышным. Его поглощал плотный, как вата, туман. Оказалось, что в этом коварном тумане Мари не может доверять ни одному из органов чувств. Предметы расплывались и меняли очертания, звуки глохли, запахи делались острыми и пугающе незнакомыми. И только осязание продолжало служить ей верой и правдой. Шершавая кора старого дерева. Колючие иглы ели. Мягкие и влажные моховые кочки. Почти невесомый белый пух травы-пушицы. Земля, содрогающаяся от невидимых приливов и отливов.

Она и в самом деле содрогалась, раскачивалась под ногами Мари, шла крупными волнами. Словно там, под землей, разыскивая выход на поверхность, проползала огромная змея. Мари слышала даже тихое костяное шуршание чешуи на ее изумрудной шкуре. Откуда-то она точно знала, что шкура именно такая — изумрудная. И из-за этого цвета змее легко затеряться среди болотного мха, слиться с ним в единое целое.

Опасна ли она? Охотится ли на глупых девчонок, рискнувших потревожить ее сон? Или, быть может, просто ползет по своим делам? Мари не знала. Страх лишил ее способности думать здраво. Прямо сейчас нужно было принять правду такой, какой она есть! Мари заблудилась на болоте, в этом дьявольском тумане! Но хуже всего другое: она потеряла Анюту, сестру, за которую с детства несла ответственность и любила больше жизни.

Осознание случившегося вернуло Мари голос. Она закричала, заметалась, разрывая туман руками, отводя от лица колючие ветки, оступаясь на ставшей вдруг ужасно неустойчивой земле, падая в мягкий и влажный мох. Она звала Анюту, а услышала детский плач. Не одна она заблудилась на болоте. На болоте заблудился ребенок.

Мари перестала метаться, замерла, пытаясь определить, с какой стороны доносится плач. В сером мареве она больше не знала, где зад, а где перед. Кажется, даже небо с землей поменялись местами в этом булькающем и вибрирующем котле. Но плач она слышала совершенно отчетливо. Он стал для нее ориентиром и путеводной нитью. Мари двигалась по ней, не обращая внимания ни на собственный страх, ни на то, что земля под ногами пружинила все сильнее и сильнее. Ребенок плакал, и она шла.

Это был мальчик. Маленький мальчик лет пяти. Он стоял посреди небольшой, свободной от чахлых кустов полянки, прижимая к груди кулачки и не сводя глаз с Мари. Здесь, на этом клочке болота, туман отступил и рассеялся. Здесь Мари видела все ярко и отчетливо, словно разглядывала иллюстрацию в одном из географических атласов отца. Ребенок был одет совершенно не по погоде. Лето в этом году выдалось прохладным и дождливым. Пришедший на смену августу сентябрь тоже не радовал теплыми деньками. Ребенок был бос. Его ноги утопали во мху по самые щиколотки.

— Не бойся, — сказала Мари и сделала шаг навстречу мальчику. — Не бойся. Я тебя нашла.

— Я не боюсь, — сказал мальчик и протянул к ней ручки. — Тетенька, я хочу кушать. Очень-очень хочу кушать…

У нее не было с собой никакой еды. Но она непременно что-нибудь придумает, когда они с мальчиком выберутся из болота.

— Все будет хорошо, — сказала она и сделала еще один шаг.

— Ты дашь мне покушать? — Он переступил с ноги на ногу, оставляя на моховой подложке вмятины, которые тут же наполнились водой.

— Я дам тебе покушать. Ты только не шевелись и ничего не бойся.

Мари сделала еще один шаг, и земля ушла у нее из-под ног. А сами ноги по колено увязли в болотной жиже. Она закричала и забилась, пытаясь выбраться из этой ловушки. Она никогда не бывала на болоте, но знала, как коварны топи. Нужно успокоиться. Нужно успокоиться и замереть. А потом нужно подумать и найти выход.

Выхода не было. Вокруг не было ничего, что можно было бы использовать для спасения: ни ветки, ни деревца, ни кустика, за которые можно было бы ухватиться. А трясина засасывала ее все глубже и глубже. И вот уже Мари погрузилась по пояс в это месиво из воды, мха и грязи. И даже сейчас, на краю погибели, она продолжала думать о ребенке. Ребенок сделал шаг к ней.

— Стой! — крикнула она в отчаянии. — Стой! Не шевелись! Это опасно!

— Почему опасно? — спросило неразумное дитя. И сделало еще один шаг.

— Потому что ты можешь утонуть. — Мари старалась больше не кричать, чтобы не пугать его еще сильнее.

— Я не могу утонуть, — сказал мальчик и подпрыгнул на месте. Мох под ним заходил ходуном, а Мари погрузилась в трясину по грудь.

— Не прыгай! Прошу тебя!

— Я не могу утонуть, тетенька, — повторил мальчик и подошел так близко, что если бы Мари захотела, то смогла бы ухватить его за ногу. Но она не хотела! Умирая сама, она не хотела утаскивать с собой еще и ребенка. — Я уже утонул. — Мальчик указал пальцем куда-то за спину Мари.

Ей нельзя было шевелиться. Даже голову поворачивать было нельзя. Но она не выдержала, обернулась.

Трясина была коварна и ужасна. Трясина засасывала ее и выталкивала на поверхность что-то другое. Кого-то другого.

Первым показалось лицо. Детское лицо с белой, как рыбье мясо, кожей и синими губами, с волосами, похожими на выгоревший мох, с веревкой, обвитой вокруг тоненькой шеи. Она узнала это лицо: всего мгновение назад она видела его прямо перед собой.

— Мама сказала, что ей со мной тяжело, — сказал мальчик с печальным вздохом. — Она сказала, что я слишком много кушаю и слишком часто болею.

Нельзя шевелиться, никак нельзя. Но и оставаться рядом с этим… с этим телом в воде совершенно невыносимо!

— Она сказала, что мы пойдем на болото ловить рыбу, чтобы покушать, — голос мальчика звучал ровно и тихо. — Она обещала научить меня ловить рыбу. Для этого нужно было повесить на шею камень. Она так сказала.

— Не надо… — простонала Мари.

— Я хотел поймать рыбу, а она толкнула меня в воду. Сразу стало холодно, и я закричал…

— Замолчи, пожалуйста! — Если бы Мари могла заткнуть уши, она бы заткнула, но руки были нужны ей, чтобы хоть как-то удерживаться на поверхности. — Не рассказывай…

— А потом мне стало нечем дышать. Было очень холодно. Я испугался, тетенька. Я хотел, чтобы мама вытащила меня из воды, а она ушла.

Ноги коснулось что-то скользкое и гибкое. Мари закричала. Она кричала так громко и так отчаянно, что подкравшийся было к полянке туман снова испуганно отпрянул.

— И я утонул, — сказал мальчик. — А потом увидел рыбу. Она большая. Она очень большая. Я бы все равно никогда не смог ее поймать.

— Помогите! — закричала Мари, сплевывая заливающуюся в рот болотную жижу. — Молю, помогите!

— Она добрая, потому что разрешила мне остаться здесь. Иногда я даже могу кушать. Но тебя мне кушать нельзя. — Мальчик разочарованно вздохнул. — Она запретила мне тебя обижать. Она сказала, что я должен тебе помочь.

К Мари, к самому ее лицу протянулась маленькая детская ладошка.

— Хватайся, я тебе помогу, — сказал мертвый мальчик.

И она схватилась, собрав остатки сил, выдернула из трясины руку и схватилась за холодную ладошку. Мертвое спасало едва живое. Забавно…

Он оказался сильным, этот мертвый мальчик. Перед тем как исчезнуть, раствориться во вновь осмелевшем тумане, он вытащил ее по пояс. Мари снова закричала, заскулила от отчаяния и бессилия. И когда сил почти не осталось, на ее запястье сомкнулась чья-то крепкая и горячая рука. Живое спасало почти мертвое.

<emphasis>Глава 26</emphasis>

— Держитесь, сударыня, — послышалось у Мари над ухом.

Ей бы открыть глаза, посмотреть на своего спасителя, но она боялась, что увидит не человека, а то… существо.

— Все будет хорошо. Я вас уже почти вытащил. Еще секунда, сударыня!

Ее и в самом деле вытащили. Выловили, словно рыбу из проруби, и положили на бок на льду. И она, как рыба, содрогалась в конвульсиях, хватала ртом воздух и задыхалась. И все еще не решалась открыть глаза.

— Вот и все. Теперь точно все. Вы в безопасности! Господи, как же вы тут оказались?

Оказалась… Забрела по глупости. Совершила чудовищную ошибку, за которую едва не поплатилась жизнью. А теперь притворяется полудохлой рыбой, чтобы не видеть и не слышать. Но она не рыба, она человек!

Мари открыла глаза. Над ней склонился мужчина в охотничьей куртке. Он был высок и широкоплеч. Он был молод и красив. Он успокаивающе улыбался. И от этой улыбки полумертвое сердце Мари оттаяло и снова забилось.

— Как вы себя чувствуете? — спросил мужчина и с какой-то непозволительной бесцеремонностью принялся ощупывать ее заледеневшие ладони, а потом, словно опомнившись, убрал руки, но лишь затем, чтобы стащить с себя куртку и накинуть ей на плечи. — Вы насквозь промокли.

— Я еще и грязная. — Мари попыталась улыбнуться, но улыбку тут же стерло волной нахлынувших воспоминаний. Она попыталась сесть, заговорила быстро и громко, чтобы он не перебил, не успел усомниться в ее рассудке: — Тут был ребенок! Мальчик лет пяти! Вы видели его?

— Где? — спросил незнакомец, укутывая ее в свою куртку, как в одеяло.

— Здесь! Там! — Мари указала на рану в болотной шкуре, из которой ее только что вытащили. Рана эта затягивалась на глазах, зарастала мхом, заплеталась корнями, исчезала. — Мальчик был там, в воде! Я его видела! На шее у него была веревка!

— Это был мертвый мальчик? — спросил незнакомец одновременно спокойно и деловито. — Вы увидели в воде тело, сударыня?

Она видела не только тело. Она видела еще что-то. Что-то, чему не было разумного объяснения. Что-то, о чем не стоило разговаривать с незнакомцами, о чем вообще не стоило разговаривать. Поэтому Мари просто кивнула. Да, она видела тело мертвого ребенка…

— Вы промокли и замерзли. — Незнакомец снял с пояса флягу, протянул ей. — К сожалению, у меня нет иного способа согреть вас, Мария Ивановна. Сделайте глоток.

— Откуда вы знаете мое имя? — спросила она, принимая флягу.

— Я бывал в вашем доме, осматривал ногу вашего батюшки, когда он повредил ее на охоте. — Незнакомец усмехнулся и приосанился. — Позвольте представиться, Гордей Петрович Смольский, врач.

— Я вас не помню. Простите… — пробормотала Мари.

Ей было одновременно неловко и удивительно, что она не запомнила такого мужчину. А еще ее била крупная дрожь.

— Ничего страшного, Мария Ивановна, мы не были представлены друг другу. Вам холодно? Сделайте глоток.

— Что здесь? — Мари понюхала флягу.

— Спирт. Не подумайте ничего дурного! — Гордей Петрович иронично улыбнулся. — Держу при себе на случай экстренной дезинфекции или другой беды.

— Вот беда и приключилась.

Мари сделала большой глоток и закашлялась. Никогда раньше она не пила ничего крепче шампанского. Как это вообще можно пить?!

Откашлявшись и утерев выступившие на глазах слезы, Мари вернула флягу Гордею Петровичу и обернулась. Не было больше никакой полыньи, никакой раны на болотной шкуре. Не было даже намека на то, что всего несколько минут назад тут плескалась вода.

— Как такое может быть? — спросила она потрясенно и посмотрела на доктора. — Куда все пропало?

— Болотные «озерца» часто затягивает сфагнумом, — сказал тот. — Сфагнум — это такой…

— Я знаю, — перебила она его и, устыдившись собственной бестактности, смущенно добавила: — Простите, Гордей Петрович, я знаю, что такое сфагнум. Но вы должны мне поверить. Я видела в воде тело!

И не только в воде. Но рассказывать о таком нельзя, чтобы доктор не принял ее за умалишенную или, того хуже, за истеричную и избалованную девицу.

— Я верю вам, Мария Ивановна, — сказал он мягким и успокаивающим голосом. — Не слышал, чтобы этим летом кто-то утонул в болоте. Особенно ребенок. Такая жуткая новость не осталась бы незамеченной. Но у торфяных болот есть удивительная странность: попадающие в них тела в силу некоторых особенностей не разлагаются и могут сохраняться длительное время почти в первозданном виде.

— То есть мое тело тоже могли бы найти спустя пару сотен лет в почти первозданном виде? — Мари усмехнулась и попыталась встать.

Гордей Петрович галантно подхватил ее под руку.

— Вы живы, Мария Ивановна! — сказал он бодрым голосом. — Живы, но рискуете слечь с простудой, если мы в скором времени не выберемся из болота. — Он окинул Мари оценивающим взглядом и спросил: — Вы сможете идти или мне…

— Я смогу! — Она не позволила ему договорить. Еще не хватало, чтобы незнакомый мужчина носил ее на руках как кисейную барышню! — Я прекрасно себя чувствую! Вот только… — Она сощурилась, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в надвигающемся тумане. — Я не знаю, в какую сторону нужно идти.

— Я знаю, — сказал Гордей Петрович с уверенностью, от которой у Мари сразу потеплело на душе. — На самом деле до Змеиной заводи не так уж и далеко. Вы охотились?

— Я нет! — Мари мотнула головой. — Отец с гостями охотились, а мы с Анютой… — Она испуганно замолчала. Как она могла забыть про сестру?! Что с ней сейчас? Где она? — Гордей Петрович! — Она схватила доктора за рукав. — Я была на болоте не одна! Со мной была моя сестра Анна! Я должна ее найти! Она ведь тоже… Господи, как я могла?

— Она не утонула, — сказал доктор со странной, но вселяющей надежду уверенностью. — С вашей сестрой все будет хорошо, поверьте мне! А теперь давайте выбираться!

Идти быстро не получилось, как Мари не старалась. Лишь сделав первый шаг, она поняла, что на правой ноге у нее нет сапога. Проклятая трясина оставила его себе на память. Или не трясина… Вспоминать о том жутком прикосновении не хотелось. Гордей Петрович предложил Мари свои ботинки, но она отказалась. Во-первых, ей было неловко. А во-вторых, размер его ноги был куда больше, чем ее. Предложение нести ее на руках Мари отринула сразу же. Он попытался настаивать, но она была тверда и непреклонна. Так они и ковыляли, как инвалидная команда. Мари уже казалось, что болоту и туману не будет конца и края, когда тишину вдруг нарушили мужские крики и собачий лай. Страх, все это время сжимавший сердце, почти отступил. А когда Мари услышала голос Анюты, зовущий ее по имени, на душе стало так легко, что она не выдержала и расплакалась. Она ковыляла по болотным кочкам и рыдала как маленькая, размазывая по лицу слезы и грязь. Если бы Гордей Петрович в этот унизительный для нее момент бросился ее утешать, Мари бы не простила ни себя, ни его. Но он не бросился. Он молча протянул ей чистый носовой платок и деликатно отступил в сторону, давая ей возможность привести себя в порядок. Именно благодаря этой его деликатности в тот момент, когда под ноги к ним из тумана с радостным лаем бросилась Белка, любимая лайка отца, Мари выглядела если не прилично, то хотя бы сносно.

Все дальнейшее Мари помнила плохо. Следом за Белкой ей навстречу выбежала взволнованная, раскрасневшаяся и заплаканная Анюта, потом встревоженный отец и, кажется, кто-то из его товарищей по охоте. Они взяли Мари в плотное кольцо. Все разом справлялись о ее самочувствии и о том, где она все время была. Анюта без конца теребила ее за рукав докторской куртки и жарким испуганным шепотом просила прощения. Отец хмурился и требовал, чтобы принесли теплую одежду. Всеволод сохранял вежливо-отстраненное выражение лица, но во взгляде его Мари отчетливо виделась брезгливость. И только Гордей Петрович, ее настоящий и единственный спаситель, скромно устранился ото всей этой суеты. Сначала краем глаза Мари еще видела его высокую фигуру, держащуюся в стороне от этого бурного водоворота. А потом он исчез, не стал дожидаться ни благодарностей, ни заверений в вечном и неоплатном долгу. Мари даже куртку не успела ему отдать. Да и зачем ему теперь эта перепачканная грязью и пропитанная болотной водой куртка? Ничего, она придумает, как его отблагодарить. А впереди ее ждало что-то куда более важное. Впереди ее ждал разговор с маменькой.

<emphasis>Глава 27</emphasis>

Маменька восприняла рассказ о злоключениях Мари со стоическим спокойствием и невозмутимым выражением лица.

— Приведи себя в порядок, — сказала она, осмотрев Мари с ног до головы. — Я распорядилась, чтобы Аграфена приготовила тебе ванну и чистую одежду. Что с твоей обувью?

До усадьбы Мари ехала верхом, а в отчий дом вошла, как была, босая на одну ногу.

— Я потеряла сапог, мама, — сказала она, виновато разглядывая грязные следы, которые оставила на сияющем паркете.

— Где? — спросила маменька, подходя к ней вплотную и разглядывая так, словно видела впервые в жизни. — Где ты потеряла сапог, Мари?

— На болоте.

Можно было бы попробовать соврать, не рассказывать о том, что случилось, но грязная одежда не оставляла Мари такого шанса. Только слепой не увидел бы, что она побывала в трясине.

— Наверное, он свалился, когда я тонула. — Маменька побледнела и поджала губы, и Мари торопливо продолжила: — Не переживай, пожалуйста, со мной все хорошо! Не случилось ничего страшного, кроме того, что я оконфузилась при посторонних, выставила себя неуклюжей дурочкой перед Всеволодом Сидоровичем. Но ведь это не беда, правда?

Сама она точно не считала свой конфуз бедой. Ее куда больше волновало мнение Гордея Петровича, чем какого-то залетного столичного хлыща.

— Кто пустил тебя на болото? — Голос маменьки был холоднее болотной воды.

— Никто. Я сама.

— Анна была с тобой?

— Да, поначалу мы были вместе.

— А потом?

— А потом разделились. Потерялись в тумане.

— И ты оставила ее одну? — Маменька уселась на свою любимую оттоманку, — Ты пренебрегла единственной своей обязанностью, Мария! Ты оставила без присмотра младшую сестру!

Между ними с Анютой было всего два года разницы, но Мари с детства усвоила непререкаемое правило: она — старшая сестра, Анюта — младшая. Это правило с младых ногтей внушалось маменькой им обеим. И даже когда они стали взрослыми, ничего не изменилось. По крайней мере, для маменьки.

— Да, я потеряла Анюту в том тумане. — И даже когда они стали взрослыми, Мари никак не могла избавиться не только от ответственности, но и от чувства вины. — Прости меня, мама.

— И по твоей вине она едва не утонула. — Маменьке не было нужно ее раскаяние, а что ей было нужно, Мари пока не могла понять.

— Мама, это я едва не утонула. — Она выразительно посмотрела на грязную лужу, натекшую со своей одежды. — С Анютой, слава Господу, все хорошо.

Маменька тоже посмотрела на лужу. На ее прекрасном, лишенном возраста лице промелькнула гримаса отвращения. Мари очень хотелось думать, что причиной тому стала грязь, а не она сама. Она всегда оправдывала мать и всегда винила себя. Но не на сей раз! На сей раз в маминых словах была просто чудовищная несправедливость!

— По твоей вине едва не утонула твоя младшая сестра, — повторила маменька, — а сама ты превратилась в посмешище, Мария. Посмотри, как ты выглядишь! Это просто позор! Старшая дочь графа Каминского выглядит как оборванка. Если ты надеялась хоть когда-нибудь выйти замуж…

— Я не надеялась!

— …То можешь об этом забыть! — Маменька достала из складок платья флакончик с нюхательной солью, поднесла к лицу, простонала: — Все мои попытки устроить твое будущее, Мария, разбиваются о твою чудовищную глупость и преступное вольнодумство.

Она немного помолчала. Мари тоже молчала, собирала остатки сил, чтобы не расплакаться от обиды. Спорить было бессмысленно, оправдываться тем более.

— Я не желаю видеть тебя вечером за ужином. — Маменька убрала флакон. — Оставайся в своей комнате до моего особого распоряжения.

Она так и сказала: до особого распоряжения. Словно Мари была преступницей, а она — судьей.

— Как скажешь, мама. — Мари сделал шаг к двери.

У двери ее и догнал вопрос маменьки:

— Что ты там видела?

— Где? — Она замерла, но оборачиваться не стала.

— На болоте. Что ты видела необычного?

Можно ли считать мертвого мальчика необычным? Нет. Думать нужно не об этом. Думать нужно о том, можно ли рассказывать о таком маменьке. Что она сделает с Мари, если та расскажет правду? Ограничится ли уже вынесенным приговором или придумает что-то новое?

— Ничего! — сказала Мари после секундного замешательства. — Там был туман, и в этом тумане я не видела ровным счетом ничего.

Она обернулась, хоть и обещала себе не оборачиваться, не смотреть на маменьку глазами побитой собаки. Она обернулась, и сердце заныло от боли. Взгляд маменьки, устремленный на нее, был напрочь лишен любви. Сказать по правде, в нем не было вообще никаких чувств. Словно бы на французской оттоманке сидела не живая женщина, а одна из кукол-автоматонов, каких Мари видела в одном из журналов отца.

