По чьей инициативе начались переговоры. Представитель крайнего течения, большевик Шляпников, определенно утверждает, что Исп. Ком. стал обсуждать вопрос о конструкции власти по «официальному предложению» со стороны Комитета Гос. Думы. Противоположную версию устанавливает другой представитель «революционной демократии», Суханов, не принадлежавший к группе лиц, входящих в ленинскую фалангу; понимая, что «проблема власти» – основная в революции, именно он настаивал на обсуждении ее в Исп. Ком., и по его инициативе возникла мысль о необходимости вступить в переговоры с представителями «цензовой общественности». Версия Суханова, как увидим, более достоверна6, хотя Стеклов, официальный докладчик Исп. Ком. на Совещании Советов 30 марта, дававший через месяц отчет перед собранием и рассказавший историю «переговоров», развивал то же положение, что и Шляпников: думский-де Комитет начал переговоры «по собственной инициативе» и вел их с советскими представителями, как с «равноправной политической стороной».

Так или иначе вопрос об организации власти подвергся обсуждению в Исп. Комитете днем 1 марта – вернее урывками происходил довольно случайный и бессистемный обмен мнений по этому поводу, так как текущие вопросы («куча вермишели», по выражению Суханова) постоянно отвлекали внимание. Беседы происходили, как утверждает Шляпников, в связи с сообщением Чхеидзе, что Врем. Комитет, взяв на себя почин организации власти, не может составить правительство без вхождения в него «представителей левых партий». Намечались три течения: одно из них (согласно традиционной догме) отвергало участие социалистов во власти в период так называемой «буржуазной» революции; другое (крайнее) требовало взять управление в свои руки; третье настаивало на соглашении с «цензовыми элементами», т.е. споры шли по схеме: власть буржуазная, коалиционная или демократическая (социалистическая). В 6-м часу Исп. Ком. вплотную подошел к разрешению проблемы власти и даже подверг вопрос баллотировке, причем 13 голосами против 7 или 8 постановил не входить в цензовое правительство.

Впоследствии была выдвинута стройная теоретическая схема аргументаций, объяснявшая, почему демократия, которой якобы фактически принадлежала власть в первые дни революции в Петербурге, отказалась от выполнения павшей на нее миссии. Такую попытку сделал Суханов в «Записках о революции». Другой представитель «советской демократии», Чернов, непосредственно не участвовавший еще в то время в революционных событиях, касаясь в своей исторической работе «Рождение революционной России» решения передать власть «цензовой» демократии, не без основания замечает, что в данном случае победила «не теория, не доктрина», а «непосредственное ощущение обузы власти» и желание свалить эту обузу под соусом теоретического обоснования на «плечи цензовиков». Пять причин, побуждавших к такому действию и свидетельствовавших об отсутствии «политической зрелости» и о «тактическом банкротстве» руководящего ядра, исчисляет Чернов: 1. Не хватало программного единодушия. 2. Цензовая демократия была налицо «во всеоружии всех своих духовных и политических ресурсов», революционная же демократия была представлена на месте действия случайными элементами, «силами далеко не первого, часто даже и не второго, а третьего, четвертого и пятого калибра». Самые квалифицированные силы революционной демократии находились в далекой ссылке или в еще более далеком изгнании. 3. У цензовиков были «всероссийские имена», руководители же революционной демократии за немногими исключениями являлись «для широкого общественного мнения загадочными незнакомцами», о которых враги могли «распространять какие угодно легенды». 4. Крупнейшие деятели рев. демократии были «абсолютно незнакомы с техникою государственного управления и аппаратом его», и «прыжок из заброшенного сибирского улуса или колонии изгнанников в Женеве на скамьи правительства был для них сходен – с переселением на другую планету». 5. «Буржуазные партии» имели за собой свыше десяти лет открытого существования и устойчивой, гласной организации – трудовые, социалистические и революционные партии держались почти всегда лишь на голом скелете кадров «профессиональных революционеров».

Пространную аргументацию несколько кичливых представителей эмигрантских «штабов»7 – подобную же аргументацию развивает и Троцкий в «Истории русской революции» – можно было бы кратко подытожить словами Милюкова на упомянутом митинге 2 марта в Екатерининском зале Таврического дворца, когда бывший лидер думской оппозиции с большим преувеличением говорил о единственно организованной «цензовой общественности». Во всех этих соображениях имеется, конечно, доля истины, но все они аннулировались в тот момент аргументом, который представляло собой настроение масс и сочувствие последних революционным партиям. «Престиж Думы» был огромен, несравним с вожаками левых, известных лишь в узком круге, – усиленно подчеркивает и Маклаков, а между тем для успокоения революционной стихии имело огромное значение вхождение именно Керенского в состав Временного правительства, причем играло роль само по себе не имя депутата, а его принадлежность к революционной демократии. Оспаривать этот факт не приходится, так как сама военная власть с мест, где разбушевалась стихия, систематически взывала в первые дни к новой власти и требовала прибытия Керенского. Неоспоримо, что правительство, составленное из наличных членов Исп. Ком., было бы весьма неавторитетно, но почти столь же неоспоримо, что революционная общественность могла бы составить такое правительство из имен более или менее «всероссийских», которое имело бы в те дни, быть может, больше влияния, чем случайно составленное и не соответствовавшее моменту «Временное правительство», которое приняло бразды правления в революционное время8.

Основная причина «передачи» власти цензовым элементам, или, вернее, отказ от каких-либо самостоятельных попыток создать однородное демократическо-социалистическое правительство, лежала не в сознании непосильной для демократии «обузы власти», а в полной еще неуверенности в завтрашнем дне. В этом откровенно признавался впоследствии в Совещании Советов докладчик о «временном правительстве» Стеклов – один из тех, кто непосредственно участвовал в ночных переговорах 1—2 марта: «…когда намечалось… соглашение, было совсем неясно, восторжествует ли революция не только в форме революционно-демократической, но даже в форме умеренно-буржуазной. Вы… которые не были здесь, в Петрограде, и не переживали этой революционной горячки, представить себе не можете, как мы жили: окруженные вокруг Думы отдельными солдатскими взводами, не имеющими даже унтер-офицеров, не успевши еще сформировать никакой политической программы движения… Нам не было известно настроение войск вообще, настроение Царскосельского гарнизона, и имелись сведения, что они идут на нас. Мы получали слухи, что с севера идут пять полков, что ген. Иванов ведет 26 эшелонов, на улицах раздавалась стрельба, и мы могли допускать, что эта слабая группа, окружавшая дворец, будет разбита, и с минуты на минуту ждали, что вот придут, и если не расстреляют, то заберут нас. Мы же, как древние римляне, важно сидели и заседали, но полной уверенности в успехе революции в этот момент совершенно не было».

Слишком легко после того как события произошли, отвергнуть этот психологический момент и утверждать, что «царизм» распался, как карточный домик, что режим, сгнивший на корню, никакого сопротивления не мог оказать, что «военный разгром революции был немыслим». Дело, конечно, было не так. Успех революции, как показал весь исторический опыт, всегда зависит не столько от силы взрыва, сколько от слабости сопротивления. Это почти «социологический» закон. У революции 17 года не было организованной реальной военной силы. Все участники революции согласны с тем, что цитадель революции – Таврический дворец – была в первые дни беззащитна. В ночь на 28 февраля находившиеся в Гос. Думе фактически не располагали ни одним ружьем – признает Керенский (La Verite). Имевшееся артиллерийское орудие было без снарядов, бездейственны были и пулеметы (Мстиславский). Потому так легко возникала паника в стенах Таврического дворца – и не только в первый день, как о том свидетельствуют мемуаристы: достаточно было дойти неверному слуху о сосредоточении в Академии Генеральн. Штаба 300 офицеров, вооруженных пулеметами, с целью нападения на революционную цитадель. Казалось, что небольшая организованная воинская часть без труда ликвидирует восстание или по крайней мере его внешний центр9. И если такой части не нашлось, то это объясняется не одной растерянностью разложившейся власти, а и тем, что уличное неорганизованное движение в критический момент оказалось сцеплено с Государственной Думой – поднять вооруженную руку против народного представительства психологически было уже труднее, учитывая то обстоятельство, что во время войны армия превратилась в сущности в «вооруженный народ», как то неоднократно признавалось в самом правительстве (см., напр., суждения в Совете министров в 15 году). Война парализовала в значительной степени волю к противодействию, и Суханов совершенно прав, утверждая, что Комитет Гос. Думы служил «довольно надежным прикрытием от царистской контрреволюции», отсюда рождалось впечатление, что власть «явно запускала движение», и подтверждалась распространенная легенда о «провокации».

Если в Петербурге 1 марта, когда решался вопрос о власти, переворот закончился уже победоносно, то оставалось еще неизвестным, как на столичные события реагирует страна и фронт. Керенский, не очень следящий за своими словами, в одной из последних книг (La Verite) писал, что к ночи 28-го вся страна с армией присоединилась к революции. Это можно еще с оговоркой сказать о второй столице Империи, где ночью 28-го было уже принято обращение Городской Думы к населению, говорившее, что «ради победы и спасения России Госуд. Дума вступила на путь решительной борьбы со старым и пагубным для нашей родины строем». Но народ, который должен был фактически устранить «от власти тех, кто защищал старый порядок, постыдное дело измены», 1 марта в сущности стал лишь «готовиться к бою», как выражается в своих воспоминаниях непосредственный наблюдатель событий, будущий комиссар градоначальства с.-р. Вознесенский. Полное бездействие власти под начальством ген. Мрозовского определило успех революции и ее бескровность: три солдата и рабочий – такова цифра жертв восстания в Москве… В матери русских городов – Киеве, где узнали о перевороте лишь 3-го и где в этот день газеты все же вышли с обычными «белыми местами», еще первого был арестован по ордеру губ. жанд. управления старый народоволец, отставн. полк. Оберучев, вернувшийся из эмиграции в середине февраля «на родину». Во многих губерниях центра России (Ярославль, Тула и др.) движение началось 3-го. Жители Херсона даже 5 марта могли читать воззвание губернатора Червинского о народных беспорядках в Петербурге, прекращенных Родзянко в «пользу армии, Государя и отечества». На фронт весть о революции, естественно, пришла еще позже – во многих местах 5—6 марта; об отречении Императора на некоторых отдельных участках узнали лишь в середине месяца. Местечковый еврей, задавший в это время одному из мемуаристов (Квашко) вопрос: «а царя действительно больше нет, или это только выдумка», – вероятно, не был одинок. В захолустье сведения о происшедших событиях кое-где проникли лишь к концу месяца. Для иностранных читателей может быть убедительно свидетельство Керенского, что на всем протяжении Империи не нашлось ни одной части, которую фактически можно было двинуть против мятежной столицы, то же, конечно, говорит и Троцкий в своей «Истории революции». Но это малоубедительно для русского современника, знающего, что фронтовая масса и значительная часть провинции о событиях были осведомлены лишь после их завершения.

Чернов делает поправку (то же утверждение найдем мы и в воспоминаниях Гучкова): войсковую часть можно было отыскать на фронте, но посылка ее не достигла бы цели, ибо войска, приходившие в Петербург, переходили на сторону народа. Но это только предположение, весьма вероятное в создавшейся обстановке, но все-таки фактически неверное, вопреки установившейся версии, даже в отношении того немногочисленного отряда, который дошел до Царского Села во главе с ген. Ивановым к вечеру 1 марта10. Большевистские историки желают доказать, что «демократия», из которой они себя выделяют, отступила на вторые позиции не из страха, возможности разгрома, революции, а в силу паники перед стихийной революционностью масс: в первые дни – вспоминает большевизанствующий с.-р. Мстиславский – «до гадливости» чувствовалось, как «верховники» из Исп. Ком. боялись толпы11. Бесспорно, страх перед неорганизованной стихией должен был охватывать людей, хоть сколько-нибудь ответственных за свои действия и не принадлежавших к лагерю безоговорочных «пораженцев», ибо неорганизованная стихия, безголовая революция, легко могла перейти в анархию, которая не только увеличила бы силу сопротивления режима, но и неизбежно порождала бы контрреволюционное движение страны во имя сохранения государственности и во избежание разгрома на внешнем фронте.

Керенский, быть может, несколько преувеличивая свои личные ощущения первых дней революции, объективно прав, указывая, что никто не ожидал произошедшего хаоса, и у всех была только одна мысль, как спасти страну от быстро наступающей анархии. Элементарный здравый смысл заставлял демократию приветствовать решение Временного Комитета взять на себя ответственную роль в происходивших событиях и придать стихийному движению характер «революции», ибо история устанавливала и другой «социологический закон», в свое время в таких словах формулированный не кем иным, как Лениным: «Для наступления революции недостаточно, чтобы “низы не хотели”, требуется, чтобы и “верхи не могли” жить по-старому», т.е. «революционное опьянение», как выразился Витте в воспоминаниях, должно охватить и командующий класс. Витте довольно цинично называл это «умственной чесоткой» и либеральным «ожирением» интеллигентной части общества, доказывая, что «революционное опьянение» вызывает отнюдь не «голод, холод, нищета», которыми сопровождается жизнь 100-миллионного непривилегированного русского народа. В одном старый бюрократ был прав: «главным диктатором» революции не является «голодный желудок» – этот традиционный предрассудок, как нежизненный постулат, пора давно отбросить. Голод порождает лишь бунт, которому действительно обычно уготован один конец: «самоистребление». Алданов справедливо заметил, что о «продовольственных затруднениях» в Петербурге, в качестве «причин революции», историку после 1920 года писать «будет неловко». Мотив этот выдвигался экономистами в начале революции (напр., доклад Громана в Исп. Ком. 16 марта); в позднейшей литературе, пожалуй, один только Чернов все еще поддерживает версию, что на улицу рабочих вывел «Царь-Голод», – впрочем, весьма относительный: сообщение градоначальника командующему войсками 23 февраля считало причиной беспорядков еще только слух, что будут отпускать 1 ф. хлеба взрослому и полфунта на малолетних.

Ленин, который все всегда знал заранее на девять десятых, утверждал после революции, еще в дни пребывания за границей, что буржуазия нужна была лишь для того, чтобы «революция победила в 8 дней»12.

Мемуаристы противоположного лагеря с той же убедительностью доказывают легкую возможность разгрома революции при наличности некоторых условий, которых в действительности по тем или другим причинам не оказалось. «Революция победила в 8 дней» потому, что страна как бы слилась в едином порыве и общности настроений, – столичный бунт превратился во «всенародное движение», показавшее, что старый порядок был уже для России политическим анахронизмом, и тогда (после завершения переворота) в стихийности революции начали усматривать гаранты незыблемой ее прочности (речь Гучкова 8 марта у промышленников).

В историческом аспекте можно признать, что современники в предреволюционные дни недооценивали сдвига, который произошел в стране за годы войны под воздействием оппозиционной критики Гос. Думы, привившей мысль, что национальной судьбе России при старом режиме грозит опасность, что старая власть, «безучастная к судьбе родины и погрязшая в позоре порока… бесповоротно отгородилась от интересов народа, на каждом шагу принося их в жертву безумным порывам произвола и самовластия» (из передовой статьи «Рус. Вед.» 7 марта). В политической близорукости, быть может, повинны все общественные группировки, но от признания этого факта нисколько не изменяется суть дела: февральские события в Петербурге, их размах, отклик на них и итог оказались решительно для всех неожиданными – «девятый вал», по признанно Мякотина (в первом публичном выступлении после революции), пришел тогда, «когда о нем думали меньше всего». Теоретически о грядущей революции всегда говорили много – и в левых, и в правых, и в промежуточных, либеральных кругах. Предреволюционные донесения агентуры Департамента полиции и записи современников полны таких предвидений и пророчеств – некоторым из них нельзя отказать в прозорливости, настолько они совпали с тем, что фактически произошло. В действительности же подобные предвидения не выходили за пределы абстрактных расчетов и субъективных ощущений того, что Россия должна стоять «на пороге великих событий». Это одинаково касается как предсказаний в 16 году некоего писца Александро-Невской лавры, зарегистрированных в показаниях филеров, которые опекали Распутина, так и предвидений политиков и социологов. Если циммервальдец Суханов был убежден, что «мировая социальная революция не может не увенчать собой мировой империалистической войны», то его прогнозы в сущности лежали в той же плоскости, что и размышления в часы бессонницы в августе 14 года вел. кн. Ник. Мих., записавшего в дневник: «К чему затеяли эту убийственную войну, каковы будут ее конечные результаты? Одно для меня ясно, что во всех странах произойдут громадные перевороты, мне мнится конец многих монархий и триумф всемирного социализма, который должен взять верх, ибо всегда высказывался против войны». Писательница Гиппиус занесла в дневник 3 октября 16 года: «Никто не сомневается, что будет революция. Никто не знает, какая и когда она будет, и не ужасно ли? – никто не знает об этом». (Предусмотрительность часто появляется в опубликованных дневниках post factum.) Во всяком случае, не думали, потому что вопрос этот в конкретной постановке в сознании огромного большинства современников не был актуален, – и близость революции исчислялась не днями и даже не месяцами, а может быть, «годами». Говорили о «революции» после войны – (Шкловский). Даже всевидящий Ленин, считавший, что «всемирная империалистическая война» является «всесветным режиссером, который может ускорить революцию» («Письма издалека»), за два месяца до революции в одном из своих докладов в Цюрихе сделал обмолвку: «Мы, старики, быть может, до грядущей революции не доживем». По наблюдениям французского журналиста Анэ, каждый русский предсказывал революцию на следующий год, в сущности не веря своим предсказаниям. Эти общественные толки, поднимавшиеся до аристократических и придворных кругов, надо отнести в область простой разговорной словесности, конечно, показательной для общественных настроений и создавшей психологию ожидания чего-то фатально неизбежного через какой-то неопределенный промежуток времени.

Ожидание нового катаклизма являлось доминирующим настроением в самых различных общественных кругах – и «левых» и «правых», после завершения «великой русской революции», как «сгоряча» окрестили 1905 год. Россию ждет «революция бесповоротная и ужасная» – положение это красной нитью проходит через перлюстрированную Департаментом полиции частную переписку (мы имеем опубликованный отчет, напр., за 1908 г.). Человек весьма консервативных политических убеждений, харьковский проф. Вязигин писал: «Самые черные дни у нас еще впереди, а мы быстрыми шагами несемся к пропасти». Ему вторит политик умеренных взглядов, член Гос. Сов. Шипов: «родина приближается к пропасти»… «предстоящая неизбежная революция легко может вылиться в форму пугачевщины». И все-таки Шипов, путем размышления, готов признать, что «теперь чем хуже, тем лучше», ибо «чем скорее грянет этот гром, тем менее он будет страшен и опасен». И более левый Петрункевич хоть и признает, что наступила «полная агония» правительственной власти, что «теперь борьба демократизировалась в самом дурном смысле», что «выступили на арену борьбы необузданные и дикие силы», однако все это, по его мнению, свидетельствует, что «мы живем не на кладбище». «Будущее в наших руках, если не впадет в прострацию само общество», – успокаивает редактор «Рус. Вед.» Соболевский сомневающегося своего товарища по работе проф. Анучина и т.д. И очень часто в переписке государственных деятелей, ученых и простых обывателей, с которой ознакамливались перлюстраторы, звучит мотив: «вряд ли без внешнего толчка что-нибудь будет». В кругах той либерально-консервативной интеллигенции, которая под водительством думского прогрессивного блока претендовала на преемственность власти при новых парламентских комбинациях, ожидание революции, вышедшей из недр народной толщи и рисовавшейся своим радикальным разрешением накопившихся социальных противоречий какой-то новой «пугачевщиной», «русским бунтом, бессмысленным и беспощадным», по выражению еще Пушкина, носило еще менее реалистические формы. Революционный жупел, поскольку он выявлялся с кафедры Гос. Думы, здесь был приемом своего рода педагогического воздействия на верховную власть в целях принудить ее капитулировать перед общественными требованиями. В действительности мало кто верил, что то, «чего все опасаются», может случиться, и в интимных разговорах, отмечаемых агентами Департамента полиции (и не только ими), ожидаемая революция заменялась «почти бескровным» дворцовым переворотом – до него в представлении оппозиционных думских политиков оставалось «всего лишь несколько месяцев», даже, может быть, несколько недель.

«Революция застала врасплох только в смысле момента», – утверждает Троцкий. Но в этом и была сущность реального положения, предшествовавшего 27 февраля. Несомненен факт, устанавливаемый Сухановым, что ни одна партия непосредственно не готовилась к перевороту. Будущий левый с.-р. Мстиславский выразился еще резче: «Революция застала нас, тогдашних партийных людей, как евангельских неразумных дев, спящими». Большевики не представляли собой исключения – накануне революции, по образному выражению Покровского, они были «в десяти верстах от вооруженного восстания». Правда, накануне созыва Думы они звали рабочую массу на улицу, на Невский, противопоставляя свою демонстрацию в годовщину для суда над с.-д. депутатами 10 февраля проекту оборонческих групп «хождения к Думе» 14 февраля, но фактически это революционное действие не выходит из сферы обычной пропаганды стачек.

Нельзя обманываться лозунгами: «Долой царскую монархию» и «Да здравствует Временное Революционное Правительство» и т.д. – то были лишь традиционные присказки всякой прокламации, выходившей из революционного подполья. Рабочие не вышли на улицу. Быть может, свою роль сыграла агитация думских кругов, выступавших с предупреждением о провокационном характере призывов13, но еще в большей степени полная раздробленность и политическое расхождение революционных штабов. Характерно, что близкие большевикам так называемые «междурайонцы» в особом листке, выпущенном 14 февраля, «признавали нецелесообразным общее революционное выступление пролетариата в момент не изжитого тяжелого внутреннего кризиса социалистических партий и в момент, когда не было основания рассчитывать «на активную поддержку армии». «Обычное», конечно, шло своим чередом, ибо революционные штабы готовили массы к «грядущему выступлению». И тот же петербургский междурайонный комитет с.-дем. в международный день работниц 23 февраля (женское «первое мая») выпускает листовку с призывом протестовать против войны и правительства, которое «начало войну и не может ее окончить». Трудно поэтому уличное выступление 23 февраля, которое вливалось в нарастающую волну стачек, имевших всегда не только экономический, но и политический оттенок, назвать «самочинным». Военные представители иностранных миссий в телеграмме в Ставку движение, начавшееся 23-го, с самого начала определили как манифестацию, экономическую по виду и революционную по существу (Легра). Самочинность его заключалась лишь в том, что оно возникло без обсуждения «предварительного плана», как утверждали донесения Охранного отд. 26 февраля. Дело касается партийных комитетов, которые были далеки от мысли, что «женский день» может оказаться началом революции, и не видели в данный момент «цели и повода» для забастовок (свидетельство рабочего Ветрова, состоявшего членом выборгского районного комитета большевистской партии).

Уличная демонстрация, если не вызванная, то сплетавшаяся с обострившимся правительственным кризисом, была тем не менее поддержана революционными организациями (на совещании большевиков с меньшевиками и эсерами) – правда, «скрепя сердце», как свидетельствует Каюров, причем в «тот момент никто не предполагал, во что оно (это движение) выльется». В смысле этой поддержки и надо понимать позднейшие (25—26 февр.) донесения агентов Охранного отд., отмечавшие, что «революционные круги стали реагировать на вторые сутки» и что «наметился и руководящий центр, откуда получались директивы». В этих донесениях агентура явно старалась преувеличивать значение подпольного замаскированного центра. (Преувеличенные донесения и послужили поводом для ареста руководителей «рабочей группы» при Цен. Воен. Пр. Ком., осложнившего и обострившего положение.) Если о Совете Раб. Деп., который должен «начать действия к вечеру 27-го», говорили, напр., на рабочем совещании 25-го, созванном по инициативе Союза рабочих потребительских обществ и по соглашению с соц.-дем. фракцией Гос. Думы, если на отдельных заводах происходили уже даже выборы делегатов, как о том гласила больше, правда, городская молва, то этот вопрос стоял в связи с продовольственным планом, который одновременно обсуждался на совещании в Городской Думе, а не с задуманным политическим переворотом, в котором Совет должен был играть роль какого-то «рабочего парламента». Реальный совет Р. Д. возник 27-го «самочинно», как и все в эти дни, вне связи с только что отмеченными разговорами и предположениями – инициаторами его явились освобожденные толпой из предварительного заключения лидеры «рабочей группы», взявшие полученную по наследству от 1905 года традиционную форму объединения рабочих организаций, которая сохранила престиж в рабочей среде и силу действенного лозунга пропаганды социал-демократии. Поэтому приходится сделать очень большую оговорку к утверждению Милюкова-историка, что «социалистические партии решили немедленно возродить Совет рабочих депутатов».

Как ни расценивать роль революционных партийных организаций в стихийно нараставших событиях в связи с расширявшейся забастовкой, массовыми уличными выступлениями и обнаруживавшимся настроением запасных воинских частей14, все же остается несомненным, что до первого официального дня революции «никто не думал о такой близкой, возможной революции» (воспоминания раб. больш. Каюрова). «То, что началось в Питере 23 февраля, почти никто не принял за начало революции, – вспоминает Суханов. – Казалось, что движение, возникшее в этот день, мало чем отличалось от движения в предыдущие месяцы. Такие беспорядки проходили перед глазами современников многие десятки раз». Мало того, в момент, когда обнаружилось колебание в войсках, когда агенты охраны докладывали, что масса «после двух дней беспрепятственного хождения по улицам уверилась в мысли, что «началась революция» и «власть бессильна подавить движение», что, если войска перейдут «на сторону пролетариата, тогда ничто не спасет от революционного переворота», – тогда именно под влиянием кровавых уличных эпизодов, имевших место 26-го, в большевистском подполье был поднят вопрос о прекращении забастовок и демонстраций. В свою очередь, Керенский в книге «Experiences» вспоминает, что вечером 26-го у него собралось «информационное бюро» социалистических партий – это отнюдь не был центр действия, а лишь обмен мнениями «за чашкой чая». Представитель большевиков Юренев категорически заявил, что нет и не будет никакой революции, что движение в войсках сходит на нет, и надо готовиться на долгий период реакции… Слова Юренева (их приводил раньше Станкевич в воспоминаниях) были сказаны в ответ на указание хозяина квартиры, что необходимо приготовиться к важным событиям, так как мы вступили в революцию. Были ли такие предчувствия у Керенского? В другой своей книге, изданной в том же 36-м году, он по-иному определял положение: даже 26 февраля, пишет он в «La Verite», никто не ждал революции и не думал о республике. Соратник Керенского по партии, участник того же инф. бюро, Зензинов в воспоминаниях, набросанных еще в первые дни революции («Дело Народа» 15 марта), подтверждал второе, а не первое заключение Керенского: он писал, что «революция ударила, как гром с неба, и застала врасплох не только правительство, но и Думу и существующие общественные организации. Она явилась великой и радостной неожиданностью и для нас революционеров». Упоминая об информационных собраниях тех дней, на которых присутствовали представители всех существовавших в Петербурге революционных течений и организаций, он говорил, что события рассматривались как нечто «обычное» – «никто не предчувствовал в этом движении веяния грядущей революции». Не показательно ли, что в упомянутой прокламации, изданной Междурайонным Комитетом 27 февраля, рабочая масса призывалась к организации «всеобщей политической стачки протеста» против «бессмысленного», «чудовищного» преступления, совершившегося накануне, когда «Царь свинцом накормил поднявшихся на борьбу голодных людей» и когда в «бессильной злобе сжимались наши кулаки», – здесь не было призыва к вооруженному восстанию. Также, очевидно, надо понимать и заявление представителя рабочих, большевика Самодурова, в заседании Городской Думы 25 февраля требовавшего не «заплат», а совершенного уничтожения режима.

Обстановка первых двух дней революции (она будет обрисована в последующих главах), обнаруживавшая несомненную организационную слабость центров15, которые вынуждены были пасовать перед стихией, отнюдь не могла еще внушить демократии непоколебимую уверенность в то, что «разгром был немыслим». Пешехонов вспоминал, что «на другой день после революции», при повышенном и ликующем настроении «не только отдельных людей, но и большие группы вдруг охватывал пароксизм сомнений, тревоги и страха». О «страшном конце» говорил временами и Керенский, как свидетельствует Суханов; пессимизм Скобелева отмечает Милюков, проводивший с ним на одном столе первую ночь в Таврическом дворце, о своей панике рассказывает сам Станкевич; Чхеидзе был в настроении, что «все пропало» и спасти может только «чудо!» – утверждает Шульгин. О том, что Чхеидзе был «страшно напуган» солдатским восстанием, засвидетельствовал и Милюков. Завадский рассказывает о сомнениях в благополучном исходе революции, возникших у Горького, когда ему пришлось наблюдать «панику» в Таврическом дворце 28-го, но еще большая неуверенность у него была в победе революции за пределами Петербурга. Противоречия эти были жизненны и неизбежны.

О том необычайном «парадоксе февральской революции», который открыл Троцкий и который заключался в том, что демократия, после переворота обладавшая всей властью (ей вручена была эта власть «победоносной массой народа»), «сознательно отказалась от власти и превратила 1 марта в легенду о призвании варягов в действительность XX века», приходится говорить с очень большими оговорками. В сущности, этого парадокса не было, и поэтому естественно, что на совещании Исп. Ком., о котором идет речь, никто, по воспоминанию Суханова, не заикался даже о советском демократическом правительстве. Большевики в своей среде решали этот вопрос, как утверждает Шляпников, но вовне не вступали в борьбу за свои принципы – только слегка «поговаривали», по выражению Суханова16. Споры возникли около предположения, высказанного «правой частью» совещания, о необходимости коалиционного правительства. Идея была выдвинута представителем «Бунда». Очевидно, большой настойчивости не проявляли и защитники коалиции, тем более что самые видные и авторитетные ее сторонники (меньшевик Богданов и нар. соц. Пешехонов) в заседании не присутствовали17.

Совершенно ясно, что 1-го вообще никаких окончательных решений не было принято, несмотря на произведенное голосование. Это была как бы предварительная дискуссия, намечавшая лишь некоторые пункты для переговоров с Вр. Ком. Гос. Думы и выяснявшая условия, при которых демократия могла бы поддержать власть, долженствовавшую создаться в результате революционной вспышки. Стеклов, как рассказывает Суханов, записывал пункты по мере развивавшихся прений. Они были впоследствии на Совещании Советов оглашены докладчиком по сохранившемуся черновику, который передан был затем в «Музей истории». Эти 9 пунктов, записанных на клочке плохой писчей бумаги, были формулированы так: «1. Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям. 2. Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек с распространением политических свобод на военнослужащих. 3. Воздержание от всех действий, предрешающих форму будущего правления. 4. Принятие немедленных мер к созыву Учредительного собрания на основах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. 5. Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления. 6. Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. 7. Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений. 8. Неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении. 9. Самоуправление армий». В этих пунктах не было намека на социально-экономические вопросы, которые должны встать перед Временным правительством с первого дня его существования: в них не было самого существенного в данный момент – отношения к войне.