Позволить себе злые слезы Мари смогла только в ванной. Нянюшка не пожалела кипятка и мыла. Волосы пришлось мыть и ополаскивать несколько раз: Мари чудился в них болотный запах. Нянюшка все это время была рядом, подливала горячую воду, подавала то щетку, то мыло. Мари хотелось бы побыть одной, но спорить с нянюшкой было так же бесполезно, как и с маменькой. Нянюшка никого не боялась и никого не слушалась. Мари казалось, что даже маменька побаивалась эту сухую, вечно ворчащую и вечно недовольную старуху. Что уж говорить про отца? Отец в присутствии Аграфены делался задумчивым и молчаливым, а то и вовсе старался выйти из комнаты. Но Мари и Анюта любили свою старую няньку и нисколечко ее не боялись.

— Сама пошла или позвал кто? — спросила вдруг нянюшка, расчесывая волосы Мари.

С волосами она особо не церемонилась, дергала так, что Мари иногда шипела от боли, но поделать ничего не могла. Нянюшка считала эту процедуру своим священным долгом, и отказаться от ее заботы не было никакой возможности. Анюта однажды отказалась, и оскорбленная нянюшка не разговаривала с ней целое лето.

— Куда? — спросила Мари.

— На болото. Куда ж еще? — проворчала нянюшка. — На болоте услышала что-то али по глупости?

В зеркале Мари видела, каким настороженным и внимательным стало выражение ее лица.

— И по глупости, и по зову.

Нянюшке можно было не врать и не подбирать слова. Нянюшка ни за что не обвинила бы ее в глупости и лжи. И Мари рассказала все, как было. Не утаила ничего, даже того, как сильно понравился ей Гордей Петрович.

— Докторскую одежу я в порядок приведу. Об этом не переживай, — сказала нянюшка, когда Мари закончила свой рассказ.

— Вот бы и с остальным было все так просто, — сказала Мари, закрывая глаза.

— С чем с остальным? — спросила нянюшка и снова больно дернула ее гребнем за волосы.

— С этими моими… видениями.

— Это не видения. — В голосе нянюшки была такая убежденность, что Мари невольно открыла глаза. — Это она тебя позвала. Пришло, видать, время.

— Кто? — спросила Мари почему-то шепотом.

— Марь. Не было такого, чтобы Марь никого не звала. И не откликнуться на ее зов не у каждой получается. Почти все отзываются.

— Что за Марь? Куда она меня позвала?

— Марь — это Марь. — Нянюшка как-то неопределенно развела руками. — На болоте она везде. Сдается мне, она болото и есть.

— Это нечистая сила?

— Может, нечистая. А может, чистая. — Нянюшка пожала плечами. — Это кому как. Марь, она такая: кому мать родная, а кому мачеха.

— А мне? Мне она кто? — спросила Мари, снова чувствуя, как по коже ползут мурашки.

— А кто ж знает, Машенька? — Нянюшка отложила гребень, посмотрела на отражение Мари в зеркале. — Я одно знаю: от судьбы не уйдешь. А если уйдешь, так все равно придется расплачиваться. Тебя не тронет, так дитя твое приберет. Марь свое завсегда возьмет. Не бывало такого, чтоб она подарки за просто так раздавала.

— Не давал мне никто никаких подарков.

Или встречу с Гордеем Петровичем можно считать подарком?

— Тебе не давала, а плату с тебя может взять. — Лицо нянюшки потемнело, морщины на нем сделались еще глубже и еще уродливее, как у бабы Яги из сказки. Вот только баба Яга была злая, а Аграфена добрая.

— Мне надоели эти загадки, — сказала Мари твердо. — Всю жизнь маменька не подпускала нас с Анютой к болоту.

— Правильно делала, — проворчала нянюшка. — Моя б воля, я бы вас вообще отсюда увезла. Но Иван Ильич, дай бог ему здоровья, не желает. Уж насколько он вашу матушку любит, а тут держится твердой позиции, все талдычит про какие-то корни.

Философствования про корни Мари слышала не раз, особенно после пары пропущенных отцом рюмашек вишневой наливки. А вот о том, что маменька хотела увезти их с сестрой подальше от болота, узнала впервые.

— А я так думаю, что не корни это. — Нянюшка понизила голос до шепота. — Это она его держит. Не пускает. Его держит, а через него и вас троих.

— А зачем? — спросила Мари так же шепотом.

В другое время она бы россказни Аграфены даже слушать не стала. Но после сегодняшнего происшествия ей захотелось разобраться, что происходит.

— А мне откуда знать? Может, у нее на вас расчет какой. А может, скучно ей. Обычному человеку ее никогда не понять.

— И что мне делать? — Мари забрала у нянюшки гребень, принялась заплетать косу.

— Не бери у нее ничего. Не бери, чтобы она тебе не обещала. Все равно обманет.

— Что я могу у нее взять? Мне не нужно ничего от этого… болота.

— Поначалу все так говорят. — Нянюшка покачала головой. — А потом завсегда найдется, что у нее попросить. Она-то даст. Только расплачиваться придется сторицей.

— Я не понимаю.

— Она тебя уже узнала, почуяла. Вестника своего к тебе прислала, чтоб его глазами тебя лучше разглядеть.

— Вестника? Того мертвого мальчика?

— Глаз у нее много. Птицы, звери, живые люди, покойники иногда…

— Нянюшка! — вспылила Мари. — Да сколько ж можно загадками говорить?!

— А не о чем пока говорить, — сказала нянюшка тем своим тоном, который не оставлял никаких сомнений: ничего она больше не расскажет, пока сама не захочет. — Ты, Машенька, к болоту больше не ходи и живи себе спокойно дальше. Может, еще все и обойдется…

<emphasis>Глава 28</emphasis>

Два дня вынужденного заточения прошли для Мари легко. Можно даже сказать, с некоторой пользой. Очевидной пользой было отсутствие общения с Всеволодом Уступиным. Тяжкая участь развлекать столичного гостя легла на Анютины плечи. Сестре заходить к Мари разрешили на третий день, и она не преминула воспользоваться такой возможностью. Анюте не терпелось услышать историю ее болотных приключений. Ей, как и нянюшке, Мари рассказала правду. Про мертвого мальчика и загадочную Марь сестра слушала, затаив дыхание от любопытства и, кажется, восторга. А когда Мари закончила свой рассказ, сказала:

— Повезло! Вот бы мне так!

— Что тебе так? — спросила Мари растерянно. — Не дай бог тебе, Анюта, пережить тот ужас, что пережила я там, на болоте. Знаешь, каково это, когда воздуха в легких осталось лишь на несколько мгновений и мерещится всякое?

— Тебе следовало спросить у этого мертвого мальчика, чего ему от тебя надо, Мари! Он же спас тебя. Ведь так? Руку тебе протянул.

От воспоминаний о ледяном прикосновении детской руки Мари передернуло.

— Спас меня не мальчик, а Гордей Петрович, — сказала она с легкой улыбкой.

— Вот я и говорю — повезло! — Анюта тоже улыбнулась, как показалось Мари, мечтательно. — До чего ж хорош этот Гордей Петрович! Не чета фанфарону Уступину! А ситуация какая пикантная вышла! Благородный рыцарь спас юную деву из болота!

— Ты меня после спасения видела, Анюта? — спросила Мари, чувствуя, как на щеках вспыхивает жаркий румянец. — Я была похожа на болотную кикимору, а не на юную деву!

Вот что волновало ее даже сильнее, чем странный рассказ нянюшки про Марь! Гордей Петрович видел ее в самый ужасный момент ее жизни. Можно сказать, он толком ее и не видел за слоем болотной грязи. Что он подумал о ней? Была ли права матушка, когда сказала, что от Мари одни только неприятности и замуж ее такую никто не возьмет?

— Кстати, папенька пригласил его сегодня на ужин, — сказала Анюта, обмахиваясь маменькиным журналом мод. — Какая жалость, что тебе нельзя выходить из своей комнаты! Если хочешь, я передам ему твою благодарность. Или попрошу маменьку, чтобы она сменила гнев на милость.

— Маменька не сменит. — Мари покачала головой. После последнего их разговора ей казалось, что в душе у маменьки нет ни гнева, ни милости. Нет там вообще ничего. — Нужно узнать у нянюшки, готова ли его куртка.

Она заставила себя думать о чем-то на самом деле важном и практичном.

— Я спрошу. — Анюта встала с банкетки, на которой сидела, расправила складки на платье. — И если все готово, то лично отдам куртку Гордею Петровичу. Ты же не против?

— Я буду тебе признательна! — Мари улыбнулась, прислушиваясь к тому, как ворочается в сердце невесть откуда взявшаяся там колючка.

Весь оставшийся день она чувствовала эту колючку. И когда слышала, как суетятся в последних приготовлениях к ужину слуги. И когда нянюшка с присущей ей ворчливостью сообщила, что куртка доктора готова и выглядит краше новой. И когда в комнату впорхнула Анюта в чудесном платье нежно-фиалкового цвета, покрутилась перед зеркалом, потрясла кудрями и потребовала вынести вердикт ее внешнему виду. Мари сказала чистую правду: Анюта выглядела восхитительно.

— Маменька всем говорит, что ты заболела после охоты. — Анюта любовалась своим отражением. — Не станет же она ронять лицо и рассказывать гостям, что ты наказана!

Да. Маменька никогда не допустит такой оплошности. Хватит с нее того, что лицо уронила ее непутевая старшая дочь.

— А Гордею Петровичу я непременно передам, как сильно ты ему признательна.

— Не надо ничего передавать. — Мари вдруг стало обидно, что за нее все решают маменька и Анюта. — Я сама поблагодарю его при случае, а ты попроси нянюшку, чтобы она зашла ко мне, как освободится.

Нянюшка не зашла. Наверное, маменька загрузила ее работой по случаю предстоящего ужина. За подъезжающими к дому экипажами Мари следила, спрятавшись за портьерой: не хотелось попасться на таком вот детском любопытстве. Но появление Гордея Петровича она все равно пропустила. Поняла, что он в доме, лишь когда услышала его голос.

Дальше было много голосов, и звона бокалов, и музыки, и задорного Анютиного смеха. Мари сидела на полу в своей комнате, прижавшись спиной и затылком к двери, вслушиваясь в эти полные жизни и радости звуки, пытаясь услышать один единственный голос. Иногда ей это удавалось. Иногда ей казалось, что она слышит даже тихий смех Гордея Петровича между сухим пощелкиванием бильярдных шаров. Отец был большим любителем бильярда и считал себя весьма умелым игроком. Порой Мари слышала медовый голос маменьки и торопливые шаги сбивающейся с ног прислуги. Дверь Мари не была заперта на ключ, можно было в любой момент выйти к гостям. Маменька не сказала бы ни слова. Ни жестом, ни взглядом не дала бы понять, что раздосадована. Но потом…

Потом Мари ждали бы бесконечные дни тягостно-осуждающего молчания. Лед в маменькиных глазах и в сердце не смогли бы растопить ни отец, ни Анюта. Такое уже бывало. Мари на всю жизнь запомнила то мучительное чувство собственной ненужности, когда мама отказывалась разговаривать с ней, в чем-то провинившейся двенадцатилетней девочкой. Тогда ее спасла нянюшка. Нянюшка была единственным человеком, которого маменька не просто слушалась, но, кажется, и побаивалась. Нянюшка тогда взяла маленькую, слегшую от переживаний Мари под свое крыло. Что она сделала, какие уговоры использовала, Мари так и не узнала, но хорошо запомнила то волшебное мартовское утро, когда маменька вошла в ее спальню, распахнула плотно занавешенные шторы, впуская внутрь робкие солнечные лучи, и как ни в чем не бывало сказала:

— Мария, мы сегодня едем в театр! Если хочешь с нами, тебе нужно выздороветь до вечера.

И она выздоровела! Мимолетной маминой улыбки хватило, чтобы поставить ее на ноги и сделать самой счастливой девочкой на свете. С тех самых пор Мари старалась ни словом, ни делом не вызвать маменькиного неудовольствия. Примерно тогда же она перестала рассчитывать на материнскую любовь и ласку, усвоила как аксиому, что не все мамы любят своих дочерей. Или не так. Правильнее: не все мамы любят всех своих дочерей.

Гости начали разъезжаться ближе к полуночи. Теперь Мари могла наблюдать за отъезжающими от парадного крыльца экипажами без опасений быть увиденной. В ее комнате горела одинокая свеча, света от которой едва хватало, чтобы осветить кофейный столик.

Как только дом погрузился в тишину, в дверь постучали.

— Входите! — сказала Мари, падая на кровать и до подбородка натягивая одеяло.

В комнату на цыпочках прокралась Анюта. От нее пахло духами и немного шампанским. В ее кудрях запутался запах дорогого трубочного табака, который курил со своими гостями отец.

— Ты спишь? — спросила Анюта шепотом и улеглась рядом с затаившейся Мари.

— Нет.

— Хорошо! А я пришла рассказать тебе, как все прошло.

Мари не хотела знать, как все прошло. Она хотела закрыть глаза и отвернуться к стенке. Но Анюте был нужен этот ночной разговор.

— Все было просто волшебно! — Прядь Анютиных волос щекотала щеку Мари. — Гордей Петрович оказался удивительным собеседником и галантным кавалером! А как он играет на фортепиано! Мари, это нужно слышать!

Она и слышала, просто не поняла, что это играл он.

— Мне кажется, он очаровал не только папеньку, но даже маман. Ты знала, Мари, что он учился в Санкт-Петербурге? Он мог бы получить практику в столице, но предпочел наше захолустье. Поразительной скромности человек, не осознающий до конца своих талантов и возможностей!

Анюта говорила восторженным шепотом, но слова, которые она произносила, были не ее, а отца. Или, быть может, маменьки. Самой Анюте принадлежал лишь чистейший, кристально-звонкий восторг. Колючка в сердце Мари снова заворочалась, протыкая его насквозь.

— Маша, завтра мы с ним идем на прогулку! — Сестра перешла на едва различимый шепот. — Только бы не было дождя! Какая прогулка в дождь?! Или наоборот? — Она ненадолго задумалась. — Под дождем, под одним на двоих зонтом… Я специально забуду зонт дома. — В темноте послышался легкий смех. — Я же такая рассеянная! А насчет куртки ты не волнуйся, нянюшка ему ее отдала. Мне кажется, нянюшка — единственный человек, которого ему не удалось очаровать. Впрочем, нет! Ты ведь тоже не поддалась его чарам.

Мари хотелось сказать, что она-то как раз поддалась. Но не сказала ничего.

— У меня есть еще одна хорошая новость, — мурлыкнула сестра. — Маменька тебя простила!

— Я рада, — сказала Мари, изо всех сил стараясь, чтобы голос не выдал ее истинных чувств.

— А Уступин вел себя как глупец и полный дурак. Кажется, он в меня влюбился, Маша!

— Тебе не кажется. В тебя все влюбляются.

— Мне не нужны все. — В голосе Анюты послышались уже знакомые мечтательные нотки. — Мне нужен только Гордей Петрович!

Колючка вспорола не только сердце, но и грудную клетку. Наверное, ее шип можно было нащупать рукой, Мари бы нащупала, если бы не было так больно.

— Ну все, — сказала Анюта, спрыгивая с кровати. — Я пойду к себе, попробую уснуть. Мне кажется, у меня ничего не выйдет: столько всего нужно обдумать к завтрашней встрече. Очень жаль, что он не ездит верхом! Тогда я надела бы свою новую изумрудную амазонку. Маменька говорит, мне зеленый к лицу.

— Тебе все к лицу, Анюта.

Больше всего на свете Мари хотелось остаться одной, но ее любимой младшей сестре требовалась поддержка и одобрение. А кто, как не старшая сестра, обязан все это дать?

— Спокойной ночи! — Прежде чем выскользнуть за дверь, Анюта послала ей воздушный поцелуй.

— Спокойной ночи, — эхом отозвалась Мари.

Нянюшка вошла в ее спальню почти сразу после ухода Анюты.

— Ты ведь еще не спишь, — сказала она, усаживаясь на край кровати. — Ну-ка, смотри, что тебе передали!

Мари открыла глаза. В скудном пламени свечи нянюшка казалась фигурой, вырезанной из черного бархата. Даже лица ее было не разглядеть. Зато Мари разглядела кое-что другое. В руке нянюшка держала букетик цветов. В темноте было не понять, какого они цвета, но тонкий аромат, от них исходящий, чувствовался весьма отчетливо.

— Что это? — Сердце забилось так часто, что Мари испугалась, что застрявшая в нем колючка придет в движение и причинит еще большую боль. Но боли не было. Было лишь нетерпеливое ожидание чуда.

— Цветы это. — В голосе нянюшки слышалась усмешка. — У тебя ж зрение поострее моего будет.

— Цветы… А от кого?

— А то ты не знаешь, от кого? От доктора!

— Для… меня? — Сердце замерло, вообще перестало биться.

— Нет, для меня! Ну что за глупости такие?! — Голос нянюшки был привычно недовольный, но ее рука ласково гладила Мари по голове. — Для тебя букетик. Сунул мне его сразу, как явился.

— Так это не для меня. Это верно, для Анюты…

Первым делом доктор спросил, где Мария Ивановна. Мол, хочу засвидетельствовать ей свое почтение. А маман твоя ж всем велела говорить, что ты захворала. Ну вот я и сказала, что Мария Ивановна захворала.

— А он? — спросила Мари, поднося к лицу букет.

— А он сказал, что считает своим долгом оказать тебе помощь. Ишь, какой проныра! — Теперь в голосе нянюшки слышалось сдержанное одобрение.

Мари представила, как Гордей Петрович входит в ее комнату. Кровь тут же прилила к лицу.

— Вот и я ему сказала, что не нужна тебе никакая помощь. Что девка ты крепкая, сама как-нибудь оправишься.

— Нянюшка… — простонала Мари.

— А он мне букетик этот в руки, — продолжила нянюшка, как ни в чем не бывало, — сует и говорит шепотом: «Будьте так любезны, Аграфена Тихоновна, передайте эти скромные цветы Марии Ивановне лично в руки».

А вот сейчас стало очевидно, что Гордей Петрович нянюшке пришелся по душе. Наверное, такой он замечательный человек, что нравится всем, даже нянюшке.

— И велел передавать тебе пожелания скорейшего выздоровления. — Нянюшка снова погладила ее по голове. — Ну а там уже и маман твоя вышла. Следом Анютка подбежала. Я куртку доктору в руки сунула, а букетик прихватила и унесла от греха подальше.

Ах, если бы нянюшка принесла ей эти чудесные цветы сразу! Насколько радостнее мог бы быть минувший вечер!

— Некогда мне было думать про всякую романтическую ерунду. — Нянюшка как будто читала ее мысли. — Работы было невпроворот. Как освободилась, как вспомнила про цветы, так и принесла.

— Спасибо! — Мари порывисто обняла ее за шею. — Спасибо тебе!

— Мне-то за что? Благодари того, кто подарил, — сказала нянюшка. — Цветы какие диковинные. Я такие только на болоте видела. Да и для болота, скажу я тебе, это большая редкость. Специально, видать, за ними ходил. Эк его зацепило!

— Что его зацепило? — спросила Мари, спрыгивая с кровати и кружась по комнате с букетом в руках.

— Ты его зацепила, Маша. Он же не мне цветы принес.

Мари замерла посреди комнаты, прислушиваясь к колючке, которая снова заворочалась в сердце.

— У них с Анютой завтра свидание, — сказала как можно спокойнее.

— У них с Анютой завтра прогулка, а не свидание. — Нянюшка медленно подошла к ней, забрала цветы, сказала своим привычным ворчливым голосом: — Дай в воду поставлю. А ты спать ложись. Хватит козой скакать!

<emphasis>Глава 29</emphasis>

Разумеется, Мари не смогла уснуть! В лихорадочном нетерпении она ждала наступления утра. Ей хотелось при свете дня разглядеть подарок Гордея Петровича.

Букет был простой и одновременно трогательно-изысканный. Тонкие стебли венчались крошечными нежно-розовыми, похожими на колокольчики цветами. Никогда раньше Мари не видела таких цветов. Зато она точно знала, где можно про них прочесть.

В доме еще царила расслабленная рассветная тишина, когда Мари на цыпочках прокралась в библиотеку. Книг здесь было столько, что, казалось, жизни не хватит, чтобы все их прочесть. Библиотека с ее тишиной и едва уловимым запахом пыли была для Мари едва ли не самым любимым местом в доме. Да, она прочла еще далеко не все книги, но точно знала, где искать то, что ей было нужно. Сейчас ее интересовал ботанический атлас, выписанный отцом для маменьки из Санкт-Петербурга. В этом атласе было абсолютно все! По крайней мере, так утверждал отец. Мари сразу же перешла к разделу «Болотные растения» и тут же нашла то, что искала. У чудесных цветов было такое же чудесное название — андромеда. Сразу вспомнилась легенда о прекрасной Андромеде и спасшем ее Персее. Мари не была Андромедой, а Гордей Петрович не был Персеем. Но все же, все же…

Утолив любопытство, Мари уже была готова закрыть атлас, когда взгляд ее зацепился за кое-что необычное, ускользнувшее от нее раньше. Если верить справочнику: зацветала андромеда в мае, но никак не в сентябре. Так каким же чудом сохранилась этакая красота? Где отыскал ее Гордей Петрович? Неужели и в самом деле ходил ради нее на болото?

Вопросов было много, но получить на них ответы Мари могла лишь у самого Гордея Петровича. Может быть, когда-нибудь она их и получит. А сейчас следовало вернуться к себе.