Большинство Исп. Ком., по мнению Суханова, принадлежало к циммервальдскому объединению, но, поясняет мемуарист, надо было временно снять с очереди лозунги против войны, если рассчитывать на присоединение буржуазии к революции. Свернуть «циммервальдское знамя» приходилось, однако, и для того, чтобы договориться в собственной «советской среде». Совет с циммервальдскими лозунгами в то время не был бы поддержан солдатской массой, представители которой составляли большинство пленума. Равным образом те же тактические соображения побуждали не выдвигать и социально-экономические лозунги. Как пояснял вышедший через насколько дней меньшевистский орган – «Рабочая Газета», для рабочего класса «сейчас непосредственно социальные вопросы не стоят на первом плане», надо напрячь «все силы, чтобы создать свободную и демократическую Россию», т.е. добыть «политическую свободу» – единственное «средство, при помощи которого можно бороться за социализм». Вспоминая «урок» 1905 года, «Рабочая Газета» указывала на невозможность для пролетариата вести борьбу на «два фронта» – с «реакцией» и «капиталистами». Следовательно, не столько книжная мудрость, заимствованная из «учебников», не столько догматика, определяющая мартовские события, как «буржуазную революцию в классическом смысле слова», и развитая в последующем идеологическом осмысливании событий, сколько ощущение реальной действительности определяло позиции и тактику «верховников» из среды Исп. Ком. в смутные дни, когда, говоря словами того же доклада Стеклова, «нельзя было с уверенностью сказать, что переворот завершен и что старый режим действительно уничтожен».

Житейская логика требовала следующего шага – непосредственного участия представителей социалистической демократии в той власти, которая пока существовала еще только в «потенции»: во время войны и продовольственной разрухи приходится выбирать между правительством буржуазии и правительством из своей среды, как выразился один из делегатов на Совещании Советов, не считаясь с «резолюциями конгресса международного социализма». Этого шага в полной мере не было сделано. Был создан чреватый своими последствиями ублюдочный компромисс, который никак нельзя рассматривать, как нечто, последовательно вытекавшее из априорно установленных в те дни постулатов. Бундовец Рафес, один из тех, кто отстаивал в дневном совещании Исп. Ком. принцип коалиционной власти, совершенно определенно свидетельствует в воспоминаниях, что в ночном заседании организационного Комитета партии с.-д. вопреки мнению Батуринского, представлявшего линию Исп. Ком., принято было решение об участии членов парии в образовании правительства. Отсюда вывод, что партия не считала для себя обязательным случайное голосование происходившего днем советского совещания. Столь же знаменательно было появление на другой день в официальных советских «Известиях» статьи меньшевика Богданова, отстаивавшего участие демократии в образовании правительства и мотивировавшего необходимость такого участия тем соображением, что думское крыло революции не только склоняется к конституционной монархии, но и готово сохранить престол за прежним носителем верховной власти.

В бурные моменты самочинное действие играет нередко роль решающего фактора. Такое своевольное действие от имени разнородного спектора социалистической общественности и совершила группа деятелей Исп. Ком., в сущности организационно никого не представлявшая и персонально даже довольно случайно кооптированная в руководящей орган советской демократии. Их политическая позиция была неопределенна и неясна. В конце концов фактически неважно – был ли лично инициатором начала переговоров с думцами заносчивый и самомнительный Гиммер (Суханов), разыгрывавший роль какого-то «советского Макиавелли», или другая случайность (приглашение во Врем. Ком. для обсуждения вопроса об организации власти) превратила Суханова и его коллег Стеклова и Соколова в единственных представителей революционной демократии в ночь на 2-е марта при обсуждении кардинального вопроса революции. Интересен факт, что формальной советской делегации не было и что лица, действительно самочинно составившие эту делегацию, никем не были уполномочены, на свой риск вели переговоры и выдвигали программу, никем в сущности не утвержденную.

Каково же было умонастроение в том крыле Таврического дворца, где заседали представители «единственно организованной цензовой общественности», для переговоров с которыми направились делегаты Совета? В представлении Суханова они шли для того, чтобы убедить «цензовиков» взять власть в свои руки. Убеждать надо было, в сущности, Милюкова, который в изображении мемуариста безраздельно царил в «цензовой общественности». Но Милюкова, конечно, убеждать не приходилось с момента, как Врем. Комитет высказался «в полном сознании ответственности» за то, чтобы «взять в свои руки власть, выпавшую из рук правительства», – уступать кому-либо дававшуюся в руки власть лидер прогрессивного блока отнюдь не собирался. Для него никаких сомнений, отмеченных в предшествующей главе, не было. Довольно меткую характеристику Милюкова дал в своих воспоминаниях принадлежавший к фракции к. д. кн. Мансырев. Вот его отзыв: «Человек книги, а не жизни, мыслящий по определенным заранее схемам, исходящий из надуманных предпосылок, лишенный темперамента чувств, неспособный к непосредственным переживаниям. Революция произошла не так, как ее ожидали в кругах прогрессивного блока. И тем не менее лидер блока твердо и неуклонно держался в первые дни революции за схему, ранее установленную и связанную с подготовлявшимся дворцовым переворотом, когда кружок лиц, заранее, по его собственным словам, обсудил меры, которые должны быть приняты после переворота. Перед этим “кружком лиц” лежала старая программа прогрессивного блока, ее и надлежало осуществить в налетевшем вихре революционной бури, значительность которой не учитывалась в цензовой общественности так же, как и среди демократии».

Большинство мемуаристов согласны с такой оценкой позиции «верховников» из думского комитета, а один из них, депутат Маклаков, даже через 10 лет после революции продолжал утверждать, что в мартовские дни программа блока требовала всего только некоторой «ретуши», ибо революция «nullement» не была направлена против режима (?!). В представлении известного публициста Ландау дело было еще проще – революции вообще не было в 17 году, а произошло просто «автоматическое падение сгнившего правительства». Подобная концепция вытекала из представления, что революция 17 года произошла во имя Думы и что Дума возглавила революцию. Маклаков так и говорит, вопреки самоочевидным фактам, что революция началась через 2 часа (!) после роспуска Думы, правда, делая оговорку, что революция произошла «во имя Думы», но «не силами Думы»! Милюков в первом варианте своей истории революции также писал, что сигнал к началу революции дало правительство, распустив Думу. Миф этот возник в первые же дни с того самого момента, как Бубликов, занявший 28-го временно должность комиссара по министерству сообщения, разослал от имени председателя Гос. Думы Родзянко приказ, гласивший: «Государственная Дума взяла в свои руки создание новой власти», – и усиленно поддерживался на протяжении всей революции в рядах «цензовой общественности». Он подправлял действительность, выдвигая Гос. Думу по тактическим соображениям на первый план в роли действенного фактора революции. Еще в августовском Государственном Совещании, возражая ораторам, говорившим, что «революцию сделала Гос. Дума в согласии со всей страной», Плеханов сказал: «Тут есть доля истины, но есть и много заблуждения»18. С течением времени от такого «заблуждения» отказался главный творец литературного мифа Милюков, некогда озаглавивший первую главу истории революции – «Четвертая Гос. Дума низлагает монархию», но потом в связи с изменениями, которые произошли в его политических взглядах, признавший, что Гос. Дума не была способна возглавить революцию, что прогрессивный блок был прогрессивен только по отношению ко Двору и ставленникам Распутина19, что революционный взрыв не имел никакого отношения к роспуску Думы, о котором масса ничего не знала («Россия на переломе»), что Дума, блок и его компромиссная программа были начисто сметены первым же днем революции («Сов. Зап.»).

Отвергнутая легенда передает, однако, более точно идеологические концепции, во власти которых находились руководители «цензовой общественности» в момент переговоров с советскими делегатами. В думских кругах, для которых роспуск Думы был как бы coup de foudre, по выражению Керенского, еще меньше, чем в социалистическом секторе, предполагали, что февральские дни знаменуют революционную бурю. Была попытка с самого начала дискредитировать движение. Гиппиус записала 23 февраля: «Опять кадетская версия о провокации… что нарочно… спрятали хлеб… чтобы “голодные бунты” оправдали желанный правительству сепаратный мир. Вот глупые и слепые выверты. Надо же такое придумать»20. «События 26—27 февраля, – показывал Милюков в Чр. Сл. Ком., – застали нас врасплох, потому что они не выходили из тех кругов, которые предполагали возможность того или другого переворота, но они шли из каких-то других источников или они были стихийны. Возможно, что как раз Протопоповская попытка расстрела тут и сыграла роль в предыдущие дни… Было совершенно ясно, что инсценировалось что-то искусственное…» «Руководящая рука неясна была, – добавлял Милюков в «Истории», – только она исходила, очевидно, не от организованных левых политических партий».

«Полная хаотичность начала движения» не могла подвинуть руководителей думского прогрессивного блока на героический шаг. Когда днем 27-го члены Думы собрались в Таврическом дворце на частное совещание, никакого боевого настроения в них не замечалось. Сколько их было? «Вся Дума» была налицо в представлении Шульгина, собралось 200 членов – исчисляет Мансырев, литовский депутат Ичас доводит эту цифру до 300. То, что происходило в Думе 27-го, остается до сих пор неясным и противоречивым в деталях, даже в том, что касается самого частного совещания, – каждый мемуарист рассказывает по-своему. Не будем на этом останавливаться. Создалась легенда, широко распространившаяся 27-го в Петербурге, о том, что Дума постановила не расходиться, как учреждение, и что Дума совершила революционный акт, отказавшись подчиниться указу о роспуске. Так на периферии воспринял Горький, так воспринял молву и Пешехонов. В «Известиях» думского Комитета журналистов это «решение» было формулировано так: «Совет старейшин, собравшись на экстренном заседании и ознакомившись с указом о роспуске, постановил: Гос. Думе не расходиться. Всем депутатам оставаться на месте». Милюков говорит, что беспартийный казак Караулов требовал открытия формального заседания Думы (по словам Керенского, этого требовала вся оппозиция в лице его, Чхеидзе, Ефремова (прог.) и «левого» к. д. Некрасова), но совет старейшин на этот революционный путь не хотел вступать. В статье, посвященной десятилетию революции, Милюков утверждал, что было заранее условлено (очевидно, при теоретическом рассуждении о возможном роспуске) никаких демонстраций не делать. И потому решено было считать Гос. Думу «не функционирующей, но членам Думы не разъезжаться». Члены Думы немедленно собрались на «частное совещание», и, чтобы подчеркнуть, что это «частное совещание»21, собрались не в большом Белом зале, а в соседнем полуциркульном за председательской трибуной22. О «частном совещании», помимо довольно противоречивых свидетельств мемуаристов, мы имеем «почти стенографическую запись», опубликованную в 21 году в эмигрантской газете «Воля России». Кем составлена была запись, очень далекая от «почти стенографического» отчета, хотя и излагавшая происходившее по минутам, неизвестно, и все-таки она, очевидно, составленная в то время, более надежна, чем слишком субъективные позднейшие восприятия мемуаристов. Заседание открыто было в 2¹/₂ часа дня Родзянко, указавшего на серьезность положения и вместе с тем признававшего, что Думе «нельзя еще высказаться определенно, так как мы еще не знаем соотношения сил». Выступавший затем Некрасов – тот самый, который только что перед этим в Совете старейшин, по воспоминаниям Керенского, будто бы от имени оппозиции среди других требовал, чтобы Дума совершила революционное действие, игнорируя приказ о роспуске, – предлагал передать власть пользующемуся доверием человеку: ген. Маниковскому с «несколькими представителями Гос. Думы»23. Проект Некрасова о приглашении генерала из состава правительства и передачи власти в «старые руки» вызвал довольно единодушную критику. По отчету «Воли России» возражали прогрессист Ржевский и с. д. Чхеидзе, по воспоминаниям Мансырева – Караулов, по воспоминаниям Ичаса – к. д. Аджемов, находивший «среднее решение», предложенное Некрасовым, «безумием». Большинство считало, что Дума сама должна избрать орган, которому надлежало вручить полномочия для сношения с армией и народом (Ржевский). Социалистический сектор отстаивал положение, что иного выхода, как создание новой власти, нет – трудовик Дзюбинский предлагал временную власть вручить сеньорен-конвенту Думы и последнюю объявить «Учредительным Собранием» (по отчету «Воли России» Мансырев тогда поддерживал Дзюбинского). Скептически высказывался Шингарев: «неизвестно, признает ли народ новую власть». Когда дело дошло до Милюкова, то он отверг все сделанные предложения – не желал он признать и Комитет из 10 лиц, который мог бы «диктаторствовать над всеми», признавал он «неудобным» предложение Некрасова и невозможность создания новой власти, так как для этого «еще не настал момент». Сам Милюков не помнил уже, что 27-го он предлагал. В «почти стенографической» записи милюковская речь запротоколирована в таких выражениях: «Лично я не предлагаю ничего конкретного. Что же нам остается делать? Поехать, как предлагает Керенский, и успокоить войска, но вряд ли это их успокоит, надо искать что-нибудь реальное» (дело в том, что в это время Керенский – как гласит запись – обратился к Собранию с предложением уполномочить его вместе с Чхеидзе поехать на автомобиле ко всем восставшим частям, чтобы объяснить им о поддержке и солидарности Гос. Думы).

Через десять лет свои колебания Милюков объяснил сознанием, что тогдашняя Дума не годилась для возглавления революции. Мемуаристы осторожность лидера объясняли неуверенностью в прочности народного движения (Шульгин). По утверждению Скобелева, Милюков заявил, что не может формулировать свое отношение, так как не знает, кто руководит событиями24. В изображении Ичаса Милюков заключил речь словами: «Характер движения еще настолько неясен, что нужно подождать по крайней мере до вечера, чтобы вынести определенное решение». «Тут мы, более экспансивные депутаты, выразили бурное несогласие с нашим лидером», причем Аджемов особливо настаивал, что «нельзя откладывать решение до выяснения соотношения сил» («Воля Рос.»). По стенографическому отчету Родзянко обратился тогда к собранию с просьбой «поторопиться с принятием решения, ибо промедление смерти подобно». Большинством было принято решение об образовании «Особого Комитета». «Долго еще спорили»,– вспоминает Ичас, как его выбрать. Наконец, когда затянувшиеся длинные речи всех утомили (левые депутаты Керенский, Скобелев, Янушкевич, Чхеидзе постоянно выходили к толпе и возвращались на совещание, убеждая скорее приступить к действию), решили передать избрание комитета сеньорен-конвенту, который должен был немедленно доложить Совещанию его состав. После получасового разговора Родзянко сообщил результаты. «У меня и моих товарищей, – вновь вспоминает Ичас, – было такое чувство, словно мы избрали членов рыболовной или тому подобной думской комиссии. Никакого энтузиазма ни у кого не было. У меня вырвалась фраза: “Да здравствует Комитет Спасения!” В ответ на это насколько десятков членов Совещания стали аплодировать». «Временный Комитет25 удалился на совещание (это было около 5 часов), а мы около 300 членов Думы бродили по унылым залам Таврического дворца. Посторонней публики еще не было. Тут ко мне подошел с сияющим лицом член Думы Гронский: “Знаешь новость? Сегодня в 9 час. веч. приедет в Таврический дворец вел. кн. Мих. Ал. и будет провозглашен императором”. Это известие стало довольно открыто курсировать по Екатерининскому залу».

Ичас был несколько удивлен длинным названием Временного Комитета – «Комитет членов Гос. Думы для водворения порядка в столице и для сношения с лицами и учреждениями», к. д. Герасимов объяснил: «Это важно с точки зрения уголовного уложения, если бы революция не удалась бы». Скорее это было шуточное замечание, совершенно, конечно, прав Бубликов, утверждавший в воспоминаниях, что в этот момент Дума (или ее суррогат) не поддержала революции. Выжидательная позиция большинства оставалась – победила по существу осторожная линия лидера, несмотря на «бурное» несогласие с ним многих его соратников, доказывавших, что невозможно ожидать «точных сведений». Решение было принято при общем «недоумении и растерянности» (Мансырев), в начинавшемся хаосе, под угрозой наступления «тридцатитысячной» толпы, которую подсчитал Шульгин и которая требовала, чтобы Дума взяла власть в свои руки, под крики и бряцание оружия вошедшей в Таврический дворец солдатской толпы, прорвавшей обычный думский караул, причем начальник караула был ранен выстрелом из толпы. (В изображении Мансырева, не совпадающем с впечатлениями Ичаса, беспорядочные разговоры о думском комитете закончились при опустевшем уже зале.) Впечатление явно преувеличенное. Гипноз мифической «тридцатитысячной толпы» сказался и в последующих исторических интерпретациях, когда, напр., Чернов повествует, как «чуть ли не десятки тысяч со всех сторон» устремились в Гос. Думу, узнав о разгоне Думы и ее отказе подчиниться. Это было довольно далеко от того, что было в первый день революции, когда разношерстная уличная толпа с преобладанием отбившихся от казарм солдатских групп и групп студенческой и рабочей молодежи стала постепенно проникать и заполнять думское помещение. На первый день переносится впечатление от последующих дней, когда Таврический дворец сделался с двумя своими оппозиционными крылами – Временным и Испол. Комитетами – действительно территориальным и идеологическим центром революции и в то же время прибежищем для всех отпавших от частей одиночек солдат, которых воззвание Совета 27-го звало в Думу.

Что привело солдат в дневные часы 27-го к Государственной Думе? «Я буду очень озадачен, – писал впоследствии один из современников, проф. Завадский, – если мне докажут, что выход “волынцев… был обусловлен расправой правительства с Гос. Думой”». Насколько прав Завадский, свидетельствуют воспоминания фельдфебеля Кирпичникова, которому приписывается инициатива призыва не идти против народа и вывода солдат Волынского полка на улицу утром 27-го26 – в них Гос. Дума даже не упомянута. Таврический дворец стал базой не в силу притяжения Думы, а в силу своего расположения в «военном городе», где размещены были казармы тех гвардейских частей, в которых началось движение, – утверждает Мстиславский (отчасти Шкловский). Возможно, что эта топографическая причина оказала косвенное влияние, возможно, сыграло свою роль воспоминание о несостоявшейся демонстрации 14 февраля, возможно, сюда повели оказавшихся на улицах солдат новоявленные вожаки движения. Но 27-го это еще не было стихийным движением: Станкевич, напр., рассказывает, как он утром 27-го пытался толпу солдат, ворвавшуюся в школу прапорщиков на Кирочной и вооружившуюся там винтовками, убедить идти к Гос. Думе и как его слова были встречены недоверием: «не заманивают ли в западню». Вероятно, гораздо большая толпа с Литейного пр. просочилась на Выборгскую сторону, которую издавна большевики считали своей вотчиной…

Керенский не поехал по казармам, как он предлагал в частном совещании членов Гос. Думы. Об этом проекте он вообще ничего не говорит в воспоминаниях. Рассказывает он другое. С утра он принял меры к тому, чтобы мятежные части направились в Думу, по телефону из Думы убедив некоторых из своих друзей заняться этим делом. В тревожном нетерпении Керенский ожидал прибытия этих частей, чтобы открыть им двери Думы и закрепить союз мятежных солдат с народными представителями – союз, «единственно который мог бы спасти положение». С волнением Керенский бегал от окна к окну, отправляя посланцев на соседние улицы, посмотреть – не идут ли восставшие войска. Они не шли. Где же «ваши войска» – спрашивали его негодующие и обескураженные депутаты. Инициатор прихода мятежных войск к Думе начинал уже серьезно беспокоиться затяжкой, с которой войска и народ запаздывали появиться перед Таврическим дворцом, когда раздался крик: идут. Керенский и другие левые депутаты бросились им навстречу с приветствием и убеждением взять на себя защиту Думы от «царских войск». Революционная армия приняла на себя охрану дворца. В «Известиях» журналистов было напечатано: «Около 2 час. сильные отряды революционной армии подошли к Государственной Думе». В эти сильные отряды превратились беспорядочные группы, перемешанные с разношерстной уличной толпой. Так положено было начало легенды, занесенной Черновым на страницы своего повествования о рождении революционной России в таких выражениях: «Первые три восставших полка, Волынский, Литовский и Измайловский, истребив одних офицеров и заставив разбежаться других, были приведены к Гос. Думе штатским прис. пов. Н.Д. Соколовым». Впрочем, у этого последнего имеется конкурент: бывшая в то время в Петербурге французская журналистка Amelie de Nery (Маркович) записала в дневник, что честь и слава привести революционную армию к Таврическому дворцу принадлежит близкой ее знакомой «Соне Морозовой» («тов. Соня» не мифическая личность – она фигурирует в большевистском окружении). Самого факта восстания целых полков и истребления части офицеров не было – убит был начальник учебной команды Волынского полка шт. кап. Лашкевич, – убит был в спину посланной вдогонку пулей (по другой официальной версии он застрелился).

Одна легенда порождает другую. Можно считать установленным фактом, что к вечеру 27-го в Таврическом дворце появилась сборная команда, имевшая признак некоторой организованности, которая и приняла на себя охрану Думы и несла караульную службу в последующие дни. Эту часть, состоявшую преимущественно из солдат 4-й роты Преображенского полка (расположенного в Таврических казармах), привел унт.-оф. этого полка Круглов. Легенда расцветила факт, и на страницах «Хроники февральской революции» можно прочесть: «Вечером в Таврический позвонили из офицерского собрания Преображенского полка. В полном составе Преображенский полк с офицерами во главе направлялся в Гос. Думу. Это положило конец колебаниям Милюкова. Временный думский комитет в организованной войсковой части нашел свою поддержку и решил взять власть в свои руки». В изображении секретаря Родзянко Садикова (предисловие к посмертному изданию воспоминаний Родзянко) полк явился в полном составе со всеми офицерами и командиром полка кн. Аргутинским-Долгоруковым27. Легенда эта происхождения 17 года, когда в кругах «цензовой общественности», с одной стороны, пытались объяснить, почему в момент революции в распоряжении Временного Комитета не оказалось ни одной организованной военной части, тогда как все предреволюционное время проходило под знаком подготовки дворцового переворота и стихийное выступление лишь предупредило ожидавшийся в начале марта акт, а с другой стороны, пытались смягчить обострения между командным составом и солдатской массой, вызванные неучастием офицерского состава в движении 27-го, и создать впечатление, что офицеры полка всегда следовали славным традициям своих предшественников «декабристов» и что «первый полк» империи был всегда «за свободу». Эту цель и преследовала изданная Врем. Ком. брошюра тогда еще начинавшего беллетриста Лукаша, который записал рассказы офицеров и солдат запасного батальона л.-гв. Преображенского полка. Лукаш повествует, как 27-го утром в предвидении надвигающейся грозы командный состав полка собрался в офицерском собрании на Миллионной и по предложению кап. Скрипицина решил выйти на площадь Зимнего дворца и постараться собрать там другие гвардейские части («измайловцев, егерей и семеновцев») – не для того, чтобы противодействовать революции, но, чтобы избежать кровопролития, «внести порядок в ее мятущийся поток» и, «как организованная сила, предъявить требования правительству»28.

Подражание «великому историческому стоянию» в декабрьские дни 1825 года оказалось излишним, и собравшиеся 27-го на Дворцовой пл. ушли в казармы! Вечером, в 7 час., старшие офицеры во главе с командиром полка «сошлись вновь в том же офицерском собрании и решили признать власть временного правительства. В энтузиазме младшие преображенцы бегут в казармы, произносят пламенные речи о той свободе, которую ждали более “ста лет”. В разгар энтузиазма появился вел. кн. Кир. Вл., который присоединился “всем сердцем” к происшедшему. Было сообщено в Думу. В третьем часу ночи в Преображенский полк прибыл назначенный комендантом восставших частей полк. Энгельгардт и приветствовал героическое решение командного состава, прекратившее все колебания Родзянко встать во главе Временного Комитета: теперь можно сказать, что мы уже победили». Утром Преображенский полк с оркестром музыки двинулся по Миллионной ул. к Гос. Думе.

Канва рассказа шита белыми нитками – искусственность ее очевидна – она находится в коренном противоречии с тем, что показывал ген. Хабалов: две роты Преображенского полка вошли в тот правительственный отряд, который днем был направлен против бунтовщиков под начальством полк. Кутепова. К вечеру, между 5—6 час., 27-го на Дворцовой пл. был сосредоточен правительственный резерв, в состав которого входили снова две роты Преображенского полка под начальством командира полка Аргутинского-Долгорукова в соответствии с разработанным ранее расписанием на случай возможного возникновения беспорядков. Сюда же в район № 1, по расписанию с музыкой прибыли павловцы, отнюдь не для антиправительственной демонстрации. Приезжал на Дворцовую пл. и вел. кн. Кирилл для того, чтобы осведомиться, как поступить ему с гвардейским экипажем. По словам Хабалова, он ему сказал: если части будут действовать против мятежников, «милости просим», если против своих не будут стрелять, пусть лучше остаются в казарме. Вел. кн. прислал две наиболее надежные роты учебной команды. Павловцы и преображенцы, однако, ушли с Дворцовой пл. – может потому, что у них не оказалось патрон и достать их негде было (и «есть было нечего»), может быть, потому, что нач. ген. шт. Занкевич, которому было передано общее командование, поговорив с солдатами, признал собранный резерв ненадежным и не задерживал части, которые казались сомнительными. Все это очень далеко от героической идиллии, создавшейся вокруг Преображенского полка. И тем не менее известная фактическая база под ней имелась. Чл. Врем. Ком. Шидловский рассказал в мемуарах, что вечером, когда Родзянко размышлял – принимать ли председательствование, ему по телефону позвонил племянник, бывший офицером в Преображенском полку, и сообщил, что офицеры полка постановили «предоставить себя в распоряжение Думы». Под влиянием этого сообщения Родзянко действительно дал свое согласие и просил Шидловского съездить на Миллионную и «поговорить» с офицерами. В собрании Шидловский застал «в полном сборе весь офицерский состав полка и значительное количество важных генералов из командного состава гвардии». По впечатлению мемуариста, «более или менее разбиравшимся в том, что происходило, оказался лишь один офицер, остальные же ничего не понимали». Шидловский объявил, что на следующий день к ним придет полк. Энгельгардт для того, чтобы дать «дальнейшие указания». На следующий день, по утверждению Шидловского, «Преображенский полк прибыл в Таврический дворец в образцовом порядке с оркестром во главе, без единого офицера, с каким-то никому не известным шт.-капитаном. Оказалось, что полк ушел без «ведома офицеров». Сейчас же посланы были автомобили, чтобы привезти офицеров, но офицеры вовремя не попали. (Эпизод этот подтверждается сохранившимся в архиве военной комиссии приказом прап. Синани с двумя автомобилями направиться на Миллионную в казармы Преображенского полка и «привезти с собой офицеров этого полка». Приказ за подписью Ржевского был помечен 4 ч. 55 м. дня.) Шидловский пытался выяснить у солдат недоразумение и получил ответ, что офицеры полка вообще «держатся как-то странно, все собираются в своем собрании, о чем-то толкуют, принимают какие-то решения, но солдатам ничего не объясняют».

Эпизод с Преображенским полком, хотя очень далекий от легенды, но подчеркивающий пассивность и колебания военной среды, должен был произвести впечатление в думском комитете, показав, что «первый полк» империи отнюдь не представляет собой боевую силу в правительственном лагере. Сведения из других полков были приблизительно аналогичны. Впоследствии отсутствие боевого настроения у командного состава отметил в своих показаниях перед Чр. Сл. Ком. Хабалов, требовавший соглашения с Думой. (Есть свидетельство, что ген. Безобразов, находившийся в Адмиралтействе, предлагал попытаться взять приступом революционную цитадель, но не встретил сочувствия в окружающем офицерстве.)

Наиболее яркую иллюстрацию к предреволюционному настроению некоторой части командного состава дает тот самый Балтийский флот, где события так трагически обернулись для морских офицеров. В эту психологическую обстановку накануне переворота вводит нас интереснейший дневник кап. 1-го ранга Рейнгартена, активного члена кружка прогрессивных моряков, сгруппировавшихся около адм. Непенина (см. мою книгу «На путях к дворцовому перевороту»). Дружески связанные между собою члены кружка систематически собирались на интимные беседы для обсуждения «текущих вопросов». Так собрались они и 27-го в 6 час. вечера в целях обменяться мнениями о «современном политическом положении». Они еще не знали того, что произошло в Петербурге в день их очередной беседы, но знали о начавшихся волнениях в столице, которые отнюдь не восприняли как начало революции. «В Петербурге – безобразия: все говорят об участии правительства в провокациях», – записал Рейнгартен29, хотя сам он за несколько дней перед тем говорил в дневнике: «Мы верно ускоренным движением приближаемся к великим событиям». «События приняли грозный оборот», – продолжает запись 27-го. «Обстоятельства не допускают промедления. Момент уже пропущен. Нужны немедленные поступки и решения. Дума и все общественные деятели вялы и мягкотелы. Надо дать им импульс извне, для этого надо иметь определенный план». Эта «программа действий» в представлении собравшихся на беседу 27-го активную роль отводила «ответственным политическим деятелям» – Государственной Думе, которая совместно с Гос. Советом должна составить «Законодательный Корпус» и избрать ответственную перед последним исполнительную власть. «Происшедшее должно быть доведено до сведения полковника» (т.е. Государя). По намечаемому плану предварительно на фронт должны быть посланы «авторитетные лица» к высшим военным начальникам, которые должны обеспечить «спокойствие» в действующей армии во время «дальнейших действий в тылу». Политически единомышленники, собравшиеся 27-го, допускали, что перед флотом может встать дилемма не подчиниться «Ставке» и «Царю», если оттуда последует распоряжение «поддержать старый порядок». «И мы обязаны сделать все, что в наших силах, чтобы решение адмирала (т.е. Непенина) шло к спасению России». «Постановили мы так: по очереди идти к командующему и откровенно и решительно высказать свои взгляды на вещи, указав на полную невозможность выполнить такой его приказ, который пошел бы вразрез с нашими убеждениями». (Как поступил Непенин, когда в Гельсингфорс дошло «потрясающее известие» о том, что Гос. Дума образовала Временное правительство и что к нему примкнули «пять гвардейских полков», будет рассказано ниже.) События опередили намеченный план устройства предварительного совещания с общественными деятелями с целью повлиять на них и сказать, что «некоторые круги флота настойчиво просят действовать, ибо нельзя оставаться мягкотелыми и пассивными сейчас». – «Чаша терпения переполнилась».

В момент, когда Рейнгартенский кружок принимал «решение», в Гельсингфорс пришли юзограммы о «беспорядках в войсках»30 – они реально поставили представителей Гос. Думы в те же вечерние часы 27-го перед проблемой, которую теоретически обсуждала группа моряков. Продолжавшиеся колебания Врем. Ком. вызывались сознанием неопределенности положения. Вот как охарактеризовал вечерние часы 27-го один из авторов «Коллективной» хроники февральской революции и непосредственный участник движения в индивидуальной статье, посвященной памяти вольноопределяющегося Финляндского полка Фед. Линде, который сумел проявить организационную инициативу и своим влиянием на солдатскую стихию закрепить «поле битвы за революцией»31: «Сгущались сумерки, падало настроение, появились признаки сомнения и тревоги… Сознание содеянного рисовало уже мрачную картину возмездия. Расползалась видимость коллективной силы. Восставшая армия грозила превратиться в сброд, который становился тем слабее, чем он был многочисленнее. Наступил самый критический момент перелома в настроении. И революция могла принять характер бунта, которому обычно уготован один конец: самоистребление»… Наконец, в 11¹/₂ час. веч., когда выяснилось, что правительство «находится в полном параличе», как выразился Родзянко в телеграмме Рузскому, «думский комитет решил наконец принять на себя бразды правления в столице». Может быть, в предвидении, что эта власть получит высшую санкцию, ибо характер переговоров, которые вел в это время председатель Думы и председатель Врем. Ком. с правительством, как мы увидим, был очень далек от той формы, которую придал им в воспоминаниях другой член Врем. Ком. Вл. Львов, утверждавший, что Родзянко получил ответ – с бунтовщиками не разговаривают: «на мятеж Совет Министров отвечает только оружием». Первое воззвание Врем. Ком. к народу, за подписью председателя Думы Родзянко, выпущенное в ночь с 27 на 28 февраля, отнюдь не было революционным. Напомним его: «Временный Комитет Г.Д. при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной маразмом старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого им решения, Комитет выражает уверенность, что население и Армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства, соответствующего желаниям населения и могущего пользоваться доверием его».

В эти часы Таврический дворец и по внешности мало походил на «штаб революции». Конечно, очень субъективны восприятия, и каждый мемуарист запомнит лишь то, что ему бросилось в глаза и что так или иначе соответствовало его настроению. Попав только «вечером» в Таврический дворец, Станкевич увидал перед дворцом лишь «небольшие, нестройные кучки солдат», а «у дверей напирала толпа штатских, учащейся молодежи, общественных деятелей, старавшихся войти в здание»32. Внутри, в «просторном зале» он нашел в «волнении» Керенского и Чхеидзе. А где же остальные члены Думы – они «разбежались, потому что почувствовали, что дело плохо». «А дело вовсе не было плохо, – заключает Станкевич, – но только оно не сосредоточивалось в Таврическом дворце, который только сам считал себя руководителем восстания. На самом деле восстание совершалось стихийно на улицах»33. Этими уличными столкновениями пыталась руководить образовавшаяся при Исп. Ком. военная комиссия под водительством ст. лейт. с. р. Филиповского и военного чиновника, библиотекаря Академии ген. шт. с.-р. Мстиславского (Масловского), в свое время выпустившего нелегальное руководство по тактике уличного боя. Они рассылали по городу для подкрепления сражавшихся или для выполнения отдельных определенных заданий «ударные группы» под начальством имевшихся в их распоряжении десятка-другого прапорщиков – преимущественно случайно оказавшихся в Петербурге «фронтовиков», не связанных с местным гарнизоном. Но «ударные группы» подчас до места назначения не доходили – «расходились по дороге». Был послан даже броневик для захвата правительства в Мариинском дворце, но был обстрелян и вернулся. (Со слов «одного из членов правительства» Родзянко рассказывает, что неосуществившееся нападение на Мариинский дворец вызвало такую там «панику», что поспешили потушить все огни – и «когда снова зажгли огонь», собеседник Родзянко, «к своему удивлению, оказался под столом». Этот «несколько анекдотический» эпизод, по мнению мемуариста, «лучше всего может характеризовать настроение правительства в смысле полного отсутствия руководящей идеи для борьбы с возникающими беспорядками».) Это впоследствии в отчете военной комиссии именовалось «боевым руководством восставших войск»… При таких условиях естественно, что решение Врем. Ком. взять власть, сообщенное в кулуарах Милюковым, было в советских кругах встречено аплодисментами (Пешехонов), а Суханов внутренне сказал себе: теперь переворот не будет задавлен «разрухой».

Волшебная палочка революции совершенно изменила картину на следующий день, когда правительственные войска сами «постепенно… разошлись», по характеристике главнокомандующего Хабалова. На улицах, где шла почти «беспричинная» пальба, продолжали бесцельно бродить толпы вооруженных солдат, «безумно» метались автомобили, переполненные солдатами, рабочей и учащейся молодежью, но эта внешняя анархия парализовалась притягательной силой, которую стала представлять «Государственная Дума», т.е. Таврический дворец, к которому уже трудно было «протолкаться». «Революция нашла свой центр»… – заключают составители хроники февральских событий. Первого марта перед Думой парадировали уже целые воинские части с офицерским составом – революция приобретала характер «парада» (так выражалась «Речь» в своем последующем – 5 марта – обзоре событий), на котором перед солдатами в качестве офицеров почти «монопольно», по словам Шляпникова, выступали представители Комитета Гос. Думы. Отсюда создавалось впечатление, что только вмешательство Думы дало уличному движению центр, знамя и лозунги. Это был самообман, если принять формулировку, которую в историческом повествовании, предназначенном для иностранного читателя, дал другой видный юрист-историк проф. Нольде, – в работе, характеризующей ход развития революции, он заявляет, что до 27-го движение не имело «aucun but, aucun objet». (Правда, столь решительный вывод сделан в книге, преследующей популяризаторские цели.) Подобная схема на каждом шагу, с первого часу революции, приходила в коллизию с действительностью. Не Дума руководила стихией, а стихия влекла за собой Временный Комитет. Слишком многие это непосредственно ощущали. Быть может, поэтому в рядах думских деятелей, не загипнотизированных теоретическими выкладками, наблюдались «робость, растерянность, нерешительность», отмечаемые в дневнике Гиппиус 28-го. Без соглашения с «демократией», без поддержки Совета – признает Родзянко – нельзя было водворить даже «подобие порядка». В силу этих обстоятельств вечером 1-го «додумались», по выражению Шульгина, пригласить делегатов от Совета. Они пришли по собственной инициативе, как утверждает Суханов, но производило впечатление, что их ждали, что думские люди считали неизбежной «решающую встречу», но, не ориентируясь как следует в советских настроениях, предпочитали выжидательную тактику.

Последуем за Сухановым в рассказе о том, что происходило в «учредительном» и «ответственном» заседании, начавшемся в первом часу34. По мнению Суханова, никакого официального заседания не происходило – это был обмен мнениями, «полуприватными репликами», заседание без формального председателя и т.д. Вел беседу с советскими делегатами Милюков – видно было, что он «здесь не только лидер», но и «хозяин в правом крыле». Большинство хранило «полнейшее молчание» – «в частности, глава будущего правительства кн. Львов не проронил за всю ночь ни слова». Сидел «все время в мрачном раздумии» Керенский, не принимавший «никакого участия в разговорах». Суханов запомнил лишь отдельные реплики Родзянко, Некрасова, Шульгина и Вл. Львова. С такой характеристикой, в общем, согласны все мемуаристы из числа присутствовавших тогда лиц. Четверо (т.е. три советских делегата и Милюков) вели дебаты – вспоминает Шульгин: «Мы изредка подавали реплики из глубокой прострации». Керенский, в свою очередь, упоминает, что он ничего не может сказать о переговорах, так как он принимал в них очень маленькое участие. В тех редких случаях, когда он присутствовал на длительном «заседании», был совершенно инертен и едва (a peine) слушал то, о чем говорили35. Керенский – практик, а не теоретик – не придавал, по его словам, никакого значения этим академическим разговорам общего характера.

Беседа началась – по рассказу Суханова – с разговора о царившей в городе анархии, о необходимости бороться с эксцессами, но «агитаторы, – замечает мемуарист, – не замедлили убедиться, что они ломятся в открытую дверь» и что основная «техническая» задача Совета заключается в борьбе с анархией. Суханов постарался перевести разговор на другие рельсы, указав, что основной целью данного совещания является выяснение вопроса об организации власти и планов руководящих групп Государственной Думы. Совет предоставляет цензовым элементам образовать Временное правительство, считая, что это соответствует интересам революции, но, как единственный орган, «располагающий сейчас реальной силой», желает изложить те требования, которые он от имени демократии предъявляет к правительству, создаваемому революций. Вслед за тем Стеклов торжественно огласил принятые будто бы Советом положения. «На лице Милюкова можно было уловить даже признаки полного удовлетворения», – повествует рассказчик. Милюков, вероятно, ожидал, что будут выдвинуты боевые вопросы о войне и социальных заданиях революции. Но боевые лозунги были сняты представителями «демократии», выступившими со своей платформой в среде «цензовой общественности»: даже решено было «не настаивать перед прогрессивным блоком на самом термине Учредительного Собрания». То, что представители демократии не заговорили о войне, открывало будущему правительству известную свободу действий в этом отношении, что и учитывалось в противном лагере, как явление положительное.

Единственным боевым программным пунктом явился вопрос о монархии. Милюков решительно отказывался принять формулировку, предложенную в советской платформе и гласившую, что «Времен. Правит. не должно предпринимать никаких шагов, предрешающих будущую форму правления». Соглашаясь на то, что вопрос окончательно решит Учредительное собрание, лидер «прогрессивного блока» требовал сохранения монархии и династии в переходный момент. Милюков считал, что царствующий император подлежит устранению, но на вакантный престол должен быть возведен его наследник при регентстве вел. кн. Михаила. По уверению Суханова, защитник монархического принципа пытался воздействовать на представителей демократии довольно грубой и упрощенной аргументацией, доказывая им, что в переходное время монархия не опасна, принимая во внимание личные качества ближайших претендентов на власть: «один больной ребенок, а другой совсем глупый человек». Насколько подобная аргументация была распространена в думских кругах, показывает запись о разговорах, что «Михаил будет пешкой», и т.д. Тщетно противная сторона пыталась указать Милюкову на утопичность его плана, считая «совершенно абсурдным» попытку отстаивать династии и получить на это санкцию демократии. Керенский в воспоминаниях весьма скептически отозвался о позиции советской делегации – тех представителей революционной демократии, которые вместо того, чтобы требовать немедленно провозглашения республики, выступали на ролях каких-то непредрешенцев. Но тогда сам он не нарушил своего молчания, хотя и знал, что большинство думского комитета стоит за монархию, – не нарушил потому, что вопрос казался ему фактически предрешенным в сторону республиканскую: уже в ночь на 28-е Керенский знал, что династия исчезла навсегда из истории России36. По утверждению Милюкова, делегаты согласились отказаться от пункта, согласно которому «вопрос о форме правления оставался открытым» (в эту минуту – добавляет историк-мемуарист – в этой скромной форме обеспечивалась возможность разрешения этого вопроса в смысле республики, тогда как временное правительство (?) принимало меры к обеспечению регентства Михаила»). Суханов позже по-другому информировал об итоге совещания левое крыло Таврического дворца: оставалось еще неликвидированным разногласие о форме правления, т.е. вопрос продолжал быть открытым – во всяком случае для советской стороны.

Другие пункты, по мнению Суханова, не вызывали больших возражений. Милюков говорит, что по его настоянию «после продолжительных споров» делегаты согласились «вычеркнуть требование о выборности офицеров», т.е. отказались от введения в число условий своей поддержки того самого принципа, который уже утром 2 марта они положили в основу знаменитого приказа № 1. Выходит как будто бы, что делегаты нарушили соглашение прежде, чем оно было окончательно заключено. Неувязка в тексте историка будет ясна, когда мы познакомимся с условиями издания «приказа № 1», в котором нет ни слова о выборности офицеров. В тезисах, оглашенных Стекловым, говорилось лишь о самоуправлении армии, под которым подразумевалась организация полковых комитетов, регулирующих внутреннюю жизнь войсковых частей. Так или иначе соглашение было достигнуто, по-видимому, легко, добавлением о распространении политических свобод на военнослужащих «в пределах, допускаемых военно-техническими условиями» (п. 2). В пункте 8 то же положение о солдатских правах в сущности еще раз было повторено с оговоркой: «при сохранении строгой военной дисциплины в строю и при несении военной службы». Вопреки утверждениям, попадающимся в исторических работах37, о том, что думский комитет вынужден был признать столь роковой впоследствии пункт о невыводе из Петербурга воинских частей, принимавших участие в восстании, этот пункт не вызвал никаких возражений, ибо имел «временный характер» и трактовался как шаг, тактически необходимый для успокоения солдатских масс. «В ту минуту» как-то о будущем думали мало и многого не предвидели. Обсудив условия поддержки Советом вновь образующейся власти, Совещание перешло к рассмотрению «требований» цензовиков, которые в формулировке Суханова сводились к требованию заявления со стороны Совета, что новое правительство «образовалось по соглашению с Советом», и принятия Исп. Ком. соответствующих мер для водворения спокойствия и особенно в налаживании контакта между солдатами и офицерами. Это не вызвало возражений, и в дальнейшем советские делегаты были информированы о предположениях насчет личного состава правительства, причем, по словам Суханова, имя представителя демократии Керенского не было упомянуто.

Во время беседы Соколов принес составленную в алармистских тонах прокламацию, которая выпускалась Гучковым от имени объединенной военной комиссии, им возглавленной. Хотя «ничего особенно страшного» в прокламации не было, делегаты Совета заволновались и указали на несвоевременность таких воинствующих выступлений, принимая во внимание, что Совет в целях соглашения снял с очереди свои военные лозунги. И здесь возражений не последовало, и думские представители согласились на задержание прокламации. Решено было сделать перерыв для того, чтобы Временный Комитет мог обсудить отдельно намеченные пункты соглашения. По предложению Милюкова во время перерыва советские делегаты должны были заняться составлением декларации для опубликования ее совместно с декларацией Правительства. Постановлено было собраться через час, т.е. около 5 час. утра. Когда Суханов возвращался в помещение, занятое Исп. Ком., он встретил в коридоре Гучкова, который только теперь направлялся в думский комитет. Суханов сообщил Гучкову о судьбе его прокламации и изложил мотив ее задержания: «Гучков выслушал, усмехнулся и, ничего не сказав, пошел дальше». В Исп. Ком. Суханова ждал новый сюрприз. Появился листок, выпущенный совместно петербургской организацией соц.-рев., руководимой большевизанствующим Александровичем, сторонником «социалистической власти немедленно», и «междурайонцами». Прокламация была направлена против офицеров. «Теперь, когда вы восстали и победили, – гласило воззвание к солдатам, – к вам приходят… бывшие враги офицеры, которые называют себя вашими друзьями. Солдаты, лисий хвост нам страшнее волчьего зуба». Для того чтобы «не обманули дворяне и офицеры – эта романовская шайка, – возьмите власть в свои руки, выбирайте сами взводных, ротных и полковых командиров… Все офицеры должны быть под контролем ротных комитетов. Принимайте к себе только тех офицеров, которых вы знаете, как друзей народа». Слухи о прокламации проникли в думскую половину Таврического дворца. «Как буря» влетел Керенский, обвиняя издателей прокламации в провокации. В объективной оценке факта сходились все, и наличный состав Исп. Ком. решил задержать и эту прокламацию до решения Исп. Ком. на следующий день…

На сцене выдвинулись другие осложнения. Вновь появившийся Керенский сообщил, что «соглашение сорвано», что цензовики не соглашаются «организовать правительство» при создавшихся условиях. Оказалось, что Соколов по собственной инициативе написал проект декларации и огласил ее в среде думского комитета38.

Она была неудачна – признает Суханов. Посвятив декларацию целиком выяснению перед солдатами физиономии офицерства, Соколов сделал это в тонах, которые давали основание для вывода, что никакого контакта с офицерами быть не может. В думском помещении, куда немедленно направился Суханов, уже не было «почти никого из прежних участников или зрителей Совещания», и только за столом сидели Милюков и Соколов – Милюков переделывал соколовскую декларацию: «никаких следов от какого-либо инцидента»… не было. Впоследствии Суханову говорили, что дело было вовсе не в неудачном тексте проекта Соколова, а в том, что Гучков «устроил род скандала» своим коллегам и что он отказался участвовать в Правительстве, которое лишено права высказываться по «кардинальному вопросу своей будущей политики», т.е. о войне. «Выступление Гучкова, – пишет Суханов, – произвело пертурбацию, и возможно, что оно действительно подорвало тот контакт, который, казалось, уже обеспечивал образование правительства на требуемых нами основах». То, что говорили Суханову, подтверждает и Милюков в своей истории: «Когда все эти переговоры были уже закончены, поздно ночью… приехал А.И. Гучков, проведший весь день в сношениях с военными частями и в подготовке обороны столицы на случай ожидавшегося еще прихода войск, посланных в Петроград по приказу Николая II. Возражение Гучкова по поводу уже состоявшегося соглашения побудили оставить весь вопрос открытым». «Только утром следующего дня, по настоянию М.В. Родзянко, П.Н. Милюков возобновил переговоры». Это утро следующего дня в изображении Суханова наступило через час. Инцидент с выступлением Гучкова, которого мы еще коснемся, влияния на соглашение не имел. Гораздо большее разногласие у Милюкова и Суханова имеется в вопросе о советской декларации, которую отчасти написал, отчасти редактировал сам Милюков. Эта декларация в окончательном виде состояла из трех абзацев. Ее начал писать Суханов, продолжил, очевидно, Соколов, текст которого и был заменен текстом Милюкова. «Товарищи и граждане, – писал Суханов, – приближается полная победа русского народа над старой властью. Но для победы этой нужны еще громадные усилия, нужна исключительная выдержка и твердость. Нельзя допускать разъединения и анархии. Нужно немедленно пресекать все бесчинства, грабежи, врывания в частные квартиры, расхищения и порчу всякого рода имущества, бесцельные захваты общественных учреждений. Упадок дисциплины и анархия губят революцию и народную свободу». «Не устранена еще опасность военного движения против революции, – заканчивал Милюков. – Чтобы предупредить ее, весьма важно обеспечить дружную согласованную работу солдат с офицерами. Офицеры, которым дороги интересы свободы и прогрессивного развития родины, должны употребить все усилия, чтобы наладить совместную деятельность с солдатами. Они будут уважать в солдате его личное и гражданское достоинство; будут бережно обращаться с чувством чести солдата… С своей стороны солдаты будут помнить, что армия сильна лишь союзом солдат и офицерства, что нельзя за дурное поведение отдельных офицеров клеймить всю офицерскую корпорацию. Ради успеха революционной борьбы надо проявить терпимость и забвение несущественных проступков против демократии тех офицеров, которые присоединились к той решительной борьбе, которую вы ведете со старым режимом». К этому тексту прибавлено было введение, написанное Стекловым: «Новая власть, создающаяся из общественно умеренных слоев общества, объявила сегодня о всех тех реформах, которые она обязуется осуществить частью еще в процессе борьбы со старым режимом, частью по окончании этой борьбы. Среди этих реформ некоторые должны приветствоваться широкими демократическими кругами: политическая амнистия, обязательство принять на себя подготовку Учредительного собрания, осуществление гражданских свобод и устранение национальных ограничений. И мы полагаем, что в той мере, в какой нарождающаяся власть будет действовать в направлении осуществления этих обязательств и решительной борьбы со старой властью, демократия должна оказать ей свою поддержку». Милюков утверждает, что первая часть была добавлена на другой день, после обсуждения соглашения в Совете, и что в этих словах сказалась «подозрительность», с которой Совет обещал правительству поддержку. Здесь была принята «впервые та знаменитая формула: “постольку поскольку”, которая заранее ослабляла авторитет первой революционной власти среди населения». Из не совсем определенных указаний Суханова вытекает, что этот абзац был введен после его ухода Стекловым, продолжавшим совещаться с Милюковым. С категоричностью можно утверждать лишь то, что «на другой день» (вернее в ту же ночь) при окончательной редакции приведенного in extenso текста введение было санкционировано Милюковым без протеста (в Совете соглашение обсуждаться еще не могло).

Если сравнить рассказ Суханова (с добавлениями, взятыми у Милюкова) с рассказом Шульгина о том, что происходило в ночь с 1-го на 2-е, ясно будет, почему приходится безоговорочно отвергнуть драматическое изложение последнего. Упомянув о «грызне» Врем. Ком. с «возрастающей наглостью» Исполкома, Шульгин сообщает, что «вечером додумались пригласить в Комитет Гос. Думы делегатов от Исполкома, чтобы договориться до чего-нибудь». Всем было ясно, что возрастающее двоевластие представляло грозную опасность. В сущности, вопрос стоял – «или мы, или они». Но «мы не имели никакой реальной силы». И вот пришли трое – «какие-то мерзавцы», по слишком образной характеристике мемуариста. «Я не помню, с чего началось»… но «явственно почему-то помню свою фразу: одно из двух – или арестуйте всех нас… и правьте сами. Или уходите и дайте править нам»… «За этих людей взялся Милюков». «С упорством, ему одному свойственным, он требовал от них написать воззвание, чтобы не делали насилий над офицерами»…

«Чтобы спасти офицеров, мы должны были чуть не на коленях молить «двух мерзавцев» из жидов и одного «русского дурака» (слова эти почему-то берутся в кавычки!)… Мы, «всероссийские имена», были бессильны, а эти «неизвестно откуда взявшиеся» были властны решить, будут ли этой ночью убивать офицеров»39. И «седовласый» Милюков должен был убеждать, умолять, заклинать. «Это продолжалось долго, бесконечно». Затем начался столь же бесконечный спор насчет выборного офицерства. Наконец, пошли писать (все те же «трое»). Написали. «Заседание возобновилось… Началось чтение документа. Он был длинен. Девять десятых его были посвящены тому, какие мерзавцы офицеры… Однако в трех последних строках было сказано, что все-таки их убивать не следует… Милюков вцепился в них мертвой хваткой… Я не помню, сколько часов это продолжалось… Я совершенно извелся и перестал помогать Милюкову… Направо от меня лежал Керенский… в состоянии полного изнеможения… Один Милюков сидел упрямый и свежий. С карандашом в руках он продолжал грызть совершенно безнадежный документ… Мне показалось, что я слышу слабый запах эфира… Керенский, лежавший пластом, вскочил, как на пружинах… Я желал бы поговорить с вами… Это он сказал тем трем: резко, тем безапелляционным, шекспировским тоном, который он усвоил в последние дни… – Только наедине!.. Идите за мной!.. Через четверть часа дверь «драматически» раскрылась. Керенский бледный, с горящими глазами: представители Исп. Ком. согласны на уступки… Трое снова стали добычей Милюкова. На этот раз он быстро выработал удовлетворительный текст… Бросились в типографию. Но было уже поздно: революционные наборщики прекратили уже работу. Было два-три часа ночи…» Ничего подобного не было. Впрочем, сам Шульгин замечает: «я не помню…» «Тут начинается в моих воспоминаниях кошмарная каша». И это вполне соответствует тому, что мы читаем в напечатанных воспоминаниях Шульгина. От всех переговоров в ночь на 2-е марта у Шульгина осталось впечатление, что речь шла только о каком-то умиротворяющем воззвании к солдатам40.

Более чем произвольное изложение мемуариста сопровождается определенным аккомпанементом, мало соответствующим настроениям, которые господствовали в эту ночь. Они, надо думать, в действительности не отвечали тогдашнему самочувствию самого Шульгина. В 28 году Шульгину были отвратительны призывы: «свобода, свобода, свобода – до одури, до рвоты». Свои эмигрантские переживания он переносит в годы, о которых рассказывает как мемуарист. По воспоминаниям он с первого часа революции мечтал о том, как бы «разогнать всю эту сволочь», всю эту «многотысячную толпу», имевшую «одно общее неизреченно гнусное лицо»: «ведь это – были воры в прошлом (?), грабители в будущем». «Как я их ненавидел!» Умереть, «лишь бы не видеть отвратительного лица этой гнусной толпы, не слышать этих мерзостных речей, не слышать воя этого подлого сброда». «Ах, пулеметов – сюда, пулеметов!» – вот «чего мне хотелось, ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе, и что только он, свинец, может загнать обратно в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя. Увы! – этот зверь был… Его Величество русский народ». Такими образами буквально переполнены страницы, посвященные февральским дням, причем сокращенные цитаты дают лишь бледную копию всех перлов литературного красноречия автора воспоминаний. Конечно, может быть, таковы и были подлинные чувства правого националиста. Если это было так, то Шульгин, очевидно, в революционной столице умел тогда скрывать свои настроения. (Мы увидим, что в Пскове, как свидетельствует официальная запись, Шульгин выявил свой облик довольно близко к тому, что он пишет в воспоминаниях.) Иначе совершенно непонятно, как мог бы Керенский получить впечатление, что в те дни Шульгин проявлял «un esprit révolutionnaire sincere»? Как мог самый правый член думского комитета числиться в кандидатах революционного правительства? – «Он мог войти в правительство, если бы захотел», – говорит Милюков, но «отказался и предпочел остаться в трудную минуту для родины при своей профессии публициста». Иным, чем в собственных воспоминаниях, рисуется Шульгин в часы переговоров и Суханову, в изложении которого Шульгин, рекомендуясь монархистом, «был мягче Милюкова, высказывая лишь свои общие взгляды по этому предмету» и не выражая никаких «ультимативных» требований. Сопартнер Суханова при ночных переговорах, Стеклов в докладе, сделанном в совещании Советов, характеризуя «перерождение в дни революционного пожара в вихре революционных событий психологии… группы цензовых буржуазных слоев», упоминал о Шульгине, который, выслушав текст одного из пунктов платформы, определявшей ближайшую деятельность будущего временного правительства – «принять немедленно меры к созыву Учр. собрания»… «потрясенный встал с своего места, подошел и заявил: «Если бы мне сказали два дня тому назад, что я выслушаю это требование и не только не буду против него возражать, но признаю, что другого исхода нет, что эта самая рука будет писать отречение Николая II, два дня назад я назвал бы безумцем того, кто бы его сказал, и себя считал бы сумасшедшим, но сегодня я ничего не могу возразить. Да, Учред. собрание на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования». Не один Шульгин был в таком настроении. Стеклов утверждал, что Родзянко, также «потрясенный» событиями, которые для него «были еще более неожиданны, чем для нас», слушая «ужасные пункты», говорил: «по совести ничего не могу возразить». Очевидно, общий тон переговоров здесь передан значительно вернее, нежели в личных воспоминаниях Шульгина. Только так переживая эти моменты, сам Шульгин позднее мог сказать на собрании членов Думы 27 апреля: «“Мы спаялись с революцией”, ибо не могли бы спаяться ни при каких условиях с горсточкой негодяев и маньяков, которые знали, что хотели гибели России», патриотически настроенные люди, даже «раздавленные тяжестью свалившегося» на них бремени.

После крушения «самой солнечной, самой праздничной, самой бескровной» революции (так восторженно отзывался прибывший в Россию французский социалист министр Тома), после того как в густом тумане, застлавшем политические горизонты, зашло «солнце мартовской революции», многие из участников ее не любят вспоминать о том «опьянении», которое охватило их в первые дни «свободы», когда произошло «историческое чудо», именовавшееся февральским переворотом. «Оно очистило и просветило нас самих», – писал Струве в № 1 своего еженедельника «Русская Свобода». Это не помешало Струве в позднейших размышлениях о революции сказать, что «русская революция подстроена и задумана Германией». «Восьмым чудом света» назвала революцию в первой статье и «Речь». Епископ уфимский Андрей (Ухтомский) говорил, что в эти дни «совершился суд Божий». Обновленная душа с «необузданной радостью» спешила инстинктивно вовне проявить свои чувства, и уже 28-го, когда судьба революции совсем еще не была решена, улицы Петербурга переполнились тревожно ликующей толпой, не отдававшей себе отчета о завтрашнем дне41. В эти дни «многие целовались» – скажет левый Шкловский. «Незнакомые люди поздравляли друг друга на улицах, христосовались, будто на Пасху», – вспоминает в «Былом» Кельсон. Таково впечатление и инженера Ломоносова: «В воздухе что-то праздничное, как на Пасху». «Хорошее, радостное и дружное» настроение, – отмечает не очень лево настроенный депутат кн. Мансырев. У всех было «праздничное настроение», – по характеристике будущего члена Церковного Собора Руднева, человека умеренно правых взглядов. Также «безоглядно и искренно» все радовались кругом бывш. прокурора Судебной палаты Завадского. «Я никогда не видел сразу в таком количестве столько счастливых людей. Все были именинниками», – пишет толстовец Булгаков42. Всегда несколько скептически настроенная Гиппиус в «незабвенное утро» 1 марта, когда к Думе текла «лавина войск» – «стройно, с флагами, со знаменами, с музыкой», видела в толпе все «милые, радостные, верящие лица». Таких свидетельств можно привести немало, начиная с отклика еще полудетского в дневнике Пташкиной, назвавшей мартовские дни «весенним праздником». Это вовсе не было «дикое веселье рабов, утративших страх», как определял ген. Врангель настроение массы в первые дни революции. И, очевидно, соответствующее опьянение наблюдалось не только в толпе, «влюбленной в свободу» и напоминавшей Рудневу «тетеревов на току». Известный московский адвокат, видный член центральн. комитета партии к. д., польский общественный деятель Ледницкий рассказывал, напр., в Московской Думе 2 марта о тех «счастливых днях», которые он провел в Петербурге. Москвичи сами у себя находились в состоянии не менее радужном: «ангелы поют в небесах» – определяла Гиппиус в дневнике тон московских газет. На вопрос из Ставки представителя управления передвижением войск полк. Ахшарумова 2 марта в 11 час. о настроении в Москве – жителей и войск, комендант ст. Москва-Александровская без всяких колебаний отвечал: «настроение прекрасное, все ликуют». В этом всеобщем ликовании – и повсеместном в стране – была вся реальная сила февральского взрыва43. Очевидно, ликовали не только «определенно левые», как пытался впоследствии утверждать знаменитый адвокат Карабчевский. Недаром, по утверждению Вл. Львова, даже Пуришкевич в дни «мартовского ликования» ходил с «красной гвоздичкой».

Конечно, были и пессимисты – и в среде не только деятелей исчезавшего режима. Трудовик Станкевич, определявший свое отношение к событиям формулой: «через десять лет будет хорошо, а теперь – через неделю немцы будут в Петрограде», склонен утверждать, что «такие настроения были, в сущности, главенствующими… Официально торжествовали, славословили революцию, кричали “ура” борцам за свободу, украшали себя красным бантом и ходили под красными знаменами… Но в душе, в разговорах наедине, – ужасались, содрогались и чувствовали себя плененными враждебной стихией, идущей каким-то невидимым путем… Говорят, представители прогрессивного блока плакали по домам в истерике от бессильного отчаяния». Такая обобщающая характеристика лишена реального основания. Смело можно утверждать, что отдельные голоса – может быть, даже многочисленные – тонули в общей атмосфере повышенного оптимизма. Ограничения, пожалуй, надо ввести, – как мы увидим, только в отношении лиц, ответственных за внешний фронт, – и то очень относительно. Не забудем, что ген. Алексеев, столь решительно выступавший на Моск. Гос. Сов., все же говорил о «светлых, ясных днях революции».

«Широкие массы легко поддавались на удочку всенародного братства в первые дни» – признает историк-коммунист Шляпников.

Пусть это «медовое благолепие» первых дней, «опьянение всеобщим братанием», свойственным «по законам Маркса», всем революциям, будет только, как предсказывал не сентиментальный Ленин, «временной болезнью», факт остается фактом, и этот факт накладывал своеобразный отпечаток на февральско-мартовские дни. И можно думать, что будущий член Временного правительства, первый революционный синодский обер-прокурор Вл. Львов искренне «плакал», наблюдая 28-го «торжественную картину» подходивших к Государ. Думе полков со знаменами. «Плакали», по его словам, и солдаты, слушавшие его слащавую речь: «Братцы! да здравствует среди нас единство, братство, равенство и свобода», – речь, которая казалась реалистически мыслящему Набокову совершенно пустой. Однако окружавшая обстановка победила первоначальный скептицизм Набокова, просидевшего дома весь первый день революции, и он сам почувствовал 28-го тот подъем, который уже рассеян был в атмосфере. Это было проявление того чувства имитативности, почти физического стремления слиться с массой и быть заодно с ней, которое может быть названо революционным психозом.

Колебания и сомнения должны были проявляться в среде тех, кто должен был «стать на первое место», конечно, гораздо в большей степени, нежели в обывательской безответственной интеллигентной массе. Допустим, что прав французский журналист Анэ, посещавший по несколько раз в день Думу и писавший в статьях, направляемых в «Petit Parisien»44, что «члены Думы не скрывают своей тоски». И тем не менее всеобщего гипноза не мог избежать и думский комитет. Поэтому атмосфера ночных переговоров, обрисованная в тонах Шульгина, не могла соответствовать действительности. Ведь трудно себе даже представить через тридцать лет, что в заключительной стадии этих переговоров столь чуждый революционному экстазу Милюков расцеловался со Стекловым – так, по крайней мере, со слов Стеклова рассказывает Суханов45. Симптомы политических разногласий двух группировок, конечно, были налицо: их отмечала телеграмма, посланная главным морским штабом (гр. Капнистом) первого марта в Ставку (адм. Русину) и помеченная 5 час. 35 мин. дня: «…Порядок налаживается с большим трудом. Есть опасность возможности раскола в самом Комитете Г.Д. и выделения в особую группу крайних левых революционных партий и Совета Раб. Деп.», но эти разногласия в указанной обстановке вовсе не предуказывали еще неизбежность разрыва и столкновения, на что возлагала свои надежды имп. Алек. Фед. в письме к мужу 2 марта: «Два течения – Дума и революционеры – две змеи, которые, как я надеюсь, отгрызут друг другу голову, – это спасло бы положение».