Завтракать Мари спустилась в столовую. Появление ее встретили по-разному. Отец на секунду оторвал взгляд от газеты, кивнул и снова углубился в чтение. Иногда Мари казалось, что о существовании дочерей отец вспоминает, только когда они с ним заговаривают. Анюта нетерпеливо заерзала на стуле и улыбнулась заговорщицки. Маменька смерила равнодушным взглядом и едва заметно кивнула в ответ на ее приветствие. Это означало, что Мари прощена, но не до конца. Придется потрудиться, чтобы вернуть маменькино расположение.

За завтраком говорила в основном Анюта. Отец слушал ее вполуха, маменька куда внимательнее и заинтересованнее. Отношения с Анютой у нее всегда были теплее и легче, чем с Мари. Наверное, потому, что младшая дочь была ее копией, а Мари внешностью не походила ни на мать, ни на отца. Как сказала однажды нянюшка: смотреть на собственное отражение завсегда приятнее.

Прогулка с Гордеем Петровичем была назначена на двенадцать часов дня. И все оставшееся до полудня время было посвящено подготовке к этому событию. Анюта перемерила почти весь свой гардероб, пока не остановилась на бархатном платье глубокого винного цвета. Погода выдалась на удивление теплой и ясной, идеальной для прогулки на свежем воздухе.

Ровно в двенадцать часов в дверь постучали. Мари предпочла сказаться больной и удалилась в свою комнату. А через четверть часа из-за неплотно задвинутой портьеры она с замиранием сердца наблюдала, как Гордей Петрович и Анюта рука об руку идут по подъездной аллее в сторону парка. Снова сделалось больно и немного обидно. Обижаться на сестру не имело никакого смысла. Анюта всегда брала то, что хотела, и делала то, что считала нужным. Ей, в отличие от Мари, это сходило с рук. Возможно, причиной тому была магия, окружающая младшего и любимого ребенка, а возможно, особый Анютин дар получать желаемое. Как бы то ни было, а оставаться дома у Мари не было никаких сил. В минуты душевного беспокойства она предпочитала конные прогулки. В седле она держалась получше многих мужчин и с детства находила подход к любой лошади, даже самой строптивой.

Дождавшись, пока Анюта и Гордей Петрович скроются из вида, Мари выскользнула из дома. Султан, ее любимый вороной жеребец, радостно заржал в стойле. Мари протянула ему кусочек сахара, подождала, пока конюх Митя его оседлает и поможет ей усесться в седло. А оказавшись за пределами усадьбы, Мари пустила жеребца в галоп.

Их путь лежал сначала по парку, потом вдоль реки, дальше по лесу, а закончился возле старого дома, стоявшего на берегу Змеиной заводи. Было очевидно, что дом этот долгое время пустовал. И так же очевидно, что за ним присматривают. Мари даже знала, кто присматривает: однажды услышала, как маменька просила нянюшку проверить, как там «тот проклятый дом у болота». Мари тогда стало страшно интересно, почему маменька считает дом проклятым и почему нужно его проверять. Помнится, она спросила об этом у нянюшки, но та разозлилась и раскричалась, велела не лезть в чужие дела и забыть про старый дом. А как можно забыть про то, что велено забыть?! Разумеется, Мари не забыла! Более того, в порыве отчаянного протеста она совершила страшный проступок: сделала слепок с ключа, который нянюшка хранила за иконой в своей комнате. Несколько месяцев слепок так и лежал невостребованный, а потом Мари все-таки отвезла его в город и сделала дубликат. Это был ее маленький протест и ее большая тайна: у нее был ключ от загадочного дома. И мысль, что в любой момент она может им воспользоваться, грела душу.

Раз провидение привело ее к дому и ключ — разумеется, совершенно случайно! — оказался при ней, значит, этот момент настал.

Мари спешилась перед домом, привязала повод к перилам крыльца и поднялась по ступеням к двери. До последнего она надеялась, что ключ не подойдет, и эта авантюра закончится ничем. Однако ключ неожиданно легко провернулся в замочной скважине, а тяжелая дверь совершенно бесшумно распахнулась. Мари сделала глубокий вдох, а потом решительно переступила порог.

Внутри было сухо, пыльно и тихо. Пахло чем-то одновременно древесным и травяным. Добела начищенные половицы уютно поскрипывали под сапогами. Пройдя сени, Мари оказалась в передней комнате. В задумчивости постояла перед аккуратно побеленной печью, провела пальцами по грубым, но до блеска отполированным доскам большого обеденного стола, а потом прошла в одну из комнат. По внешнему строгому убранству было понятно, что комната принадлежала мужчине, возможно, даже служила ему кабинетом.

Вторая комната была полной противоположностью первой — светлой, нарядной и явно девичьей. Кровать с периной и высокой башней из подушек, большой платяной шкаф, туалетный столик с забытым на нем хрустальным флаконом. На самом дне флакона еще оставалось немного янтарного цвета жидкости. Мари не удержалась, понюхала. Из флакона пахло одновременно томно и пугающе: словно в медный котел налили болотную воду, добавили ветки можжевельника, перезревшие ягоды клюквы, корень аира, речной песок, рыбью чешую и шкуру ящерицы. Потом долго-долго томили на медленном огне, а получившееся зелье процедили и слили в хрустальный флакон. Вот так ощущала этот запах Мари! Вот такую картину видела перед крепко зажмуренными глазами. И это ведьмовское зелье плескалось на дне флакона, который она сжимала в руке. Захотелось оставить его себе. Хозяйке он ведь все равно больше не нужен. Да и где та хозяйка?

Мари едва не сунула флакон в карман. Опомнилась в последний момент. Осторожно поставила его обратно, но уйти просто так не смогла. Постояв в задумчивости перед туалетным столиком, она потянула на себя выдвижной ящик. Поначалу показалось, что он пуст, но потом Мари разглядела фотокарточку.

На фотокарточке был изображен бородатый мужчина средних лет вместе с… Анютой. Так в первое мгновение показалось Мари, но потом стало понятно, что это не Анюта, а маменька. Юная восемнадцатилетняя маменька. Маменька улыбалась невидимому фотографу и выглядела сущим ангелом.

Мари осторожно положила фотокарточку назад в ящик, снова осмотрела комнату. О прошлом матери они с Анютой не знали ровным счетом ничего. Они даже не знали, откуда она родом и кем были ее родители. Но даже не это было удивительным. Удивительным было то, что никто и никогда не задавался этим вопросом. А не может ли так статься, что маменька родом из этих мест? Что в юности она жила вот в этом доме, на берегу так ненавидимого ею болота? Так кем же она была до того, как стала графиней Каминской? Наверное, ответы можно было получить, досконально изучив комнату, заглянув в платяной шкаф и дубовый комод. Но Мари не чувствовала себя в праве. Войдя в этот дом, она и так переступила черту дозволенного.

Снаружи было тихо и не по-осеннему тепло. Султан мирно пощипывал травку у крыльца. А болото манило. Оно больше не куталось в туман. Оно выглядело открытым и безопасным. Если не заходить слишком далеко… Если пройтись по краю… Зачем ей нужно было пройтись по краю, Мари не могла себе объяснить. Возможно, ей хотелось отыскать тот удивительный цветок, который подарил ей Гордей Петрович. Или было в этом странном желании что-то иное, куда более темное, скрытое под зыбким пологом изо мха? Или она снова хотела увидеть мертвого мальчика?

По изумрудной шкуре болота Мари шла медленно и осторожно, зорко следя, чтобы под ногами у нее была надежная твердь, а не смертельно опасная зыбь. Ей не было страшно, ей было любопытно. В душе словно звенела натянутая струна, и звук от нее концентрическими волнами расходился в прозрачном воздухе, заставляя вздрагивать листочки на тонких осинах. Привычно пахло гарью, не сильно и не пугающе. В особо жаркие дни этот запах дотягивался до их усадьбы и почему-то страшно нервировал маменьку, хоть и не было в нем ничего особенного и удивительного. Так пахли горящие торфяники. Они горели где-то в стороне, на безопасном расстоянии. Пожар никогда не выходил за пределы болота. У огня не было силы преодолеть надежную преграду из воды и мха. О том, что там, в болотных недрах, происходит нечто неподвластное человеческому уму, Мари и Анюта узнавали лишь из рассказов прислуги. Иногда от этих рассказов кровь стыла в жилах, а к горлу подкатывала тошнота. Но все заканчивалось появлением нянюшки и разносом, который та устраивала горничным и кухаркам. В устах нянюшки все страшное переставало быть страшным и обретало будничное, даже скучное какое-то объяснение.

Сейчас, прогуливаясь по краю болота, Мари старательно глядела себе под ноги, поэтому не сразу заметила то, что творилось в небе. А в небе, прямо над макушками старых елей, поднималось зарево. Оно не было пугающим, оно было красивым! Словно невидимая жар-птица взмахивала огромными крыльями, создавая подсвеченные розовыми сполохами потоки воздуха. От взмахов этих не чувствовалось жара. Это был верный признак, что опасность если и существует, то очень далеко. Поэтому можно было не бояться, а просто любоваться столь удивительным природным явлением.

Мари и любовалась, пока кто-то не тронул ее за плечо. От неожиданности она вскрикнула и резко обернулась. За ее спиной стоял Гордей Петрович. Выражение лица его было одновременно удивленное и напряженное, словно он никак не мог для себя решить, злиться ему или радоваться.

— Простите, — сказал он и улыбнулся какой-то вымученной улыбкой.

— Гордей Петрович! — А вот она не смогла сдержать радости. — Что вы здесь делаете?

— Я хочу спросить вас о том же, Мария Ивановна. — Он осторожно взял ее ладонь в свои руки. Кожа его была сухой и горячей. Только сейчас Мари осознала, что, прогуливаясь по болоту, замерзла. — Что вы здесь делаете?

— Гуляю. — Обида, глупая детская обида вдруг захлестнула ее с головой. — Имею я право на прогулки?

— Разумеется. — Взгляд его сделался пристальным и настороженным. — Вы вольны прогуливаться, где вам вздумается, но прошу вас, не нужно гулять по болоту. Есть куда более подходящие для этого места.

— А вам? Вам можно гулять по болоту?

— Мне можно. Я не беспомощная юная барышня.

— Я тоже не беспомощная юная барышня! — сказала Мари с вызовом.

— Ни секунды в этом не сомневался. — Он улыбнулся, на сей раз по-мальчишески озорной улыбкой. — Если позволите, я провожу вас к вашему жеребцу?

Вот как Гордей Петрович узнал, что она на болоте: увидел привязанного у старого дома Султана! Но как он понял, где именно следует ее искать? И зачем ему вообще было ее искать? Но спросила Мари о другом:

— Что это? — Она указала рукой на зарево.

— Это один из оптических феноменов здешнего болота, — ответил Гордей Петрович после небольшой паузы. — Над тлеющими торфяниками воздух нагревается и поднимается. При определенных погодных условиях создается вот такая необычная иллюзия.

— Красиво.

— Так же красиво, как и опасно. — Он протянул Мари руку, спросил: — Прогуляемся?

Ей бы выдержку отца и хладнокровие маменьки, чтобы промолчать. Но, увы.

— Вы сегодня еще не нагулялись, Гордей Петрович?

Он замер с протянутой рукой, склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то, слышимому только ему одному. А потом сказал очень тихо и очень твердо:

— Анна Ивановна хотела прогуляться. — Наверное, это что-то означало, но Мари пока не могла понять, что именно. — Она очень непосредственная и очень напористая барышня. Боюсь, у меня не было иного выбора, кроме как составить ей компанию.

Мари молчала, даже не смотрела в его сторону.

— А вам нездоровилось? — Это был скорее вопрос, чем утверждение.

— Мне нездоровилось.

— Но сейчас все хорошо?

— Сейчас все замечательно!

— И я могу пригласить вас на прогулку?

— Мы уже прогуливаемся, Гордей Петрович. — На сердце Мари потеплело, как тогда, когда нянюшка передала ей букет болотных цветов. — Кстати, где вы их нашли?

— Что нашел?

— Цветы. Такое удивительное название — андромеда!

— Вам понравился букет?

— Он прекрасен! Вот только…

— Что?

— Андромеда цветет в начале лета, а сейчас начало осени.

— Я знаю места, — он рассмеялся. — Это болото полно тайн и сюрпризов. В некоторых его уголках можно найти цветы даже зимой. Если хотите, я вам это докажу.

— Как? — Все-таки Мари не выдержала, улыбнулась в ответ на его смех.

— Я буду дарить вам цветы до самого Рождества, — сказал Гордей Петрович так серьезно, словно давал ей клятву. — Можно?

— И для этого вам придется до Рождества ходить на болото? — спросила Мари шепотом.

— Я готов, — сказал он, а потом добавил: — Ради вас.

Наверное, это тоже что-то значило. Наверняка, это значило очень многое. Но Мари все никак не могла поверить.

— Не надо. — Она положила ладонь на сгиб его локтя. — Я не хочу, чтобы вы рисковали своей жизнью из-за какой-то глупой прихоти.

— Это не глупая прихоть. — Он на мгновение накрыл ее ладонь своей. — И на болоте я ничем не рискую. Решено! По букету до Рождества!

— А что будет после Рождества? — Мари хотела спросить серьезно, а получилось кокетливо.

— А после Рождества я придумаю что-нибудь другое. Обещайте мне только одно, Мари. — Впервые он назвал ее не по имени-отчеству. Слышать собственное имя из его уст было… приятно.

— Что? — спросила она, уже заранее зная, что на любую его просьбу ответит согласием.

— Больше не ходите одна к болоту. Я очень вас прошу.

— Тогда и у меня к вам будет просьба, Гордей… Гордей Петрович.

— Что угодно!

— Мне нужно отыскать одну женщину.

Мари очень много думала над тем, что случилось на болоте, над тем, что сказал ей мертвый мальчик. Не подумала она лишь о том, как объяснить Гордею Петровичу причину своей более чем странной просьбы. Сказать правду? Рассказать, что она разговаривала с призраком, и тем самым навсегда положить конец их общению? Ведь кто, будучи в своем уме, станет общаться с девушкой, которая не в своем уме?

— Какую женщину, Мари? — Он поразительно легко переходил с шутливого тона на серьезный. — Про какую женщину вы сейчас говорите?

И она решилась. Это было как прыжок в ледяную воду посреди жаркого лета. Пусть он знает про нее всю правду, какой бы неприглядной она ни была! Пусть с самого начала понимает, с кем собирается водить знакомство и кому дарить цветы до самого Рождества.

Рассказ про мертвого мальчика Гордей Петрович слушал очень внимательно, не перебивая. А потом, когда Мари, наконец, выдохнула и замолчала, сказал:

— Я сделаю все, что смогу. Наведу справки о пропавших без вести детях. Говорите, тому мальчику было лет пять-шесть? Если это чудовищное злодеяние случилось относительно недавно, мы ее непременно найдем.

— Спасибо, — сказала Мари шепотом.

— За что?

— За то, что поверили мне.

— Это болото, — Гордей Петрович оглянулся, словно проверял, не следит ли за ними кто-то, — до крайности необычное место. Мне несложно поверить, что тут могут твориться очень странные, иногда даже страшные дела. И я абсолютно уверен в остроте вашего ума и в вашем здравомыслии, Мари. Давайте сделаем хоть что-то для несчастного ребенка.

Его небесно-голубые глаза в этот момент сделались темными, как грозовое небо. На дне их Мари померещились красные сполохи то ли зари, то ли пожарища. А потом он снова улыбнулся, и все эти странности истаяли, как болотный туман.

<emphasis>Глава 30</emphasis>

Их связало это расследование. Кто бы мог подумать, что мужчину и женщину может связать такое серьезное, совсем не романтичное дело! Но так уж вышло.

Гордей Петрович, очень скоро Мари начала называть его просто по имени, стал частым гостем в их доме. Поначалу Мари смущалась и страшно переживала, что приходит он к ней, а не к Анюте. Первые дни Анюта дулась, даже плакала у себя в комнате. Мари не пыталась ее утешить, потому что не знала, что сказать, как отстоять свое право на чувства. А у нее были чувства к Гордею. Скрывать их от самой себя было бы глупо и нечестно. Никого и никогда в жизни Мари не любила так сильно и так искренне, как его. Любовь к Гордею перевесила даже чувство вины перед младшей сестрой. У Анюты еще будут кавалеры и влюбленности. Она легкая и яркая, как птичка колибри, и очень скоро утешится чем-то или кем-то другим.

Так и вышло. Спустя несколько недель Анюта сменила гнев на милость, и все вошло в прежнюю колею. Младшая сестра приходила к Мари по вечерам, любовалась стоящим на туалетном столике букетом, а потом забиралась под одеяло и просила рассказать, как это — любить и быть любимой? Мари рассказывала, как умела объясняла, что чувствует, когда видит Гордея, когда разговаривает с ним или касается его руки. Это были путаные, в чем-то даже наивные объяснения, но Анюта слушала их очень внимательно, кажется, даже забывая дышать.

Отец к визитам Гордея относился с равнодушным спокойствием. Впрочем, как и ко всему, что не касалось его любимой супруги. А маменька… Маменька улыбалась Гордею своей вежливо-отстраненной улыбкой, но на дне ее серых глаз Мари мерещилось что-то похожее на хорошо скрываемую досаду. Нянюшке Гордей нравился. Она с каким-то особым усердием ухаживала за приносимыми им цветами и непременно заворачивала ему с собой горячие, с пылу с жару пироги. Но во взгляде, которым нянюшка смотрела на Гордея, Мари тоже виделось нечто необычное. Нет, в нем не было матушкиного холодного раздражения, отцовского равнодушия или острого интереса Анюты. В нем было что-то вроде недоуменного узнавания. Словно нянюшка повстречала давно забытого, но все еще оставшегося в сердце и душе человека. Это не вызвало бы у Мари никаких опасений, если бы время от времени она не ловила и на себе задумчивые, полные печали взгляды. Никогда раньше нянюшка так на нее не смотрела. Никогда раньше не гладила ласково по волосам, вместо того, чтобы нещадно рвать их гребнем. Что-то изменилось с появлением Гордея в жизни Мари, и окружающие ее люди изменились. Едва уловимо, но все же…

А может, причина в их с Гордеем тайном расследовании? Тяжело оставаться открытой миру и никого ни в чем не подозревать, когда с головой окунаешься в темный омут чужой души.

Ту женщину они нашли через два месяца. Вернее, Гордей нашел. В этих поисках Мари не участвовала, потому что Гордей оберегал ее чувства, ограждал от боли и грязи. Но как можно не замараться, зная правду и видя детоубийцу собственными глазами?

Она, та женщина, жила в Гадючьем логе. Хорошо, надо сказать, жила. Сыто и счастливо. Впервые Мари увидела ее на ярмарке: упросила Гордея взять ее с собой, позволить посмотреть на это чудовище собственными глазами. Он долго противился, а потом уступил ее настойчивым просьбам, но предупредил, что зло умеет надевать разные личины. В том числе и личину добропорядочной матроны.

Она, та женщина, именно так и выглядела! Холеная, краснощекая, она прохаживалась мимо торговых рядов в добротном шерстяном пальто и новых сапогах, в сопровождении невысокого толстопузого мужика. Пять лет назад она, та женщина, была несчастной вдовой, после внезапной кончины мужа оставшейся без средств к существованию с маленьким сыном на руках. Тогда она, все еще молодая и красивая, но никому не нужная, жила в Марьино. Кому нужна баба с дитем на руках? Кому нужен еще один лишний рот? Говорят, к ней, к той женщине, начал захаживать купец Сиволапов. Тот самый невысокий толстопузый. Говорят, дарил подарки и делал авансы, но в жены не брал. Чужой ребенок, чужая кровь…

А потом мальчик пропал. Она, та женщина, якобы свезла сына в соседнюю губернию к родственникам, чтобы не мешал устраивать женское счастье. Некрасивая история, но не преступная. Если не копать глубже. А Гордей копнул. Мало того, он выяснил, где живут родственники той женщины, и даже нанес им визит. За небольшую мзду родственники рассказали, что Глафира, так звали ту женщину, слезно просила их говорить всем, кто вдруг станет интересоваться судьбой мальчика, что он под их приглядом. Но никто не интересовался. Кому есть дело до чужого дитяти? А потом явился «господин доктор» и «мочи не стало молчать». Вот так сказали те люди. Фотокарточки мальчика ни у кого, разумеется, не было, но были описания. Белокурый, большеглазый, малахольный.

И что теперь?! Они нашли убийцу, но на этом все! Вот она, холеная, лоснящаяся от сытой жизни, ходит по торговым рядам, осматривается хозяйским взглядом, в то время как душа ее несчастного ребенка вынуждена неприкаянной блуждать по болоту. И как доказать, что эта женщина — преступница, бессердечная детоубийца, когда неприкаянная душа есть, а вещественных доказательств нет?

Мари тогда проплакала всю дорогу от Гадючьего лога до усадьбы. Это были слезы беспомощной злости из-за того, что та женщина так и останется безнаказанной. Всю дорогу Гордей молчал и о чем-то сосредоточенно думал. Быть может, винил себя за то, что не позволил Мари подойти к Глафире, заглянуть ей в глаза, сказать правду в присутствие ее дражайшего супруга и ярмарочного люда? А что изменилось бы? Кто бы поверил Мари? Как она сама выглядела бы с этими дикими обвинениями? Наверное, именно тогда у нее и родилось твердое решение.

— Гордей, — сказала она, вытирая слезы, — мне нужно на болото!

— Зачем? — Он посмотрел на нее едва ли не испуганно.

— Чтобы еще раз увидеть этого мальчика.

— Мари, вам нет нужды видеться с ним.

— Быть может, он захочет рассказать мне что-то новое. Что-то, что сможет обличить его мать!