Надо признать довольно бесплодной попытку учесть сравнительно удельный вес того и другого революционного центра в условиях уличных волнений первых дней революции – и совершенно бесплодна такая попытка со стороны лиц, не проникавших по своему положению в самую гущу тогдашних настроений массового столичного жителя и солдатской толпы. Талантливый мемуарист проф. Завадский совершенно уверен, что звезда «примостившегося» к Гос. Думе Совета Раб. Деп. «меркла в первое время в лучах думского комитета» и что «временный комитет Думы обладал тогда такою полнотою власти духовной и физической, что без существенных затруднений мог взять под стражу членов советских комитетов». Такие слишком субъективные позднейшие оценки (Завадский ссылается на «впечатление многих уравновешенных» и, на его взгляд, «не глупых людей») не имеют большого исторического значения уже потому, что этот вопрос просто не мог тогда возникнуть в сознании действовавших лиц – и не только даже в силу отмеченных идеалистических настроений. По утверждению Шульгина подобная мысль не могла прийти в голову уже потому, что в распоряжении Комитета не было никаких «вооруженных людей»46. По позднейшему признанию Энгельгардта, сделанному Куропаткину в мае, он был «хозяином лишь первые шесть часов». Лишь очень поверхностному и случайному наблюдателю могло казаться, что весь Петербург в руках комитета Гос. Думы. Так докладывал 2-го прибывший в Москву в исключительно оптимистическом настроении думский депутат, член партии к. д., проф. Новиков (это отметил № 3 Бюллетеня Ком. Общ. Организ.). «Спасти русскую государственность», как несколько высокопарно выражается Керенский, Врем. Ком. без содействия Совета было крайне трудно. Совет, по своему составу естественно стоявший в большой непосредственной близости к низам населения, легче мог влиять на уличную толпу и вносить некоторый «революционный» порядок в хаос и стихию. Отрицать такое организующее начало Совета в первые дни может только тот, кто в своем предубеждении не желает считаться с фактами47. Подобное сознание неизбежно само по себе заставляло избегать столкновения и толкало на сотрудничество. Также очевидно было и то, что без активного содействия со стороны Совета думский комитет, связавший свою судьбу, судьбу войны и страны с мятежом, не мог бы отразить подавление революции, если бы извне сорганизовалась такая контрреволюционная правительственная сила. А в ночь с 1-го на 2-е марта для Временного Комитета совершенно неясно было, чем закончится поход ген. Иванова, лишь смутные и противоречивые сведения о котором доходили до Петербурга. Довольно показательно, что именно по инициативе Милюкова в согласительную декларацию от Совета, выработанную в ночном совещании, было введено указание на то, что «не устранена еще опасность военного движения» против революции. Эта опасность служила не раз темой для речей Милюкова, обращенных к приходившим в Таврический дворец воинским частям. Так, напр., по тогдашней записи 28-го лидер думского комитета, обращаясь к лейб-гренадерам, говорил: «Помните, что враг не дремлет и готов стереть нас с вами с лица земли»48. Вероятно, в ночь на второе отсутствовавший на переговорах Гучков, кандидат в военное министерство и руководитель военной комиссии Врем. Ком., пытался если не организовать защиту, как утверждал в своей речи 2-го Милюков, то выяснить положение дел со стороны возможной обороны. Надо было обезвредить Иванова и избежать гражданской войны.

Неопределенная обстановка, вопреки всем схемам и теоретическим предпосылкам, накладывала и во Временном Комитете отпечаток на переговоры, которые велись с ним от имени Исп. Ком. Совета. Этот отпечаток довольно ясно можно передать записью в дневнике Гиппиус, помеченной 11 час. 1-го марта: «Весь вопрос в эту минуту: будет ли создана власть или не будет. Совершенно понятно, что… ни один из Комитетов, ни думский, ни советский, властью стать не может. Нужно что-то новое, третье…» «Нужно согласиться, – записывает перед тем писательница, – и не через 3 ночи, а именно в эту ночь». «Вожаки Совета» и «думские комитетчики» «обязаны итти на уступки»… «Безвыходно, они понимают»… «Положение безумно острое». По записям Гиппиус, сделанным на основании информации, которую «штаб» Мережковских получал от Иванова-Разумника (преимущественно, однако, в передаче Андрея Белого), можно заключить, что в течение всего первого марта шли непрерывные переговоры о конструкции власти между «вожаками совета» и «думцами-комитетчиками» и «все отчетливее» выяснялся «разлад» между Врем. Комитетом и Советом. Напр., под отметкой «8 час.» можно найти такую запись: «Боре телефонировал из Думы Ив. Разумник. Он сидит там в виде наблюдателя, вклеенного между Комитетом и Советом, следит, должно быть, как развертывается это историческое, двуглавое заседание». Такое представление, как бы опровергающее версию Суханова, будет, очевидно, очень неточно. Дело может идти лишь о том «неуловимом» контакте, который неизбежно устанавливался между двумя действующими «параллельно» крыльями Таврического дворца и сводился к частным разговорам и официальной информации. Никаких конкретных данных, свидетельствующих о том, что члены думского комитета были более или менее осведомлены о течениях, намечавшихся в Совете, мы не имеем. Скорее приходится предположить, что деятели Комитета не имели представления о том, что при обсуждении программного вопроса в советских кругах была выдвинута некоторой группой идея коалиционного правительства. По собственной инициативе люди «прогрессивного блока» такой идеи выдвинуть не могли, ибо они по своей психологии туго осваивались с тем новым, что вносила революция, органически «еще не понимали», – как записывает Гиппиус, – что им суждено действовать во «время» и в «стихии революции». Неверный учет происходивших событий искривлял историческую линию – быть может, единственно правильную в то время. В ночь, когда две руководящие в революции общественные группы вырабатывали соглашение, никто не поднял вопроса о необходимости попытаться договориться по существу программы, которая должна быть осуществлена в ближайшее время. Известная договоренность, конечно, требовала и другого состава правительства. «Радикальная» программа, которая была выработана, являлась только внешней оболочкой – как бы преддверием к свободной дискуссии очередных социально-политических проблем. В действительности получался гнилой компромисс, ибо за флагом оставались все вопросы, которые неизбежно должны были выдвинуться уже на другой день.

Возможен ли был договор по существу при внешне диаметрально противоположных точках зрения? Не должен ли был трезвый ум во имя необходимого компромисса заранее отвергнуть утопии? Как ни субъективен будет ответ на вопрос, который может носить лишь предположительный характер, подождем с этим ответом до тех пор, пока перед нами не пройдет фильмовая лента фактов, завершивших собой события решающей ночи. В них, быть может, найдем мы прямое указание на то, что в тогдашней обстановке не было презумпции, предуказывающей невозможность фактического соглашения. Можно констатировать один несомненный факт: вопрос, который представлялся кардинальным для хода революции, не был в центре внимания современников. Объяснить это странное явление макиавеллистической тактикой, которую применяли обе договаривающиеся стороны, желая как бы сознательно обмануть друг друга – так вытекает из повествования мемуаристов, – едва ли возможно… Наложили свой отпечаток на переговоры ненормальные условия, в которых они происходили… Никто не оказался подготовленным к революции – во всяком случае в тех формах, в которых она произошла. Все вопросы пришлось, таким образом, разрешать ех abrupto, в обстановке чрезвычайной умственной и физической переутомленности, когда лишь «несколько человек», по выражению Шульгина, «в этом ужасном сумбуре думали об основных линиях». Но и эти «несколько человек» отнюдь не могли спокойно проанализировать то, что происходило, и больше плыли по течению. Вдуматься в события им было некогда. Ведь с первого дня революции общественных деятелей охватил какой-то поистине психоз говорения: «Только ленивый не говорил тогда перед Думой» (Карабчевский). Автор одного из первых историко-психологических очерков русской революции, озаглавленного «Русский опыт», Рысс писал, что будущий историк первый фазис революции будет принужден назвать «периодом речей». Керенский вспоминает, какое величайшее удовлетворение доставляла ему возможность произносить слова о свободе освобождающемуся народу. Вероятно, не один Керенский – оратор по призванию и профессии – испытывал такое ощущение потребности высказаться49. И только впоследствии начинало казаться, что делали они это поневоле, чтобы «потоком красивых слов погасить огонь возбуждения или, наоборот, пожаром слов поднять возбуждение». По выражению американского наблюдателя инж. Рута, прибывшего в Россию с железнодорожной миссией, Россия превратилась в нацию из 180 миллионов ораторов. Этого психоза далеко не чужд был и тот, кто по общему признанию доминировал в рядах «цензовой общественности» и был вдохновителем политической линии Временного Комитета. Сам Милюков охотно воспользовался антитезой биографа кн. Львова, противопоставившего в революции «чувство» Керенского «уму» Милюкова. Приходится, однако, признать, что синтетический ум Милюкова не сыграл в решающую ночь должной роли и не только потому, что Милюков, как записывала та же Гиппиус, органически не мог понять революции.

Отрицательные результаты недоговоренности сказались очень скоро. В ближайшие же дни неопределенность в вопросе об юридическом завершении революции, о формах временной правительственной власти и о методе действия согласившихся сторон создала трудное положение. Это роковым образом прежде всего сказалось на судьбах отрекшегося от престола монарха.о, отошел – опять начинает, пока опять из сил не выбьется».

Один мотив в речи, произнесенной Керенским в Совете, находится в резком противоречии с теми побуждениями, которые якобы заставили его по какому-то таинственному наитию принять решение о вхождении в состав Временного правительства. Не случайно, однако, Керенский упомянул об арестованных представителях старой власти. Довольно знаменательно, что и Милюков, произносивший на митинге в соседнем зале чуть-чуть позже также свою первую «министерскую» речь, выдвинул ту же мотивировку выбора Керенского на пост генерал-прокурора в новой России. «Мы бесконечно рады были, – говорил Милюков по отчету “Известий”, – отдать в верные руки этого общественного деятеля то министерство, в котором он отдаст справедливое возмездие прислужникам старого режима, всем этим Штюрмерам и Сухомлиновым». Итак, речь шла не о гуманности, а о возмездии, и Керенский еще раз сам подчеркнул на солдатском митинге в Таврическом дворце вечером 2 марта, что все старые министры будут отвечать по суду за свои действия. Как можно объяснить это противоречие? Шульгин, который среди мемуаристов кладет наиболее густо краски в описании переживаний современников февральских и мартовских дней, в непоследовательной позиции Керенского видит своего рода «комедию», которую он сознательно играл перед «революционным сбродом». Керенский хотел спасти арестованных, и для этого надо было перед толпой «делать вид», что Гос. Дума сама «расправится с виновными». И крайне тенденциозный мемуарист отдает должное Керенскому: «Он употребил все силы своего “драматического” таланта, чтобы кровь “при нем” не была пролита». В правых кругах не один только Шульгин признает заслуги в этом отношении Керенского в первые дни революции. Ген. Врангель вспоминает, что в то время он уже услышал от члена Думы бар. Штейнгера, приехавшего в Киев и рассказывавшего о событиях в Петербурге, что только Керенскому (он один способен «сладить с толпой») «Россия была обязана тем, что кровопролитие первых дней вовремя остановилось». Писательница Гиппиус – человек другой среды – высказалась в дневнике еще сильнее: «В марте он буквально спас (курсив авт.) Россию от немедленного безумного взрыва».

Естественно, мы не будем отрицать гуманности революционного правительства, которая была за ним признана таким антиподом революции, каким неизбежно был вел. кн. Ник. Ник. Он говорил своему племяннику Андрею в Тифлисе 9 марта: «Единственное спасение я вижу в лозунге нового правительства – бескровная революция, но ручаться, конечно, нельзя. Народная ненависть слишком накипела и сильна». Готовы мы, в общем, признать, что именно Керенскому, в силу исключительной роли, которую ему пришлось играть, и ореола, окружившего его имя, принадлежит как бы честь проведения в жизнь лозунга: «Государственная жизнь не проливает крови». Но сам Керенский проявил так мало чуткости в своих воспоминаниях к описываемой им современности, что счел для себя возможным поместить в тексте такие строки: «Люди правые меня упрекали и упрекают еще за мою снисходительность в отношении левых, т.е. большевиков. Они забывают, что, если бы я действовал в соответствии с принципами, которые они выдвигают, я должен был применить режим террора, не налево, а направо, и что я не имел права проливать кровь (!!) большевиков, не пролив потоков крови (couler des flots de sang), в первые недели революции, когда я рисковал авторитетом и престижем в глазах масс, сопротивляясь требованиям жестокой расправы (peine atroce) с Царем, со всеми членами династии и их служителями». Вот это изложение, почти приближающееся к изложению тех мемуаристов, которые с излишним усердием желают изобразить народную стихию в февральские и мартовские дни насыщенной кровожадными инстинктами, мы должны решительно опровергнуть, как очень далекое от того, что было в действительности. О династии придется говорить особо, и, думается, роль Временного правительства и министра юстиции выяснится с достаточной отчетливостью117. Поэтому ограничимся пока лишь беглыми иллюстрациями в дополнение к тому, что сказано уже было для характеристики настроения толпы в первые дни революции в связи с описанием эксцессов в отношении к офицерам. Это будет некоторым коррективом к показаниям строгих мемуаристов, обличающих революцию.

Нельзя отрицать, что в первые дни Петербург пережил пароксизм лихорадки массовых арестов, временно превративших даже здание Таврического дворца, где, по выражению Зензинова, билось «сердце русской революции», в какую-то революционную кордегардию. Мемуаристы левого сектора русской общественности – Керенский не представляет в данном случае исключения – всемерно стараются снять с себя ответственность за насилия, учиняемые именем революции, и довольно решительно отклоняют приписываемую им инициативу в деле «самозащиты» революции. То было инстинктивное, самопроизвольное устремление масс, носившее «партизанский характер». Руководители революции пытались лишь регулировать анархическую инициативу самозваных групп, придав ей некоторым образом законную форму. Так поясняет Суханов в своих «записках». «Самочинные группы, одна за другой, – вспоминает он, – подносили членам Исп. Ком… написанные ими приказы об арестах, как невинных, так и действительно опасных; как безразличных, так и на самом деле зловредных слуг царского режима… Не дать своей подписи в таких обстоятельствах – значило, в сущности, санкционировать самочинное насилие, а, быть может, и эксцессы по отношению к намеченной почему-либо жертве. Подписать же ордер – означало в одних случаях пойти навстречу вполне целесообразному акту, в других – просто доставить личную безопасность человеку, ставшему под подозрение. В атмосфере разыгравшихся страстей нарваться на эксцессы было больше шансов при противодействии аресту, чем при самой процедуре его. Но я не помню ни одного случая (и даже могу утверждать, что такого не было), когда тот или иной арест состоялся бы по постановлению Исп. Ком. или по инициативе его. С первого момента революция почувствовала себя слишком сильной для того, чтобы видеть необходимость в самозащите подобным способом»118.

Память несколько изменила мемуаристу, и факты далеко не всегда совпадают с его категорическим утверждением. Как ни скромны документальные следы этих дней в архивах, но они говорят об инициативе, проявленной членами Исп. Ком.: вот, напр., «приказание», отданное подп. Ст. Шиманскому «отправиться на основании полученных сведений для производства ареста б. председателя Совета министров Бориса Штюрмера и доставить его в помещение Государственной Думы» – приказание помечено датой 8 ч. 45 м. утра 28-го и подписано за председателя военной комиссии Врем. Ком. Гос. Думы ст. лейт. с. р. Филипповым, не состоявшим даже членом Исп. Ком.119.

Само собой разумеется, что инициатива ареста правительственного аппарата принадлежала не взбунтовавшейся солдатской толпе, а руководителям движения, которые в первый момент исходили в гораздо большей степени из соображений революционной целесообразности, чем гуманности. Для объяснения этого естественного последствия восстания, когда борющаяся сторона пыталась изолировать и обезвредить представителей старой власти, вовсе нет надобности становиться в искусственную позу безупречного революционного Дон Кихота. Сам Керенский рассказывает, что думский комитет поздно вечером 27-го, приняв временные бразды правления, решил арестовать старое правительство в Мариинском дворце (очень сомнительно, чтобы такое постановление Врем. Комитета существовало, но какие-то попытки в этом отношении были сделаны, как устанавливает процитированный выше документ из архивов военной комиссии). Еще раньше, даже до формального образования Врем. Комитета, по распоряжению уже диктаторствовавшего в кулуарах Керенского было отдано в революционном порядке предписание об аресте председателя Гос. Совета Щегловитова. Это вновь рассказал сам Керенский в несколько противоречивом повествовании о событиях первых дней революции, и рассказ его подтвердил в своих воспоминаниях литовский депутат Ичас. По словам Керенского, в толпе, собравшейся в Тавр. дворце, говорили о необходимости суровых мер в отношении представителей и защитников старого режима и интересовались его «мнением». Керенский ответил, что те, кто особенно опасны, будут немедленно арестованы, и назвал Щегловитова, тут же приказав, чтобы последний немедленно был к нему приведен (fut amené sur le champ devant moi). Отпадает, таким образом, приводимая Сухановым и другими, распространенная при посредстве «очевидцев» версия о том, что какой-то студент, «неизвестно по чьему распоряжению», арестовал Щегловитова, пригласив к себе на помощь с улицы случайную группу вооруженных солдат. Надо думать, что тогда же было дано распоряжение и об аресте мин. вн. д. Протопопова, задержать которого пыталась еще в 11 ч. утра по собственной инициативе какая-то группа инсургентов при помощи солдат Преображенского и Волынского полков, которых еще не было в Таврич. дворце (эту совершенно неправдоподобную версию приводит Керенский).

Щегловитов был приведен. По всем почти воспоминаниям проходит сцена, разыгравшаяся в кулуарах между председателем Думы и считающим себя на деле диктатором левым депутатом120. Из этих мемуарных версий выберем ту, которую дает Ичас: он был не только непосредственным свидетелем, но и действующим лицом; его изложение привлекает своей ясной простотой – затерянное к тому же среди газетных сообщений, оно менее известно, чем воспоминания Керенского, Родзянко, Суханова, которые легко сравнить между собой. В то время, когда «300 членов Думы» бродили по «унылым залам», ожидая решения Временного Комитета, «два студента с саблями наголо» ввели Щегловитова и обратились к Ичасу с вопросом: где Керенский? «Я велел отвести Щегловитова в приставскую комнату и сказал, что сам пойду за Керенским», – рассказывает Ичас. Керенский ответил: «Сейчас приду, пусть подождут». «Минут десять мы его ждали. Тем временем толпа с улицы уже проникла в помещение и стала окружать нас. Керенский прибежал в комнату и громко спросил, озираясь: “Кто меня звал?” Тогда студент, конвоировавший Щегловитова, указал на арестованного. Керенский взволнованным голосом спросил: “Так вы – Щегловитов? – и… прибавил: – Ив. Гр., вы тот человек, который может нанести самый опасный удар ножом в спину революции, и мы вас в такой момент не можем оставить на свободе”. При этих словах вышел из своего кабинета, окруженный членами Комитета, председатель Гос. Думы Родзянко: “Ив. Гр., как вы сюда попали? А.Ф., ведь в Комитете постановления об аресте его не было?” “Я еще до избрания Комитета распорядился его арестовать”, – ответил Керенский. “Так пойдемте в кабинет, обсудим этот вопрос. Ив. Гр., пойдемте со мной, посидите, пока мы обсудим этот вопрос”, – продолжал Родзянко, протягивая Щегловитову руку. Тогда молодой студент с саблей оборвал председателя Думы: “Не по вашему распоряжению мы его арестовали и не можем отпустить его с вами”. “Отведите г. Щегловитова в министерский павильон и приготовьте ему кровать”, – распорядился Керенский и вошел вместе с комитетскими в кабинет председателя»121.

Арест Щегловитова, по словам Керенского, вызвал чрезвычайное возбуждение среди «умеренных» членов Думы. Они настаивали на освобождении председателя Гос. Совета во имя принципа неприкосновенности членов законодательных собраний, они протестовали против превращения Гос. Думы в дом тюремного заключения и, вероятнее всего, отнюдь еще не желали вступить на революционный путь. Но фактический «диктатор» был тверд, несмотря на все протесты Врем. Ком., о которых говорит Родзянко. В воспоминаниях Керенский высказывает удивление, как его коллеги не понимали, что освобождение Щегловитова в этот момент означало бы не только умаление престижа Думы в глазах масс, но и передачу его возмущенной толпе на линчевание. Это было безумие, на которое предвидевший последствия будущий генерал-прокурор революции пойти не мог.

Министерский павильон быстро наполнился арестованными сановниками – элитой бюрократического мира122. Сюда приводили арестованных по законным «правительственным» ордерам, выдаваемым от имени членов обоих Испол. Комитетов и их военной комиссии; сюда поступали приведенные любителями творить самочинно революционное правосудие, согласно официальному объявлению доставлять сановников и генералов в Таврич. дворец, «буде таковых придется задерживать» (подобные объявления могли лишь толкать население на производство арестов); сюда сажали добровольно явившихся в целях самосохранения – здесь они чувствовали себя, как за «каменной стеной», по выражению секретаря Родзянко. В хаосе «чересполосицы» невозможно разобраться и определить случаи, когда вожди революции в предписании арестов проявляли активную инициативу и когда лишь вынужденно легализировали революционное беззаконие. Ордера посылались на бланках, которые были под рукой, и немудрено, напр., что с.-р. Мстиславский, член военной комиссии, по собственному признанию, заполнял, не имея на это никакого права, бланки тов. пред. Гос. Думы. Малопонятно, на основании каких полномочий чл. Врем. Комитета Караулов, занявший 28-го временно пост коменданта Тавр. дворца, отдавал 1 марта приказ о немедленном аресте «всех чинов наружной и тайной полиции и корпуса жандармов», но совершенно очевидно, что аресты в этой среде производились вовсе не в соответствии с «приказом № 1», как утверждал впоследствии отчет думской «комиссии по принятию задержанных военных и высших гражданских чинов».

Керенский с первого же момента сделался вершителем судьбы представителей того режима, который свергла революция. Может быть, поэтому естественно, что его имя вне зависимости от официального поста, который он занял 2 марта, оказалось особо тесно сопряженным с волной арестов, прокатившейся по Петербургу. Отмечая «поразительную планомерность» арестов, несмотря на неоднократное будто бы объявление со стороны Врем. Ком. об их «незакономерности», Родзянко намекает на специфическую роль Керенского – по крайней мере, воинские чины, производившие аресты, указывали «имя члена Гос. Думы Керенского, как руководителя их действиями»123. В своем стремлении охранить революцию от насилия («в благородных усилиях», чтобы «Тавр. дворец не обагрился кровью») Керенский проявлял временами действительно чрезмерное рвение. С некоторой наивностью рассказывает он сам эпизод, имевший место при аресте б. мин. вн. д. и юстиции Макарова. Где-то и кем-то арестованный Макаров был освобожден депутатами по «сердечной доброте»: они не понимали, что только арестом и проявлением известной строгости – повторяет Керенский свой излюбленный мотив – можно было воспрепятствовать массовым судам Линча. Керенский спешит исправить оплошность депутатов, не подумавших о том, что сделано было бы с этих бывшим министром, если бы господа демагоги и агенты-провокаторы узнали об освобождении министра, знаменитого своей неосмотрительной фразой в Думе по поводу ленских расстрелов в 12-м году: «так было и так будет» (этой фразе тогда придали несколько иной смысл, чем тот, который вкладывал в нее ее произносивший). Узнав, что б. министр Макаров, боясь ночью возвращаться домой, нашел себе пристанище в частной квартире, расположенной в антресолях дворца, член Гос. Думы Керенский, захватив двух вооруженных солдат, бегом поднялся наверх; перепугал даму, ему открывшую дверь на звонок, извинился, арестовал Макарова и водворил его в министерский павильон. Дело, конечно, было не только в личной экспансивности лидера думской трудовой группы. Вероятно, и соображения о гуманности привлечены были в данном случае мемуаристом задним числом. Эпизод скорее надо объяснить сугубо отрицательным отношением Керенского, выступавшего в роли разоблачителя ленских событий, к тогдашнему министру вн. д., заслужившему, однако, общественную амнистию своим независимым поведением в последний период царского правления, когда он вызвал неблаговоление к себе со стороны имп. А.Ф. и должен был покинуть министерский пост. И, может быть, не так уже не правы были те члены Думы, которые рекомендовали арестованному и освобожденному Коковцеву, как он рассказывает в воспоминаниях, идти скорее домой, пока на него «не набрел Керенский».

Побуждала ли обстановка в Таврическом дворце первого марта к принятию таких экстраординарных мер, если даже допустить, что имя Макарова было ненавистно массе так же, как оно ненавистно было Керенскому? Мемуаристы противоположного лагеря по иным, конечно, основаниям явно сгущают атмосферу. Примером может служить повествование все того же Шульгина. Он чрезвычайно картинно рассказывает, как в Думе «побежало особое волнение», когда пришел добровольно арестовываться или отдаться «под покровительство Гос. Думы» Протопопов (это было в тот же вечер, когда произошел эпизод с Макаровым) и как Керенский проявил все силы своего «актерского дарования». От озлобленной толпы распутинскому ставленнику «ждать ничего хорошего не приходилось». «И в то же мгновение я увидел в зеркале, – живописует Шульгин, – как бурно распахнулась дверь… и ворвался Керенский. Он был бледен, глаза горели… рука поднята. Этой протянутой рукой он как бы резал толпу… – Не сметь прикасаться к этому человеку… – Все замерли… И толпа расступилась… Керенский пробежал мимо, как горящий факел революционного правосудия, а за ним влекли тщедушную фигуру в помятом пальто, окруженную штыками…» Сам Керенский рассказал о появлении Протопопова в Думе менее картинно с внешней стороны, чем то сделал сторонний очевидец происходившего. По словам Керенского, его в одном из коридоров дворца остановила фигура странного вида, обратившаяся к нему с титулованием «Ваше Превосходительство». Это оказался Протопопов. И Керенский провел, не вызвав ничьего внимания, этого наиболее ненавистного в России человека в «павильон министров». Сам Протопопов так рассказал о своем аресте в дневнике: «Я спросил какого-то студента провести меня в Исп. Ком. Узнав, кто я, он вцепился в мою руку. “Этого не надо, я не убегу, раз сам сюда пришел”, – сказал я; он оставил меня. Стали звать А.Ф. Керенского. Он пришел и, сказав строго, что его одного надо слушать, ибо кругом кричали солдаты, штатские и офицеры, повел меня в павильон министров, где я оказался под арестом». Еще более прозаична была отметка в № 3 «Известий» комитета журналистов, утверждавшая, что появление Протопопова не вызвало в Думе никаких страстей.

Всегда представляется несколько сомнительным, когда мемуаристы в однородных тонах и с однородными деталями сообщают разные эпизоды, хотя и возможно себе представить, что в аналогичных условиях должны были получаться однотипные картины. Совершенно в духе Шульгина несколько раньше Суханов изображал эпизод с арестом столь же ненавистного Штюрмера. Только роль Керенского в этом случае сыграл трудовик в форме прапорщика – Знаменский, обладавший зычным голосом. Надлежало провести в спасительный «министерский павильон» через враждебную и вооруженную толпу группу арестованных, во главе со Штюрмером и Курловым, под охраной ненадежных конвойных, «самочинно арестовавших и доставивших ненавистных правителей в Таврич. дворец». «Не сметь трогать!» – крикнул во все свое могучее горло Знаменский, открывая шествие. Толпа расступилась, злобно поглядывая на арестованную партию, и «ненавистные министры» были охранены от самосуда. «Труднее будет уберечь Сухомлинова, о котором постоянно спрашивали в толпе и против которого возбуждение было особенно сильно», – будто бы подумал тогда же Суханов, присутствовавший при том, как Знаменский вел группу арестованных сановников. И если Сухомлинова оберегли от самосуда, то здесь, в изображении Керенского, исключительно его заслуга. Кто-то «бледный и трясущийся от страха» прибежал сообщить Керенскому, что привели Сухомлинова и что солдаты находятся в чрезвычайном возбуждении (surexcitation terrible) и готовы изменника-генерала разорвать на куски. Керенский и через десять лет не мог вспоминать без чувства ужаса ту кошмарную сцену, которая готова была разыграться. Увидав приближающегося с охраной Керенского и поняв, что жертва может ускользнуть, толпа бросилась на Сухомлинова, и Керенский собственным телом его прикрыл. Он воззвал к чести солдат, заклиная их не опозорить революцию пролитием крови в стенах Думы. Он один противостоял негодованию озверелой толпы солдат, твердо заявив, что они коснутся своей жертвы только через его, Керенского, труп. Керенский почувствовал колебания в толпе и понял, что он выиграл игру.

Отдадим должное мужественному поступку мемуариста. Вероятно, нечто подобное было в действительности. В отношении Сухомлинова атмосфера должна была быть сгущенной – ведь около его личности была сосредоточена вся ненависть и вся агитация в период всех неудач во время войны. Враждебность к Сухомлинову не могла быть показательной для революционных настроений. И все-таки закрадываются некоторые сомнения – не чрезмерно ли мемуарное перо и позднейшее восприятие остро в свое время пережитого сгустили краски. Невольная случайная очевидица того, как толпа на улице требовала выдачи Сухомлинова для растерзания, тоже приведенная в Таврический дворец, – гр. Клейнмихель, видела, как «юноша, почти мальчик, в офицерской форме, хватал его за руки и толкал» свою жертву – мундир на Сухомлинове был изорван, погоны срезаны, ордена похищены… Депутаты спасли б. военного министра, окружив его тесным кольцом. Надо сказать, что у старой графини было чрезвычайно живое воображение. В ее воспоминаниях можно было бы почерпнуть яркие бытовые сцены для эпохи, если бы они не были приправлены подчас слишком уже фантастическими аксессуарами даже тогда, когда она говорит о своих собственных приключениях и своих собственных переживаниях124. В личных воспоминаниях Сухомлинов совсем по-иному рисует обстановку своего ареста. Взятый у себя на квартире (к моменту революции он был освобожден из Петропавловской крепости и находился под домашним арестом) «какой-то компанией вооруженных людей», Сухомлинов был отвезен в Таврический дворец. «Во время переезда в грузовом автомобиле студент в очках держал против моего виска браунинг, дуло которого стукало мне в голову на ухабах. Полнейшее мое равнодушие к этому боевому его приему привело к тому, что он вскоре спрятал оружие в кобуру. Несколько заданных вопросов относительно моего дела и совершенно спокойные мои ответы на них закончились тем, что первоначальное неприязненное ко мне отношение превратилось в благожелательное. У Тавр. дворца, снаружи и в залах, по которым я проходил, была масса народа, и никаким оскорблениям я не подвергался, как об этом неверно сообщали газеты». Сухомлинов вначале был приведен к Энгельгардту, а потом повели к Керенскому. «В небольшом коридоре просили обождать. Я сел у колонны и наблюдал то столпотворение, которое вокруг происходило… Подошел ко мне какой-то приличный господин и просил очень вежливо, чтобы я спорол погоны, и подал мне ножницы. Я их просто отвязал и отдал ему – тогда он попросил и мой Георгиевский крест, но я его не отдал, и, к моему удивленно, бывший тут часовой, молодой солдатик, вступился за меня и сказал: “Вы, господин… этого не понимаете, это заслуженное и так отнимать, да еще такой крест, не полагается”. Наконец, пригласили меня тут же рядом в сени, где стоял взвод солдат с ружьями, и появился Керенский… Мне он ничего не говорил, а обратился к нижним чинам и в приподнятом тоне сказал, что вот, мол, бывший военный министр царский, который очень виноват и его будут судить, а пока он им повелевает, чтобы волос с головы моей не упал… Тем все и кончилось… Я вышел на внутренний подъезд дворца, где стоял тот самый автомобиль, в котором меня привезли; мой почетный караул… присутствовал, когда я в него садился, а мои уже старые знакомые конвоиры дружески встретили меня… От них же я узнал, что меня повезут в Петропавловскую крепость, куда приблизительно через полчаса меня и доставили». Здесь, – подчеркивает Сухомлинов, – со мною все были вежливы – принесли даже котлету с картофелем и чай… Арестованных еще не было никого… и я занял опять свой № 55».