— Одних слов будет недостаточно, Мари, — сказал Гордей, а потом решительно добавил: — Но я обещаю вам, что сделаю все, чтобы правосудие восторжествовало.

Впервые она ему не поверила. Впервые она не поверила в торжество правосудия. А зря!

С того их разговора прошло больше недели. Мари тщетно пыталась заставить себя все забыть. Гордей, словно чувствуя ее боль и негодование, всю эту неделю не приходил, лишь передал через нянюшку очередной букет. А на восьмой день правосудие свершилось.

Правосудие приняло облик колонки криминальных новостей в газете, которую забыл на обеденном столе отец. Некий господин, пожелавший остаться неизвестным, во время прогулки по местному болоту обнаружил тело маленького мальчика со следами удушения и утопления. Личность мальчика установили. Вероятную убийцу ребенка уже взяли под арест. Убийцей оказалась мать мальчика, некто Глафира Сиволапова, которая в течение пяти лет убеждала всех, включая собственного мужа, купца Порфирия Сиволапова, в том, что ее сын проживает в соседней губернии у дальних родственников. Родственников тут же допросили, и они с превеликой охотой поведали, что после смерти первого супруга Глафира Сиволапова только и искала случая избавиться от сына, который стал для нее обузой. А ежели особо пытливые читатели зададутся вопросом, как же так вышло, что тело несчастного ребенка удалось опознать спустя целых пять лет, то им следует прочесть занимательную научную статью о феномене «болотных тел», которая появится на страницах газеты в ближайшее время.

У Мари не было никаких сомнений, кто был тот господин, который пожелал остаться неизвестным. Другое она не могла понять! Как Гордею удалось отыскать на болоте тело несчастного ребенка?

Он не навещал ее еще неделю. Наверное, давал возможность прийти в себя и осмыслить случившееся. В себя Мари пришла быстро, а вот терпения на осмысление у нее не хватило, и она отправилась в гости к Гордею сама. Мари никогда раньше не бывала у него в гостях, но в Марьино все знали, где живет доктор. Его дом стоял наособицу, на самой границе с лесом. Вид отсюда открывался привольный. Теперь Мари прекрасно понимала, почему Гордею так нравится этот дом, почему он отказывается от переезда в город. Точно так же самой Мари нравился дом у Змеиной заводи, но заходить в него она больше не решалась. А в дом Гордея решилась.

В тот день выпал первый снег. Осень из небывало теплой в одночасье сделалась небывало холодной. Наверное, благодаря снегу Мари и увидела следы до того, как случилось непоправимое. Сначала это были следы лошадиных подков, а затем всадник спешился, и появились следы миниатюрных, явно женских ног. Мари остановила Султана, спешилась сама. Дальше она шла, взяв жеребца под уздцы, вглядываясь во внезапно начавшуюся снеговерть.

Перед домом Гордея к стволу старой вишни была привязана Соната, любимая кобыла Анюты. Мари замерла. Султан нетерпеливо ткнулся мордой ей в щеку, пыхнул в ухо жарким дыханием. Ей бы развернуться и уехать. Очевидно же, что у Гордея нынче другая гостья. Но какое-то новое, доселе неведомое чувство заставило Мари отвести Султана с дороги и привязать к стволу ближайшего дерева. Дальше она пошла одна, кутаясь в легкую шубку и, словно воровка, прячась за снежной завесой.

Вероятно, весной дом Гордея утопал в яблонево-вишневом цвету. Нынче же хрупкие лепестки заменяли не менее хрупкие снежные хлопья. Мари следовало спрятаться. А вот хотя бы за стволом старой яблони! Прижаться к шершавой коре спиной и затылком, зажмуриться и затаиться. Мари прижалась и затаилась, но глаза закрывать не стала. Да и как можно закрыть глаза, из которых льются горячие слезы?

Сколько она простояла так? Казалось, что целую вечность. Слезы заледенели на щеках, руки и ноги выстыли, душа, кажется, тоже. Мари уже хотела уйти, прекратить эти мучения, когда дверь открылась и на крыльцо вышли двое. Из своего укрытия Мари видела лишь силуэты: крепкий и высокий — мужской, и миниатюрный — женский. Анюта, ее любимая младшая сестра, потянулась к Гордею, ее любимому… просто ее любимому. Что это было? Задушевный разговор, когда все никак не наговоришься и не распрощаешься? Или прощальный поцелуй? Мари не разглядела. Снегопад был милостив к ней, укрыл крыльцо почти непроницаемым пологом. А когда снова смогла видеть, Анюта уже садилась в седло, а Гордей держал под уздцы Сонату.

Мари слишком поздно поняла, что пора уходить. Ей нужно было уйти еще до того, как открылась дверь. А теперь все силы куда-то подевались: тело парализовало то ли от холода, то ли от боли. Она так и замерзнет тут, под этой старой яблоней. Замерзнет, и ее заметет снегом. А весной Гордей найдет ее тело, как нашел тело того несчастного мальчика. И этому трагическому происшествию посвятят крошечную заметку в газете. Мари закрыла глаза. Умирать с открытыми глазами было глупо.

Смерть оказалась милосердной и ласковой. Смерть гладила ее по щекам горячими ладонями и звала по имени.

— Мари! Машенька!

У смерти был голос Гордея. От этой несправедливости сделалось горько и обидно. Мари дернула головой и больно ударилась затылком о ствол яблони. Из глаз снова хлынули слезы. От боли. Исключительно от боли!

— Пустите, Гордей Петрович! — Она попыталась высвободиться из его объятий. — Да пустите же вы меня!

Он не пускал. Наоборот, прижимал к себе еще крепче.

— Что вы тут делаете? — Его дыхание щекотало ей шею, как недавно дыхание Султана.

— Я здесь дышу воздухом!

Мари думала, что она мягкая и робкая. А вот сейчас, стоя под обледеневшей яблоней и отбиваясь от мужчины, от которого совсем не хотелось отбиваться, она вдруг поняла, что может быть сильной и очень злой!

— Давайте дышать вместе! — Кажется, он улыбался. Как он может улыбаться, когда ей так плохо? — Только пройдемте в дом, там дышится как-то полегче.

В дом? В тот самый дом, из которого только что, как яркая птичка колибри, выпорхнула ее любимая младшая сестра?!

Он вдруг отстранился, посмотрел на Мари своим особенным внимательным взглядом, а потом спросил:

— Ты все видела?

— Я все видела, — сказала она и добавила бодро и деловито: — Гордей Петрович, я пришла поблагодарить вас за все, что вы сделали для несчастного ребенка. Извините, что явилась так… не ко времени.

И плечом дернула дерзко и с вызовом! И ладонями уперлась ему в грудь, чтобы не приближался больше ни на дюйм! А он все равно приблизился, сгреб в охапку не как графиню, а как какую-нибудь деревенскую девку, сказал срывающимся шепотом:

— В дом! В тепло, Мария Ивановна!

И подхватил ее на руки так легко, словно это она была птичкой колибри. Ей бы и дальше упираться и сопротивляться, отстаивать свое достоинство, хоть бы даже возмущенными криками. Но она не стала. Не было у нее на это сил. Желание было, а силы как-то враз закончились.

В доме Гордея было так тепло, что отпущенная на волю, бережно поставленная на пол Мари вдруг испугалась, что растает, как Снегурочка, от этакого тепла.

— Я приготовлю нам чаю!

Не спрашивая разрешения, он бесцеремонно стащил с нее шубку, пристроил на вешалку.

— Я не хочу чаю, — сказала Мари устало.

— А чего ты… чего вы хотите? — спросил он.

— Ничего! Я уже все вам сказала, Гордей Петрович. Мне нужно уходить.

— Потом. — Все так же бесцеремонно он потащил ее в комнату, усадил в глубокое кресло, накинул на колени шерстяной плед. Сам остался стоять. — Вы уйдете, как только согреетесь. Я провожу вас.

— Не надо меня провожать. Я не маленькая девочка, Гордей Петрович.

Да, она не маленькая девочка и не птичка колибри, которую нужно лелеять и оберегать.

— Вы не маленькая девочка, — повторил он. — Вы просто замерзли.

Она не просто замерзла, она заледенела. И речь шла вовсе не о теле.

— Вы знаете, что такое первая юношеская влюбленность, Мари? — спросил он, и ее бросило в жар. Только что было холодно, а теперь вот…

Хорошо, что она не успела ответить. Хорошо, что он не дал ей такой возможности. А продолжил:

— Анна Ивановна, ваша сестра влюблена. Ее чувства ко мне можно сравнить с открытой раной. Вы простите, что в таком деликатном деле я использую медицинские термины.

Про рану Мари понимала. Ее сердце тоже было похоже на открытую рану. Она не понимала другое.

— Анюта? Моя сестра влюблена в… вас?

— К моему великому огорчению.

— Почему?

— Потому что я не могу ответить ей взаимностью.

Гордей стоял перед ней, высокий, сосредоточенный, с влажными от истаявшего снега волосами. Смотрел сверху вниз тем своим задумчивым взглядом, который одновременно пугал и завораживал.

— Почему? — снова повторила Мари.

— Потому что я люблю другую, — сказал он. — И надеюсь, что мое чувство не останется безответным. Я понимаю, что не сразу смогу обеспечить вам тот уровень жизни, к которому вы привыкли. Но сделаю все возможное, чтобы рядом со мной вы чувствовали себя счастливой, Мари.

Он давал обещание. Она от него ничего не ждала и не просила, но, наверное, для него это было не важно. Сейчас он говорил не то, что она хотела услышать, а то, что сам хотел сказать. И было бы глупо упрекать его в том, как он хорош. В том, что в него влюбилась не только она сама, но и ее младшая сестра. Сейчас все, что сказала бы Мари, казалось бы глупым и несерьезным. Поэтому она просто молчала.

— Маша? — Он встал перед ней на колени. Не потому, что это было красиво и романтично, а потому, что так ему были видны ее глаза. — Маша, я могу хотя бы надеяться?

На его волосах все еще сверкали капли растаявшего снега, и Мари осторожно провела по ним рукой. А он так же осторожно, может быть, даже еще осторожнее, взял ее руку в свою и поцеловал раскрытую ладонь. Сначала он целовал Анюту, теперь вот ее… Какое большое у него сердце!

То ли губы Мари дрогнули как-то по-особенному, то ли Гордей чувствовал ее куда лучше, чем ей казалось, но, не выпуская ее руку из своей, он вдруг сказал:

— Ваша сестра нетерпелива и порывиста. А у меня нет навыка общения с такими требовательными барышнями.

— Навыка? — Мари посмотрела в его синие, как октябрьское небо, глаза.

— Не успел увернуться. Не ожидал подвоха.

Они говорили о серьезных, даже в чем-то драматичных вещах, но вот это «не ожидал подвоха» заставило Мари улыбнуться. Мужчины могут врать и изворачиваться, но при этом они обычно стараются подобрать куда более убедительные слова.

— Больше такого не повторится. Обещаю вам. — Он тоже улыбнулся. — Впредь я буду бдителен.

С ним было легко! С ним было легко даже в ситуации, балансирующей на грани приличия. Все, что заледенело, враз оттаяло, а потом и вовсе запылало.

— Я прощен? — спросил Гордей, не спеша вставать с колен.

— Я обещаю подумать.

— Благодарю вас! Чаю?

За чаем они разговаривали на безопасные темы, не затрагивая больше ничего болезненного и важного для них обоих. Мари хотела знать, как Гордею удалось найти тело мальчика. И он рассказал правду. Эта правда была удивительной, но Мари верила каждому его слову.

— Я чувствую болото, Маша. — Да, теперь он называл ее Машей, иногда срываясь на «ты». — Понимаю, что звучит это странно, но так было с самого детства. Точно такой же была моя покойная бабушка. Несмотря на запреты деда, она брала меня с собой на болото, показывала разные травы, рассказывала, как и когда их лучше собирать и от чего применять. Думаю, она была знахаркой. Видимо, от нее я и унаследовал потребность лечить людей. Только в своем стремлении я пошел дальше и выучился на врача.

— Как вы его чувствуете?

Мари казалось, что она уже знает ответ. В ней самой уже тоже рождалось это хрупкое чувство узнавания: словно когда-то раньше она знала о болоте все, а потом забыла.

— Не знаю. — Гордей пожал плечами. — Может быть, это просто врожденные навыки следопыта. Никогда не задавался таким вопросом. Я просто знаю, где на болоте безопасно, где его красивейшие уголки и как до них добраться.

— Вы мне покажете?

— Что?

— Эти красивейшие уголки.

— Маша, это опасно.

— Но вы только что сказали, что знаете, как до них добраться.

— Я готов рисковать собственной жизнью, но не вашей.

— Тогда и своей не рискуйте, — попросила она тихо.

Он молча кивнул в ответ.

— Просто опишите мне эти места.

— Я покажу!

Гордей встал и вышел из гостиной. Вернулся он через пару минут с большим альбомом для зарисовок, положил его перед Мари и сказал:

— Не судите строго. Врач из меня куда более толковый, чем художник.

Он лукавил! Несомненно, у него имелся художественный дар. Акварели, которые разглядывала Мари, были прекрасны. Впрочем, как и то, что было на них изображено. Мари и подумать не могла, что болото может казаться бескрайним морем с плавающими по его поверхности изумрудными островами, что на одном из этих островов есть маленький домик или что в болоте может жить рыба. Огромная рыба, едва заметная в воде, оставляющая на серой глади тень, точно готовая к всплытию субмарина. Наверное, именно эта акварель была исключительно плодом его фантазии, но до чего ж удивительной!

— Могу я забрать это себе? — спросила Мари, кончиками пальцев касаясь рыбьего хребта.

— Разумеется! Я заверну ее для вас! — Гордей выглядел смущенным и радостным. — Это Марь — элемент местного фольклора. Моя бабушка называла Марью все, что включало в себя болото: живущую в нем огромную древнюю рыбу, тайный, появляющийся из-под воды остров, который не каждому дано увидеть, торфяники с их никогда не гаснущими пожарами и само болото.

— Марь… — повторила Мари, словно пробуя слово на вкус.

— Оно созвучно с вашим именем, — заметил Гордей.

— А мальчик? — встрепенулась она. — Как вы нашли мальчика? Кто вам показал, где нужно искать тело?

— Болото, — сказал Гордей. — Иногда оно отзывается на просьбы. Я попросил, и оно привело меня туда, где нужно искать. К вам в тот день, когда вы заблудились, меня тоже привело оно. Представьте тончайшую паутину: тронул одну нить — отозвалась вся сеть. В тот день, Маша, вы запутались в паутине, а я это почувствовал.

Это было странно и невероятно, но Мари верила каждому его слову. Может быть, оттого, что и сама с некоторых пор чувствовала эти невидимые нити? Или оттого, что видела то, чего не должна была видеть? Как бы то ни было, а невидимые нити болотной паутины связали их с Гордеем крепче корабельных канатов.

Когда Мари уже собиралась уходить, в дверь постучали. Она вздрогнула, испуганно посмотрела на Гордея, а тот глянул на часы и успокаивающе улыбнулся.

— Наверное, это Лена, моя старшая сестра. Они с сыном часто заглядывают ко мне в гости после прогулки.

И словно в подтверждение его слов за дверью послышался детский смех. Гордей распахнул дверь, и внутрь с радостным визгом ворвался весь присыпанный снегом трехлетний карапуз.

— Серафим, ну куда ты так несешься?

Следом вошла раскрасневшаяся с мороза женщина. Одного взгляда на нее хватило, чтобы понять: они с Гордеем близкие родственники. Завидев Мари, женщина замерла, а потом смущенно улыбнулась.

— Не знала, что у тебя гости, Гордей!

— Лена, позволь представить тебе графиню Марию Ивановну Каминскую. Мари, это Елена, моя старшая сестра! А это Серафим! — Он подхватил визжащего от восторга карапуза, подбросил в воздух, поймал и прижал к себе. — Мой любимый племянник!

Дальше случился привычный обмен улыбками, приветствиями и любезностями. А потом Мари засобиралась домой. Гордей вышел ее проводить. Перед тем, как помочь ей сесть в седло, он на мгновение задержал ее в своих объятьях и легонько коснулся губами виска, а потом спросил:

— Так я могу надеяться, Маша?

Она ничего не ответила. Да и зачем, если по ее глазам и так все понятно. Гордей облегченно вздохнул, отступил от нетерпеливо гарцующего Султана, и тот, почуяв свободу, сорвался в галоп.

<emphasis>Глава 31</emphasis>

Весна пришла внезапно и резво. Побежала ручьями, вспорола тающий снег зелеными пиками первоцветов, зазвенела птичьими голосами. Это была самая лучшая в жизни Мари весна. Она дарила надежду и обещала счастье.

На Крещение Гордей сделал Мари предложение. Произошло все просто и ожидаемо ими обоими во время одной из их традиционных прогулок. Он попросил, а она согласилась, потому что жизни своей без него больше не представляла. Не было между ними ни сложностей, ни условностей. Каждый из них твердо знал, что впереди у них долгая и счастливая жизнь. Что нет нужды и смысла откладывать свое счастье на потом. Что любовью можно и нужно наслаждаться прямо сейчас. Они и наслаждались. Об их тихом и тайном счастье знала только Елена. Да, пожалуй, догадывалась нянюшка. А больше никто не знал. Даже Анюта. Особенно Анюта.

Младшая любимая сестра не знала, что Мари стала свидетелем ее унижения, и вела себя как раньше: восхищалась букетами «болотных» цветов, которые после Масленицы снова стали появляться в спальне Мари, по вечерам забиралась к ней под одеяло, чтобы поболтать о незначительных, но милых всякой юной девушке вещах. Анюта больше не заговаривала о Гордее, и Мари начало казаться, что все осталось в прошлом. Что сестра переросла свою первую юношескую любовь. Что все у них будет хорошо. У них у всех! Нужно лишь время.

Отец и маменька, кажется, потеряли надежду на то, что найдется кавалер, который сможет составить Мари удачную партию. Не находилось кавалеров. А если вдруг находились, то неизменно переключали свое внимание с Мари на Анюту. Как бы то ни было, а родители были готовы махнуть рукой на свою старшую, не слишком красивую и не особо покладистую дочь. Мари прекрасно осознавала, что ее брак с Гордеем будет воспринят как мезальянс. Но в глубине души надеялась на родительское если не одобрение, то хотя бы равнодушие, которое могло стать для нее вольной грамотой.

В том, что Гордей сделал ей предложение, Мари призналась лишь нянюшке. Только в ней одной она чувствовала безоговорочную поддержку. Ей одной она могла доверить свою самую главную тайну.

— Любишь, говоришь? — Костяной гребень в нянюшкиной руке скользил по волосам Мари мягко и ласково.

— Очень люблю. Больше жизни!

— А и не удивительно, Маша. Его род из того же источника силу берет, что и твой.

— Из какого источника? — спросила Мари. Чувствовала она себя сейчас, как в далеком детстве, когда нянюшка рассказывала им с Анютой удивительные сказки.

— Из болота. Откуда ж еще? Все ваши силы и беды от него. — Гребень замер, а потом больно дернул Мари за волосы. — Ох, Маша, позовет она тебя. Позовет рано или поздно. Сперва она за старшую берется, а уж потом, ежели ничего не выходит, младшую подманивает.

— Кто? — спросила Мари, не обращая внимания на боль от гребня.

— Твое она уже взяла, а скоро свое станет предлагать. Обещать станет разное, Маша. Так вот, послушай меня, девочка. — Голос нянюшки упал до едва различимого шепота. — Не бери у нее ничего. Все одно обманет. Ты плоть от ее плоти, кровь от крови. Защищать она тебя будет до последнего, в обиду чужакам не даст, но и счастья ты от нее не дождешься.

— Да про кого ты речь ведешь, няня?! Хватит уже загадками разговаривать! Скажи прямо!

— Прямо? — Мари видела свое и нянюшкино отражение в настольном зеркале. Ее отражение злилось, нянюшкино печалилось. — Я тебе про Марь толкую, девочка!

Вот и нянюшка про Марь… То ли болото, то ли рыба, то ли остров. Удивительное, неосязаемое существо. А есть ли оно на самом деле?

— Ежели у нее что попросить, она непременно желание исполнит, — сказала нянюшка задумчиво. — Только просить должна одна из вас. Не все ее могут слышать, не со всеми она хочет говорить. Вот я слышу, но отвечать мне она ни за что не станет. А вы с Гордеем уезжайте отсюда как можно скорее. Может, еще не поздно.

— Мне не нужно от нее ничего. — Мари заглянула в глаза зеркальной нянюшки, и та печально улыбнулась. — У меня все есть для счастья.

— Мать твоя тоже так считала. А потом повстречала твоего отца. И появились желания-то.

— Тот дом на Змеиной заводи… Это в нем жила маменька в детстве? Это ее дом?

— Догадалась. — Нянюшка нахмурилась. — А и не удивительно! На кого угодно можно морок и беспамятство накинуть, но не на такую, как ты.

— Я была там. Видела фотокарточку.

— Твоя мать хотела дом сжечь, чтобы не осталось ни следов, ни воспоминаний. Марь не позволила. Без ее дозволения тут ничего не делается.

— Что мама у нее попросила?

— Отца твоего, знамо дело! — Нянюшка покачала головой. — Молодой, красивый, богатый. Граф! А она — егерская дочь… Красивая, умная, но не ровня ему.

— И она попросила любви? — спросила Мари, представляя ту свою маменьку, юную и влюбленную в молодого графа.

— Любовь ей была без надобности, но богатство и титул можно было получить только через любовь. Так что да, она загадала, чтобы молодой граф Каминский любил ее без памяти, а другие напрочь забыли об ее низком происхождении.