Легко можно допустить сознательную тенденцию Сухомлинова при рассказе, но в дальнейшем изложении, говоря о содержании в Петропавловской крепости, он отнюдь не щадит «обнаглевших со звериными физиономиями в серых шинелях». Неожиданно в некоторых своих частях рассказ Сухомлинова находит подтверждение в напечатанном 9 марта в «Известиях» письме прап. 171 пех. зап. полка Чиркунова, находившегося во главе отряда, который забирал Сухомлинова на его квартире. Между прочим, здесь устанавливалось, что солдаты хотели первоначально сорвать с изменника погоны, но после речи Сухомлинова о том, что он невиновен, погоны были оставлены. Как будто бы очевидно, что отряд прап. Чиркунова должен был по распоряжению новой власти перевести подследственного Сухомлинова с привилегированного домашнего положения, с чем так боролись до революции думские деятели из состава прогрессивного блока, на старое крепостное. Почему понадобилось провести такую техническую операцию через революционный штаб, каким являлся в тот момент Таврический дворец, не совсем понятно.

Как примирить две столь противоположные версии, которые выступают в изложении Керенского и Сухомлинова? – истина должна быть где-то по середине между двумя крайностями. При таких условиях сухомлиновский эпизод будет достаточно характерен. Он как бы подтверждает положение, что атмосфера в Таврическом дворце вовсе не была насыщена электричеством той злобности, при которой эксцессы приобретают кровавый характер125. Трудно поверить показаниям принимавшего непосредственное участие в «следственной комиссии» кн. Мансырева, который говорит о том, как уже вечером первого дня революции «толпа» в Таврическом дворце «неистово» избивала «кулаками и прикладами» арестованных «жандармских офицеров и полицейских чиновников» – трудно поверить потому, что подобная сцена резко противоречит фактической обстановке, которую можно установить для революционного штаба 27 февраля и последующих дней.

Не было атмосферы напряженной злобности и за стенами Таврического дворца. Перед нами воспоминания б. тов. обер-прокурора Св. Синода кн. Жевахова. Это был человек крайне реакционный – для него уже введение института земского самоуправления в царствование Александра II являлось началом чуть ли не конца России, и в то же время он был человеком несколько не от мира его. Мартовские дни представлялись этому религиозному министру православного пошиба сплошным ужасом. Чего только не видели его глаза и чего только не слышали его уши! Он, конечно, рассказывает, как улицы запружены были толпой, жаждущей крови и самых безжалостных расправ, – генералов ловили, убивали, разрубали на куски и сжигали. Что только тенденция не выдумает! Однако, когда эти озверелые толпы вломились в казенную квартиру кн. Жевахова и увидели иконостас и другие церковные атрибуты, то жажда крови иссякла – солдаты присмирели, стали «виновато улыбаться» и «почтительно удалились, полагая, что здесь живет святой человек…» Такой сценой само собой уничтожается та гипербола, с которой современник передал потомству о виденном и слышанном в дни революции126.

Но допустим, что по-иному могла рисоваться обстановка тем, кто были почти замуравлены в первые дни и ночи в четырех стенах революционного штаба. Вспомним, как свои ощущения впоследствии изобразил Шульгин – почти в жеваховских тонах. Керенский рассказывает, с какой предосторожностью пришлось перевозить заключенных в «министерском павильоне» царских сановников в Петропавловскую крепость127. У временной власти, по его словам, не было охоты размещать царских приверженцев в исторических казематах, служивших в течение столетия местом заключения и страдания политических узников – героев революции, но все тюрьмы были разрушены (?) революционным порывом 27—28 февраля, и только за крепкими стенами Петропавловки можно было найти надежное место для личной безопасности новых заключенных старой политической тюрьмы. Таким образом, еще раз гуманные соображения побудили вспомнить Трубецкой бастион и оживить новыми сидельцами прежнюю русскую Бастилию. Город был еще неспокоен, когда «мы вынуждены были перевести министров. Сделать это днем было чрезвычайно опасно, а тем более заранее раскрыть план перевозки. Поэтому решено было совершить перевод ночью без предупреждения даже стражи…» Лично Керенский в полночь предупредил арестованных, когда все приготовления были закончены, что они будут перевезены, не указав ни места, куда их перевозят, ни причин увоза. Секрет, которым была окружена ночная экспедиция, и враждебные лица солдат, казалось, сильно возбудили заключенных – они думали, что их везут на казнь. (Так казалось во всяком случае Керенскому, который по челу оставшегося спокойным Щегловитова читал затаенную мысль – воспоминания долголетнего руководителя царской юстиции, как его многочисленные жертвы в таких же условиях ночного безмолвия отвозились из тюремных казематов на место казни.) В такой обстановке революционная гуманность, о которой думал Керенский, превращалась, пожалуй, в недостойную мелочную месть. В действительности, вероятно, не было ни того, ни другого. Была скорее неуверенность власти, не чувствовавшей еще прочной почвы под ногами и облекавшей свою неуверенность в революционный пафос, заменяя его подчас революционной позой. К ней был несколько склонен тот, кто занял пост министра юстиции революционного правительства, и она производила впечатление. Так, Ледницкий в докладе московскому Комитету Общ. Организаций 3 марта, передавая свои петербургские впечатления, с одушевлением изображал бытовую сцену, которой сопровождался арест последнего министра юстиции царского правительства Добровольского (явился сам в Таврический дворец). «Бывший министр Добровольский, – торжественно заявил ему Керенский, – вы имеете честь разговаривать с депутатом Думы, потрудитесь встать». Ледницкий комментировал эти слова: «Прежняя власть почувствовала силу новой власти» (по отчету «Рус. Вед.»). Зензинов вспоминает, с каким «ликующим видом» Керенский ему сообщил, что по его распоряжению арестован Щегловитов – то было «первое проявление власти революции». В первые дни подсознательным стимулом, вызывавшим революционную позу, и могло быть чувство инстинктивного страха за революцию. Этим только возможно объяснить не соответствовавший идеям и настроениям обиход, который был установлен властью свыше в «министерском павильоне». Здесь царила «гробовая тишина», так как строжайше запрещено было разговаривать. Заключенные должны были вставать при входе коменданта. Одним словом, все то, что полагалось по тюремной дисциплине ушедшего в прошлое режима. Это не отзвук переживаний арестованных, это непосредственное впечатление журналиста Луганского, посетившего 2 марта «министерский павильон». Курлов утверждает, что такой обиход с «вынужденным молчанием» установлен был личным распоряжением «начальника» революционной кордегардии в Таврич. дворце депутатом Керенским, который делал выговор начальнику караула за неисполнение им своих обязанностей128.

Если учесть эту возможную психологию революционной власти, в некоторых случаях персонифицированной Керенским, мы поймем обстановку, в которой произошел перевоз арестованных сановников в Петропавловскую крепость. Иначе получается нечто несуразное. Таинственность, которой был облечен перевоз, все принятые Керенским меры предосторожности объясняются необходимостью предотвратить возможные эксцессы. Между тем все заключенные из числа тех, кто оставил мемуарные отражения своих переживаний, единодушно свидетельствуют о своеобразной мере охранения, предпринятой в отношении их. Вот рассказ Курлова: «Это отправление обставлялось весьма торжественно (Курлов утверждает, что перевоз совершился около 10 ч. веч.). В проходе между залом и подъездом, на пространстве приблизительно 40—50 шагов, была выстроена рота преображенцев. Прапорщик Знаменский лично проводил меня до автомобиля, в котором я заметил какого-то человека с забинтованной головой и вскоре узнал в нем Н.А. Маклакова. Против нас поместились унтер-офицер с револьвером в руках и член Гос. Думы Волков. По-прежнему нам было запрещено разговаривать, с предупреждением, что в случае нарушения этого приказания унтер-офицер будет стрелять». По словам Васильева (б. дир. Деп. полиции), подтверждающего описание Курлова, их предупреждали, что всякая попытка к бегству вызовет применение оружия. В дневнике Протопопова записано: «Впереди нас (Протопопов попал в автомобиль с ген. Беляевым) сидел офицер и держал револьвер наготове, о чем нас предупредил: за каждое движение – пуля в лоб». Можно было бы предположить, что такая демонстративная внешность создана была лишь в показательных целях – для воздействия на толпу. Но подобные предположения рассеиваются при ознакомлении со свидетельством одного из представителей революционной общественности, сопровождавшего ночную экспедицию. Зензинов рассказывает, что министр юстиции предложил ему и Волкову принять на себя перевоз арестованных министров. «Я с удовольствием взялся выполнить это дело, – вспоминает мемуарист. – Мне интересно было в новой уже роли побывать в той самой крепости, где я полгода просидел заключенным. Автомобили были приготовлены только поздно вечером, и перевод арестованных состоялся глубокой ночью. В пяти автомобилях мы везли 12 министров. На мою долю пришлись б. мин. вн. д. Макаров и б. мин. юстиции Хвостов129. В автомобиле нас было четверо – два арестованных министра, солдат с наведенным на них револьвером и я. Министры сидели неподвижно, как бы раздавленные всем происшедшим. На улицах шумела толпа, несмотря на поздний час130, и гудок нашего автомобиля гудел непрерывно. Занавеси на наших окнах были спущены (следовательно, отпадает возможность показательного приема), и толпа охотно расступалась, когда шофер кричал ей, что автомобили следуют по распоряжению Врем. Рев. Правительства». В Петропавловской крепости Зензинов, к великому своему удивлению, натолкнулся на полк. Иванишина, того самого «верного слугу старого правительства», который семь лет тому назад караулил Зензинова, явившегося теперь в роли «чрезвычайного комиссара Рев. Правит.». Давая отчет Керенскому об исполнении поручения, Зензинов настоял на том, чтобы Иванишин был «немедленно смещен и замещен верным человеком» (к каким результатам это привело, мы увидим ниже). Керенский согласился и отдал тут же распоряжение по телефону в крепость… Курлов передает такую деталь. По прибытии в крепость им (т.е. Курлову и Маклакову) приказали «выйти из автомобиля и стать лицом к стене». Они стояли до тех пор, «пока все арестованные не вышли», а потом их «гуськом» повели в Трубецкой бастион, заведующим которого и был полк. Иванишин…

Для завершения всей картины напомним, что Сухомлинов днем был перевезен в Петропавловскую крепость без всяких осложнений, и что никаких «чрезвычайных комиссаров» для этого дела не понадобилось131, а министр финансов Балк – «ставленник Распутина» – был без всяких инцидентов освобожден, так как новому министру финансов, как сообщала «Русская Воля», «необходимо» было с ним «беседовать».

В приведенной выше характеристике Суханова самочинных арестов одно заключение мемуариста, конечно, надо признать правильным – аресты по ордерам из центра все-таки ограничивали возможность самосудов и вводили в известные рамки частную инициативу, которая слишком легко рождалась в условиях переживаемого момента. Трудно установить грани между самозарождающимся чувством толпы и восприятием ею лозунга, приходящего как бы извне и падающего на благоприятную для себя почву. Инстинктивное подражание всегда лежит в основе массовой психологии. Потому так легко в Петербурге волна арестов в первые дни захватила толпу – ничего подобного не было, напр., в Москве. В этом отчасти и разгадка того «сложного психологического процесса» в народном сознании («передать Думе ее врагов»), о котором говорила в своем позднейшем отчете думская комиссия об арестованных132. Яркую бытовую картину нарисовал нам Пешехонов, редактор «Русского Богатства», в воспоминаниях «комиссара Петербургской стороны». «Не успели мы открыть комиссариат, – вспоминает он, – как к нам уже повели арестованных… Пришлось создать при комиссариате особую “судебную комиссию”, в которой с утра до вечера посменно работало до 20 юристов, и она едва успевала справиться с делом». «Была прямо какая-то эпидемия самочинных арестов. Особенно памятен мне один день, когда казалось, что все граждане переарестуют друг друга…» «За что вы их арестовали?» – спрашивал следователь тех, которые привели арестованных. – «Да они против Родзянко». «Следующее дело начинается тем же вопросом: “Почему вы их арестовали?” – “Да они за Родзянко”. И обстановка обоих дел одна и та же: сошлись на улице, заспорили, а потом более сильные арестовали более слабых. Если одни сами хватали и тащили в комиссариат своих политических противников, то другие ждали этого от комиссариата. Нас прямо осаждали с требованием обысков и арестов. Не менее того донимали нас доносами».

Картину, зарисованную для «Петербургской стороны», можно было наблюдать более или менее повсеместно133. Такие же случайные толпы приводили арестованных полицейских в Таврический дворец – по словам его коменданта, даже с «женами и детьми». Заполняли ими и вообще «подозрительными» градоначальство и огромный Михайловский манеж… По газетным позднейшим исчислениям, в общем было арестовано около 4000 человек («Бирж. Вед.»), и министерству юстиции пришлось создать особую следственную комиссию для проверки формальных причин задержания. К этим добровольцам по изысканию контрреволюции, действовавшим с революционным пылом, присоединялись всякого рода любители наживы и всплывшие на мутной поверхности авантюристы, которые очень часто и возглавляли «толпу» обыскивающих и арестующих. И в газетах того времени, и в воспоминаниях принимавшего ближайшее участие в организации городской милиции молодого адвоката Кельсона можно найти показательные образцы деятельности этих разоблаченных ретивых «революционеров» февральских и мартовских дней, которые с вооруженными солдатами, взятыми случайно на улице, ходили по квартирам, делали обыски, грабили и арестовывали «по подозрению в контрреволюции». Кельсон рассказывает, напр., как он случайно встретился со своим подзащитным, взломщиком-рецидивистом Рогальским, который явился в кабинет городского головы в полной «модной форме одежды» того времени – вплоть до пулеметной ленты. Легко себе представить, каким водворителем «порядка» являлся «гвардии поручик» корнет Корни де Бод, оказавшийся предприимчивым и ловким рядовым Корнеем Батовым, – ему эти функции «защиты населения» при содействии двух рот были поручены особым приказом Энгельгардта 28 февраля. «Корни де Бод» ухитрился получить и ответственное назначение коменданта городской Думы, и побывать на квартире гр. Коковцева с нарядом «из 12 нижних чинов». Перед нами может пройти целая портретная галерея, которая откроется пом. коменданта Таврического дворца Тимновским – в действительности известным аферистом «графом д’Оверн» (Аверкиевым), принявшим участие в аресте последнего председателя Совета министров кн. Голицына. В мин. путей сообщения при Бубликове и Ломоносове активную роль играл «ротмистр-гусар» Сосновский, командовавший ротой семеновцев, которая стояла здесь на страже, он оказался беглым каторжником, содержавшимся в Литовском замке. Но это неизбежная накипь революции. Оставим ее134… Пешехонов дает правдивое объяснение изнанке революций. Во всем этом, несомненно, сказывался не остывший еще, а у многих и запоздалый азарт борьбы, хотелось принять в ней участие, внести свою долю в общую победу… Еще большую роль сыграл страх перед контрреволюцией, но многие просто не понимали, что такое свобода135. Но «пароксизм страха» все же должен быть поставлен на первом месте. Тот же Пешехонов рассказывает, что он вынужден был держаться преднамеренно резкого тона в своем обращении с обвиняемыми и не жалеть самых резких квалификаций по адресу старых властей и самых жестоких угроз по адресу тех, кто осмелится противиться революции. «Только таким путем мне удалось при.... первой встрече с толпой поддержать свой авторитет, как представителя революционной власти. Иначе меня самого, вероятно, заподозрили бы как контрреволюционера». Приспособление к настроениям толпы приводило к тому, что Энгельгардт, если верить повествованию Мстиславского, арестовал в Таврическом дворце уже 2 марта офицера, который высказывался «за монархию».

И все-таки какое-то скорее благодушие, в общем, царило в этой тревожной еще атмосфере – благодушие, которое отмечают (при обысках в поисках оружия) столь противоположные люди, как писательница Гиппиус и генерал Верцинский. А вот показание бывшего царского министра народного просвещения гр. Игнатьева, данное Чр. Сл. Ком. Временного правительства (это ответ на вопрос: «было ли оказано какое-либо беспокойство» в дни февральских событий). «Я должен сказать, что кроме самой глубокой признательности к молодежи и солдатам я ничего не имею. Доложу следующее явление, глубоко меня тронувшее. Был обход солдат, мастеровых ремонтной автомобильной части. Можете представить, что это за состав: это уже не строевые, а люди полурабочего уклада. Между ними один уволенный из какой-то ремесленной школы… за время моего министерства. Входят в подъезд… Прислуга испугалась. Спрашивают: “Кто здесь живет?” – “Граф Игнатьев, б. мин. нар. просв.” – “Товарищи, идем”. Один говорит: “Нельзя ли на него посмотреть?” – “Он болен”. – “Может быть, он нас примет”. Поднимается ко мне человек, весь трясется и говорит: “Лучше не впускать”. Входят пять человек наверх… “Хотим на вас посмотреть”. – “Почему?” – “Разве мы вас не знаем, разве мы такие темные”. Другой раз, – продолжал Игнатьев, – был еще более тронут». Далее свидетель рассказывал, как толпа хотела забрать его автомобиль и ушла, узнав от случайно проходившего студента, что здесь «живет гр. Игнатьев»…

Ссылки на настроения «низов» слишком часто становятся в воспоминаниях деятелей революции отговорками в тех случаях, когда надо оправдать в глазах приходящего на смену поколения революционный акт, может быть, жизненно даже целесообразный, но противоречащий демократическим принципам, которые были написаны на знамени революции. Вот почему некоторая фальшь всегда чувствуется в попытках ответственных мемуаристов облечься исключительно только в романтическую тогу гуманности при описании дней, когда рождалась и закреплялась революционная Россия. Сделанные ошибки, вольные или невольные, нельзя объяснить, ретушируя действительность. Совершенно объективно надо признать, что деятели февральской революции были очень далеки от осуществления в жизни несколько сентиментальных заветов, выраженных некогда поэтом в знаменитых словах: «Дню прошедшему забвенье, дню грядущему привет». Поскольку дело касалось возмездия за грехи старого режима, здесь не было, как мы увидим, большого колебания. Целесообразна ли была такая тактика – это вопрос другой. Руководители движения не всегда учитывали резонанс, который получало или могло получить в массе их действие, вступавшее в резкую коллизию с исповедуемыми ими идеалами. Во всяком случае, революционная современность – по крайней мере, значительная часть ее – поставила в заслугу первому министру юстиции революционного правительства не гуманность, о которой говорит Керенский в воспоминаниях, а твердость, проявленную им в отношении представителей ликвидированного строя. Один из делегатов петербургского Совета на совещании Советов, тот, который выступал в защиту позиции Керенского, занявшего министерский пост, говорил: «…если бы действительно Керенский не вошел в министерство, не взял бы этого портфеля и без согласия Исп. Ком., то что было бы тогда с этим министерством?.. Там был бы московский депутат Маклаков, но если бы это было так, разве были бы арестованы все лица, арестованные сейчас, и было бы сделано то, что сделал Керенский, наш Керенский?»

И не только в северной столице, пережившей боевые дни. Старый революционер полк. Оберучев, прошедший во время эмиграции жизненную школу «свободных стран» – Швейцарии и Соед. Штатов, в киевских воспоминаниях говорят о том «вкусе» к предварительным арестам «в порядке целесообразности», который развился среди лиц, возглавлявших общественные организации. Толпа шла дальше и, подобно революционерам «Петербургской стороны», требовала подчас арестов «инакомыслящих».

Когда делегаты думского комитета выезжали из Петербурга, вопрос об отречении Государя был принципиально в Пскове уже разрешен, и вмешательство делегации лишь задержало опубликование манифеста и тем самым скорее осложнило проблему сохранения монархического строя, ради которой делегаты поехали в Псков. Мало того, эта задержка на несколько часов оказала роковое влияние на последующую судьбу Царя. Почему Николай II, в сущности так легко внешне отказавшийся от борьбы за престол, не откликнулся сразу в критический момент на настойчивые призывы пойти навстречу общественному мнению и удовлетворить почти всеобщее требование если не ответственного парламентского министерства, то, по терминологии того времени, «министерства доверия», как единственного выхода из создавшегося положения. Для того чтобы очертить объективно психологию Императора, надо обозреть хотя бы последние годы его царствования – годы войны и предреволюционного периода145. В данном случае нас будут занимать не психологические переживания царствовавшего монарха, а то, как он непосредственно реагировал на февральские события.

Вечером 26-го (в 9 ч. 53 м.) председатель Думы, охарактеризовав «угрожающие размеры» петербургских волнений, которые принимают «стихийный характер», отправил Царю умоляющую телеграмму. «Государь, спасите Россию, – взывал Родзянко. – Ей грозит унижение и позор. Война при таких условиях не может быть победоносно окончена, так как брожение распространилось уже на армию и грозит развиться, если безначалию и беспорядку власти не будет положен решительный конец146… Государь, безотлагательно призовите лицо, которому может верить вся страна, и поручите ему составить правительство, которому может доверять все население. За таким правительством пойдет вся Россия. В этот небывалый по ужасающим последствиям и страшный час иного выхода нет и медлить невозможно»147. Получив эту телеграмму, Николай II, по словам Фредерикса в показаниях Чр. Сл. Ком., будто бы сказал: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать»148.

Правда, на показания престарелого министра Двора, до чрезвычайности расстроенного обрушившимися на него личными бедами после революции – разгромом и пожаром его дома в Петербурге, болезнью жены – и, по собственному признанию, совершенно потерявшего память, не приходится слишком полагаться, но, вероятно, Царь считал крайним преувеличением ту взволнованность, которая проявилась в телеграмме председателя Думы. Полученные Государем «лживые» успокоительные телеграммы командующего войсками Хабалова (и отчасти военного министра Беляева и мин. в. д. Протопопова) могли казаться такими после революции, но в момент, когда они посылались в Ставку, они соответствовали более или менее действительности или, вернее, тому настроению, под которым воспринималась тогда почти всеми эта действительность. Мало кто видел в петербургском бунте реальную прелюдию к революции. Вернее, никто. Что может быть характернее простого сопоставления двух одновременных, независимых друг от друга, отзывов о начавшихся волнениях в Петербурге со стороны лиц, которые находились в смысле своего общественного положения на диаметрально противоположных полюсах: «Это – хулиганское движение, – писала 25 февраля имп. А.Ф. мужу, – мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, – просто для того, чтобы создать возбуждение… Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам. Но это все пройдет и успокоится, если только Дума будет хорошо вести себя». Почти такую же характеристику с упоминанием о «мальчишках и девчонках» дал начавшемуся движению на официальном приеме у московского командующего войсками Мрозовского проф. Мануилов, редактор руководящего органа тогдашней либеральной мысли, известный политико-экономист и будущий член революционного правительства149. Царь был «слеп» не более других. Можно удивляться, но не приходится иронизировать post factum по поводу непредусмотрительности правящих кругов, которые одни только не знали, что «пришла революция», т.е. не придавали февральской забастовке и уличным демонстрациям характера политического (Щеголев).

В Ставку отклики на быстротекущие в Петербурге события приходили с опозданием. Недаром Рузский на копии телеграммы Родзянко 26-го сделал пометку: «Очень жаль, что с 24 по 27 не удосужились сообщить о том, что делается в Петрограде…» Рузский добавил, что не сообщали на фронт, «может быть, и с целью»150. Конечно, никакой задней цели не было. Дело было только в том, что у самых предусмотрительных людей в действительности еще не было ощущения наступавшей «катастрофы», которую 26-го вечером почувствовал Родзянко. На первую телеграмму Хабалова к вечеру 25-го о начавшейся забастовке и демонстрациях 23-го и 24-го, при разгоне которых «оружие войсками не употреблялось», Царь лаконически ответил «за личной подписью»: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией». В Чр. Сл. Ком. Хабалов показывал, что эта телеграмма хватила его как бы «обухом»: «Как прекратить завтра же? Что я буду делать? Как мне прекратить? Когда говорят: хлеба дать – дали хлеб и кончено. Но когда на флагах надпись: долой самодержавие, какой же тут хлеб успокоит». «Царь велел: стрелять надо, и я убит был».

Через час после получения телеграммы, около 10 ч. веч. 25-го, по словам Хабалова, собрались командиры запасных батальонов. Главнокомандующий осведомил их о царской телеграмме и указал, что должно быть применено «последнее средство», т.е. «раз толпа агрессивна, то действовать по уставу – после троекратного сигнала открывать огонь»151. И в воскресенье 26-го оружие было пущено в ход в большем масштабе, чем в предшествовавшие дни. Трудно не усмотреть в показаниях Хабалова перед революционным следствием попытки снять с себя ответственность за расстрел толпы. Хабалов телеграмму Императора в показаниях относил к 9 час. веч. 25-го, а между тем на подлиннике телеграммы самого Хабалова, адресованной нач. верх. штаба, имеется пометка рукою Алексеева: «Доложено Государю Императору 26», другими словами, очевидно, телеграмма Николая II могла быть послана лишь 26-го – в публикации Сторожева она и помечена 22 часами двадцать шестого152.

26-го Император не проявлял большого беспокойства. Он писал в этот день жене: «Я надеюсь, что Хабалов сумеет быстро остановить эти уличные беспорядки. Протопопов должен дать ему ясные и определенные инструкции. Только бы старый Голицын не потерял голову». В 9 ч. 20 веч. из Ставки пошла телеграмма в Царское: «Выезжаю послезавтра. Покончил здесь со всеми важными вопросами. Спи спокойно».

Одновременно со «всеподданнейшей» телеграммой Царю Родзянко телеграфировал и нач. верх. штаба… Телеграмма Алексееву почти дословно совпадала с текстом, адресованным Царю, и оканчивалась призывом к нач. штаба своим предстательством перед Царем («молю вас о том от всей души») «спасти Россию от катастрофы… в ваших руках… судьба, слава и победа России». Копии были посланы и главнокомандующим фронтами: «поручение исполнил», – ответил просто Рузский и более претенциозно Брусилов: «свой долг перед родиной и Царем исполнил» (эти ответы были напечатаны в московских газетах 2 марта). Брусилов в час ночи телеграфировал Алексееву, что «при наступившем грозном часе другого выхода не вижу» (т.е. последовать совету Родзянко). Эверт позже, днем 27-го, уклонялся от ответа в телеграмме на имя Алексеева: «Я – солдат, в политику не мешался и не мешаюсь. По отрывочным доходящим до меня слухам, насколько справедливо все изложенное в телеграмме по отношению внутреннего положения страны, судить не могу». Рузский телеграфировал непосредственно Царю в 9 ч. веч. 27-го. Не касаясь министерского вопроса, главнокомандующий Северного фронта указывал лишь на необходимость «срочных мер» для успокоения населения и предостерегающе предупреждал, что «ныне армия заключает в своих рядах представителей всех классов, профессий и убеждений, почему она не может не отразить в себе настроений страны». «Позволяю себе думать, – заключал Рузский, – что при существующих условиях меры репрессий могут скорее обострить положение, чем дать необходимое длительное умиротворение».

В течение дня и вечера 27-го все эти телеграммы доложены были Царю153. В час дня в связи с перерывом занятий Думы пришла на имя Царя новая телеграмма Родзянко, в очень решительных тонах призывавшая носителя верховной власти «безотлагательно» вновь созвать законодательные палаты и призвать новую власть на началах, изложенных в предшествовавшей телеграмме председателя Думы. «Государь, не медлите, – телеграфировал Родзянко. – Если движение перебросится в армию, восторжествует немец, и крушение России и с ней династии неминуемо. От имени всей России прошу В.В. об исполнении изложенного. Час, решающий судьбу войск и родины, настал. Завтра может быть уже поздно». Это не было увещанием человека, через несколько часов присоединившегося – пусть вынужденно – к революционному движению. Родзянко говорил не о «революции», а о «бунте», который грозит гибелью государству: «Последний оплот порядка устранен. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. На войска гарнизона надежды нет. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Убивают офицеров, примкнув к толпе и народному движению, они направляются к дому мин. вн. д. и Государственной Думе (очевидно, не для того, чтобы сделать Думу вождем революционного движения. – С.М.). Гражданская война началась и разгорается». Логически из телеграммы Родзянко следовало, что дело шло в данный момент не столько о перемене в составе министерства, сколько о необходимости ликвидировать анархический бунт, начавшийся в столице. Почти одновременно с телеграммой Родзянко Царю была доставлена телеграмма Хабалова, излагавшая происшествия в Волынском полку и отклики их в гарнизоне: «Принимаю все меры, которые мне доступны, для подавления бута. Полагаю необходимым прислать немедленно надежные части с фронта». Так возникла в Ставке мысль о посылке «карательной» экспедиции во главе с ген. Ивановым, окончательно, очевидно, оформившаяся к моменту получения Алексеевым телеграммы (в 7 ч. 35 м. от военного министра Беляева, помечена № 197154): «Положение в Петрограде становится весьма серьезным. Военный мятеж немногими оставшимися верными долгу частями погасить пока не удается; напротив того, многие части постепенно присоединяются к мятежникам. Начались пожары, бороться с ними нет средств. Необходимо спешное прибытие действительно надежных частей, притом в достаточном количестве для одновременных действий в различных частях города»155.