— А расплата? Чем ей пришлось заплатить?

Эта история была похожа на одну из памятных Мари детских сказок.

— Иногда мне кажется, что душой, — сказала нянюшка так тихо, что Мари едва расслышала. И тут же в голове её словно вспыхнуло что-то болезненно яркое, открылась скрытая от всех правда.

— Нянюшка, — сказала Мари тоже шепотом, — а кто ты ей на самом деле?

— А я ей родная мать, Маша. Ей мать, а вам с Аней, стало быть, бабка. Только не может быть у графини Каминской такой матери.

Нянюшка — или теперь правильно говорить бабушка? — печально улыбнулась.

А Мари поймала ее по-стариковски сухую руку, прижалась к ней щекой.

— Бабушка…

— Называй меня нянюшкой, Маша. Так привычнее. Да и тебе безопаснее.

Наступило долгое молчание, во время которого зеркальная нянюшка расчесывала волосы зеркальной Мари.

— Они меня отпустят? — Нарушила Мари это молчание. — Позволят мне жить так, как я пожелаю?

— Не знаю. — Нянюшка покачала головой, а потом спросила: — А что для тебя их дозволение, Маша? Ежели любишь своего доктора, так и люби. Не жди ни от кого ни помощи, ни дозволу.

В глубине души Мари уже все для себя решила. И слова любимой нянюшки, которая и не нянюшка ей вовсе, а родная бабушка, лишь утвердили ее в этом решении.

<emphasis>Глава 32</emphasis>

Пожар вспыхнул в конце весны. Вернее сказать: сразу два пожара.

Первый случился на болоте. Очнувшись от зимней спячки, затлели, задымили торфяники. В небе над болотом теперь отчетливо виделось розовое марево. Или зарево? И тощие болотные волки, которых деревенский люд называл псами Мари, все чаще выходили на границу болота, а иной раз эту границу пересекали, чтобы рвать живность и пугать сельчан. Пока до настоящей трагедии дело не доходило, но разговоры, что нужно снарядить охотников на болото, звучали все громче и громче. Даже отец пару раз обмолвился о необходимости большой охоты.

Второй пожар с самой зимы тихо тлел в усадьбе, чтобы к весне вспыхнуть ярким и злым скандалом. Когда Гордей попросил у родителей Мари руку и сердце их старшей дочери, ответом ему стал категоричный отказ. Отец в основном молчал и хмурился, говорила маменька. С холодно-вежливой улыбкой она посоветовала господину доктору поискать партию среди девушек своего круга. Потому что одно дело, когда наследница знатного рода по глупости или простодушию якшается с простолюдином, и совсем другое, когда собирается связать с ним свою судьбу. И что не бывать такому никогда, потому что она, графиня Каминская, не позволит замарать свое честное имя этаким мезальянсом.

Мари тем же вечером ушла из отчего дома. Собрала все самое необходимое, расцеловала Анюту и нянюшку и ушла, не оглядываясь. Теперь только она одна была хозяйкой своей судьбы. Она да Гордей, который ждал ее в экипаже.

Их тихое счастье перед людьми и богом скрепило такое же тихое венчание в маленькой деревенской церквушке. Гордей не желал, чтобы его любимую женщину смели упрекать в недостойном поведении. А Мари было все равно. Вырвавшись из-под родительской опеки, она, наконец, почувствовала себя живой и свободной. Теперь у нее было все для простой женской радости.

Радость эту омрачали лишь сны. Марь пробиралась в них горькими дымными языками, дурманила разум, бередила душу. Во снах Мари видела то огромную рыбу с печальными глазами, то призрачную птицу, от взмаха крыльев которой делалось жарко и душно. Иногда в ее сны заползала змея, обвивала Мари своим длинным хвостом, сжимала в железных объятьях, не давая вздохнуть. И тогда Мари просыпалась с криком и кашлем, задыхаясь и хватая ртом воздух. Гордей тоже просыпался, гладил ее по голове, заглядывал в глаза. Она успокаивала его, улыбалась, рассказывала всякие глупости, но не говорила правду. Только это не помогало. Гордей черпал силы из того же источника, что и она сама. И боль ее чувствовал как свою. Вот только поделать ничего не мог.

— Отведи меня туда, — сказала Мари однажды. На столе перед ней лежала подаренная им акварель с болотным домиком.

— Зачем? — Голос мужа звучал спокойно, но на дне синих глаз плескалось беспокойство. — Это опасно, Маша.

— Мне нужно. — Она и сама не знала, зачем. Быть может, надеялась, что там, в самом сердце болота, сможет понять, что пытается сказать ей Марь. Сможет договориться, выторговать свободу и себе, и Гордею.

Он понял, что спорить бесполезно. И не потому, что она такая упрямая, а потому, что она ищет выход для них обоих. Он понял и следующим же днем отвел ее к болотному домику. Их путь лежал через топь в стороне от торфяников, но марево от пожара висело над водой сизой дымкой. В дымке этой Мари мерещились разные картинки. Этакая болотная фата-моргана, отголоски чужих, давно прожитых жизней. Мари не спрашивала у мужа, видит ли он то же, что видит она. Знала, что видит, тянет эти знания из темного болотного источника, платит за них собственными силами. Ради нее платит, ради ее спокойствия.

А Мари, впервые за долгие месяцы оказавшись на болоте, вдруг поняла, что дышит полной грудью. Что сама, без Гордея, знает, куда и как нужно идти. Видит болотные ловушки и спрятанную под водой, невесть кем и когда проложенную гать. Иногда ей даже казалось, что в болоте, с каждым шагом все больше становящимся похожим на море, она видит огромную тень древней рыбы.

А домик был крошечный и славный! А над домиком диковинной лохматой спиралью закручивалась старая ель! Мари вошла внутрь, присела к столу, положила ладони на его прохладную, чуть шершавую поверхность, закрыла глаза. Притворилась дверь. Это Гордей деликатно оставил ее наедине с собой.

В болотном домике было спокойно. Здесь царило безвременье, в котором Мари почти растворилась. Может, оттого она и не испугалась, когда подошвы ее сапог лизнули языки воды. Вода поднималась все выше и выше, замочила сначала голенища сапог, потом взобралась вверх по подолу юбки. Вода была повсюду, и в толще ее Мари мерещилось длинное и гибкое тело древней рыбы. Мари ладонью коснулась чешуйчатого бока, закрыла глаза, прислушалась.

…Ее любили, ее принимали, ее звали остаться здесь, на болоте. Ей обещали показать удивительный остров, на котором всегда покойно и хорошо. От нее ничего не просили взамен. Почти ничего… На удивительном острове не было места Гордею…

Мари открыла глаза, вдохнула воду, помотала головой, ощущая, как волосы змеями поднимаются вверх, сплетаясь с корнями старой ели, а потом одними губами сказала «нет».

Вода схлынула, а волосы, совершенно сухие, потрескивающие, словно от электрических разрядов, так и остались парить в вибрирующем от жара воздухе.

Мари снова закрыла глаза, прислушиваясь к прикосновениям огненных перьев к своим щекам, чувствуя, как из порезов медленно сочится кровь, как рубиновые капли срываются вниз и с тихим шипением испаряются в горячем воздухе.

…Её не любили, её не понимали, но ей обещали силу. Силу и власть над живым и неживым. Ей нужно было лишь делиться этой силой с тем, кто дарил ей страстные ласки, полосуя ее кожу, дотла сжигая волосы, вместе с требовательным поцелуем вдувая в легкие огонь. У нее будет все, что она пожелает. Кроме любви. Потому что нет любви сильнее той, что дарят ей прямо сейчас…

Мари открыла глаза, выдохнула из легких жар, стряхнула искры с волос и одними только губами сказала «нет».

Какое-то бесконечно долгое мгновение тело ее одновременно сгорало и тонуло, словно две силы пытались разорвать ее на части. А потом стало тихо и темно.

В себя Мари пришла уже не в избушке, а на мягкой подушке из мха. Над ней на коленях стоял Гордей, ласково гладил по голове. В синих глазах его были боль и страх.

— Все хорошо, — сказала Мари, обвивая руками его шею. — Все будет хорошо. Пойдем домой!

Наверное, у нее получилось, потому что кошмары ушли. А ей больше ничего и не было нужно! Все остальное у нее уже было!

То лето выдалось особенно душным и жарким. Работы у Гордея прибавилось. Иногда ему приходилось уезжать из дома на сутки. В такие дни скучать Мари не давали Лена с маленьким Серафимом. Они частенько захаживали в гости, вытаскивали Мари с собой на прогулку. Анюта тоже не забывала старшую сестру и, вопреки запретам маменьки, наведывалась к ней в гости. Вот только время всегда подгадывала так, чтобы Гордея не было дома. Может быть, стеснялась своего давнего порыва. А может, Гордей просто слишком много работал и слишком редко бывал дома. Как бы то ни было, а Мари была рада и его сестре, и своей.

То утро мало чем отличалось от других. После завтрака Гордей засобирался в город. С некоторых пор практика его расширилась, и они уже начали подумывать о необходимости переезда. Вслух об этом пока никто из них не заговаривал, но Мари чувствовала: очень скоро такая необходимость назреет.

Анюта появилась на пороге почти сразу, как ушел Гордей. На мгновение Мари даже показалось, что сестра специально дожидалась его ухода. Но стоило ей увидеть заплаканное Анютино лицо, как мысли эти тут же исчезли.

— Пойдем со мной, Маша! — сказала Анюта зло и требовательно. — Пойдем! Я должна тебе кое-что показать!

Мари не стала спорить. Когда Анюта в таком состоянии, спорить с ней бесполезно. Подозревать недоброе Мари начала, когда поняла, куда они идут.

— Я все знаю, — сказала Анюта, останавливаясь перед запертой дверью дома у Змеиной заводи и вытаскивая из кармана ключ. — Я все знаю про маменьку! — Она вставила ключ в замок, толкнула дверь. — Никакая она не графиня! И мы с тобой, Маша, тоже никакие не графини!

Вслед за сестрой Мари вошла в дом. С ее прошлого визита здесь ничего не изменилось. Дом словно бы ждал их, своих настоящих хозяек.

— Ты знала? — Анюта посмотрела на нее сердито и требовательно. — Маша, ты все знала?!

Она молча кивнула, присела к столу.

— Проследила за нянюшкой, да? — Анюта кружила по комнате, брала в руки предметы и тут же ставила их на место. — Разумеется, проследила! Я вот тоже… Когда ты переехала, делать в поместье стало решительно нечего. Папенька весь в делах, а маменька… Ну, ты знаешь, какая у нас маменька! — Она обреченно махнула рукой. — И я решила от нечего делать… От тоски, Маша, я решила во всем разобраться!

Бедная-бедная ее маленькая сестра! У нее, у Мари, жизнь простая и счастливая. И в счастье этом она ослепла, не заметила, как Анюта страдала от одиночества.

— Я тут все-все обыскала! Тут ее одежда и фотокарточки! Это ее дом! Вот она откуда! Из этого вонючего болота! И мы с тобой бутафорские графини! Тебе-то все равно, ты уже замужем. А мне? Как быть мне?!

Мари поймала сестру за руку, заглянула в глаза, сказала ласково:

— Аня, ведь не случилось же ничего страшного. Просто живи!

— Просто живи?! — взвизгнула сестра. — А если узнают?! Вдруг кто-нибудь дознается, расскажет всем про вот этот… фарс! Это же какой позор, Маша! Это такая мерзость… Не графиня, а болотная девка! И нянюшка нам не нянюшка, а бабка! Представляешь, эта свихнувшаяся старуха — наша бабка?!

— Зачем ты так, Анюта? — сказала Мари шепотом. — Она ведь нам не чужая.

— Вот именно! Она нам не чужая! В наших жилах течет эта тухлая болотная кровь! Ты чуешь ее, Маша? Снится она тебе? — спросила вдруг Анюта тоже шепотом.

— Кто? — спросила Мари, уже зная ответ.

«Не дотянется до старшей, возьмется за младшую». Так, кажется, говорила нянюшка.

— Марь! Болото это чертово! Ты чуешь, как она… Как оно с тобой разговаривает? Отвечай! — Анюта замерла напротив, пристально и требовательно посмотрела в глаза Мари.

— Да, — сказала Мари. — Она со мной разговаривает. Пытается разговаривать.

— А ты?

— А я стараюсь ее не слышать.

— Она тебя любит.

Анюта вдруг совершено по-детски всхлипнула.

— С чего ты это взяла?

— С того, что она отдала его тебе!

— Кого?

— Гордея! Она свела вас! Познакомила! Такая романтическая история: ты тонула, а он тебя спас!

— Анечка, успокойся, я прошу тебя! В твоей жизни тоже случится любовь. Я уверена!

— Ты уверена? — Анюта вдруг успокоилась, слезы ее высохли, а на лице появилась мечтательная улыбка. — А ведь и правда: нашла из-за чего устроить глупую сцену! Да, Маша?! Прости, находит что-то иногда…

Мари вздохнула с облегчением: ее младшая сестра снова стала сама собой.

— А давай я тебе кое-что покажу! — предложила вдруг Анюта. — Кое-что очень любопытное! Пойдем со мной. Ты должна увидеть это чудо собственными глазами.

Анюта стремительно выбежала из комнаты в сени. Мари вышла следом.

— Это здесь! — Сестра распахнула дверь кладовки. — Посмотри сама!

Мари переступила порог. В темноте разглядеть хоть что-нибудь было невозможно.

— Анюта, нужен свет, — сказала она, оборачиваясь.

В этот момент дверь захлопнулась. Последнее, что увидела Мари перед тем, как мир погрузился в кромешную тьму — тонкий силуэт сестры в светлом прямоугольнике дверного проема. Лязгнул засов. Мари бросилась к двери, уперлась ладонями в шершавые доски, закричала:

— Анюта! Аня, что ты делаешь?!

— Что я делаю? — Голос сестры звучал совершенно спокойно. — Я собираюсь взять то, что мое по праву. Ты никогда не будешь любить его так же сильно, как люблю его я. Он это поймет! Ему просто нужно немного помочь. Ты считаешь его своим только из-за того, что он спас тебя, да, сестрица? Ты думаешь, это любовь? А это не любовь! Это всего лишь чувство долга! Он ведь не знал, что с такой, как ты, на болоте ничего не случится! Что ты никакая не графиня, а всего лишь болотная девка! Я тоже так сумею! Только в отличие от тебя, я готова по-настоящему рискнуть собственной жизнью! И знаешь почему?

— Анюта…

— Молчи! — В дверь с той стороны зло стукнули кулачком. — Потому что в моих жилах течет не болотная вода, а жидкий огонь!

— Аня, перестань! Не нужно!

Ладони Мари скользили по доскам, собирая острые, как иглы, занозы. Но она не чувствовала боли.

— Анюта, не трогай его, молю!

Ответом ей стало молчание и быстро удаляющиеся шаги. А потом захлопнулась входная дверь и наступила оглушающая тишина. Эта тишина плотно сплеталась с темнотой. Вдвоем они вступали в заговор против обезумевшей от страха и отчаяния Мари. Она закричала, забилась о дверь кладовки в тщетной попытке сорвать ее с петель. Сколько это длилось? Может минуты, а может часы. Обессилев, Мари упала на пол, закрыла глаза. Хотя в окружающей ее тьме это было лишнее. Но так, с закрытыми глазами, было проще дотянуться до той, кто была в силах ей помочь.

Кладовка вдруг потеряла границы и наполнилась водой. В воде Мари нашарила чешуйчатый бок древней рыбы и взмолилась. Молила она не о себе! Молила о Гордее. Для него одного просила спасения. Услышали ли ее? Вняли ли мольбам?

Вода схлынула, а сквозь невидимые щели в кладовку начал вползать едкий и жаркий дым. Того, кто его прислал, Мари тоже молила о спасении любимого. Услышали ли ее? Вняли ли мольбам?

Теряя сознание и проваливаясь в еще большую темноту, Мари надеялась, что да.

<emphasis>Глава 33</emphasis>

Она пришла в себя в тот момент, когда лязгнул засов, а дверь кладовки открылась. С той стороны стоял не Гордей и не Анюта. С той стороны со свечой в руке стояла нянюшка.

— Машенька… — Старческий голос дрожал так же, как слабое пламя свечи.

— Нянюшка! — Мари встала на колени и так на четвереньках переползла через порог из одной темноты в другую. Снаружи была глубокая ночь. — Нянюшка, нужно сообщить Гордею! Он, верно, волнуется, ищет меня…

— Маша. — Нянюшка помогла ей встать на ноги. — Маша, будь сильной… — По морщинистому лицу нянюшки катились слезы.

— Нет! — Мари оттолкнула ее от себя, сама шарахнулась в сторону. — Нет!!!

Уснуть. Умереть самой. Что угодно, только бы не слышать правду! Не сейчас… Сейчас она не готова…

— Пойдем. — Руки нянюшки, цепкие, как птичьи лапы, сжали ее запястье, потянули из дома. — Тебе нужно на воздух!

— Мне не нужно на воздух! — закричала Мари. Ответом ей стал тоскливый волчий вой. — Мне нужно знать правду!!!

Еще мгновение назад она не хотела ничего слышать, а теперь требует правды. Потому что иначе ей точно не выжить.

— Покажи мне! — Не разбирая дороги, не обращая внимания на нянюшку, Мари бросилась к болоту. — Покажи мне! Я хочу видеть!!!

Болото само скользнуло ей под ноги, запружинило, закачалось, лизнуло холодным языком щиколотки. Мари упала на колени перед черным болотным «оконцем».

— Покажи!

Опуская лицо в воду, она не думала, как станет дышать и как что-то увидит в этой чернильной темноте. Она делала то, что должна была сделать.

И ей показали…

…Анюта, хрупкая и наивно-беспомощная, держит Гордея за руку, тянет за собой.

— …Она, верно, сошла с ума! Она сказала, что ей нужно туда, на торфяники! Я боюсь за нее, Гордей Петрович! Я за вас боюсь!

…В синих-синих глазах Гордея ужас и вера. Ей, его жене, всегда есть дело до болота. Или это болоту всегда есть дело до нее?

— …Не ходите со мной, Анна Ивановна! Прошу вас: останьтесь в безопасности!

…Конечно, она не осталась. Как можно остаться в безопасности, когда он рискует своей жизнью ради ее любимой сестры?!

…А вокруг уже не зеленое, а рыже-бурое. И земля под ногами зыбкая, но не из-за того, что под ней вода, а из-за того, что под ней пекло…

…И посреди этого зыбкого пекла — Анюта, хрупкая и напуганная. А за ее спиной розовое зарево, похожее на крылья гигантской птицы. В этом зареве ее лицо кажется залитым кровью и уже не испуганным, а голодным и хищным.

— …Я люблю тебя! — В тишине ее голос звучит громко и требовательно. — Как ты не видишь, что я люблю тебя в разы сильнее, чем она?! Стала бы она вот так рисковать собой ради тебя? Ответь!!!

…На лице Гордея отчаяние.

— …Анна Ивановна! Аня, не шевелитесь! Вы представить себе не можете, как здесь опасно!

— …Отчего же не могу представить? — Анюта зашлась звонким сумасшедшим смехом. — Очень даже могу! Обещайте мне! Обещай, что останешься со мной! И не будет никакой беды! Все у нас будет хорошо!

— …Аня, где Маша? Где на самом деле моя жена?

— …А нет ее, Гордей! — Смех перешел в визг, и от разгоряченной земли в воздух поднялся сноп красных искр. — У тебя теперь есть только я! Только меня одну тебе дозволено любить! Думай! Думай, с кем хочешь остаться, кого хочешь выбрать! А если ошибешься, моя смерть будет на твоей совести, а кровь — на твоих руках! Вот такая она, испепеляющая любовь! Смотри!

…Анюта делает пируэт, такой же легкий и воздушный, как она сама. В воздух снова поднимается сноп искр. А Гордей делает шаг вперед.

…Он может уйти, может отыскать дорогу назад, но делает шаг вперед, навстречу этой сумасшедшей влюбленной девчонке. Потому что не может допустить, чтобы ее смерть была на его совести. Потому что все еще верит, что даже черную душу можно спасти.

…Он делает еще один шаг. Земля, которая даже не пыталась притворяться твердью, уходит у него из-под ног, разверзается черной, дышащей жаром пастью.

…Они кричат. Все трое. Гордей от боли. Анюта от злого восторга. А Мари — от невыносимого отчаяния.

Вода заливается ей в горло в тщетной попытке заглушить этот крик. Но ничто его не заглушит! Это знает Мари. Это знают подвывающие ей болотные псы. Это знает Марь.

— Машенька! Маша! Девочка моя! — Кто-то схватил ее за плечи, потянул прочь от болотного «оконца». — Не нужно тебе это! Не делай этого!

А ей нужно! Только это ей теперь и нужно. Ей не оставили выбора. Она готова заплатить, но взять у Мари то, что ей причитается. Она готова сделать что угодно, чтобы вернуть своего мужа!

Мари встала, мягко, но решительно оттолкнула от себя нянюшку, запрокинула лицо к небу, посмотрела на раскрывающиеся там огненные крылья и взмолилась:

— Верни мне его! Верни! Слышишь?

Ее услышали. Не оттого ли, что ждали этой просьбы? Мох под ногами Мари задымился и тлел, пока не рассыпался пеплом, пока болотная вода не выпарилась от жара, пока влажная земля не превратилась в горячую труху, а труха эта не стала просыпаться в пышущую жаром и искрами воронку.

Он выбирался из осыпающейся воронки долго, словно мучительно рождался в этот мир обновленным, пугающе страшным существом. Мари знала, что это чудовище — ее муж. Чувствовала сердцем и его голод, и его боль, и его… узнавание.