Нет никаких оснований приписывать инициативу посылки Иванова в Петербург с чрезвычайными полномочиями лично Императору, так как совершенно очевидно из последующего, что сам нач. верх. штаба понял обстановку, изложенную в телеграмме Родзянко и поясненную телеграммами Хабалова и Беляева, как наличие анархического бунта, который надо прежде всего ликвидировать военной силой. Разговаривая через некоторое время по прямому проводу с нач. штаба Северного фронта Даниловым по поводу миссии Иванова и назначения в его распоряжение соответствующих воинских частей с «надежными, распорядительными и смелыми помощниками» («прочных генералов», как выражался Алексеев, отмечавший, что Хабалов, «по-видимому, растерялся»), Алексеев заключил: «Минута грозная, и нужно сделать все для ускорения прибытия прочных войск. В этом заключается вопрос нашего дальнейшего будущего»156. В письме к жене, написанном до назначения Иванова, Государь говорил: «После вчерашних известий из города я видел здесь много испуганных лиц. К счастью, Алексеев спокоен, но полагает, что необходимо назначить очень энергичного человека, чтобы заставить министров работать для разрешения вопросов: продовольственного, железнодорожного, угольного и т.д. Это, конечно, совершенно справедливо». Ясно, что речь идет не о реорганизации Совета министров, а о назначении ответственного лица с диктаторскими полномочиями, что соответствовало давнишним проектам ген. Алексеева. Эту черту следует учитывать, когда обращаешься к воспоминаниям тех, кто в описываемые дни находились в Ставке. В сознании мемуаристов события 27 февраля – 1 марта подчас сливаются в одну общую картину. Желая подчеркнуть свое понимание создавшейся обстановки и свою предусмотрительность, они невольно факты 27 февраля вставляют в рамку последующих явлений. Мы это видим в воспоминаниях генерал-квартирмейстера Ставки Лукомского. Внешне он старается быть очень точным даже в датах, отмечая часы разговоров и проч. Но именно эта мемуарная точность без соответствующих справок с документами, которые вступают в противоречие с утверждениями мемуариста, и лишает воспоминания ген. Лукомского в деталях исторической достоверности. Непосредственный очевидец и участник драмы, разыгравшейся в Ставке, рассказывает о том, как ген. Алексеев безуспешно пытался воздействовать на Царя, в соответствии с настояниями, которые шли из Петербурга и, в частности, с упомянутой телеграммой, полученной от председателя Совета министров кн. Голицына. Эту телеграмму Лукомский ошибочно отнес на дневное время – она могла быть получена в Ставке лишь вечером157. В опубликованных документах Ставки телеграммы Голицына нет. Воспроизвести ее можно только в изложении, явно неточном, Блока, причем самое главное место у автора приводится не в подлинных словах телеграммы. Совет министров «дерзал» представить Е. В. о «безотложной необходимости» объявить столицу на осадном положении, что было выполнено уже «собственной властью» военного министра «по уполномочию» Совета. Совет министров «всеподданнейше» ходатайствовал о «постановлении во главе оставшихся верных войск одного из военачальников действующей армии с популярным для населения именем». «Далее указывалось, – пишет уже Блок, – что Совет министров не может справиться с создавшимся положением, предлагает себя распустить, назначить председателем Совета министров лицо, пользующееся общим доверием, и составить ответственное министерство». Последнее толкование Блока более чем произвольно. Перед Чр. Сл. Ком. Голицын засвидетельствовал, что он никого не указывал в качестве лица, «облеченного доверием Государя» и не возбуждавшего «недоверия со стороны широких слоев общества». На вопрос председателя: имелась ли в виду диктатура, Голицын ответил: «Мне лично не диктатура. Мне представлялось так, что мог быть таким лицом нынешний же председатель Совета министров, что этот человек, известный широким кругам общества, и мог бы умиротворить». Голицын говорил, что телеграмма, редактированная министрами Покровским и Барком, была послана вечером «в шесть часов или в семь».

«Генерал Алексеев, – рассказывал Лукомский, – хотел эту телеграмму послать с офицером для передачи ее Государю через дежурного флигель-адъютанта. Но я сказал ген. Алексееву, что положение слишком серьезно, и надо ему идти самому, что, по моему мнению, мы здесь не отдаем себе достаточного отчета в том, что делается, что, по-видимому, единственный выход – это поступить так, как рекомендуют Родзянко, вел. кн. и кн. Голицын, что он, ген. Алексеев, должен уговорить158. Ген. Алексеев пошел. Вернувшись минут через десять, он мне сказал, что Государь остался очень недоволен содержанием телеграммы Голицына и сказал, что сам составит ответ… «Государь со мной просто не хотел говорить…» «Часа через два ко мне в кабинет прибежал дежурный офицер и сказал, что в наше помещение идет Государь… Е.В. спросил меня: “Где ген. Алексеев?” – “Он у себя в комнате, чувствует себя плохо и прилег”159. “Сейчас же передайте ген. А. эту телеграмму… При этом скажите, что это мое окончательное решение, которое я не изменю, и поэтому бесполезно мне докладывать еще что-либо по этому вопросу”». Ответ Царя Голицыну мы имеем в точной копии из архива Ставки: «О главном военном начальнике для Петрограда мною дано повеление нач. моего штаба с указанием немедленно прибыть в столицу. То же и относительно войск. Лично вам предоставляю все необходимые права по гражданскому управлению. Относительно перемены в личном составе при данных обстоятельствах считаю их недопустимыми».

По памяти Лукомский очень неточно воспроизводил текст телеграммы, переданной ему Царем. По его словам, кроме предоставления председателю Совета министров «диктаторских прав по управлению», «диктаторскими полномочиями» снабжался и командируемый для «подавления восстания и установления порядка» Иванов. «Получались в Петрограде две диктатуры!» – восклицает автор, ошибочно объединивший два разных момента, ибо вопрос о «диктаторских полномочиях» Иванова всплыл в последующем ночном свидании Царя с Ивановым уже в вагоне отъезжающего из Могилева Императора. «Я попросил ген. Алексеева, – продолжает Лукомский, – идти к Государю и умолять изменить решение… После некоторых колебаний нач. штаба пошел к Государю. Вернувшись, он сказал, что Государь решения не меняет. Телеграмма была послана». Когда? – Мы имеем определенную документальную дату: в 11 ч. 25 м. вечера160.

Приблизительно за час до отправки телеграммы Голицыну Алексеев был вызван из Петербурга к прямому проводу вел. кн. Мих. Алекс. Последний просил от его имени доложить Царю, что «для немедленного успокоения принявшего крупные размеры движения… необходимо увольнение всего состава Совета министров». «При теперешних условиях, – говорил Мих. Ал., – полагаю единственно остановить выбор на лице, облеченном доверием В. И. В. и пользующемся уважением в широких слоях, возложив на такое лицо обязанности председателя Совета министров, ответственного единственно перед В. И. В. Необходимо поручить ему составить кабинет по его усмотрению. Ввиду чрезвычайно серьезного положения не угодно ли будет В. И. В. уполномочить меня безотлагательно объявить об этом от Высочайшего В. И. В. имени, причем с одной стороны полагаю, что таким лицом в настоящий момент мог бы быть кн. Львов». «Сейчас доложу Е. И. В. телеграмму В. И. В. Завтра161 Государь Император выезжает в Царское Село», – отвечал Алексеев. Вел. кн. просил Алексеева доложить и то, что, по его убеждению, «приезд Государя Императора в Царское Село, может быть, желательно отложить на несколько дней». Через короткий промежуток Алексеев дал ответ вел. кн.: Царь выезжает сам в Царское Село; все мероприятия, касающиеся личного состава правительства, Царь отлагает ко времени своего приезда в Ц. С., на следующий день в качестве главнокомандующего петербургским округом отправляется ген. Иванов с надежными воинскими частями. Алексеев обращался с «личной просьбой» к вел. кн. «настойчиво» поддержать при свидании с Царем мысль о необходимости «замены современных деятелей Совета министров» и «способа выбора нового Совета» – «и да поможет В. И. В. Господь Бог в этом важном деле». «С своей стороны, – добавлял нач. верх. штаба, – сообщаю лично вам, что я опасаюсь, как бы не было упущено время до возвращения Е. В., так как при настоящих условиях дорог буквально каждый час»162. Ген. Лукомский передает более резкий ответ Царя: «Государь-де “благодарит за совет, но что он сам знает, как поступить”». Возможно, что Алексеев смягчил ответ в передаче, но мы должны помнить, что мемуарист воспроизводит прошлое только по памяти, причем самое предложение вел. кн. формулирует не так, как оно занесено на официальной ленте разговора: Лукомский говорит об ответственном перед Гос. Думой правительстве.

Разговор со Ставкой Мих. Ал. явился результатом беседы его 27-го с Родзянко и Голицыным. Стенографическая запись допроса последнего в Чр. Сл. Ком. в таких словах зафиксировала эту беседу (Голицын относил ее на 26-е): «Мы (Родзянко и Голицын) просили Мих. Ал. принять на себя регентство временно, так как Государя нет, чтобы он принял хотя бы с превышением власти и чтобы нас (т.е. министров) сейчас же всех уволил и назначил новый Совет министров. Но он на это не пошел». В воспоминаниях председателя Думы дается пояснение, несколько противоречащее показаниям Голицына. Родзянко рассказывает, что совещание с Мих. Ал. в присутствии Голицына происходило у президиума Думы и происходило оно 27 февраля. В беседе приняли участие Некрасов (тов. пред. Думы), Дмитрюков (секретарь) и член Думы Савич. Представляется маловероятным, чтобы 27-го, после образования Временного Комитета, президиум Думы мог в 8 час. вечера совещаться с членами Совета министров. Это мог сделать еще колебавшийся председатель Думы. По-видимому, Родзянко спутал два совещания, 24-го происходило частное совещание Совета министров с президиумом законодательной палаты по вопросу о передаче продовольствия в ведение общественных организаций – так, между прочим, показал управляющий делами Совета министров Ладыженский163. Военный министр Беляев, присутствовавший на совещании 27-го и сопровождавший вел. кн. Мих. Ал. в военное министерство для переговоров со Ставкой, в показаниях указывал совсем иной состав совещания – из общественников был только Родзянко. На совещании участвовало 5 человек: вел. кн. Михаил, Родзянко, Голицын, Беляев и гос. секр. Крыжановский. По словам Протопопова, отстраненного уже от дел, на совещании будто бы присутствовали вел. кн. Кирилл и Гучков, которых Протопопов встретил в вестибюле, покидая Мариинский дворец.

В мое изложение надо все же внести оговорку. В недавно вышедших воспоминаниях кн. Шаховского, последнего министра торговли и промышленности, категорически говорится, что, приехав в Мариинский дворец 27-го на заседание Совета министров, он встретил «спускавшихся по лестнице Родзянко, Некрасова, Дмитрюкова и Савича». Шаховской добавляет, что во время заседания «в темноте несколько раз промелькнула сияющая фигура Гучкова…»

По существу Родзянко рассказывает следующее: «Великому князю было во всей подробности доложено положение дел в столице и было указано, что еще возможно спасти положение. Он должен был явочным порядком принять на себя диктатуру над городом Петроградом, побудить личный состав правительства подать в отставку164 и потребовать по телеграфу, по прямому проводу, Манифест Государя Императора о даровании ответственного министерства. Нерешительность вел. кн. Мих. Ал. способствовала тому, что благоприятный момент был упущен. Вместо того чтобы принять активные меры и собрать вокруг себя гарнизон, вел. кн. Мих. Ал. повел по прямому проводу переговоры с имп. Николаем II, получил в своих указаниях полный отказ, и, таким образом, в этом отношении попытка Гос. Думы (?!) потерпела неудачу».

Отказавшись участвовать, в сущности, в перевороте (хотя и sui generis), который предлагал от имени думцев Родзянко, вел. кн. М. А., как было указано, довел до сведения Царя о необходимости мероприятий, довольно далеко отстоящих от идеи ответственного министерства перед законодательным собранием. В этом нет ничего удивительного, ибо совершенно ясно, что на совещании 27-го, т.е. в день уже начавшейся революции, вопрос об «ответственном министерстве» не ставился и не мог быть поставлен при той неопределенности, которой может быть отмечена позиция даже передовых представителей «цензовой общественности» накануне роковых событий. Никакого конкретного плана действия у них не было, если не считать довольно расплывчатых проектов дворцового переворота, в которые были посвящены немногие и осуществление которых будто бы намечалось на мартовские иды. Что может быть характернее выступления в качестве политического парламентера, в порядке как бы личном, думского златоуста, виднейшего представителя фракции к-д., депутата Маклакова. Факт этот имел место в полном смысле слова накануне революции. Инициатива вышла из правительственных кругов, искавших выхода в критические дни. Вот что показывал в Чр. Сл. Ком. кн. Голицын: «В заседания Совета министров 25-го зашла речь о том, что предполагается в Гос. Думе в понедельник ряд выступлений, которые повлекут за собой со стороны правительства обязанность распустить Думу… Я был против этого. Многие мои коллеги были тоже против. Тогда я просил министров ин. д. и земледелия, так как они знали большое количество членов Думы, переговорить с членами Думы о том… как из этого выйти… Они ко мне приехали, по-видимому, повидавшись с членами Думы, кажется, с Маклаковым и с Балашовым, и сказали мне, что, по их мнению (т.е. членов Думы), нужно сделать перерыв, дабы страсти улеглись. Это заставило меня на несколько дней (?) сделать перерыв, боясь роспуска». Военный министр Беляев добавил в своих показаниях, что решение о необходимости «найти почву для соглашения» и для «действия заодно с Гос. Думой» было принято «единодушно», и что переговоры были намечены на 26-е: «Родзянко должен был поехать к кн. Голицыну, затем… Покровский и Риттих войдут в переговоры с некоторыми лидерами партий, если не ошибаюсь, с Маклаковым, Савичем и еще кем-то». По утверждению Протопопова (малоправдоподобному), этим третьим был будто бы Милюков. Во всяком случае, состоялась беседа с Маклаковым.

Какую же программу действия предложил «самый умеренный из кадет и самый умный», по характеристике Шульгина?.. На каких условиях Дума в лице Маклакова готова была «помочь» правительству? Формулируем словами самого Маклакова. «Берите на себя инициативу, – сказал Маклаков. – Поставьте завтра же Думу перед таким совершившимся фактом, который она сможет принять. Прежде всего отставка всего кабинета… чтобы было ясно, что хотят идти новым путем. Дальше сейчас же пусть будет назначен новый премьер, популярный в стране. И пусть он получит поручение составить кабинет по своему усмотрению. На это дайте ему срок самый короткий. Три дня. А на эти три дня прекратите заседания Думы: в данной обстановке собрание Думы принесет только вред. Через три дня пусть новый кабинет явится перед Думой и изложит свою программу». В качестве премьера Маклаков рекомендовал не «общественного деятеля» (среди «парламентариев» он не видел «подходящих и умелых людей»), a «умного и популярного генерала», который был бы «символом» нового министерства. Маклаков назвал Алексеева. «Пусть берет в министры умелых и популярных людей из бюрократии… Возвратит Коковцева, Сазонова, Наумова, Самарина и др.». «Пусть он явится в Думу с краткой, но определенной программой: все для войны… Пусть заявит, что в своей деятельности будет опираться на Думу… Такому правительству и такой программе Дума ни в чем не откажет. Но… это уже последняя ставка». Сам Маклаков признает, что министры «с удивлением переглянулись между собой – «и только?» – и заявили, что «программа приемлема» и что они надеются ко вторнику получить на нее «согласие Государя». Маклаков же взялся добиться отказа от созыва экстренного заседания Думы на понедельник. Депутат, по его собственным словам, не посвятил никого из своих товарищей по партии в намеченный им, с согласия Покровского и Риттиха, план, и фактически проектированное на 27-е заседание было отложено лишь из-за технической невозможности его собрать165.

Наши сведения о происходившем затем в Совете министров настолько скудны и противоречивы, что пока нет возможности устранить противоречия и дать в деталях изобразительную картину того, как отразился в правительственных совещаниях переживавшийся политический момент (Беляев говорит, что он настаивал на составлении «подробного журнала» в эти «исторические дни»). Занятия Думы были прерваны – только не на три дня, как проектировал Маклаков, а на срок неопределенный с указанием, что работы Думы должны возобновиться «не позднее апреля, в зависимости от чрезвычайных обстоятельств» (в представлении Голицына все-таки перерыв должен был продлиться всего «несколько дней»). Когда Маклаков на другой день снесся с Покровским, то был огорошен «успокоительным» ответом министра ин. д.: «Одно желание ваше исполнено, занятия Думы прерваны. А об остальном мы будем иметь суждение в среду» (т.е. 1 марта). «Я не понимал, не шутит ли он? – рассказывает Маклаков. – Вы знаете, что теперь происходит? – Что же? – Войска взбунтовались. – Я ничего не слышал. – Так с вами больше не о чем говорить, – и я трубку повесил. Началась уже официальная революция».

План Маклакова «спасти Россию от революции», таким образом, провалился… Впоследствии (уже в эмиграции) Маклаков от Покровского и Риттиха слышал, что за его план высказалось только 4 министра. Эту версию подтверждал в своих показаниях Протопопов, ошибочно относивший заседание Совета министров на 25 февраля: «Примирение, – писал он, – оказалось невозможным: депутаты требовали перемену правительства и назначение новых министров… Требование депутатов было признано неприемлемым». В действительности как будто было по-другому, и план Маклакова, надо думать, в общих чертах был принят. «В воскресном собрании в 9 ч., – показывал Беляев, – был доложен результат переговоров, причем было выяснено, что все-таки члены Гос. Думы признают необходимым выйти в отставку Совету министров, необходимо, чтобы был кабинет такой, председатель коего пользовался бы полным доверием Государя Императора, но на которого было бы возложено образование министерства, т.е. чтобы министры были подчинены, так сказать, председателю Совета министров. Тогда же была написана телеграмма Государю Императору».

Характер заседания может быть прекрасно обрисован словами Беляева: «У меня вообще такое впечатление, что не Протопопов здесь рассуждал». В хронологии Беляев сделал ошибку – телеграмма Царю фактически была послана на другой день около 6 час. вечера. Правильность впечатления Беляева косвенно подтверждает запись Палеолога (очень неточная, как почти всегда), 27 февраля посетившего в 11.30 час. утра министерство ин. д.: Покровский сообщил ему о роспуске Думы, о телеграмме Царю с мольбой немедленно приехать166 и о мнении всех министров, за исключением Протопопова, о необходимости установления диктатуры, которая должна быть вручена популярному в армии генералу, напр. Рузскому. Не исключена, конечно, возможность, что на вечернем заседании 26-го действительно план Маклакова (каковы были другие предположения, исходившие от общественных кругов, мы не знаем) был отвергнут и Совет министров под влиянием воскресных событий, когда могло казаться, что правительство «победило», склонился к мнению «правых» о введении осадного положения, т.е. решил взять «твердый курс» (см. ниже). И только на другой день, когда столица неожиданно сделалась вновь «полем военных действий» и стало обнаруживаться бессилие правительства и безнадежность положения, обратились к рецепту, предложенному Маклаковым. При таких условиях странный ответ Покровского 27-го, поразивший депутата, был только тактическим приемом, чтобы не разрубить веревочки, которая связывала правительство с общественностью.

Рассказ о переживаниях в Петербурге приоткрывает завесу над тем, что происходило в Ставке, где вопрос об «ответственном министерстве» в сознании действовавших лиц, конечно, должен был стоять еще менее отчетливо, нежели в столичных министерских кругах. Приходится думать, что только вечером 27-го после телеграммы председателя Совета министров и последовавшего затем разговора с вел. кн. Михаилом у Алексеева стал изменяться взгляд на происходящее в Петербурге, и солдатский бунт стал представляться чем-то более глубоким и серьезным, чем казалось это первоначально. Тогда встала проблема если не ответственного министерства, то министерства доверия – по ходячей терминологии того времени. И только 28-го, когда получено было сообщение, что столичное движение возглавляется Временным Комитетом Гос. Думы, позиция ген. Алексеева совершенно определенно оформилась в сторону «ответственного министерства» – общественного кабинета. Это изменение довольно ясно выступает при сопоставлении двух документов, помеченных 28-м и вышедших непосредственно из-под пера начальника верховного штаба. Между 1—2 часами дня главнокомандующим фронтами была разослана циркулярная телеграмма Алексеева с обозрением событий в Петербурге 26—28 февраля. События эти характеризуются только как «военный мятеж», подавление которого стоит на первом плане. О необходимости хотя бы косвенно поддержать «революционное правительство» нет и речи. «На всех нас, – заключал Алексеев, – лег священный долг перед Государем. Надеюсь сохранить верность долгу и присяге в войсках действующих армий». Значительно позже, около 8 час. вечера, в дополнительной телеграмме главнокомандующим Алексеев, предупреждая, что немцы могут использовать внутренние затруднения и проявить активность на фронте, так определял положение: «События в Петрограде, сделавшие революционеров временно хозяевами положения, конечно, известны нашему противнику, быть может, принявшему довольно деятельное участие в подготовке мятежа». В совсем других тонах составлена ночная телеграмма в Царское Село на имя Иванова, которая приведена была выше, – здесь определенно уже говорится о поддержке усилий «Временного правительства» под председательством Родзянко и о «новых основаниях для выбора и назначения правительства» в соответствии с «пожеланием народа».

Повествование о настойчивых, но безрезультатных попытках предусмотрительных людей в Ставке убедить Царя 27-го в необходимости перейти к парламентскому строю должно быть отнесено к числу легенд, родившихся в аспекте мемуарного восприятия прошлого. В среде императорской свиты легенда эта приобрела другой оттенок: Царь-де легко тотчас же после телеграммы Родзянко согласился на ответственное министерство – правда, в ограниченном размере, оставляя в своем непосредственном распоряжении министерства военное, морское, иностр. дел и Двора. Так следует из воспоминаний придворного историографа ген. Дубенского, впрочем, оговаривающегося, что «сам он царской телеграммы не видел, но слышал об ней от многих лиц»; по его словам, «безусловно, вся Свита и состоящие при Государе признавали в это время неотложным согласие Государя на ответственное министерство и переход к парламентскому строю». «Весь вечер и почти всю ночь, – вспоминает Дубенский, – мы все не расходились и беседовали о нашем срочном отъезде, и хотя выражали надежду, что предуказанный парламентский строй внесет успокоение в общество, но отошли из Могилева после 2 час. ночи 28 февраля с большой тревогой». Внутренний смысл второй версии легенды сам по себе понятен, однако по дневникам-записям того времени самого историографа царской Ставки167 легко установить, что легенда родилась значительно позже после отречения. В дневнике от 3 марта у Дубенского записано: «27 февраля было экстренное заседание под председательством Государя, – Алексеева, Фредерикса и Воейкова. Алексеев, ввиду полученных известий из Петрограда, умолял Государя согласиться на требование Родзянко дать конституцию. Фредерикс молчал, а Воейков настоял на непринятии этого предложения и убеждал Государя немедленно выехать в Царское Село»168. Естественно, что дворцовый комендант в показаниях перед следственной комиссией отрицал свою роль в попытках отговорить Царя от согласия на «конституцию». Вероятно, так и было в действительности уже потому, что Свита, по-видимому, не могла оказывать заметного влияния на политические решения монарха – по установившемуся обиходу Император не склонен был выслушивать мнения по вопросам, не входившим в компетенцию окружавших придворных: об этом члены Свиты, не исключая министра Двора, дворцового коменданта, находившихся на привилегированном положении среди тех, кто – по выражению Дубенского – «имел право говорить», свидетельствовали перед Чр. Сл. Ком. довольно единодушно.

На условные традиции Двора могли оказывать влияние и личные свойства монарха: как часто бывает у людей слабой воли, Николай II хотел царствовать «сам»169. Однако во всем и всегда он невольно подчинялся более властной жене. Так и в данном случае отказ согласиться на «конституцию» был вызван давлением Ал. Фед. – утверждали, по словам Лукомского, в Ставке. Говорили, что после получения телеграммы Голицына Царь «больше часа» разговаривал по телефону с Царским Селом. Пронин пишет еще определеннее о том, что телеграмма Голицыну была послана «после переговоров по прямому проводу с Царским Селом». Но Лукомский, по-видимому, ошибался, предполагая, что между Могилевым и Царским Селом существовал «особый» телефонный провод. Телефонный разговор с Царским Селом, о котором «говорили» в Ставке, в действительности был телеграфный запрос церемониймейстера гр. Бенкендорфа от имени Императрицы: «Не желает ли Е. В., чтобы Ее В. с детьми выехали навстречу». Воейков доложил. Царь сказал: «Ни под каким видом, передать Бенкендорфу, что он сам приедет в Царское». Мемуаристы и здесь соткали легендарную ткань. Она легко разрывается с помощью дошедших до нас документов.

Очевидно, запрос А.Ф. был вызван тем, что в Царском почувствовали себя неспокойно170. До получения телеграммы Голицына Царь никакого беспокойства за семью не испытывал и не думал ускорять свой отъезд из Могилева, заранее еще назначенный на 2 ч. 30 м. 28 февраля. В телеграмме, отправленной в Царское в 7 час. вечера, Ник. Алекс., подтверждая часы своего отъезда, сообщал: «Конная гвардия получила приказание немедленно выступить из Новгорода в город. Бог даст, беспорядки в войсках скоро будут прекращены». Телеграмма была послана в ответ на полученное от жены письмо, написанное днем 20-го и не заключавшее в себе ничего особо тревожного. Оно столь характерно для момента, когда династия переживала свой «двенадцатый час», что его следует процитировать. Со слов принятого А.Ф. таврического губернатора Бойсмана, она писала: «Рассказывал мне много о беспорядках в городе (я думаю, больше 200 000 человек). Он находит, что просто не умеют поддержать порядка. Но я писала об этом уже вчера, прости – я глупенькая. Необходимо ввести карточную систему на хлеб (как это теперь в каждой стране), ведь так устроили уже с сахаром, и все спокойны и получают достаточно. У нас же – идиоты… Один бедный жандармский офицер был убит толпой и еще несколько человек. Вся беда в этой зевающей публике, хорошо одетых людей, раненых солдат, курсисток и пр., которые подстрекают других. Лили заговорила с извозчиком, чтобы узнать новости. Они говорили ей, что к ним пришли студенты и заявили, что если они выедут утром, то в них будут стрелять. Такие испорченные типы! Конечно, извозчики и вагоновожатые бастуют. Но они говорят, что не похоже на 95 (надо понимать 1905), потому что все обожают тебя и только хотят хлеба».

Первая половина письма была написана в утренние часы, в 3¹/₂ час. дня А.Ф. докладывала: «В городе дела вчера были плохи. Произведены аресты 120—130 человек. Главные вожаки и Лелянов привлечены к ответственности за речи в Гор. Думе. Министры и некоторые правые члены Думы совещались вчера вечером (Калинин писал в 4 часа утра) о принятии строгих мер171, и все они надеются, что завтра все будет спокойно. Те хотели строить баррикады… Но мне кажется, все будет хорошо. Солнце светит так ярко, и я ощущаю такое спокойствие и мир на Его дорогой могиле! Он умер, чтобы спасти нас…»

Письмо это, конечно, не могло содействовать уступчивости Царя. 27-го настроения в Царском сделались более пессимистичными. Блок приводит три телеграммы, направленные А. Ф. в этот день172. В 11 час. 12 мин. дня: «Революция вчера приняла ужасающие размеры… Известия хуже, чем когда бы то ни было»; в 1 час 3 мин.: «Уступки необходимы. Стачки продолжаются. Много войск перешло на сторону революции»; в 9 ч. 50 м.: «Лили провела у нас день и ночь – не было ни колясок, ни моторов. Окружной суд горит». Очевидно, телеграммы до Царя уже не доходили, ибо невероятно, чтобы Царь не поторопился бы с отъездом и так спокойно телеграфировал в Царское в 7 час. вечера173.

После запроса Бенкендорфа Царь решил немедленно ехать в Царское. В 9 час. вечера, рассказывает Лукомский, пришел ген. Воейков и сказал, что «Государь приказал немедленно подать литерные поезда», так как он «хочет сейчас же, как будут готовы поезда, ехать в Царское» – «не позже 11 час. вечера». Лукомский указал, что отправить поезда раньше 6 час. утра невозможно по техническим условиям. «Затем я сказал ген. Воейкову, что решение Государя ехать в Ц. С. может повести к катастрофическим последствиям… что связь между Штабом и Государем будет потеряна, если произойдет задержка в пути, что мы ничего определенного не знаем, что делается в Петрограде и Царском Селе». Воейков ответил, что «принятого решения Государь не отменит». Тогда Лукомский пошел к Алексееву, который «собирался лечь спать». «Я опять стал настаивать, чтобы он немедленно пошел к Государю и отговорил его от поездки в Царское Село… Если Государь не желает идти ни на какие уступки, то я понял бы, если бы он решил немедленно ехать в Особую армию (в нее входили все гвардейские части), на которую можно вполне положиться, но ехать в Царское Село – это может закончиться катастрофой. Ген. Алексеев пошел к Государю. Пробыв у Государя довольно долго, вернувшись, сказал, что Е. В. страшно беспокоится за Императрицу и за детей и решил ехать в Царское Село». Другой свидетель, полк. Пронин, расскажет совсем по-другому: «Слава Богу, Государь не уезжает, остается, – радостно сообщил нам ген. Алексеев, возвратившись из царского помещения». По словам Пронина, Алексеев будто бы еще днем убедил Царя остаться в Могилеве – так, по крайней мере, «передавали из дворца». Версию эту подтвердил в воспоминаниях и дворцовый комендант, рассказывающий, что после вторичной телеграммы Родзянко Царь решил остаться в Могилеве. Однако документ выше приведенный – лента вечернего разговора, т.е. около 11 час., ген. Алексеева с вел. кн. Михаилом, довольно решительно опровергает и Лукомского, и Пронина, и Воейкова. Алексеев определенно говорил вел. кн.: «Завтра Государь Император выезжает в Ц. С.». Что значит это «завтра»? Очевидно, что речь идет об отъезде, назначенном в 2 ч. 30 мин. дня, ибо нач. штаба добавляет: «Завтра при утреннем докладе еще раз доложу Е. И. В. желательность теперь же принять некоторые меры, так как вполне сознаю, что в таких положениях упущенное время бывает невознаградимо». Следовательно, Алексеев не знал еще, что Царь решил ускорить свой отъезд – даже после доклада Царю о беседе с вел. кн. (Алексеев о своем «утреннем докладе» упомянул вел. кн. уже после разговора с Царем). Из этого следует и то, что до вечера никаких изменений в принятом раньше решении об отъезде не было сделано и что никаких колебаний в этом отношении не было.

В своем дневнике по окончании дня Царь записал: «Отвратительное чувство быть так далеко и получать отрывочные нехорошие известия. После обеда решил ехать в Царское Село и в час ночи перебрался в поезд». Не исключена, конечно, возможность, что Алексеев после разговора с вел. кн. М.А., который признавал желательным отложить приезд Императора в Царское Село «на несколько дней», пытался в этом отношении оказать некоторое воздействие: зная характер властелина, нач. штаба мог бояться непосредственного влияния А.Ф. и думать, что в Могилеве легче будет побудить Царя к уступкам. Но, видимо, такие попытки, если они и были, не были особенно настойчивы и упорны. И это нельзя объяснить тем, что Алексеев был «апатичен и угнетен» в силу своего болезненного состояния («вид у него был лихорадочный», – вспоминает дежурный флигель-адъютант Мордвинов). Тогда в Ставке отъезд Государя в «ответственный для жизни государства момент» еще не представлялся «непоправимой и роковой ошибкой», как изображается это в воспоминаниях Пронина. Приходится усомниться в том, что нач. штаба выставил Царю, вероятно, позднейшую аргументацию Лукомского о необходимости концентрации сил и организации противодействия революции в верных гвардейских частях Особой армии. Может быть, Алексеев действительно узнал о «внезапном» отъезде Царя лишь в самый последний момент, как о том говорит Пронин. Очевидно, не сообщив Алексееву тотчас же о перемене, Государь не придавал ей какого-либо решающего политического значения. Возможно, «окончательного» решения ехать немедленно и не было – по крайней мере, историограф записал: «…в 12 час. ночи Государь… ушел к себе. Вслед за ним к нему вошли Фредерикс и Воейков, пробыли у Царя недолго… Воейков объявил, что отъезд… Е. В. назначен безотлагательно в эту ночь».

Царь ехал из Ставки для того, чтобы проявить «твердую волю». Но это вовсе не означает, что он готов был утопить «в крови народное восстание», как изобразил в свое время, в соответствии с традицией, приспособлявшийся к официальному тону новых властелинов историк Щеголев. Наоборот, до последнего времени у Николая II было убеждение, что «беспорядки» в войсках, происшедшие от «роты выздоравливающих» (письмо жене 27-го), легко будет локализировать. Поэтому, вероятно, в качестве «диктатора» был выбран поклонник «мягких действий», каким выставляет ген. Иванова придворный историограф ген. Дубенский.

Бесподобный по своей бытовой колоритности рассказ дал сам Иванов в Чр. Сл. Ком. Врем. правительства, – рассказ о том, как он ехал усмирять революционную столицу. Повествование почтенного по возрасту генерала могло бы показаться карикатурой, если бы в нем не было столько эпической простоты. На ст. «Дно» утром 1 марта Иванову сообщали, что из Петербурга приходят поезда, переполненные безбилетными солдатами, которые «насильно отбирают у офицеров оружие, производят насилие в вагонах и на станциях». В один из таких поездов с «перебитыми окнами» генерал направился сам… и «из разговоров женщин и одного старичка» заключил, что «безобразия большие: масса солдат едет в штатской одежде, так как все это участвовало в грабежах магазинов… И за сим едет в поезде много агитаторов». «Проходя мимо одного вагона, – показывал Иванов, – обернулся, на меня наскакивает солдат буквально в упор. Тут я не разобрался: одна шашка у него офицерская с темляком анненским, 2-я шашка в руках, винтовка за плечами… Я его оттолкнул. Рука скользнула по его шашке. Я поцарапал руку и прямо оборвал окриком: “на колени”. Со мной раз случился эпизод в Кронштадте. Случилось мне попасть в толпу, когда моряки с сухопутными дрались. Я очутился между ними один… Что тут делать? Уехать – значит драка будет. Тут я их выругал основательно – не подействовало. Наконец, моментально пришло в голову: “на колени”. С обеих сторон толпа остановилась. Один матрос в упор, в глаза, нервы не выдержали, начали моргать, слезы… И все успокоилось. Я повернул в одну сторону моряков, в другую пехотинцев. Тут мне и вспомнился этот момент. Руку ему на правое плечо: “на колени”. В это время я не знаю, что он подумал, я его левой рукой схватил, а он вдруг, случайно это или нет, куснул меня. Сейчас же его убрали, и он успокоился. Я думаю – что тут делать? Сказать, что он на меня наскочил и оскорбил действием, – полевой суд, через два часа расстреляют. У меня тогда такое настроение было: в этот момент расстрелять – только масла в огонь подлить. Тут был мой адъютант, и я ему велел его арестовать». Любивший держать себя с некоторой торжественностью председатель Муравьев и тот не выдержал, слушая этот рассказ: «Что же, этот человек стал на колени?» – «Стал. Это магически действует, – отвечал Иванов, продолжая свое повествование. – Подходит поезд, 46 вагонов. Смотрю, в конце поезда стоит кучка, кидают шапки. Я этим заинтересовался, подошел. Слышу: “Свобода! Теперь все равны! Нет начальства, нет власти!” Приближаюсь, смотрю, стоит несколько человек офицеров, а кругом кучка солдат. Я говорю: “Господа, что же вы смотрите?” Они растерялись. Я то же самое приказал: “на колени”. Они немедленно стали на колени. Впоследствии оказалось, что тут был городовой, одетый в штатское. Я пригрозил ему: “Встань!” Отошел, а солдат начинает трунить: “Вот тебе и нет власти, вот тебе и нет начальства”. Он опять. Я говорю: “Заставьте его замолчать”. Они говорят: “Что же, прикажете рот завязать?” Я говорю: “Завяжите рот”. Из кармана вынимают красный платок. Я говорю: “Оставьте”. Его в вагон отвели и арестовали. Так и кончилось»174.

Так рассказывал не только сам генерал. Рассказ его был подтвержден впоследствии показаниями солдат Георгиевского батальона. Подобное «отеческое воздействие» и даже розги за провинность было обычным приемом генерала и на фронте, как отмечает в дневнике прикомандированный в 14 году к Иванову вел. кн. Ник. Мих. Революционное чувство, может быть, скажет об унижении «человеческой личности», но для старого военачальника то было проявление своеобразной гуманности. «Николай Иудович, – записывает Ник. Мих., – большой оригинал, встает в 5 час. утра, шляется сам всюду, ворчит, кое-кого подтягивает и прогуливается все больше один». Во время обеда 27-го «поклонник мягких действий», по свидетельству Дубенского, рассказал между прочим Царю, как он в Харбине успокоил волнения и «привел все к благополучному концу, не сделавши ни одного выстрела». Во всяком случае, никто из царских приближенных не вспомнил в те часы об Иванове, как об «усмирителе Кронштадта» в 1906 году, что на первый план выдвинуто Мстиславским.

Ночью, в 2—3 часа, Иванов был вызван к Царю в поезд. Может быть, потому, что к этому времени была получена отправленная из Петербурга в 8 час. веч. и принятая в Ставке почему-то только в 1 ч. ночи телеграмма Хабалова о том, что «исполнить повеление о восстановлении порядка в столице не мог». «Большинство частей, – телеграфировал Хабалов Алексееву для доклада Царю, – одни за другими изменили своему долгу, отказываясь сражаться против мятежников. Другие части побратались с мятежниками и обратили свое оружие против верных Е. В. войск… К вечеру мятежники овладели большей частью столицы»175. Иванов инициативу ночного свидания с Царем приписывал в показаниях себе. Узнав, что Царь уезжает, Иванов, «наученный горьким опытом», настоял на экстренном приеме, желая выяснить перед отъездом свои будущие взаимоотношения с министрами176. При свидании Иванов получил как бы диктаторские полномочия. В официальной докладной записке ген. Алексееву полученные полномочия Иванов формулировал так: «Все министры должны исполнять все требования главнокомандующего петр. воен. округом ген.-ад. Иванова беспрекословно»177. Прощаясь с Государем, новый директор сказал: «В. В., позвольте напомнить относительно реформ». «Да, да, – ответил Царь, – мне об этом только что напомнил ген. Алексеев». «Так что я вышел с мыслью, что это дело решенное», – показывал Иванов и на вопрос председателя добавлял, что Царь даже спрашивал его, кому доверить составление ответственного министерства. И другой раз – «министерства доверия»… Не будем придавать большого значения этой терминологии, фигурирующей в показаниях перед революционной следственной комиссией и в более раннем письме (9 апреля) Иванова на имя воен. мин. Гучкова, где он утверждал, что еще днем при первом разговоре с Царем заключил, что «Николай II решил перейти к управлению отечеством при посредстве министерства доверия в соответствии с желанием большинства Гос. Думы и многих кругов населения»178.

Можно как будто заключить, что если в это время еще не было определенного решения, то носитель верховной власти сознавал необходимость уступок общественному мнению и перемены правительства после ликвидации петербургского мятежа. Царю совершенно чужда была, очевидно, психология, которую изображает Шульгин в виде несбывшейся мечты: «Можно было раздавить бунт, ибо весь этот “революционный народ” думал только об одном, как бы не идти на фронт. Сражаться он бы не стал… Надо было бы сказать ему, что петроградский гарнизон распускается по домам… Надо было бы мерами исключительной жестокости привести солдат к повиновению, выбросить весь сброд из Таврического дворца, восстановить обычный порядок жизни и поставить правительство не “доверием страны облеченное”, а опирающееся на настоящую гвардию. Что такое “настоящая гвардия”? Это – корпус, назначение которого действовать “не против врагов внешних, а против врагов внутренних”». «Пускать гвардию на войну» нельзя. «Сражаться с врагом внешним можно до последнего солдата армии и до первого солдата гвардии». «Революция неизмеримо хуже проигранной войны, – устанавливает тезис человек, лишь случайно не попавший в 17 году в состав Временного правительства. – Гвардию нужно беречь для единственной и почетной обязанности – бороться с революцией». «Главный грех старого режима был тот, что он не сумел создать настоящей гвардии».

Ночной разговор с Царем, по словам Иванова, закончился тем, что он получил высочайшее одобрение в той тактике, которую диктатор намечал для себя. «В. В., – сказал Иванов, – я решил войска не вводить, потому что, если ввести войска, произойдет междоусобица и кровопролитие». «Да, конечно», – ответил Царь. «Так что было одобрено, но в какой форме, не могу сказать наверное, – утверждал Иванов, – это я за основу положил».

Если не по соображениям сентиментальным, то по соображениям целесообразности миролюбивая политика была общим девизом правительственной власти в февральские дни. Играло роль и сознание ненадежности войск (армия во время войны представляет собой «вооруженный народ», – отмечали и Алексеев, и Рузский), и общее возбужденное политическое настроение, захватившее офицерские кадры179, и еще в большей степени сознание риска вступать в период международных осложнений в междоусобную борьбу. События на внутреннем фронте не казались вовсе столь грозными для существовавшего государственного порядка, чтобы идти на такой риск.

Более решительная, чем Царь, его нимфа Эгерия, Ал. Фед., энергично настаивающая на том, чтобы муж ее проявил «твердость», писала, однако, в первые дни (25 фев.): «Забастовщикам прямо надо сказать, чтобы они не устраивали стачек, иначе будут посылать их на фронт180 или строго наказывать. Не надо стрельбы, нужно только поддерживать порядок и не пускать их переходить мосты, как они это делают». Но толпа с Выборгской рабочей стороны агрессивно переходила Неву по льду, и тогда военный министр советовал командующему войсками в ответ на поленья, камни и осколки льда (применялось и огнестрельное оружие), которыми прогонялись конные городовые, стрелять так, чтобы пули ложились впереди толпы… Можно поверить в искренность показаний Беляева, что он «просил Хабалова принять меры, чтобы не открывать огня там, где можно избегнуть»; «какое ужасное впечатление произведет на наших союзников, когда разойдется толпа и на Невском будут трупы». Хабалов с первого дня не хотел прибегать к стрельбе – это советовал ему еще за три недели до переворота Рузский, в ведение которого входила тогда северная столица: по мнению Рузского, применение оружия при беспорядках может вызвать «лишь ужасные последствия, учесть кои вперед нельзя» (запись вел. кн. Андрея Вл.). В силу такой психологии военные власти противились выводу казачьих сотен из столицы в период, когда ожидалась демонстрация 14 февраля, ибо с казаками можно обойтись «без кровопролития и жертв». Достаточно показательно, что если более или менее точно известно число чинов полиции, потерпевших за дни 22—24 февраля, то нет никаких указаний (даже у мемуаристов) о пострадавших среди демонстрантов. В воспоминаниях рабочего Каюрова, активного участника и руководителя уличных выступлений, имеется даже такая фраза: «потерь с нашей стороны я не замечал». Вероятно, в такой только обстановке мог родиться план «уличного братания» забастовщиков и солдат, который будто бы сознательно проводился по настоянию Шляпникова руководящим органом пролетарской партии (бюро Ц. К. большевиков), препятствуя вооружению пролетариата. В этой обстановке, когда, казалось, что власть «явно запускала движение», утверждалась и легенда о правительственной провокации.

25-го в Петербурге пролилась первая кровь: по официальному сообщению Хабалова на Невском у Гостиного двора 3 было убито и 10 ранено. Как всегда, слух о стрельбе и кровавых жертвах вызвал взрыв негодования. На власть возлагалась ответственность в большей степени, чем она того объективно в данном случае заслуживала. На открытом собрании в Городской Думе 25-го, где обсуждался продовольственный вопрос, при нервно-повышенном настроении присутствующей публики член Гос. Думы Скобелев патетически клеймил правительство, которое «борется с продовольственным кризисом путем расстрела едоков…» «Это правительство, – говорил думский с. д. депутат при бурных аплодисментах, – надо заклеймить, оно требует возмездия… Правительство, проливающее кровь невинных, должно уйти»181. Если одни из ораторов на собрании призывали в виде протеста выйти на улицу, другие требовали «предупредить эксцессы». Шингарев сообщил, что председатель Гос. Думы уже обратился к главе правительства с просьбой или требованием, чтобы «стрельба в народ завтра не повторялась». Родзянко непосредственно обращался к командующему войсками. «В. Пр., зачем стреляете, зачем эта кровь», – передавал Хабалов в показаниях перед Чр. Сл. Ком. эту беседу 26-го… «Я говорю: “В. Пр., я не менее вашего скорблю, что приходится прибегать к этому, но сила вещей заставляет это делать”. – “Какая сила вещей?” Я говорю: “Раз идет нападение на войска, то войска – волей и неволей – не могут быть мишенью, они то же самое должны действовать орудием”. – «Да где же, – говорит, – нападение на войска?» Я перечисляю эти случаи. Называю случай с гранатой, брошенной на Невском… “Помилуйте, – говорит, – городовой бросил!” – “Господь с вами! какой смысл городовому бросать?”» Звонил Родзянко и военному министру: нельзя ли эту толпу рассредоточить, вызвать пожарных, чтобы они поливали водою. Беляев снесся с Хабаловым, который ответил, что «есть распоряжение, что пожарные команды никаким образом не могут быть вызываемы на прекращение беспорядков, а кроме того, вообще говоря, существует точка зрения, что окачивание водой всегда приводит к обратному действию, именно потому, что возбуждает». Нельзя объяснить только «недосмотром» рядовое явление, отмечаемое для правительственной системы подавления февральских уличных беспорядков – то казацкие сотни выезжали без нагаек, то у полиции не хватало патронов, то солдатские пикеты оказывались с незаряженными ружьями. Это было даже в понедельник 27-го, когда толпа на Петербургской стороне в 5 час. дня пыталась нерешительно прорвать цепь гренадер – солдаты говорили Пешехонову: «Пусть идут… Мы не будем препятствовать». «И ружья у нас не заряжены». Здесь была миролюбивая толпа. На Выборгской стороне, на Сампсониевском пр. перед деревянными бараками казарм запасного самокатного батальона настроение было иное. Здесь солдаты, принадлежавшие к «мелкобуржуазным элементам населения» (поверим этому!), оказывали сопротивление народному напору. Командир батальона полк. Балкашин пытался «уладить все мирным порядком» и «воздержаться от открытия огня». В критический момент у начальника боевой пулеметной части, непосредственно оборонявшей казармы, не оказалось патронов…

Начиналась революция, и сила влияния была не у тех, кто искал компромисса, а у тех, кто подобно Керенскому, на совещании Городской Думы 25-го, предостерегал от «дара данайцев». События в воскресенье 25-го приняли более грозный характер. Войска на Невском действовали активнее, чем в предшествовавшие дни. Были убитые и раненые. По сведениям командующего войсками, таковых насчитывалось 40. Сведения преуменьшены – известное количество раненых толпа всегда уносит с собой. Возможно. Однако один из непосредственных участников уличного движения тех дней, рабочий Кондратьев, член большевистской партии, не проявляет тенденции оспаривать официальные цифры – он их даже уменьшает. Мемуарист, не следящий строго за своим словом, с легкостью скажет, что пехота 26-го «довела ружейный огонь до огромной интенсивности. Невский, покрытый трупами невинных, ни к чему не причастных людей, был очищен» (таково утверждение Суханова. По воспоминаниям Керенского, толпу на Невском, как и в других кварталах, расстреливали уже 25-го). Но плохо выполнит свою функцию историка революции тот, кто в угоду своему революционному чувствованию (или механически повторяя публицистические приемы политической борьбы современников революционных дней) воспроизведет ходячую молву того времени, исчислявшую жертвы воскресенья 26-го «тысячами». На страницах работы Чернова можно найти описание того, как 26-го на кишащем людьми широчайшем Невском проспекте ружейный огонь был доведен до огромной интенсивности, и мостовая усеяна телами безоружных – в том числе стариков, женщин и детей. Только издали, в атмосфере заграничного неведения можно было еще говорить о «неделе кровавых битв рабочих», как писал Ленин в середине марта. Гипербола в исследовании будет исторической фантастикой.

При «рождении революционной России» народная толпа в изображении Чернова «в течение более недели обстреливалась пулеметами городовых с вышек и чердаков и ружейными залпами солдатских цепей, разгонялась ударами сабель и нагаек конной полиции». Действительность была несколько иной. В изображении рабочего Кондратьева 26-го на Невском лишь «небольшая группа студентов и рабочих» пыталась устроить демонстрацию. После разгона ее «уже не было никаких попыток уличных выступлений» – на Невском «была пустота» и только «на панели ходили вооруженные патрули и разъезжала конница». Очевидцы, наблюдающие небольшой сектор действия, склонны обобщать. По официальным сведениям полиции (их ген. Мартынов заимствовал из материалов Чр. Сл. Ком.), стрельба была на Невском пр. в воскресенье в четырех местах, и число жертв было больше, нежели указывали, с одной стороны, Хабалов, с другой – Кондратьев. Но и эта поправка не может изменить общей картины. Столица местами действительно напоминала собой «боевой лагерь»: «всюду патрули, заставы, разъезды, конница» – описывали позднее советские «Известия» 8 марта боевые дни. Из этого описания современники-мемуаристы и заимствовали свои сведения об «усиленных расстрелах» 25-го и 26-го, о залпах «из невидимых засад», о пулеметах, расставленных «на колокольнях, в верхних этажах домов, на вокзалах и пр.». В действительности произошло то, что предсказывал ген. Рузский и что предусмотреть никто не может, когда случай бросает искру на пороховую бочку. В момент, когда в руководящих подпольных кругах казалось, что «правительство победило», когда, как мы видели, раздавались уже скептические голоса и начинались колебания, тогда именно стихийное уличное движение перебросилось в армию…182

Военный бунт превратил уличные беспорядки в торжествующую революцию. Поворот в массовой психологии совершила стрельба в народ 26-го. На этой почве произошло выступление волынцев, увлекших за собой часть Преображенского и Литовского полков. Снежный ком вызвал лавину: «Если войска станут на сторону забастовщиков, – предостерегающе докладывало Охранное отделение, – ничто не спасет от революционного переворота». Один из осведомителей Охр. отд. доносил еще 25-го по начальству, что если беспорядки не будут подавлены, то «к понедельнику» (т.е. 27-му) возможно ждать сооружения баррикад. Победу революции предопределило не бездействие власти – не то, по выражению состоявшего при командующем войсками ген. Перцова (в показании следователю), «событиям был предоставлен как бы естественный ход». Не будем слишком обольщаться показаниями современника – рабочего провокатора Шурканова, доносившего по начальству 26 февраля: «Так как воинские части не препятствовали толпе… то массы получили уверенность в своей безнаказанности и ныне после двух дней беспрепятственного хождения на улицах, когда революционные круги выдвинули лозунги: “долой войну” и “долой самодержавие”, народ уверился в мысли, что началась революция, что успех за массами, что власть бессильна подавить движение в силу того, что воинские части на ее стороне». Нет, не это чувство «уверенности в своей безнаказанности» вызвало поворот. Суханов вспоминает впечатление собравшихся у Горького вечером 26-го, после телефонных разговоров с «различными представителями буржуазного и бюрократического мира». Мемуарист отмечает факт, который представляется ему странным: «Расстрелы оказали большое влияние на всю ситуацию, они произвели крайне сильное впечатление не только на обывателей, но и на политические круги… расстрелы вызвали явную реакцию полевения среди всей буржуазной политиканствующей массы…»183

Казалось необходимым отметить еще раз все эти черты, так как до сих пор еще держится легенда о том, что революцию вызвала провокационная стрельба полиции (см., напр., предисловие проф. Пэрса к книге Керенского). Невольно вспоминается, как в единственный день существования Всероссийского Учредительного собрания, в день его открытия, представитель с.-д. фракции, б. член революционного правительства Скобелев сравнивал «драматическую обстановку» 18-го года с последними часами царизма, когда «старые слуги старого режима, в официальных формах и замаскированные, стреляли из-за угла… с крыш в мирных демонстрантов». Надо и эту легенду, нашедшую себе отражение в исторических трудах Милюкова, окончательно сдать в архив. «Протопоповские пулеметы» существовали только в возбужденном воображении современников.

Эта легенда родилась еще до революции. Тогда молва, доходившая до кафедры Гос. Думы, утверждала, что правительство провоцирует народные беспорядки для того, чтобы иметь основание заключить сепаратный мир с Германией. Аккредитованные при русском правительстве иностранные дипломаты (в частности Бьюкенен) спешили сообщить заграницу о той роли, которую играет в данном случае министр вн. дел Протопопов. В начальный момент февральских дней «глупые и слепые выверты» о провокации (мы знаем, что это – выражение дневника Гиппиус) были первым отзвуком на начавшиеся беспорядки, – о том свидетельствуют не только воспоминания современников (для Ломоносова «ясна» была полицейская провокация), но и действительные записи 17-го года. Так, Каррик в Петербурге в свой политический фольклор 25 февраля занес упоминание, что «все» считают события дня «провокацией»; равным образом и моряк Рейнгартен в Гельсингфорсе, позже, 27-го, записывает, что «все говорят об участии правительства в провокации». Успех революции изменил формулировку легенды – стали говорить не столько о «провокации», сколько о подготовке министром вн. д. «кровавого» подавления ожидавшихся народных волнений (Керенский).

Легенда в обоих своих вариантах была предметом внимания Чр. Сл. Комиссии, но усиленное ударение, конечно, было сделано на пулеметах. После того, что было уже сказано, мы можем оставить в стороне никчемную версию, в которую уверовал комиссар Врем. прав. член Думы Бубликов (отчасти и другие), о том, как правительство устроило революцию не только для заключения сепаратного мира, но и сделало это по соглашению с Германией. В свой дневник первых дней после ареста Протопопов с полной правдивостью мог занести: «Клянусь, я не допустил бы провокации». Можем мы отбросить и занесенные Гиппиус в дневник 10 марта признания Протопопова, якобы сделанные им в момент ареста в Таврическом дворце в целях поднять себе цену в революционных кругах: «Я остался министром, чтобы сделать революцию». «Безумный шут», – отметила писательница, но ничего подобного Протопопов не говорил ни в одном из своих многочисленных, противоречивых письменных и устных показаний. Мы должны целиком перенести вопрос в плоскость рассмотрения разработанного правительством плана о ликвидации волнений, если они возникнут в столице.

Тот характер, который носили действия военных властей в дни, когда ожидаемые беспорядки начались, как уже выяснилось, отнюдь не носил отпечатка обдуманной жестокой расправы в «4 дня». Об этих «четырех днях» с чужих слов упоминал Протопопов в Чр. Сл. Ком., но лишь в конъюнктуре постепенности, с которой предполагали в случае необходимости выдвигать на помощь полиции казаков и войсковые наряды. Никакого специфического плана последний министр вн. д. при содействии Курлова, пользуясь и советами Белецкого, не разрабатывал. Все имеющиеся данные вполне подтверждают заявление военного министра Беляева, что предварительные меры на случай беспорядков не выходили за пределы того, что «всегда существовало в мирное время».

Правда, план разделения Петербурга на 16 районов, по которым были распределены военные силы, был представлен в январе на усмотрение верховной власти, но, очевидно, главным образом потому, что надлежало для самостоятельности действия выделить столицу из ведения главнокомандующего Северным фронтом. План, выработанный особым совещанием у градоначальника Балка при участии командующего войсками Хабалова, никакой новизны не представлял по сравнению с тем, что намечалось в апреле 16 года при премьере Штюрмере и градоначальнике кн. Оболенском.

Особенность его была, быть может, лишь в том, что предполагалось в случае надобности использовать на помощь полиции казаков и «учебные команды» запасных батальонов, не пользуясь основными кадрами, которые считались не вполне надежными184. При такой комбинации правительство располагало наличностью в 12 тыс. человек. Протопопов указывал в Комиссии, что обычный полицейский расчет предшествовавших лет исходил из наличности 60 тыс., поэтому и им был поднят вопрос о привлечения войск с фронта и выводе неспокойных запасных частей с территории столицы, что командующей войсками считал невозможным выполнить за неимением подходящих казарм в местностях, прилегавших к Петербургу.

Здесь одна легенда вплетается в другую. Эту вторую легенду занесла в свои воспоминания Вырубова, и о ней распространился в предсмертной записке Протопопов. По словам Вырубовой, Царь приказал по очереди приводить на отдых с фронта гвардейские полки, но исполнявший обязанность нач. штаба в Ставке ген. Гурко под «разными предлогами» не выполнял распоряжения. По утверждению Протопопова, за день до отъезда Царя в Ставку, т.е. около 20 февраля, у него произошел с Николаем II, секретно от А.Ф., такой разговор. Царь был крайне обеспокоен – «первый раз я видел Государя в таком волнении». «Знаете, что сделал Гурко? – сказал Николай II. – Он прислал сюда вместо четырех полков гвардейской кавалерии три экипажа матросов». «Кровь бросилась мне в лицо: я инстинктивно почувствовал что-то опасное». «Государь! – воскликнул мин. вн. д. – Это невозможно, это больше, чем непослушание. Все знают185, что матросы набраны из рабочих и представляют самый революционный элемент». «Да, да, – ответил Царь, – Гурко я дам головомойку и кавалерию пришлю»186.

Для того чтобы вставить эпизод в правильные хронологические рамки, будем иметь в виду, что к этому времени болевший Алексеев вернулся уже к исполнению своих обязанностей. Комментаторы, как из кругов крайне правых, так и из лагеря противоположного, готовы толковать «ослушание» ген. Гурко как доказательство причастности его к замыслам совершения «дворцового переворота». Это как-то мало соответствует духу нашумевшего письма Гурко Николаю II 4 марта и придает задуманным планам характер такой организованности, какой в действительности не было (правда, Гучков говорил, что в феврале заговорщики собрались верные части подвезти в Петербург)187. И вот относительно казаков мы имеем документ, как раз противоположной версии о вызове войск с фронта, которую давал Протопопов. Дело шло не о вызове казаков с фронта, а о уводе казаков из столицы, – если угодно, в этом можно увидеть подтверждение замыслов в Ставке, но не замыслов правительства188. Из письма военного министра пом. нач. штаба Клембовскому 14 февраля явствует, что в Ставке предполагали два казачьих полка, находившиеся в столице, перевести на фронт. Беляев писал, что этого нельзя сделать ввиду возможных беспорядков, ибо, применяя казаков на роль усмирителей, можно добиться порядка «без стрельбы», которая производит на общество отрицательное впечатление. Военный министр сообщал, что если наступит успокоение, то можно будет оставить в столице один полк в составе шести сотен, но наступит такое время «очень не скоро», – не раньше 1 марта, через две недели после возобновления сессии Госуд. Думы. Упоминает в своем дневнике (15—22 января) о вызове гвардейской кавалерии ввиду «опасения волнений» и придворный историограф Дубенский (упоминает со слов кн. Оболенского, уволенного с должности градоначальника в конце 16 года), причем ген. Дубенский записал, что в Царское Село «командируется гвардейский экипаж, так как сводный полк не очень надежен», т.е. командируется та именно часть, появление которой уже во второй половине февраля привело Царя якобы в такое волнение189.

Отбросим и эту вводную легенду – очевидно, достоверность ее весьма проблематична. Остается лишь вопрос о пулеметах, которыми вооружена была полиция в дни февраля. Вопрос о пулеметах действительно косвенно, как бы в частном порядке, по инициативе некоторых администраторов и советчиков со стороны поднимался в правительственных кругах. Вспомним негодование, какое вызвала в Совете министров летом 15 года деятельность Юсупова в Москве. Московский правитель, между прочим, ставил вопрос о вооружении полиции австрийскими пулеметами. В конце 16 года вопрос о снабжении войсковых частей пулеметами для подавления мятежа поднимала записка Римского-Корсакова, переданная министру вн. д. Сам Протопопов упоминает в показаниях о своем разговоре с Курловым, который считал целесообразным снабдить стражников пулеметами. Тут начинается мешанина. Ген. Мартынов, пользовавшийся в своем исследовании неизданными документами, приводит свидетельство нач. арт. упр. при верховн. главнок. ген. Барсукова о том, что мин. вн. д. с начала зимы 15 года(?) обращался к Алексееву с просьбой снабдить полицию пулеметами. В напечатанном тексте явная опечатка – в начале зимы 15 года Алексеев не был еще в Ставке; в начале зимы 16 года – тогда Протопопов не состоял министром вн. д.: в начале зимы 17 года – тогда в Ставке отсутствовал больной Алексеев. Но ответ Алексеева, в изображении Барсукова, был определенен – он отказал на том основании, что пулеметы нужны на фронте. Тем не менее Протопопов говорил Белецкому в феврале (в дате и здесь бессмыслица): «Мы еще поборемся. Пулеметы уже пришли». По сообщению Белецкого, пулеметы предполагалось применить, если толпа пойдет на Царское Село. А пока что полиция обучалась стрельбе из пулеметов – так утверждал Родзянко. Делали это «нагло», – показывал Родзянко в Комиссии, – делали открыто на площади и в пожарной части на Офицерской. Сын Родзянко с возмущением писал отцу из Екатеринослава, что там на соборной площади также открыто обучают полицию обращению с пулеметами. Подобные же сведения шли из Смоленска. Очевидно, это была «мера общего характера». В Петербурге, как узнал Председатель Думы, полиция располагала 600 пулеметами. Тогда он и член Гос. Сов. Карпов 21 января подняли дело в Совете Обороны. Военный министр был смущен и объяснил, что обучаются стрельбе учебные войсковые части. При всеподданнейшем докладе 1 февраля Родзянко, считавший, что для обывателей достаточно «винтовок», довел до сведения верховной власти о наличности пулеметов у полиции. Царь сказал: «Я ничего этого не знал и не знаю», тем не менее именно тогда, по словам Родзянко, Николай II заявил: «Если вспыхнут беспорядки, я их задавлю». На вопрос в Чр. Сл. Ком. Протопопов ответил, что он, узнав о пулеметах из газет, запросил Балка, который объяснил сведения ошибкой; идет обучение молодых солдат. Протопопов распорядился дать опровержение. Пулеметы после выступления Родзянко в Совете Обороны широко были использованы в революционной нелегальной печати – им уделил внимание и «Осведомительный Листок» (№ 2) Ц. К. большевиков, говоривший, что во всей Империи полиция снабжена пулеметами… В дни «недели» боев в Петербурге никто не сомневался в том, что полиция стреляла из пулеметов по толпе. «В каждом доме мерещились пулеметы», – вспоминал Пешехонов: на чердаках, крышах, колокольнях. «У нас притихли пулеметные залпы, – записывает Гиппиус 1 марта, – но в других районах действуют вовсю и сегодня». Автор дневника отмечал, как «героические» городовые «жарят» с Исаакиевского собора. Даже Белецкий будет говорить о стрельбе полицией из пулеметов 1 марта на Бассейной, где он жил. Со слов кн. Голицына (Председателя Совета) сам военный министр скажет о стрельбе с крыши дома на Мойке. Что же удивительного, если на эту тему в то же первое марта английский посол пишет в Лондон Бальфуру официальную телеграмму! Уверенность была столь велика, что Гиппиус без колебаний записывает, как факт, вздорное сообщение, что Протопопов, явившись в Думу, прежде всего передал Керенскому список домов, где поставлены пулеметы. Их очень много – ген. Лукомский в письме Каледину говорил о 100 обнаруженных пулеметах, чем сильно дискредитировано военное министерство. Было известно, что установкой пулеметов специально распоряжался некий жандармский генерал Гордон. Фактом этим особо заинтересовалась Чр. Сл. Комиссия. Хабалов показал, что он впервые услышал о Гордоне и пулеметах от Керенского, когда находился в «министерском павильоне». Но так мифический жандармский генерал и остался не выясненной загадкой – даже в перечне имен в изданных материалах Чр. Сл. Комиссии, где так тщательно редакция сообщала звания и пр. титулы всех лиц, так или иначе проходивших через следственное производство, Гордон не нашел себе соответствующего обозначения. Комиссия вызвала через газетные публикации свидетелей, которые могли бы дать точные сведения о пулеметах. Следователь Юзевич-Компанеец допросил несколько сот человек и установил, что все найденные на улицах пулеметы принадлежали воинским частям и были похищены с воинских складов… Этот итог подвели в эмигрантских публикациях следователи Чр. Сл. Ком. Руднев и Романов. В своих описаниях они были крайне тенденциозны, и поэтому для нас может быть авторитетнее итог, полученный адвокатским бюро, которое организовало с марта 47 следственных отделов для обследования деятельности бывших полицейских участков. 6 июля бюро передало в учрежденные временные суды производство о 1197 полицейских чинах – и ни в одном отчете не оказалось данных, указывающих на стрельбу из пулеметов. Производил расследование и неутомимый Бурцев, сам, по его мнению, подвергшийся обстрелу пулеметов, – он заявил, однако, следователю, что «с уверенностью он ничего не может сказать». Тов. председателя Комиссии Завадский в воспоминаниях высказал предположение, что слухи породила установка пулеметов на крышах для защиты столицы против неприятельских аэропланов. Они действительно были в небольшом количестве размещены начальником воздушной обороны ген. Бурминым на некоторых зданиях (напр., на Зимнем дворце). Стреляли ли из них по уличной толпе? «Господь их знает, – ответил спрошенный Хабалов. – 27-го, может быть, стреляли против жителей и, может быть, против правительственных войск». Пожалуй, более компетентно будет суждение революционера Шкловского, получившего специальное поручение в боевые дни – выявить наличие «гнезд пулеметов». Он установил, что с крыш пулеметы (т.е. противоаэропланные) не могли своей стрельбой задевать уличную толпу…

Так знаменитые «Протопоповские пулеметы» оказались одной из революционных сказок – фантазией назвал их в воспоминаниях член Временного Комитета Гос. Думы Шидловский190.