— Гордей… — Она отступила на шаг, хотя могла сделать шаг вперед, как сделал он сам. — Гордей, любимый, посмотри на меня!

Ему нечем было смотреть: вместо глаз у него были черные, сочащиеся ядовитым дымом дыры. Ему нечем было ответить на ее мольбу: вместо рта у него была страшная пасть. Никогда больше не быть ему человеком. Марь обманула… Исполнила желание: вернула ей мужа, но не вернула его душу. Права была нянюшка: Марь всегда обманывает…

Под ногами зачавкало и забулькало. Болотная шкура на глазах заживала, залечивала выжженные огнем раны, зарастала зеленой моховой шерстью.

— Не всегда… — Голос не мужской и не женский, может быть, вовсе не человеческий послышался прямо у нее в голове. — Но за все надо платить. Даже за любовь. Ты готова платить, дитя?

— Готова! — Мари не дала себе возможности подумать. Не могла она думать в тот момент.

— Хорошо. — В ее сложенных «ковшиком» ладонях заплескалась, забурлила болотная вода. — Вот тебе наш уговор…

Взмах рук и холодные капли упали на обожженную плоть, зашипели, испаряясь, вырывая из глотки чудовища сначала полный муки сип, потом крик, потом стон.

— Маша, зачем же ты?… — Гордей смотрел на нее своими синими-синими глазами. — Не нужно было, любовь моя.

— Нужно! — Мари бросилась к нему на шею, принялась осыпать поцелуями его лицо. — Тебе больно? Скажи, тебе было больно?

— Все хорошо, любимая.

Он обманывал. Она точно знала, как сильно, почти невыносимо больно ему было. Но он обманывал ради нее.

— Да, теперь все у нас будет хорошо!

Мари прижалась щекой к его груди, затаилась. Сердце Гордея не билось…

— Времени у вас до рассвета. — Голос, который не мужской и не женский, они услышали оба. — С первыми лучами солнца он вернется под землю тем, кем явился к тебе. Если не успеете расстаться, не обессудь: от него ты примешь мучительную смерть. Таков уговор.

— Нет! — Мари всем телом прижалась к мужу. — Нет! Не забирай его у меня!

— А кто ж забирает? Приходить он к тебе теперь будет часто. Коль захочешь увидеть своего суженого во плоти, плесни в него болотной водой.

Плесни болотной водой… Только и всего… А что с ним будет от этой воды? В каких муках он будет возвращаться?

— Все хорошо, любимая. — На затылок ей ласково легла его горячая ладонь. — Все хорошо. Мне совсем не больно…

<emphasis>Глава 34</emphasis>

Когда туман рассеялся, обе они плакали: и баба Марфа, и Стеша. Слезы катились по их щекам и падали в черную болотную воду.

— Как же так? — спросила Стеша, глядя на женщину, чью любовь и боль только что прожила. — Как же так можно, бабушка?

— Выходит, можно, Стефания. — Баба Марфа утерла слезы.

— Этот ожог… — Стеша посмотрела на шрам. — Откуда он?

— Это поцелуй. — Баба Марфа провела ладонью по своей щеке. — Его поцелуй. В тот самый первый раз я не ушла вовремя. Мы как раз прощались, когда он… Гордей начал оборачиваться. Как он не убил меня тогда? — Она покачала головой. — Где взял силы, чтобы сдержаться? Вот это, — она снова коснулась шрама, — это нам с ним был урок и напоминание на всю оставшуюся жизнь. Мою жизнь.

— Значит, это он тогда приходил? Это с ним вы тогда уходили на болото, бабушка?

— С ним. — Баба Марфа кивнула. — Не виделись мы с ним больше сорока лет.

— Почему?

— Почему?! Потому что это мука, Стефания, видеть, как по твоей воле и прихоти страдает тот, кого ты любишь больше жизни! Больно ему возвращаться ко мне. Так больно, что мне проще самой умереть, чем его воскрешать. Я бы и тогда не посмела, но испугалась за вас с Катей. Когда он такой… когда он угарник, нет в нем ни чувств, ни воспоминаний. Дикий зверь он. Дикий, голодный и беспощадный. — Баба Марфа покачала головой, а потом продолжила: — Да и зачем ему видеть меня такой? Старой и безобразной. Так я думала, Стефания. А оказалось… — Она отвернулась, наверное, чтобы Стеша не видела ее слез. — Оказалось, видит он меня прежней Машей, молодой и красивой. И сама я чувствую себя той, прежней. Вот такой она нам сделала подарок. Только плата за него страшная.

— А Анюта? — спросила Стеша, тоже украдкой вытирая слезинку. — Что стало с ней?

— Что стало? — Баба Марфа посмотрела на нее совершенно сухими, сощуренными глазами. — А то и стало. Потеряла себя моя любимая младшая сестра. У меня, когда я с болота вернулась, желание было только одно — умереть. Но такой милости Марь меня лишила. Хотя обустроить новую жизнь как-никак помогла. Жить я осталась в доме у Змеиной заводи. Теперь это был мой дом. Нянюшка переехала ко мне, первое время присматривала за мной. Наверное, боялась, что я попытаюсь руки на себя наложить. Я бы, может, так и сделала, если бы не ребенок. Наша с Гордеем дочка меня на этом свете удержала. Больше ни у кого не получилось бы. Родилась она тут, на болоте. Крепенькая, красивая, на отца очень похожая. Вот и появился у меня смысл жить дальше. Молодая я тогда была, Стефания. Молодая и глупая. Захотела ему… мужу своему, девочку нашу показать. Это второй раз был, когда я решилась. Подумала, что радость все муки затмит.

Баба Марфа надолго замолчала. Стеша тоже молчала, не перебивала. Боль своей бабушки она теперь чувствовала как собственную.

— Дочка еще совсем маленькая была, когда я на это решилась. Как наступила темнота, я ее, спящую, на руки и на болото. И не заметила, не доглядела, что за нами Серафим увязался. Он в то время у меня частенько оставался ночевать. Нянюшка за ним, как за родным, приглядывала. Вот я и думала, что мальчик спит под присмотром. А у него уже тогда это начало проявляться… Как у Гордея моего. Тянуло его на болото, нравилось в моем доме. Знаешь, что дальше случилось, Стефания?

Стеша знала.

— Он пришел на мой зов, выбрался нежитью из земли. И Серафим все это видел… Так что в том, что он сейчас такой, моя вина, Стеша. Если бы не я, все бы было хорошо. Когда Серафим завизжал, я успела в Гордея… в то существо плеснуть воды. И вот все остальное, все страшное, что ты и сама видела, на глазах у малого и произошло. Моя вина… Вот тогда я для себя и решила, что не стану его больше возвращать. Ни его, ни себя больше мучить не буду. Он просил меня, умолял, говорил, что не больно ему совсем. Но я-то знаю, каково это — по чужой прихоти всякий раз в муках в этот мир приходить. А они все ко мне тянулись, Стефания. И псы, и марёвки, и угарники. Дом мой им был, что маяк для кораблей. Не хотела я такой жизни ни для себя, ни уж тем более для нашей с Гордеем дочки. Потому нянюшка и поставила защиту, чтоб отвадить, а тех, кто все равно придет, не пустить. И знаешь, как-то легче стало жить. — Баба Марфа усмехнулась совсем невесело. — Я даже верить начала, что все как-нибудь сложится, что меня оставят в покое. Марь мне в этом помогла, тут спору нет. Стала я не графиней Марией Каминской, а знахаркой Марфой. Кто ж в этакой уродине красавицу графиню признает? Да и что графине делать на болоте? Маменька моя этому тоже сильно поспособствовала рассказами, что ее старшая дочь уехала за границу.

— А младшая? — спросила Стеша осторожно. — Что стало с Анной?

— С Анной? — Баба Марфа посмотрела на нее пустым, невидящим взглядом. — После того, как она Гордея моего убила, — голос ее звучал сухо и жестко, — мне кажется, умом она тронулась. А может, и всегда была такой… сумасшедшей. Не знаю. Ко мне она больше не приходила, дом мой обходила седьмой дорогой, но, говорят, повадилась на болото ходить. Никто не знает, что она там делала. Сдается мне, пыталась с Марью сговориться. Может быть, хотела Гордея вернуть. Уж не знаю, для себя или для меня. А может, искала забвения. Хочется мне верить, что до последнего дня ее мучили не только кошмары, но и угрызения совести из-за содеянного зла. Марь и ее тоже не отпустила. Взяла с нее свою плату, дотянулась через годы и километры, и все равно взяла. У Мари своя собственная справедливость. Простому человеку ее не понять. Даже мне.

— Фон Лангер говорил про остров. Выходит она… Анна его нашла?

— Если бы нашла, то не умерла бы в муках на чужой земле, — сказала баба Марфа жестко. — Возможно, видела. Может, показался ей остров. Или примерещился. На болоте еще и не такое можно увидеть. Я многое видела. До того как отказалась, закрылась от всего этого. — Все тем же невидящим взглядом она обвела окружающее их болото, сказала уже совсем другим, ласковым тоном: — А ты, Стэфа, сильная. Ты куда сильнее всех, кто был до тебя. Для тебя у нее другие подарки будут, но и спрос с тебя тоже будет другой. Держись, девочка. Не теряй свою душу, как мы с Анютой. Не забывай, кто ты есть. Не поддавайся.

Стеша ничего не ответила, лишь молча кивнула. Она не забудет и не поддастся. Но сейчас главное для нее — спасение Степана. Без нее, без ее помощи ему не выжить. А значит, им нужно спешить.

О том, что случилось непоправимое, Стеша узнала еще до того, как увидела собственными глазами. Он вышел к ним из тумана, брел неуверенной и какой-то бессмысленной походкой: падал, вставал, шел вперед, не разбирая дороги.

— Это же дядька Василь, — прошептала Стеша, дернулась было к нему навстречу.

— Это уже не он. — Баба Марфа сжала ее руку, не отпуская от себя. — Все, нет его больше, Стэфа!

— Как это нет, бабушка?! — Стеша попыталась вырваться. — Вот же он. Дядька Василь! — Она помахала ему свободной рукой.

— Говорю, не он это. Выходит, добрались марёвки до болотного домика. Открыли эти дурни им двери.

— Марёвки?

Маленький белокурый мальчик, чахоточно-худенький, голубоглазый. Тот самый, которого утопила в болоте родная мама. Безвинная жертва, превратившаяся во что? В страшное зло?…

— Нам с тобой они навредить не могут, — говорила баба Марфа и тянула Стешу прочь от дядьки Василя. Тот остановился, проводил их пустым, не узнающим взглядом. По подбородку его стекала струйка слюны. — Нашу силу марёвки чуют и уважают, а вот на обычных людей им плевать. Голод у них, Стэфа. Такой голод, который ничем не унять. Вон и второй!

Стеша проследила за ее взглядом и увидела выходящего из тумана Петра. Он поравнялся с Василем, ткнулся в его плечо, упал, встал на четвереньки и прямо так, на коленях, пополз дальше.

— Эти тоже никому вреда не причинят. — Доносился до Стеши голос бабы Марфы. — Будут блуждать по болоту, пока не потонут, или с голоду не умрут, или пока их не разорвут болотные псы.

Но Стеша больше не слушала. Стеша думала только об одном: кто-то из этих двоих ночью открыл дверь! Открыл дверь и впустил в болотный домик голодных марёвок.

— Бабушка, там Стёпа! — простонала она и помчалась вперед.

Она бежала по болоту, не разбирая дороги, перепрыгивая с кочки на кочку. Неслась так быстро, что даже ноги не замочила. Пока душа в тревоге рвалась к болотному домику, тело делало то, что умело, кажется, с самого рождения.

Дверь домика была распахнута. Стеша ворвалась внутрь.

Степа лежал на топчане с закрытыми глазами. Грудь его поднималась и опускалась в такт дыханию. Он дышал, но это ровным счетом ничего не значило. Те двое несчастных тоже дышали!

— Степа! Степочка! — Стеша упала перед ним на колени, потянула на себя одеяло, уставилась на пропитанную сукровицей, прилипшую к ране повязку, прижалась губами к покрытому бисеринками пота лбу. Жара не было. — Степочка, очнись! Открой глаза! Посмотри на меня! Ну, пожалуйста!

Его нельзя было тормошить и тревожить. Но она не могла иначе. Она должна была убедиться!

— Если он все это время был без сознания, то с ним все хорошо. — В домик вошла баба Марфа. — Беспамятные им без надобности, Стэфа. Слышишь ты меня?!

Она услышала только самое главное: у них с ним есть надежда.

— Да открой же ты глаза! — Она гладила его по влажным, чуть вьющимся волосам и по колючей от щетины щеке. — Очнись!

Сейчас Стеша больше всего боялась, что он откроет глаза, а там будет пустота.

Он открыл, посмотрел на нее сонным, затуманенным взором, а потом улыбнулся и спросил:

— Ты чего ревешь, доктор Стеша?

— Реву? — Она и в самом деле ревела. Сначала от страха и отчаяния, а теперь вот от радости. — Ничего я не реву! — И даже попыталась улыбнуться. — Тебе показалось.

— Хорошо. — Он накрыл ее ладонь своей.

— Что, хорошо? — спросила она, даже не пытаясь убрать руку.

— Хорошо, что ты пришла. И хорошо, что ты не плачешь. А где я? Где все остальные? — Он осмотрелся.

— Есть хочешь? — спросила баба Марфа, ставя корзину с провизией на стол.

— Хочу.

— Все, пошло дело. — Она принялась разгружать корзинку. — Раз есть хочешь, значит, выживешь.

— Остальные где? — В его взгляде появилась тревога.

— Я тебя сейчас перевяжу. Хорошо? — Стеша прятала глаза, не знала, как сказать ему правду. — Я перевяжу, а баба Марфа приготовит поесть.

— Где мои товарищи, Стеша!

А он упрямый. И что ему ответить? Как сказать правду?

— Ушли.

Правду сказала баба Марфа. Не совсем правду, но и не совсем ложь. Они ведь и в самом деле ушли.

— Как? Куда они ушли без меня? — А теперь в его взгляде была совершенно детская обида.

— По делам ушли, — проворчала баба Марфа. — Много нынче у людей дел! Вот ты очухаешься и тоже пойдешь. Только поешь сначала, а то отощал, как болотный пёс.

Она подошла к лежанке, оттеснила Стешу, сама присела на краешек, сказала строго:

— Ну что, доктор тебя уже осмотрел? Дай-ка теперь и я осмотрю.

Он не сопротивлялся и не спорил. Спорить с бабой Марфой было бесполезно. А она, видать, нашла то, что искала. Поманила пальцем Стешу, велела:

— Гляди!

На его груди, в области солнечного сплетения виднелось синюшное пятно идеально круглой формы.

— Ну-ка, башку подними! — Баба Марфа потянула Степана за плечи, помогая приподняться.

Точно такое же пятно было и на шее, у основания черепа.

— Присасывались, — сказала баба Марфа с каким-то мрачным удовлетворением.

— Кто? — спросил Степан испуганно. Раны смертельной не испугался, а тут точно дите малое…

— Марёвки? — Стеша тоже испугалась. До колючих иголочек в кончиках пальцев, до остановки дыхания.

— Что за марёвки? — Степан переводил взгляд с нее на бабу Марфу.

— Ерунда. — Баба Марфа мотнула головой. — Пиявки такие болотные.

— Пиявки?! — На лице Степана появилось отвращение.

— Бабушка, и он тоже? — прошептала Стеша.

— Не тоже! — рявкнула баба Марфа, и от ее окрика как-то сразу полегчало на сердце. — От беспамятных им ничего не взять. А то, что попытались, пометили — это хорошо. Теперь нет его для них. Будут думать, что выпитый уже. Вот и решилась проблема. А то я все голову ломала, как с ним теперь быть. Марёвки сюда больше не сунутся. Угарники так далеко не заходят. А у псов рук нет, чтобы двери открыть. Слышишь ты меня, Степан? — Баба Марфа посмотрела на Степу строго, как школьная учительница. И тот послушно кивнул. — На болоте всякая живность водится. Но самая страшная тебя не тронет. На ночь дверь запирай и никому не открывай. Тут, бывает, псы шастают, поэтому до рассвета наружу не выходи от греха подальше.

— Может, мне с ним остаться? — спросила Стеша и тут же зарделась от смущения.

— На ночь? — Теперь взглядом строгой учительницы баба Марфа смотрела уже на нее. — Зачем?

— Чтобы защищать.

— Не надо меня защищать! — Обиженно вскинулся Степан.

— Видишь, не надо его защищать, — усмехнулась баба Марфа, а потом сказала совсем другим, уже серьезным тоном: — Нам, Стэфа, лишние вопросы не нужны. Если фон Лангер снова объявится и спросит, куда подевалась юная фройляйн, что мне ему ответить, а? Днем ты можешь по болоту гулять, а ночью, уж извини, должна быть дома.

— Фон Лангер? Это тот фриц?!

— Знамо дело, фриц. С такой-то фамилией, — проворчала баба Марфа.

— А что ему от тебя нужно? — Он посмотрел на Стешу. Во взгляде его притаилась тревога и, кажется, легкая обида.

— Партизан он ищет, Степка, — ответила баба Марфа за Стешу. — Партизан, которые пути подорвали. Слыхал про таких? Вот и рыщет по домам, расспрашивает, пугает. Так что давай договоримся: ты сиди тут тихо, отъедайся, поправляй здоровье, а мы там как-нибудь сами разберемся.

— Не надо за меня разбираться! — Степан дернулся, чтобы встать, и застонал от боли. — Я сам могу разобраться, — прохрипел, прижимая ладонь к груди.

— Разберешься. — Баба Марфа кивнула. — Вот как научишься на двух ногах стоять, а не на четвереньках, так и разберешься. Ладно, Стэфа, перевязывай его, а я пойду воздухом подышу!

<emphasis>Глава 35</emphasis>

Оно вышло из болота на третий день. То несчастное существо, которое когда-то было дядькой Василем. Вышло ночью и, никем не замеченное, никем не остановленное, дошло до Марьино. Товарищ его из болота так и не выбрался. Наверное, исполнилось страшное предсказание бабы Марфы. Впрочем, что могло быть страшнее уже случившегося с ними? Уж точно не виселица, которую немцы установили посреди деревни! Свою смерть дядька Василь принял с отстраненным равнодушием. Наверное, он даже не заметил, как умер во второй раз.

Облавы и обыски прекратились на следующий день после казни. Но у фон Лангера остались вопросы. В их дом он снова явился как нежить посреди ночи. А может, он и был нежитью? Души у него точно не было.

— Что стало с этим человеком? — спросил он с порога.

— С каким человеком? — Баба Марфа стояла посреди комнаты, скрестив на груди руки.

— С тем, который болтается на виселице в назидание остальным. С одним из диверсантов. Что с ним стало? Мы не смогли его допросить. Что бы мы ни делали, он молчал. Он даже под пытками не произнес ни звука. Скажите мне, тетушка, как такое может быть?

— Откуда мне знать? Это ведь ты его допрашивал, Герхард. — Баба Марфа покачала головой, а он поморщился и процедил:

— Не испытывайте мое терпение, тетушка! Оно велико, но не безгранично. От крайних мер меня пока удерживает лишь чувство благодарности. Вы спасли мне жизнь, но это не значит, что я поступлюсь ради вас своим долгом перед фюрером. И не забывайте, тетушка, про своих внучек, моих милых племянниц. Одной из них я всегда могу пожертвовать, чтобы заставить другую говорить. Как думаете, с которой из них лучше начать? Наверное, с младшей. Она ведь еще не вошла в силу…

— Он увидел остров. — Баба Марфа зыркнула на Стешу, не позволяя ей сказать ни слова. — Я думаю, они нашли остров.

— Остров? — повторил фон Лангер. — Они нашли тот самый остров?

— Да. Теперь ты видишь, что может стать с тем, кому он явится? Теперь ты понимаешь, почему никто из местных даже не пытается его искать?

— Остров… — повторил фон Лангер задумчиво. — Пожалуй, в этом есть смысл, тетушка.

— Только в этом и есть смысл! Никто не может ступить на остров, не утратив при этом рассудок. Как думаешь, не велика ли плата за обладание тайной?

Фон Лангер ничего не ответил. Взгляд его стылых глаз сделался задумчивым.

— Любого, кто ступит на остров, ждет сумасшествие или забвение, Герхард, — сказала баба Марфа. — Одумайся. Оставь Марь в покое, и, возможно, тебе еще удастся уйти живым.

— Пугаете, тетушка?

— Предупреждаю. Анна-то, видать, предупредить тебя не успела.

Он хотел было еще что-то сказать, но передумал и, не прощаясь, вышел вон. На целую неделю в доме у Змеиной заводи воцарилось спокойствие.

Той ночью Стеша не сомкнула глаз и едва дождалась утра. Она все думала, найдет ли Степу живым и невредимым, не обманула ли баба Марфа, не попыталась ли успокоить ее пустыми обещаниями. Поэтому с первыми лучами солнца уже была на болоте.

Дверь домика была заперта изнутри, но на робкий Стешин стук тут же распахнулась, словно Степа только ее и ждал. А может, так оно и было? Ту ночь он проспал как убитый: не слышал ни стука в дверь, ни волчьего воя и искренне удивлялся, чего это бабе Марфе вздумалось пугать его всякими россказнями. Переубеждать его Стеша не стала. Потому что тогда ей пришлось бы рассказать ему про случившееся с его товарищами несчастье. Поверил бы Степа в такое? Как долго она сама не верила? Версия с болотными псами казалась вполне правдоподобной. Такая угроза могла удержать Степана в доме до утра. Ни один здравомыслящий человек не станет рисковать собственной жизнь понапрасну. А Степа был здравомыслящий и очень славный.

А еще он быстро пошел на поправку. Что было тому причиной? Его молодость и крепкое здоровье? Особый болотный мох? Или ночной визит марёвок? Стеша не знала. Просто тихо радовалась, что рана его затягивается, что ходить он уже может без посторонней помощи, ест за двоих и постоянно улыбается. Она и сама улыбалась. Не могла не улыбаться, когда смотрела в его серые глаза. Это было их тихое счастье. Одно на двоих.

Звереныш появился на третий день. Он терпеливо ждал, пока Стеша выйдет из домика, а когда она, наконец, вышла, тихонько и нетерпеливо заскулил. Стеша взяла Звереныша на руки, прижала к груди. От его шерсти пахло дымом и болотной водой, а в желтых глазах светилась радость узнавания.

— Это кто еще такой?

Из-за Звереныша Стеша совсем забыла про Степана. Он стоял в дверном проеме и озабоченно хмурился.

— Это Звереныш, — сказала Стеша, целуя волчонка в нос. — Мой Звереныш. Он пока еще маленький, но когда вырастет, станет Зверем.

— Вот я и смотрю, что маленький. — Придерживая рукой повязку на груди, Степан сделал шаг в их сторону. Звереныш оскалился и зарычал. — Маленький и страшненький, — повторил Степан, делая еще один шаг. — Стеша, а ты не боишься, что где-то поблизости бродит его мамка?

Она не боялась. Она точно знала, что волчица тоже здесь. Лежит на ковре из болотного мха, терпеливо дожидается своего детеныша.

— Я видела его мамку, Степа, — сказала она, прижимая к груди вырывающегося Звереныша. — И она мне ничего не сделала.

— Почему? — Степан больше не смотрел на них с волчонком. Он внимательно вглядывался в болотный туман. — Ты, конечно, очень смелая и очень красивая, но я не думаю, что с волками это может сработать так же, как с человеком.

— А с кем сработало? — спросила она шепотом. Получилось глупо, по-девчоночьи игриво, но не спросить она никак не могла.

— Со мной сработало, — сказал Степан очень серьезно. — Ты такая… — он помолчал, подбирая правильные слова. — Ты такая удивительная. С виду обыкновенная девчонка, а на деле настоящий доктор. Ты мне жизнь спасла. И вообще…

Он смущенно улыбнулся. А Стеша осторожно поставила Звереныша на землю. Спрашивать, что значит это «вообще», она не стала. И без слов понятно, что это самое важное. Она присела на корточки перед Зверенышем, шепнула ему в ухо:

— Это мой человек, Звереныш. Его нельзя обижать. Никому из вас нельзя. Передай, пожалуйста, это своей маме.

Не пришлось ничего передавать. Ответом Стеше стал тихий волчий вой.

— Вот и мамка объявилась, — сказал Степан и поежился. А потом встрепенулся и взволнованно спросил: — Стеша, как ты теперь доберешься до дома? Я должен тебя проводить!

Провожатый из него сейчас был никудышный, но обижать Степу неверием в его силы Стеша не стала. Вместо этого просто сказала:

— На этом болоте мне никто и ничто не угрожает.

— Почему? — спросил Степан, делая еще один шаг.

Ему почти удалось коснуться холки Звереныша, но тот оказался проворнее: щелкнул зубами и отскочил в сторону.

— Наверное, потому, что это мое болото, — сказала Стеша задумчиво. — Разве бабушка отпустила бы меня сюда одну, если бы думала, что со мной здесь может что-нибудь случиться?

— Твоя бабушка? — Степан усмехнулся. — Да ни за что! Она у тебя такая… строгая. Даже строже моей бывшей учительницы по математике. А строже ее я еще никого в своей жизни не видел.

— Я ей передам, — пообещала Стеша. И они рассмеялись под аккомпанемент волчьего воя.

В тот день Стеша вернулась домой в сопровождении Звереныша и волчицы. Один раз волчица даже показалась из тумана, приветственно зыркнула оранжевыми глазами и снова исчезла. На следующий день Звереныш уже ждал Стешу на границе болота. То ли от тумана, то ли от особого преломления солнечных лучей шкура его отливала перламутровой зеленью, а кончики больших ушей казались прозрачно-хрустальными. Волчицы поблизости не было видно. Стеше она теперь доверяла, как себе. К Степану Звереныш по-прежнему относился настороженно, но больше не рычал и не пытался укусить. Стеше виделся в этом добрый знак. Псы Мари не любили людей, поэтому даже такое очень сдержанное отношение казалось ей маленькой победой.

<emphasis>Глава 36</emphasis>

Серафим пришел вечером следующего дня. Стеша как раз только-только вернулась с болота. Он не стал заходить в дом, уселся на крыльце, положил на колени посох. Набалдашник посоха представлял собой искусно вырезанную волчью голову.

— Похож на Звереныша. — Стеша присела рядом с Серафимом, коснулась набалдашника.

— Это он и есть. — Серафим выглядел непривычно серьезным. — Я все думал и думал, искал материал, а потом нашел корягу. Она тяжелая, Стэфа. Тяжелая и крепкая как камень. Посмотри сама!

Стеша осторожно взяла в руку посох. Набалдашник отличался темным, почти черным цветом. В лучах утреннего солнца прижатые к голове острые песьи уши отливали зеленью и перламутром. Вместо шерстинок на загривке с филигранной точностью были вырезаны чешуйки.

— Это чешуя? — спросила Стеша, скользя пальцем по деревянной песьей голове.

— Да. — Серафим улыбнулся. — Псы Мари особенные. Их шерсть может превращаться в чешую. У твоего звереныша тоже так будет. Лет через сто.

— Через сто?

— Псы Мари живут очень долго.

— А мама Звереныша? Она тоже может покрываться чешуей?

— Нет. — Серафим покачал головой. — Псицы так не умеют.

— Наверное, это очень красиво, — сказала Стеша мечтательно. — Жаль, что я никогда не увижу Звереныша таким. — Она вернула посох Серафиму, спросила: — Уже решил, кому ты его подаришь?

— Да. — Серафим кивнул. — Я подарю его Феликсу.

— Тому мальчишке, помощнику фон Лангера?

— Он хороший.

— Он один из них!

— Он хороший, — повторил Серафим с мягким нажимом. — Мы с ним подружились.

— Не надо, Серафим, — попросила Стеша. — Не надо с ним дружить. И не рассказывай ему ничего! Я тебя умоляю!

Прежде чем ответить, Серафим посмотрел на нее долгим, полным сомнений взглядом. А когда заговорил, в голосе его была грусть:

— Он боится за вас с тетей Марфой. Говорит, что может случиться что-то страшное. Что его хозяин очень плохой человек.

— А раньше он этого не знал? — спросила Стеша зло.

— Он еще совсем мальчик, Стэфа. — Серафим с укором покачал головой. — Нужно время, чтобы научиться отличать добро от зла. Я умею с рождения, а Феликс учится прямо сейчас. И я знаю, что он хороший. Ему не нравится то, что происходит. Он слушает и запоминает, а потом рассказывает мне. Фон Лангер готовит экспедицию на болото. У него есть карта, и он надеется, что у него получится найти Марь.

— Зачем? — спросила Стеша. — Зачем ему нужен этот призрачный остров?

— Он болен. Разве ты не поняла? — Серафим посмотрел на нее с искренним изумлением. — Он смертельно болен. Феликс говорит, что это какое-то наследованное заболевание.

— Наследственное, — поправила Стеша машинально и тут же спросила: — И он хочет избавиться от своей болезни на острове, которого не существует?

— Остров существует. — Серафим забрал у нее свой посох, уперся подбородком в черный набалдашник. — Он существует, просто людям не дано понять, зачем он нужен.

— Когда фон Лангер собирается в экспедицию? — спросила Стеша.

— Феликс не знает. — Серафим пожал плечами. — Он просто видел карту на его рабочем столе. И там была нарисована красная линия.

— Он запомнил маршрут? Феликс видел конечную точку?

Стеша уже была готова бежать на болото, несмотря на запрет бабы Марфы, сгустившиеся сумерки и едва уловимый запах гари. Начало лета выдалось небывало жаркое. Пожары на торфяниках еще не пылали в полную силу, но ветер уже приносил на своих крыльях горьковатый дым.

— Он хочет выйти к болотному домику. — Серафим вздохнул. — Думает, что один из плавучих островов — это и есть Марь.

— К домику… — Сердце дрогнуло и ухнуло куда-то вниз. — Серафим, мне нужно на болото!

— Тебе не нужно на болото! — Послышался за их спинами голос бабы Марфы. — Ночью на болоте опасно, Стэфа!

— Я не боюсь! — Стеша вскочила на ноги, посмотрела в глаза бабе Марфе.

— А зря! Даже я боюсь болота, Стэфа! — Баба Марфа покачала головой. — А я знаю о нем поболее твоего. — Она втянула ноздрями воздух. На лице ее появилось какое-то полное отчаяния выражение. — Торфяники снова горят. А это значит, что он уже проснулся и входит в силу. И ночь — это его время! Он ночью на болоте хозяин!

— Кто? — спросила Стеша шепотом. — Про кого вы говорите, бабушка?

— Про того, на чье покровительство рассчитывала моя безумная сестра.

— Она говорит про Тринадцатого, — вмешался в их разговор Серафим. — Он тоже ребенок Мари, только нелюбимый.

— Настолько нелюбимый, что она не позволяет ему умереть, — сказала баба Марфа. — Он может лишь ненадолго уснуть.

— И как он выглядит, этот Тринадцатый? — спросила Стеша. — Кто… Что он такое?

— Иногда в небе над болотом появляются крылья, — снова заговорил Серафим. — Крылья из дыма и искр. Это его крылья, Стэфа. Он редко показывается людям, но если коснется живого существа хоть одним своим перышком — быть беде. Он не любит никого, кроме птиц. Говорят, птицы разносят его огонь на своих крыльях.

— Несколько раз загорались дома в Марьино. — Баба Марфа кивнула. — Горящие птицы падали на крыши, залетали в окна. На моей памяти такое было лишь однажды, летом семнадцатого года. Тот дом выгорел почти дотла.

— Какой дом? — спросила Стеша, хотя уже знала, какой. Помнила обожженные, черные от времени и копоти стены графской усадьбы.

— Моя мать заживо сгорела из-за такой вот огненной птицы, влетевшей в окно ее спальни. Пожар не могли потушить до утра. — Голос бабы Марфы звучал ровно и отстраненно, как будто она рассказывала страшную сказку, а не историю своего рода. — А вечером того же дня из своего охотничьего ружья застрелился отец. Не смог пережить ее смерть.

Серафим тоже встал, успокаивающе положил руку на плечо бабе Марфе. А она, ничего не замечая перед собой, продолжила:

— Иногда я успокаиваю себя тем, что для них так было лучше, что при новой власти их судьбы могли быть еще печальнее. Но я так и не смогла понять, за что он поступил с ними так жестоко.

— Это из-за Анны, — сказал Серафим убежденно. — Он хотел ее для себя, сделал все, что она просила, а она сбежала. И он разозлился, тетя Марфа.

— А сейчас? — спросила Стеша. — Сейчас он тоже злится?

— Я не знаю. — Баба Марфа покачала головой. — А ты должна знать одно: угарники — это порождения его ярости. Нет на болоте никого опаснее и беспощаднее угарников. И по ночам они входят в полную силу. В болотный домик они не сунутся, там слишком много воды. Так что за Степу своего можешь не переживать, но сама рисковать не смей. Я тебе запрещаю!

— А фон Лангер? Он знает про Тринадцатого? — От мысли, что Степе ничего не угрожает, сердце снова начало биться.

— Он рассуждает как ученый, — сказала баба Марфа. — Жара высушивает болото, делает его более проходимым и менее опасным. Только это не жара, это Тринадцатый! Таков его способ борьбы с собственной матерью. Это он пытается высушить, выжечь болото до дна и дотла. Такое уже бывало. — Она посмотрела на Серафима. Тот кивнул в ответ. — Поэтому пусть они идут, Стефания! Пусть идут на свою погибель! Не нужно им мешать, девочка!

Над болотом, над острыми вершинами старых елей зажигалось зарево. Оно было похоже на огромные огненные крылья. Оно было бы прекрасным и удивительным, если бы не было таким пугающим.

— Ты пойдешь на болото на рассвете, Стэфа! — сказала баба Марфа, глядя на небо. — Пора найти Степану более безопасное место.

<emphasis>Глава 37</emphasis>

На рассвете в их дом ворвались немцы. Выволокли всех троих во двор, поставили на колени. Напуганная, выдернутая из сна Катюша плакала, Стеша пыталась вырваться, а баба Марфа молчала.

О том, что фон Лангер тоже здесь, они поняли по начищенным до блеска сапогам, остановившимся в метре от них.

— У меня к вам предложение, милые дамы. — Послышался над их головами голос фон Лангера. — Я подарю жизнь двум из вас, если третья согласится провести меня к дому на болоте. И, возможно, подарю жизнь третьей, если она покажет мне еще и остров.

— Герхард, ты глупец! — проскрежетала баба Марфа. — На остров нельзя попасть по собственному желанию. Марь сама решает, кому явить себя!

— Думаю, Марь не преминет явиться одной из своих ненаглядных девочек. — Фон Лангер присел перед ними на корточки, поочередно заглянул в глаза каждой из них, даже плачущей Катюше, а потом дернул Стешу за подбородок. — Ты! — сказал с усмешкой. — Ты пойдешь со мной, юная фройляйн.

— Нет! — Баба Марфа попыталась встать с колен, но стоящий сзади солдат ударил ее прикладом между лопаток, сшибая на землю. — Я покажу тебе остров, Герхард, — прохрипела она. — Стефания не знает…

— Уверен, Стефания знает, — сказал фон Лангер все с той же усмешкой. — И у нее, в отличие от вас, моя дорогая тетушка, есть прекрасный стимул. Вы устали жить. Я же вижу! Вы настолько устали, что не побоитесь умереть на этом своем чертовом болоте, чтобы лишить меня не только проводника, но и ключа от острова. Девочка, — он погладил по голове испуганно съежившуюся Катюшу, — еще слишком мала. А вот фройляйн Стефания идеально подходит для нашей цели. Вы ведь не откажете мне? — Фон Лангер вперил свой рыбий взгляд в Стешу. — Вы ведь понимаете, что от вашего поведения зависит, останутся ли в живых ваша бабушка и ваша маленькая сестричка?

— Понимаю.

Фон Лангер удовлетворенно кивнул. Кто-то дернул Стешу за ворот, поднимая с колен. В спину уперлось что-то твердое и холодное. Краем глаза Стеша заметила Феликса. Мальчишка был бледен и, кажется, смертельно напуган. Возможно, он был хорошим, но совершенно точно бесполезным. Она обернулась, успокаивающе улыбнулась Катюше, кивнула бабе Марфе, одними губами сказала: «Все будет хорошо». Фон Лангер не дал им возможности попрощаться, лишил даже такой малости. Стеша была уверена, что с болота она уже никогда не вернется. Единственное, что ее поддерживало, это надежда. Серафим говорил, что Марь никогда не бросает в беде своих дочерей. Баба Марфа и Катюша были ее дочерями и нуждались в ее покровительстве. О себе Стеша не думала. Она думала о том, получится ли у Степана выбраться из топи, когда он поймет, что в домик на болоте больше никто не придет.

А она не придет! Ни за что не приведет к нему этих зверей в человеческом обличье. Звери… Если у нее получится дотянуться до Звереныша, если получится мысленно его уговорить, он придет к Степану вместо нее, исполнит ее последнюю просьбу.

Это были очень быстрые и очень яркие мысли. Они промелькнули в голове у Стеши за доли секунды. Промелькнули и оставили после себя твердую и непоколебимую решимость поступить по совести и по сердцу.

Болото встретило отряд недовольным ворчанием. Его моховая шкура раздраженно подрагивала, а спрятанное где-то глубоко под водой сердце билось с пугающими перебоями. Воздух, несмотря на ранний час, был раскален, словно в пустыне. Немецкие солдаты потели, краснели, нервно дергали вороты гимнастерок, то и дело прикладываясь к флягам с водой. Стешина фляга, подарок Степы, осталась в болотном домике, и она просто зачерпывала воду из болотных лужиц, вызывая на лицах солдат брезгливое отвращение. Фон Лангер, кажется, был единственный, кто не чувствовал жары. Его парусиновая куртка была застегнута на все пуговицы, а носки сапог оставались такими же чистыми и блестящими, как прежде. На его худом лице было выражение нетерпения и крайней решимости.

Стеша тоже была полна решимости. А еще она на ходу придумывала план. План этот был прост и незамысловат. Его подсказал ей сам фон Лангер. Стеша чувствовала болото, знала все его ловушки, видела скрытую под темной водой старую гать. Если у нее получится завести их в топь, то остальное болото сделает за нее. Нужно лишь найти ловушку побольше, чтобы сразу и наверняка, чтобы попали в нее сразу все эти нелюди. Но вот беда: нелюдей было много, нелюди были осторожны и двигались не скопом, а гуськом. И вторая беда: у фон Лангера была карта и твердое намерение дойти до болотного домика.

Стеша пыталась петлять, объясняя отклонение от маршрута изменившимся за годы ландшафтом, рассказывая сказки про сгнившие доски старой гати и новые тропы. Она врала и петляла. Она первая шла вперед, показывая правильность и безопасность выбранного пути. Она чувствовала на затылке пристальный взгляд фон Лангера, а между лопатками — холод автоматного дула. Она врала и петляла, понимая: рано или поздно фон Лангер поймет, что она врет и петляет. Возможно, выигранного времени хватит, чтобы Звереныш услышал ее безмолвный зов, чтобы Степа успел покинуть болотный домик. Возможно, там, на краю безбрежного болотного моря, посреди плавучих островов, она, наконец, придумает, как наказать и отомстить…

Фон Лангер направил на нее дуло своего пистолета в тот самый момент, когда Стеша услышала далекий волчий вой.

— Хватит, юная фройляйн! — В голосе его звенела ярость. — Хватит водить меня за нос! Если через четверть часа мы не окажемся на месте, твою бабку вздернут, как бешеную собаку. Еще через четверть часа рядом с ней будет болтаться твоя сестра! — Фон Лангер посмотрел на свои наручные часы. — Я человек слова, юная фройляйн. И я выполню свою угрозу. Даже если ты опоздаешь хотя бы на секунду, по возвращении назад я прикажу убить их обеих. И чтобы в твоей прелестной головке не возникало никаких глупых и самоубийственных идей, предупреждаю, если к вечеру отряд не выйдет из болота, смерть их будет куда более медленной и куда более мучительной. — Он сунул свои часы Стеше под нос и рявкнул: — Время пошло! Вперед!

И Стеша побежала. Она больше не врала и не петляла. Она бежала, пытаясь разглядеть дорогу за пеленой отчаянных слез. Это чудовище не оставило ей выбора! Нет, оно поставило ее перед страшным и мучительным выбором! Ей предстояло выбрать, кто останется в живых: бабушка и Катюша или Степа. И она уже сделала выбор… Почти сделала. Сквозь уханье крови в ушах до нее доносился далекий волчий вой. Впрочем, такой ли далекий?!

— Все! Вот этот дом! — Стеша остановилась, прижала ладони к груди, пытаясь унять бешеное биение сердца и выровнять дыхание.

Болотный домик, который обычно прятался в тумане, сейчас был едва различим из-за стелющегося над водой дыма.

— Шестнадцать минут, юная фройляйн! — Фон Лангер сунул ей под нос свое запястье. Стеша не видела циферблат! Цифры на нем извивались, словно все разом превратились в маленьких черных змей. — Ты опоздала.

— Нет! — Она закричала, вцепилась в куртку фон Лангера. — Нет! Пожалуйста!

В спину ей тут же уперся ствол автомата. Кто-то дернул ее за плечо, оттаскивая от фон Лангера.

— Хорошо, — сказал тот с торжественной улыбкой. — Я пойду тебе навстречу, позволю проститься с бабкой. Даю слово!

Он давал ей слово! Этот зверь только что подписал смертный приговор ее бабушке и смел улыбаться прямо Стеше в лицо!

Стеша думала, что превращаться в лед может только туман. Но с дымом тоже творилось что-то неладное. Он словно бы сделался плотнее и тяжелее. И, кажется, горячее…

Она совсем забыла. Она забыла, к чему приводят ее страх и ее ярость. Она забыла, а теперь вот вспомнила. Если бы не бабушка и Катюша, она бы начала с фон Лангера. Но бабушка и Катюша остались в заложниках на Змеиной заводи. И пока есть хоть крошечная надежда на их спасение, Стеша не имеет права на ошибку.

Туман вздохнул словно бы облегченно и уполз прочь от ее ног. Соскользнул с моховой кочки в черную болотную воду, туда, где по водной глади плавали острова. Самые обыкновенные, ничуть не призрачные, но все равно невероятно прекрасные.

Стешу снова ткнули в спину, и она сделала первый шаг к болотному домику. До домика было ровно шестьдесят шагов. И каждый из них причинял ей невыносимую боль.

— Там кто-то есть? — спросил фон Лангер, когда они остановились перед закрытой дверью.

— Нет. — Даже говорить ей сейчас было больно. Даже просто дышать.

Повинуясь молчаливому приказу, один из автоматчиков врезал в дверь ногой, и та распахнулась. Стеша застыла, собирая, концентрируя внутри все доступные ей сейчас силы: и человеческие, и нечеловеческие.

— Дамы вперед! — Фон Лангер грубо толкнул ее в плечо, и она переступила порог.

Внутри было пусто. Нет, не так. Внутри была надежда!!! На столе лежало то, что позволило Стеше снова стать сильной и снова надеяться на чудо! В полумраке маленькая, вырезанная из дерева сова была похожа на живую. Еще ночью Стеша забрала эту сову у спящей Катюши и поставила на подоконник. Там, на подоконнике, сова и должна была дожидаться пробуждения своей хозяйки. А теперь она была здесь, на старых и занозистых досках самодельного стола. И означать это могло только одно: кто-то забрал сову из дома у Змеиной заводи, чтобы принести в болотный домик, чтобы дать знать ей, Стеше, что с Катюшей все хорошо, что она в безопасности. Этим «кем-то» мог быть только один человек. Этим «кем-то» был Серафим! Каким-то непостижимым образом он узнал о случившемся, спас бабу Марфу и Катюшу, успел предупредить Степу. Он ведь спас и предупредил?! А иначе зачем здесь сова? Она вестник добрых новостей. Серафим однажды именно так ее и назвал. Стеша закрыла глаза. По щекам ее катились слезы. Это были слезы радости и облегчения. Теперь она сделает то, что должна, и не потеряет никого из тех, кого любит всем сердцем.

— Здесь кто-то был совсем недавно. — Фон Лангер указал пистолетным дулом на лежак. — Кто-то скрывался в этом доме. Кто это был, фройляйн Стефания?

— Партизаны. — Она развернулась, посмотрела ему в лицо. — Я думаю, это были те, кто пустил под откос поезд.

— И как они смогли найти дорогу сюда? — Фон Лангер сощурился.

— Важнее другое. — Стеша покачала головой.

— Что же?

— Как они сумели отсюда выбраться?

— Ты уже потеряла бабушку, — сказал фон Лангер скучным голосом. — Но, надеюсь, тебе дорога твоя младшая сестра? Я прав?

Стеша молча кивнула.

— В таком случае ты понимаешь, что мне от тебя нужно. Я чувствую, остров где-то совсем рядом! — Он повертел лысой головой, принюхался совершенно по-звериному.

Стеша тоже чувствовала! Она чувствовала приближение стаи, слышала тихий детский шепоток…

— Я покажу вам остров, — сказала она. — Здесь есть лодка.

Не дожидаясь ответа, она вышла из избушки. Фон Лангер вышел следом, приказал что-то одному из солдат. Тот бросился исполнять приказ. Остальные опасливо и тревожно оглядывались по сторонам. Они тоже чувствовали неладное, просто еще до конца не понимали…

Лодку нашли на берегу, там, где она стояла на приколе годами, если не веками. Она была почерневшая от времени, но целая. На дне ее лежали весла.

— Что дальше? — Фон Лангер смотрел на Стешу жадным и нетерпеливым взглядом. Во взгляде этом не осталось ни капли здравого смысла. Во взгляде этом клубился болотный туман.

— Мы поплывем на остров, — сказала Стеша.

— Мои люди?

— Лодка всего одна. Ваши люди останутся здесь.

— Ты понимаешь, что с ними станет, если мы не вернемся? — Голос фон Лангера сделался вкрадчивым. — Ты все понимаешь, Стефания?

— Да, я все понимаю и осознаю. — Она кивнула. — Вы убьете всех, кто мне дорог, если я не покажу вам остров.

— И если мы не вернемся до заката.

— И если мы не вернемся до заката, — эхом повторила она.

<emphasis>Глава 38</emphasis>

Грести пришлось Стеше, Фон Лангер сидел напротив, направив ей в живот ствол своего пистолета. Стеша гребла. Старая лодка скользила по водной глади, и с каждым гребком болото все больше и больше походило на море. Бескрайнее, укутанное дымом море. В дыму этом Стеша едва различала лицо своего врага. И почти не различала ничего остального.

— Куда мы плывем? — спросил фон Лангер.

— На остров, — сказала она. — Вы же хотели увидеть Марь.

Звуки в дымном тумане тоже сделались глуше и слабее, а ноздри щекотал запах гари. Где-то за их спинами послышались полные отчаяния крики и автоматные выстрелы.

— Что это? — Темная тень, в которую превратился фон Лангер, подалась вперед. Теперь Стеша отчетливо видела черное пистолетное дуло.

— Я не знаю. — Она пожала плечами. — Наверное, болото оказалось опаснее, чем вы предполагали.

На самом деле она знала, чувствовала псов Мари, явившихся на ее зов, чувствовала их голод и их ярость. А еще она слышала звонкий детский смех и жадное потрескивание огня.

Дым от пожара поднялся вверх и закрыл солнце, превращая день в ночь. А ночь — это время марёвок. А ночь — это время угарников. Баба Марфа ошибалась, когда говорила, что угарники не могут добраться до болотного домика. Могут! Просто их туда никогда не звали. А Стеша позвала. Она позвала их всех! Она ничего у них не просила и ничего не обещала. Она просто позвала их на пир.

— Я убью тебя! — В голосе фон Лангера не было страха. В нем звенело острое, как клинок, возбуждение.

— Пожалуйста. — Стеша снова пожала плечами. — Но как вы без меня попадете на остров?

Темнота, опустившаяся на болото, только на первый взгляд казалась кромешной. На самом деле даже в кромешной тьме оставалось место свету. Над водой вспыхивали болотные огоньки, освещали путь, манили вперед. А позади, над болотным домиком раскрывала свои крылья огромная огненная птица.

— Все это правда! — Фон Лангер больше не смотрел на Стешу. Он не мог отвести взгляда от зарева. — Тетка Ханна не обманывала! Еще одно доказательство того, что Марь существует.

— Марь существует. — Стеша кивнула.

Сейчас, в момент максимального ужаса, у нее получалось оставаться рассудительной и отстраненной. Она не просто просила помощи, она обещала плату. Она все уже решила и почти не боялась того, что неминуемо должно было случиться.

Нос лодки с тихим хрустом ткнулся в бок бескрайнего, покрытого мхом острова.

— Вот и все, — сказала Стеша, выбираясь из лодки на остров. — Вот и все. Мы приплыли.

— Это он?! — В голосе фон Лангера звучало детское восхищение. — Это мой остров?!

— Это он. Идемте.

Стеша подождала, пока фон Лангер ступит на землю, оттолкнула от берега лодку. В своем почти гипнотическом возбуждении он не обратил на это внимания. Он стоял, оглядываясь по сторонам, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в мертвенном свете болотных огоньков.

— Почему здесь так холодно? — Слова вырывались из его рта облачками пара.

— Почему холодно? — Стеша склонила голову на бок. — Наверное, потому, что под нами лёд.

Ее сил хватило на это маленькое чудо, на тонкую корку льда в несколько пальцев толщиной. Но ее силы не хватило, чтобы удерживать воду в таком состоянии долго.

А ей и не нужно!

— Лёд?! — Фон Лангер переступил с ноги на ногу, и замерзший мох звонко хрустнул под подошвами его сапог. — Зачем на острове лёд?

— Вы правы. — Стеша отступила на шаг. — Лед здесь совершенно ни к чему. И… это не остров.

Ее силы закончились в тот самый момент, когда фон Лангер осознал, что его ждет. Что их обоих ждет. Лед не просто истаял, он испарился в мгновение ока, и тонкая прослойка из сфагнума враз утратила свою опору. Нити мха расползались под их ногами. Ткань бытия рвалась.

Первым под воду ушел фон Лангер. У Стеши еще оставалось пару секунд, чтобы окинуть восторженным взглядом свое самое последнее и самое красивое творение. Мох принесло скрытыми подводными течениями, закрутило по спирали, собрало в остров, подсветило болотными огоньками, превращая в нечто почти настоящее, но эфемерно-хрупкое. Это была Марь. Та Марь, которую Стеша не нашла, а создала своими собственными руками. И эта Марь ждала платы…

Вода была холодной и родниково-прозрачной. Она подсвечивалась нырнувшими вслед за Стешей болотными огоньками. С огоньками умирать было не так страшно и не так одиноко. Ей нужно лишь опуститься на самое дно, где, свернувшись кольцами, ее ждет то ли рыба, то ли змея, то ли Марь…

<emphasis>Глава 39</emphasis>

Рассказывая Стэфу про Аграфену, Apec убивал сразу двух зайцев: он нашел и шаолиньскую бабку, в которую так ловко рядилась неудавшаяся актриса Аграфена, и проводника, которым оказалась все та же Аграфена. Как минимум за одного из этих зайцев он рассчитывал получить причитающиеся по договору деньги. Про деньги Apec напоминать не стал, уповал на щедрость, порядочность и крепкую память своего босса. Но ответа ждал с почти детским интересом.

— Она с тобой? — спросил Стэф, выслушав доклад.

Apec бросил взгляд на прогуливающуюся по бережку Аграфену.

— Со мной.

— Тащи ее к дому у заводи.

— Зачем?

— Будем держать военный совет.

— Военный совет с этой… Аграфеной?

— Ну, другой Аграфены у нас пока нет. Давай, я тоже уже возвращаюсь домой! Apec вздохнул, сунул телефон в задний карман джинсов, помахал Аграфене.

— Ну что? — спросила она, разглядывая его с наглым вызовом. — Я в деле?

— Как ни странно, да. Стэф приглашает тебя в гости. Прямо сейчас.

— Как ни странно! — Аграфена возмущенно фыркнула и направилась к своему мотоциклу. Уже утвердившись в седле, она спросила: — Тебя подвезти до гостей? Или пешочком пойдешь?

Apec снова вздохнул. Жара никак не располагала к пешим прогулкам, поэтому пришлось наступить на горло собственной гордости и усесться позади Аграфены.

— А вот лапать меня не надо! — сказала она, когда ладони Ареса нащупали под тонкой майкой сначала ее талию, а потом и живот.

— Да кому нужны твои мощи! — проворчал он. — Держаться мне за что прикажешь, Аполлинария?!

Она ничего не ответила, нажала на газ. Мотоцикл с ревом рванул с места, едва не сбросив Ареса на землю.

К дому у Змеиной заводи они подъехали одновременно со Стэфом. Аграфена не преминула выпендриться: заложила крутой вираж перед самым носом Крузака. Наверное, снова пыталась вышибить Ареса из седла. Но Apec всю дорогу ожидал подвоха, поэтому держался крепко. Ничего не вышло у коварной Аграфены, а вот синяки на ее тощих боках от таких финтов непременно останутся.

Стэф подошел к ним первый, остановился чуть в сторонке и терпеливо дожидался, пока Аграфена, чертыхаясь и что-то бубня себе под нос, стащит с головы шлем. Apec уже приготовился к порции колкостей и гадостей, которые эта выдра наверняка заготовила, но со Стэфом Аграфена повела себя на удивление сдержанно, если не сказать смирно. Она ему даже улыбнулась почти нормальной улыбкой, а потом сказала совсем уж неожиданное:

— Любопытно встретить вас в нашей глуши, господин…

— Можно просто Стэф! — перебил ее Стэф с улыбкой.

А Аресу вдруг подумалось, что эти двое знают что-то, что не знает он. Стало даже немного обидно. В конце концов, это именно он искал для Стэфа инфу, проводника и шаолиньскую бабку!

— Тогда меня можно тоже по-простому! — Аграфена кокетливо улыбнулась. — Называйте меня Феней, Стэф!

— Несказанно рад! — Стэф снова улыбнулся.

— Чему? — Apec не сумел-таки сдержать обиды. — Тому, что она Феня?

— Тому, что именно она станет частью нашей команды.

— А почему именно она? — спросил Apec.

— А у нас уже есть команда? — спросила Аграфена.

— А давайте сначала поедим! — сказал Стэф и принялся вытаскивать из Крузака пакеты с провиантом и заклеенные скотчем картонные коробки.

Традицию нарушать не стали: на обед решили нажарить шашлыков. В одном из пакетов, привезенных Стэфом, обнаружился виски неведомой Аресу марки, но наверняка входящий в образовательную программу по введению молодняка в мир дорогого и качественного алкоголя. Даже для Аграфены нашлась бутылка вина, от которого она, кстати, не отказалась. Означать это могло только одно: девица собиралась заночевать в доме у Змеиной заводи. Не сядет же она за руль пьяной, в самом деле! Папенька за такое по голове ее точно не погладит. Ареса подмывало спросить, что скажет Михалыч, когда узнает, что его любимая дочурка собирается провести ночь в компании совершенно незнакомых мужиков. Но вместо этого спросил:

— Стэф, ты уже выработал какой-то план действий? Нам для этого точно нужна Алевтина?

Аграфена зыркнула на него не то чтобы зло, но неодобрительно. А Стэф кивнул.

— Да, я уже выработал план действий, — сказал он. — Мне нужно отыскать кое-кого на болоте.

— На болоте?! — спросила Аграфена.

— Кое-кого?! — спросил Apec.

Они переглянулись и уставились на Стэфа.

— Да. Кое-кого на болоте. — Стэф снова кивнул.

— А можно поподробнее и желательно с самого начала? — попросила Аграфена. — Для тех, кто пока не в теме.

Apec чуть было не сказал, что он тоже не в теме, но вовремя прикусил язык.

— Да, пожалуй, нужно начать сначала, — сказал Стэф, разливая по бокалам вискарь и вино. — Я чувствую особенные вещи.

— О как! — сказала Аграфена восхищенно. Причем в восхищении этом не было никакого подвоха. Аресу снова сделалось обидно.

— И одна из этих вещей связана с тобой.

— Со мной?! — изумленно переспросила Аграфена.

— Ждите! — велел Стэф вместо ответа. — Я сейчас!

Оставив их заинтригованными и растерянными, он ушел в дом, чтобы через пару минут вернуться. В одной руке он держал потерянную Аграфеной клюку, а в другой — армейскую флягу.

— О, нашлась палка! — обрадовалась Аграфена.

— Палка? — Стэф посмотрел на нее с мягким укором. — Ты считаешь, что это простая палка?

— А как еще я должна считать? Простая палка. Ну, разве что охрененно старая и охрененно тяжелая. Я потеряла ее в тот день, когда вот он, — она ткнула пальцем в Ареса, — пытался защитить от хулиганов мою девичью честь!

— Знал бы, что ты за птица, не стал бы защищать, — хмыкнул Apec.

— А что я за птица? — спросила Аграфена и посмотрела на него как-то по-особенному, совершенно ненасмешливо. Почти так же, как до этого смотрела на Стэфа.

— Он пока не разбирается в птицах, Феня, — сказал Стэф весело. — Но движется в правильном направлении. Это я тебе точно говорю.

И Аресу снова показалось, что эти двое что-то скрывают от него. Что он лишний на этом междусобойчике.

— Не важно! — Аграфена махнула рукой. Получилось пренебрежительно. — Так что там с моей палкой?

— Откуда она у тебя? — спросил Стэф.

— Откуда? — Она на мгновение растерялась. — Это подарок от старого друга. Можно сказать, очень старого друга. Его уже нет в живых.

— Как звали этого друга?

— Я звала его дед Феликс.

Что-то такое промелькнуло у Ареса в голове, словно легким перышком коснулось. Где-то он уже слышал это имя.

— А фамилия у деда Феликса случайно была не Рыбаков? — спросил он.

— Рыбаков. — Аграфена уставилась на него с изумлением.

— Меня просветите? — спросил Стэф.

— Во время войны его звали Феликс Фишер, — заговорил Apec. — Он был помощником Герхарда фон Лангера и едва ли не единственным, кто остался в живых после той экспедиции на болото. Обратно в Германию он не вернулся: отсидел срок и остался жить в Марьино. Фамилию сменил с Фишера на Рыбакова.

— Дед Феликс был хороший! — сказала Аграфена с вызовом. — Немец он там или кто, но он был хорошим человеком!

Apec не стал спорить. Было видно, что его слова ее очень задели. В разговор вмешался Стэф:

— Этот посох подарил тебе дед Феликс?

— Да. — Аграфена кивнула. — Сказал, что когда-нибудь он мне понадобится. Ну вот он мне и понадобился во время спектакля. — В голосе ее слышалось сомнение, словно она сомневалась в своих словах.

— А где он сам взял этот посох? — спросил Стэф. — Он тебе рассказывал?

— Было что-то такое… — Аграфена нахмурилась, припоминая давний и наверняка малозначительный разговор с дедом Феликсом. — Эту палку… этот посох ему подарил старый друг. — Она вдруг замолчала, зрачки ее расширились, и глаза из ярко-синих сделались почти черными. — Этот посох подарил ему мой двоюродный прадед! Мама дорогая… Как я могла такое забыть? Как я могла его потерять?!

— Как звали твоего прадеда, Феня? — спросил Стэф, а Аресу показалось, что он уже знает ответ.

— Серафим. Моего прадеда звали Серафим. По ходу, в моей семье всегда любили странные имена. Он тоже был странный. Бабка моя говорила: блаженный, но очень добрый и очень светлый.

— Что с ним стало?

— Он пропал. — Аграфена поежилась, как от холодного ветра. — Пропал без вести во время Великой Отечественной. Так рассказывал дед Феликс. Давно рассказывал. Я была еще совсем малой и глупой… — Она потрясенно замолчала, а потом встрепенулась и спросила: — Так что необычного в этой… в этом посохе?

— Я покажу!

Стэф повертел посох в руке, с разных сторон посмотрел на железный набалдашник, а потом вытащил из кармана джинсов перочинный ножик. Несколько секунд он возился с посохом, а потом прямо на глазах у Ареса случилось чудо: железное яйцо развалилось надвое, а внутри оказался уже совсем другой, куда более изящный, куда более необычный набалдашник в виде то ли пёсьей, то ли волчьей головы. Вырезан он был из дерева неизвестной породы, цвет имел почти черный, но с каким-то перламутровым отливом. Однако удивительным был не материал, удивительным было другое: вместо шерсти волчью голову покрывала чешуя.

— Чтоб меня! — сказала Аграфена неожиданно громко. — Это же пёс Мари!

— Что? — спросил Apec.

— Это пёс Мари! Дед Феликс рассказывал мне всякие сказки про болото и Марь. Он мне, а ему, наверное, Серафим. Можно мне?

Она вопросительно глянула на Стэфа. Тот протянул ей посох.

— Зачем было прятать такую красоту? — Она провела пальцем по лобастой пёсьей голове, поскребла ногтем чешуйчатый загривок. — Это же самое настоящее чудо!

— И оно твое, — сказал Стэф. — Я думаю, его спрятали специально для тебя.

— Ага, а я его чуть не потеряла. — Аграфена выглядела потрясенной и растерянной.

— Ты не потеряла. — Стэф улыбнулся. — Особенные вещи невозможно потерять надолго.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Просто знаю. — Он пожал плечами, взял в руки флягу.

— И она тоже? — не выдержал Apec. — Что может быть необычного в обычной фляге?

— В самой фляге ничего. А вот в ее содержимом…

Взгляд Стэфа на мгновение затуманился. Apec и Аграфена вытянули шеи в ожидании удивительной сказки. Как малые дети, честное слово!

— И что там за содержимое? — спросил Apec, пытаясь вспомнить, заглядывал ли сам внутрь фляги. Должен был заглянуть непременно, хотя бы для того, чтобы прополоскать ее перед аукционом. Вот только он не заглядывал! Даже крышку не откручивал! Как такое вообще могло случиться?

— Там была записка, — сказал Стэф и положил перед ними пожелтевший от времени, но прекрасно сохранившийся тетрадный листок.

На листке аккуратным каллиграфическим почерком было выведено: «Степа, я скоро вернусь! Стеша».

— Ничего себе! — выдохнул Apec. — Это ж как послание в бутылке! Ты делал экспертизу? Это не фейк?

— Это не фейк, — сказал Стэф задумчиво. — Записке как минимум восемьдесят лет.

— Как романтично! — сказала Аграфена. И по лицу ее, враз посветлевшему и просветленному, вдруг стало понятно, что она и в самом деле считает происходящее романтичным.

— Романтично, — согласился Apec. — Но что здесь необычного? Кто вообще этот Степан? — Он вперил вопросительный взгляд в Стэфа. — Ты знаешь?

— Я знаю. — Стэф кивнул. — Степан, это Степан Ильич Тучников, мой родной дед.

— Степан Тучников?… — Apec аккуратно сложил записку. В голове, словно шестеренки, крутились и цеплялись одна за другую мысли. Крутились и цеплялись, пока, наконец, не сложились в единый механизм. — Стэф, а ты у нас?… — Он вопросительно приподнял бровь.

— А он не Стэф, — сказала Аграфена весело. — Стефан — это ж ведь производное от Степана, я права?

— Я пару лет жил за границей. — Стэф пожал плечами. — Имя пришлось слегка модернизировать ради сохранения инкогнито.

— Пару лет, говоришь? — Механизм из шестеренок засиял и закрутился. От сияния этого у Ареса закружилась голова. — А как эти пару лет обходился без тебя славный город Хивус?

— Прекрасно обходился. — Стэф усмехнулся. — Когда закончим тут, приглашаю вас к себе в гости. Хивус и в самом деле славный город!

— Охренеть… — простонал Apec.

— А я вот сразу его узнала! — заявила Аграфена. — Несмотря на уродскую бороду! У меня фотографическая память на лица!

— Ничего она не уродская, — усмехнулся Стэф. — Нормальная борода!

— Так что мы будем искать? — спросил Apec. Он еще не до конца пришел в себя, но мысль, что он оказался в команде самого Тучникова, грела душу до такой степени, что он был готов отказаться даже от своей доли в этой экспедиции.

— Мы будем искать Стешу, — сказал Стэф, забирая у него записку.

Продолжение следует…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.