Как ни умел внешне владеть собой Николай II, как ни внушал он себе, что все совершающееся большого значения не может иметь, впечатления, полученные им во время тревожного «рейса», не могли не оказать на него воздействия. Едва ли «последний самодержец» принадлежал к числу боевых натур, которых опасность возбуждает и заставляет идти на риск. Скорее ему присуща была некоторая пассивность перед роком – мистическая покорность судьбе, как охарактеризовал Сазонов Палеологу натуру Николая II в 14 году после возвращения из Москвы195. И, может быть, не так уже сознательно преувеличивал ген. Рузский, сказав в интервью, которое он дал сотруднику «Русской Воли» через несколько дней после отречения, что, когда Николай II приехал в Псков, он ни о каких «репрессивных мерах против революции не мечтал».

В Пскове Николай II должен был попасть в атмосферу, отнюдь не благоприятствовавшую подогреванию тех иллюзий, которыми убаюкивал свое сознание «самодержец». Дневник ген. Болдырева, ген. кварт. у Рузского, довольно отчетливо рисует настроение в штабе Северного фронта. 27-го у него записано: «События приняли крайне серьезный оборот… Д(анилов) говорит, что выход один – выбор 30 доверенных лиц, которые, в свою очередь, выбрали бы кандидата, которому и вручить судьбу России… Но “сам” уверен, что все это бредни, что Россия благоденствует. Это мнение, по словам Д., разделяет и вел. кн. Георг. Мих., бывший сегодня у главнокомандующего. Верно, что нет большей слепоты у людей, которые ничего не хотят видеть…» 1 марта запись продолжает: «Решается судьба России… Пскову и Рузскому, видимо, суждено сыграть великую историческую роль… Здесь, в Пскове, окутанному темными силами монарху придется вынужденно объявить то, что могло быть сделано вовремя… Я сказал Данилову, что сегодня вопрос надо кончить, что завтра уже будет поздно. Видимо, они с Рузским решили, что другого выхода нет…» Вероятно, эта обстановка и побудила полк. Пронина в Ставке написать в своих воспоминаниях, что Царь в Пскове был изолирован – его окружали «холодные люди Северного фронта».

В Пскове должна была встретить Царя не ложная информация о том, что войска, посланные на усмирение бунта, переходят на сторону революции, а процитированная выше телеграмма начальника штаба, в дополнение к которой помощник Алексеева ген. Клембовский сообщил, что вел. кн. Сергей Мих. просит доложить Государю о «безусловной необходимости принятия тех же меp, которые указаны в телеграмме ген. Алексеева», – вел. кн. считал, что наиболее подходящим лицом в качестве премьера является председатель Гос. Думы. Была еще повторная телеграмма Брусилова, направленная в 7 ч. веч. на ст. Дно на имя министра Двора и говорившая о гибельности в дни грозной войны для «отечества и царского дома» междоусобной брани. Грозные симптомы наступающей катастрофы выступали в сообщениях об «анархии» в Кронштадте, об убийстве главного командира порта адм. Вирепа и об аресте офицеров. Командующий флотом Балтийского моря адм. Непенин телеграфировал о необходимости пойти навстречу Гос. Думе, причем сообщал, что приказал объявить командам телеграмму Родзянко о создании Временного Комитета: «Считаю, что только таким прямым и правдивым путем я могу сохранить в повиновении и боевой готовности вверенные мне части». Далее шла отправленная в 2 часа 30 мин. депеша командующего войсками в Москве Мрозовского: «В Москве полная революция. Воинские части переходят на сторону революционеров». Вероятно, только в Пскове Царя достигла и та телеграмма брата, которую воспроизвел в воспоминаниях полк. Никитин по копии, снятой секретарем вел. кн. Джонсоном и сохраненной в семейном архиве кн. Брасовой. Вот она: «Забыв все прошлое, прошу тебя пойти по новому пути, указанному народом. В эти тяжелые дни, когда мы все русские так страдаем, я шлю тебе от всего сердца этот совет, диктуемый жизнью и моментом времени, как любящий брат и преданный русский человек». Надо думать, что Царь получил и письмо начальника английской военной миссии ген. Вильямса, помеченное 1-м марта. Он, как человек «беспредельной и искренней преданности», писал, что во время всех волнений, которые он видел «в разных государствах», всегда лучшим средством было – иметь «отдушину» – во всех государствах бывают времена, когда необходимо иметь «бархатную перчатку на железной руке». «Не подлежит сомнению, – говорил «не политик и не дипломат, а старый солдат», – что в основе настоящих волнений имеются немецкие козни, но козни эти могут быть уничтожены… Мне кажется, что настало время призвать народ Ваш помочь Вам нести ту громадную тяжесть, которая лежит на ваших плечах». Вильямс говорил о «свободе слова в парламенте», о правительстве, избранном народными представителями.

Так как от Родзянко была получена телеграмма, что он не приедет, то функции посредника должен был взять на себя Рузский. «Я стал доказывать Государю, – рассказывал Рузский вел. кн. Андрею Вл., – необходимость даровать ответственное министерство, что уже, по слухам, собственный Е. В. конвой перешел на сторону революционеров, что самодержавие есть фикция при существовании Гос. Совета и Думы и что лучше этой фикцией пожертвовать для общего блага. Государь отвечал, что “не знает, как решить, что скажет юг России, казачество”». По записи рассказа Рузского, сделанной Вильчковским также в Кисловодске, основная мысль Николая II заключалась в том, что он «ответственен перед Богом и Россией за все, что случилось и случится». Рузский старался доказать, что следует принять формулу: «Государь царствует, а правительство управляет». Государь возражал, что «эта формула ему не понятна, что надо было иначе быть воспитанным, переродиться, и опять оттенил, что лично не держится за власть, но только не может принять решение против своей совести и, сложив с себя ответственность за течение дел перед людьми, не может считать, что он сам не ответственен перед Богом».

В момент беседы, которая происходила «глаз на глаз», пришла из Ставки новая телеграмма Алексеева, переданная около 10 час. веч. Неутомимый нач. штаба, повторяя аргументацию предшествовавшего своего сообщения, предоставлял на усмотрение Царя проект манифеста, умоляя немедленно его опубликовать. Ново в постановке вопроса было то, что в манифесте уже определенно говорилось об «ответственном перед представителями народа министерстве», составить которое поручалось председателю Гос. Думы. Рузский говорил Андр. Вл., что телеграмма Алексеева решила дело: «Не знаю, удалось ли бы мне уговорить Государя, не будь телеграммы Алексеева, – сомневаюсь». Царь дал согласие и сказал, что напишет сейчас телеграмму. Рузский ушел, и через некоторое время ему была доставлена телеграмма на имя Родзянко, в которой ответственное министерство формулировано было как раз в соответствии с одной из указанных выше модуляций применительно к войне. По словам Рузского, там было сказано: «Поручаю вам сформировать новый кабинет и выбрать министров, за исключением военного, морского и ин. дел». «Тогда я обратился к Воейкову, – продолжает Рузский по записи Андр. Вл., – с просьбой доложить Государю, что мне он говорил о даровании ответственного министерства, а в телеграмме сказано лишь о сформировании нового кабинета, без указания, перед кем он ответствен, Воейков вытаращил на меня глаза, заерзал на диване и очень неохотно пошел к Государю. Я остался ждать. Ждал час, потом второй и ничего196. Тогда я попросил одного из адъютантов сходить и доложить Государю, ждать ли мне или можно уехать в штаб. Я чувствовал себя не совсем хорошо, да еще безумно устал и еле держался на ногах. Пока адъютант ходил и докладывал, остальные лица свиты стали обсуждать положение, и, когда узнали, что Государь согласен даровать ответственное министерство, все обрадовались, уверяя, что давно говорили, что это необходимо было сделать. Кому они об этом говорили, я так и не узнал». Вероятно, в течение этой беседы и были произнесены горькие и резкие слова старого главнокомандующего, отмеченные мемуаристами из свиты и занесенные в дневник Дубенского197. На вопрос: «Что же делать?» Рузский, между прочим, сказал: «Ну, господа, поздно, ничего нельзя теперь – теперь нужно сдаваться на милость победителя и согласиться на те условия, которые предложены…» Дубенский в воспоминаниях, написанных в эмиграции, отнеся беседу с Рузским на первый момент приезда в Псков, изобразил характер беседы в духе ином, чем Рузский. По его словам, Фредерикс, сказав Рузскому, что решено дать ответственное министерство, просил его помочь Царю. «Теперь уже поздно. Я много раз говорил, что необходимо идти в согласии с Гос. Думой и давать те реформы, которые требует страна. Меня не слушали. Голос хлыста Распутина имел большее значение. Им управлялась Россия, – с яростью и злобой говорил ген.-ад. Рузский». «После разговора с Рузским мы стояли все потрясенные и как в воду опущенные. Последняя наша надежда, что ближайший главнокомандующий Северным фронтом поддержит своего Императора, очевидно, не осуществится. С цинизмом и грубою определенностью сказанная Рузским фраза: “надо сдаваться на милость победителя”, все уясняла и с несомненностью указывала, что не только Дума, Петроград, но и лица высшего командования на фронте действуют в полном согласии и решили произвести переворот… Ген.-ад. К.Д. Нилов был особенно возбужден, и, когда я вошел к нему в купе, он, задыхаясь, говорил, что “этого предателя Рузского надо арестовать и убить, что погибает Государь и вся Россия. Только самые решительные меры по отношению к Рузскому, может быть, улучшили бы нашу участь, но на решительные действия Государь не пойдет”, – сказал Нилов. К.Д. весь вечер не выходил из купе и сидел мрачный, не желая никого видеть»…

«Прождал я всего около двух часов, – рассказывал далее Рузский все в той же записи, – был уже первый час ночи, когда меня позвали к Государю. Там был гр. Фредерикс, и Государь передал мне вновь составленную телеграмму, где уже было сказано о даровании ответственного министерства без ограничения». Вильчковскому Рузский говорил, что при обсуждении проекта манифеста, предложенного Алексеевым, как-то чувствовалось нечто «похожее на безразличие», Рузскому показалось, что Царь даже передумал, и поэтому он спросил: «не будет ли он действовать против воли Государя», сообщив в Ставку и в Петербург о согласии Царя на манифест. Государь ответил, что «принял решение, ибо и Рузский, и Алексеев, с которым он много на эту тему раньше говорил, одного мнения, а ему, Государю, известно, что они редко сходятся на чем-либо вполне». Принять решение Царю было «очень тяжело, но раз этого требует благо России, он на это по чувству долга должен согласиться». Наряду с согласием на ответственное министерство Рузский, как мы знаем, получил разрешение приостановить продвижение войск с фронта. Царь самому «диктатору» предписал ничего не предпринимать до его приезда.

Последовавшая затем беседа Рузского с Родзянко изложена нами в другом месте. В этом ночном разговоре была поставлена дилемма об отречении. Припомним, что Родзянко не знал, как ответить на вопрос Рузского: «нужно ли выпускать манифест?» – «все зависит от событий, который летят с головокружительной быстротой». Сам Рузский считал более осторожным не выпускать манифеста до свидания с Царем, которое должно было состояться в 10 час. утра. Все материалы были сообщены в Ставку. Прочитав ленту переговоров Рузского с Родзянко, Алексеев просил немедленно разбудить Царя и доложить ему беседу с Родзянко, ибо переживается «слишком серьезный момент, когда решается вопрос не одного Государя, а всего царствующего дома в России…» «важна каждая минута, и всякие этикеты должны быть отброшены». Алексеев указывал, что необходимо сделать сообщение в армии, ибо «неизвестность хуже всего и грозит тем, что начнется анархия в армии». Передавая распоряжение Алексеева по должности «официально», ген. Лукомский, с своей стороны, просил Данилова доложить Рузскому, что по его, Лукомского, «глубокому убеждению, выбора нет и отречение должно состояться. Надо помнить, что вся царская семья находится в руках мятежных войск… Если не согласиться, то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать царским детям, а затем начнется междоусобная война, и Россия погибнет под ударом Германии, и погибнет вся династия. Мне больно это говорить, но другого выхода нет». Впервые слова об отречении попали на официальную ленту штабных разговоров. Их произнес Лукомский, передавая, очевидно, главенствовавшие тогда настроения в Ставке198. Чрезвычайно знаменательно, что это признал генерал правых политических убеждений, выдвигавший план отъезда Царя в Особую армию для противодействия революции…

«Ген. Рузский через час будет с докладом у Государя, – отвечал Лукомскому Данилов, – и поэтому я не вижу надобности будить главнокомандующего, который только что, сию минуту, заснул и через полчаса встанет… Что касается неизвестности, то она, конечно, не только тяжела, но и грозна. Однако и ты, и ген. Алексеев отлично знаете характер Государя и трудность получить от него определенное решение. Вчера весь вечер до глубокой ночи прошел в убеждениях поступиться в пользу ответственного министерства. Согласие было дано только к двум часам ночи, но, к глубокому сожалению, оно – как это, в сущности, и предвидел главнокомандующий, явилось запоздалым… Я убежден, к сожалению, почти в том, что, несмотря на убедительность речей Ник. Вл. и прямоту его, едва ли возможно будет получить определенное решение. Время безнадежно будет тянуться. Вот та тяжелая картина и та драма, которая происходит здесь». «Дай Бог, чтобы ген. Рузскому удалось убедить Государя. В его руках теперь судьба России и царской семьи», – подал заключительную реплику Лукомский.

Понимал ли это сам Николай II? Ни личные свойства, отмеченные Даниловым, ни религиозная концепция власти, традиционно воспринятая с рождения, выдвинутая в разговоре с Рузским, не могут объяснить того исключительного упорства, которое проявил монарх в эти действительно грозные для него дни. Да, здесь было еще «что-то», что мешало правдивому восприятию происходившего. Царь «производил впечатление человека задерганного, который перестал понимать, что нужно делать, чтобы найти выход из положения», – в таких выражениях подвел итоги того, что ему пришлось слышать, Милюков в Чр. Сл. Ком. Возможно, что такая характеристика и не так далеко была от истины. Почти аналогичное впечатление вынес Коковцев из последнего свидания с Императором, которое происходило за пять недель до революции.

Таким образом, бесконечно трудная задача стояла перед теми, кто понимал необходимость быстрого решения вопроса. Оно диктовалось не нетерпением людей, поддавшихся психозу момента и легко подчинившихся влиянию политиков, – оно диктовалось прежде всего реальными требованиями фронта. Я бы побоялся приписать только Алексееву инициативу обращения к командующим фронтом в целях побороть нерешительность и двойственность Царя. Эту двойственность заметил Рузский; этой двойственности боялся и Алексеев, указавший утром 2-го, в беседе по юзу с Брусиловым, на то, что он «не вполне» доверяет ликвидации Ивановской миссии… Обращение к командующим фронтом было сделано между 10—11 часами утра, после упомянутой весьма показательной беседы двух генералов. Сам Алексеев говорил с Брусиловым; Клембовский с Эвертом; Лукомский с Сахаровым; ему же было поручено передать на Кавказ вел. кн. Ник. Ник. через ген. Янушкевича. Текст передачи был выработан единообразный. После краткого изложения основных положений, высказанных ночью Родзянко, шло добавление: «Обстановка (в своей передаче Алексеев прибавил «туманная»), по-видимому, не допускает иного решения, и каждая минута дальнейших колебаний повысит только притязания, основанные на том, что существование армии и работа жел. дорог находятся фактически в руках петроградского временного правительства. Необходимо спасти действующую армию от развала, продолжать до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России, и судьбу династии нужно поставить на первом плане, хотя бы ценою дорогих уступок. Если вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу Е. В. через главковерха, известив наштоверха? Повторяю, что потеря каждой минуты может стать роковой для существования России, и что между высшими начальниками действующей армии нужно установить единство мыслей и целей. Армия должна всеми силами бороться с внешним врагом, а решения относительно внутренних дел должны избавить ее от искушения принять участие в перевороте, который более безболезненно совершится при решении сверху». «Колебаться нельзя. Время не терпит. Совершенно с вами согласен… тут двух мнений быть не может», – ответил Брусилов Алексееву. Ген. Эверт, соглашаясь, что «вопрос может быть разрешен безболезненно для армии, если только он будет решен сверху», спрашивал: есть ли время сговориться с командующими. «Время не терпит, дорога каждая минута, – отвечал ему Клембовский, – иного исхода нет. Государь колеблется, единогласные мнения командующих могут побудить его принять решение, единственно возможное для спасения России и династии. При задержке в решении вопроса Родзянко не ручается за сохранение спокойствия, причем все может кончиться гибельной анархией». «По-видимому, как ни грустно, а придется согласиться с этим единственным выходом», – говорит Сахаров, предпочитая, однако, дать окончательный ответ после получения мнения других главнокомандующих и, главное, ответа с Кавказа.

Нельзя не отметить одной черты. В постановке Родзянко еще не существовало дилеммы в качестве категорического императива: говорилось лишь, что грозное требование отречения… становится определенным требованием199. На фронте сомнения были разрешены в пользу этого императива, ибо надлежало положить конец колебаниям – требовалась определенность. Можно допустить, что это произошло почти бессознательно для верховного командования: по крайней мере, Алексеев через несколько дней на представленной ему записи беседы английского ген. Вильямса с вдовствующей императрицей в Могилеве, где упоминалось, что Царь отрекся от престола по настояниям ген. Рузского, сделал пометку: «Вопрос этот в Петербурге был решен уже I/III, 2-го Милюков уже говорил об этом в своей речи».

В 9¹/₂ час. утра Рузский делал доклад верховному повелителю. Запись Вильчковского, проводящего определенную тенденцию реабилитации Рузского в глазах эмигрантских монархистов и пытающегося всю инициативу отречения отнести за счет Алексеева (запись явно иногда не точная и спутывающая разные моменты), дает такие подробности: «Ген. Рузский спокойно, “стиснув зубы”, как он говорил, но страшно волнуясь в душе, положил перед Государем ленту своего разговора. Государь молча, внимательно все прочел. Встал с кресла и отошел к окну вагона… Наступили минуты ужасной тишины. Государь вернулся к столу… и стал говорить спокойно о возможности отречения. Он опять вспомнил, что его убеждение твердо, что он рожден для несчастья, что он приносит несчастье России; сказал, что он ясно сознавал вчера еще вечером, что никакой манифест не поможет. “Если надо, чтобы я отошел в сторону для блага России, я готов на это, – сказал Государь, – но я опасаюсь, что народ этого не поймет. Мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день священного коронования; меня обвинят казаки, что я бросил фронт…” Рузский высказал еще свою надежду, что манифест все успокоит, и просил обождать совета и мнения ген. Алексеева, хотя не скрыл, что, судя по словам ген. Лукомского, видимо, в Ставке склоняются к мнению о необходимости отречения. В это время подали срочно дошедшую телеграмму Алексеева (циркулярную – обращение к главнокомандующим). Рузский, бледный, прочел вслух ее содержание. “Что же вы думаете, Н.В.?” – спросил Государь. – “Вопрос так важен и так ужасен, что я прошу разрешения В.В. обдумать эту депешу раньше, чем отвечать… посмотрим, что скажут главнокомандующие остальных фронтов. Тогда выяснится вся обстановка”. Государь… сказав: “Да, и мне надо подумать”, – отпустил его до завтрака».

По записи Андр. Вл.: «Государь внимательно читал, но ничего не отвечал». Как будто это более соответствует утренней обстановке после длительной ночной беседы. «Я еще спросил, – записывает Андр. Вл., – откуда могла имп. Мария Фед. рассказывать знакомым, со слов Государя, что во время разговора в Пскове он, Рузский, стукнул кулаком по столу и сказал: “Ну, решайтесь же, наконец”, – разговор шел об отречении. Рузский мне ответил: “Я не знаю, кто мог это выдумать, ибо ничего подобного никогда не было. Вероятнее всего, это Воейков наврал после того, что я с ним резко говорил”».

Вновь был вызван Рузский к Царю в 2 часа дня. Он просил разрешения привести с собой ген. Данилова и ген. Савича (гл. нач. снаб. фронта), ибо, как он сказал «прямо» Царю: «В. В., я чувствую, что Вы мне не доверяете… Пусть они оба изложат свое личное мнение» (по записи Андр. Вл.). Сначала Рузский доложил все полученные за последние часы сведения. «Когда очередь дошла до телеграммы ген. Алексеева с заключениями главнокомандующих (передана была в 2 ч. 30 м.), – рассказывает уже Данилов, – то ген. Рузский положил телеграфные ленты на стол перед Государем и просил прочесть их лично». Вел. кн. Ник. Ник. «коленопреклоненно» молил спасти Россию и наследника: «Осенив себя крестным знамением, передайте ему Ваше наследие. Другого выхода нет…» Брусилов, исходя из своей преданности и любви к родине и царскому престолу, считал, что отказ от престола «единственный исход». Эверт, отмечая, что «средств прекратить революцию в столицах нет никаких» («на армию при настоящем ее составе рассчитывать при подавлении беспорядков нельзя»), умолял, как «безгранично преданный… верноподданный», принять решение, согласованное с заявлением председателя Думы, как «единственно, видимо, способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии». Докладывая приведенные телеграммы, Алексеев, с своей стороны, умолял «безотлагательно принять решение, которое Господь Бог внушит Вам… Промедление грозит гибелью России. Пока армию удается спасти от проникновения болезни, охватившей Петроград, Москву, Кронштадт и другие города. Но ручаться за дальнейшее сохранение военной дисциплины нельзя. Прикосновение же армии к делу внутренней политики будет знаменовать неизбежный конец войны, позор России, развал ее. В. И. В. горячо любите родину и ради ее целости, независимости, ради достижения победы соизволите принять решение, которое может дать мирный и благополучный исход из создавшегося, более чем тяжелого, положения… Ожидаю повелений». Лишь телеграмма ген. Сахарова, пришедшая из Ясс с опозданием на час и доложенная особо, была составлена в иных тонах. Не совсем соответственно тому, что главнокомандующий румынским фронтом говорил по юзу Лукомскому, все же Сахаров приходил к тем же заключениям: генерал возмущался «преступным и возмутительным ответом председателя Гос. Думы на высокомилостивое решение Государя Императора даровать стране ответственное министерство». «Горячая любовь моя к Е. В., – говорил Сахаров, – не допускает души моей мириться с возможностью осуществления гнусного предложения, переданного Вам председателем Думы. Я уверен, что не русский народ, никогда не касавшийся Царя своего, задумал это злодейство, а разбойническая кучка людей, именуемая Гос. Думой, предательски воспользовалась удобной минутой для проведения своих преступных целей. Я уверен, что армии фронта непоколебимо стали бы за своего державного вождя, если бы не были призваны к защите родины от врага внешнего и если бы не были в руках тех же государственных преступников, захвативших в свои руки источники жизни армии. Таковы движения сердца и души. Переходя же к логике разума и учтя создавшуюся безвыходность положения, я, непоколебимо верный подданный Е.В., рыдая, вынужден сказать, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности продолжать биться с внешним врагом является решение пойти навстречу уже высказанным условиям, дабы промедление не дало пищу к предъявлению дальнейших и еще гнуснейших притязаний». Гораздо позже, в 8 час. 40 мин. вечера, была получена телеграмма Непенина: «С огромным трудом удерживаю в повиновении флот и вверенные войска… Всеподданнейше присоединяюсь к ходатайствам вел. кн. Н.Н. и главнокомандующих фронтами о немедленном принятии решения, формулированного председателем Думы. Если решение не будет принято в течение ближайших же часов, то это повлечет за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей родины».

Затем Рузский обрисовал обстановку, указав, что выход один – отречение. «Но я не знаю, хочет ли этого вся Россия?» – сказал Государь, по словам другого мемуариста, непосредственного свидетеля происходившего, ген. Савича. «В. В., – возразил Рузский, – заниматься сейчас анкетой обстановки не представляется возможным, но события несутся с такой быстротой и так ухудшают положение, что всякое промедление грозит неисчислимыми бедствиями. Я Вас прошу выслушать мнение моих помощников; они оба в высшей степени самостоятельны и притом прямые люди». Наступила очередь для выступления приглашенных экспертов… «Ген. Данилов, – рассказывал Рузский Андр. Вл., – в длинной речи изложил свое мнение, которое сводилось к тому, что для общего блага России Государю необходимо отречься от престола. Примерно то же, но короче, сказал ген. Савич». Сам Данилов в воспоминаниях представляет свою речь очень кратко. Что же касается Савича, то «генерал этот, – рассказывает сам Савич о себе, – страшно волновался. Приступ рыданий сдавил его горло». Чувствуя, что он «сейчас разрыдается», генерал только сказал: «Я человек прямой и поэтому вполне присоединяюсь к тому, что сказал генерал Н.», т.е. Данилов200. Наступило общее молчание, длившееся одну-две минуты. Государь сказал: «Я решился. Я отказываюсь от престола». Перекрестились генералы. Обращаясь к Рузскому, Государь сказал: «“Благодарю Вас за доблестную и верную службу” – и поцеловал его. Затем Государь ушел к себе в вагон».

Что побудило Царя к такому неожиданно скорому решению? «Весь вопрос об отречении, – записал Андр. Вл., – был решен от 2 до 2 ч. 45 м. дня, т.е. в ³/₄ часа времени, тогда как вопрос об ответственном министерстве накануне решался от 9 час. до 12¹/₂ ночи». Можно ли это объяснить только мистикой Николая II, считавшего лично себя вправе отречься от престола, но не вправе ограничивать пределы полномочий царской власти? (объяснение Гурко). Центр тяжести, думается, надо перенести в иную плоскость. Очевидно, на монарха произвело сильное впечатление коллективное выступление главнокомандующих. Вел. кн. Александр Мих. рассказывает, что позже, в Могилеве, Царь ему показывал пачку телеграмм, полученных от главнокомандующих, и когда он нашел телеграмму, подписанную Ник. Ник., «впервые голос его дрогнул: “Даже он”, – сказал Никки».

По словам Рузского, Царь вышел для того, чтобы написать телеграмму об отречении. Ровно в 3 часа Государь вернулся и передал две телеграммы: одну в Петербург на имя председателя Думы, другую наштоверху в Ставку: «Нет той жертвы, которую Я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родимой матушки России. Посему Я готов отречься от Престола в пользу Моего Сына с тем, чтобы Он оставался при Мне до совершеннолетия, при регентстве брата Моего Михаила Александровича», – гласила телеграмма Родзянко. (По словам Савича, прибавка о регентстве была сделана по указанию Рузского). «Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России Я готов отречься от Престола в пользу Моего Сына. Прошу всех служить Ему верно и нелицемерно», – гласила телеграмма в Ставку. Телеграммы были помечены: «15 часов».

Не все еще детали псковского действия можно выяснить, так, напр., в более поздней телеграмме ген. Данилова в Ставку (6 час. веч.) говорится: «Одно время возникло предположение у Государя поехать через Двинск в Ставку, но вскоре эта мысль была оставлена ввиду второй беседы Е. В. с ген. Рузским, о которой я уже донес наштоверху». В опубликованных материалах этого донесения нет. Очевидно, мысль о поездке в Ставку была оставлена после принятого решения об отречении.

В момент, когда заканчивался первый акт псковского действия, пришло сообщение из Петербурга о предстоящем приезде в Псков с экстренным поездом Гучкова и Шульгина. «Я предложил Государю, – говорил Рузский Андр. Вл., – лично сперва с ними переговорить, дабы выяснить, почему они едут, с какими намерениями и полномочиями». Таким образом, было решено телеграммы не посылать до приезда думских делегатов, причем, по утверждению Вильчковского, телеграмму в Ставку Царь взял обратно из рук Рузского. «Не прошло и ¹/₂ часа после моего ухода, – продолжал Рузский по той же записи разговора, – как ко мне пришел один из флигель-адъютантов и попросил вернуть Государю телеграмму. Я ответил, что принесу лично, и пошел в царский поезд и застал Государя и гр. Фредерикса. Я чувствовал, что Государь мне не доверяет и хочет вернуть телеграмму обратно, почему прямо заявил: “В.В., я чувствую, Вы мне не доверяете, но позвольте последнюю службу все же сослужить и переговорить до Вас с Гучковым и Шульгиным и выяснить общее положение”. На это Государь сказал: “Хорошо, пусть останется, как было решено”. Я вернулся к себе в вагон с телеграммой в кармане и еще раз предупредил коменданта, чтобы, как только приедут Гучков и Шульгин, вести их прямо ко мне в вагон». «Мне хотелось узнать от них, – добавлял Рузский, – в чем дело, и если они вправду приехали с целью просить Государя об отречении, то сказать им, что это уже сделано. Хотелось мне спасти, насколько возможно, престиж Государя, чтобы не показалось им, что под давлением с их стороны Государь согласился на отречение, а принял его добровольно и до их приезда. Я это сказал Государю и просил разрешения сперва их повидать, на что получил согласие». Болдырев записал 2-го со слов Данилова, что «Государь был особенно неприятно поражен, что это решение (об отречении) придется выполнить в присутствии, а, может быть, и под давлением ненавистного ему А.И. Гучкова»201. Вильчковский в соответствии со своей тенденцией приписывает Рузскому намерение убедить, при личном свидании, делегатов в ненужности отречения. Почему Рузскому надо было оставлять при таких условиях телеграмму? Рузский, по противоположному мнению Щеголева, «не хотел выпустить из своих рук козыря» и, желая «упредить Царя», намеревался первым встретить делегатов. Не проще ли поверить мотивам Рузского в изложении Андр. Вл.: он хотел показать делегатам, что вопрос об отречении уже решен помимо их вмешательства.

Среди царского окружения родилась мысль попытаться аннулировать принятое решение. Что такая мысль действительно была, видно из записей, довольно противоречивых, действовавших лиц. Наибольшее значение, естественно, может иметь современная запись Дубенского, помеченная 4 час. 45 мин.: «Сейчас узнал в поезде Государя, что события идут все страннее и неожиданнее… Государь, дабы не делать отказа от престола под давлением Гучкова и Шульгина, неожиданно послал ответ телеграммой с согласием отказаться от престола. Когда Воейков узнал это от Фредерикса, пославшего эту телеграмму, он попросил у Государя разрешение вернуть эту телеграмму. Государь согласился. Воейков быстро вошел в вагон свиты и заявил Нарышкину (нач. воен. поход. канц.), чтобы он побежал скорее на телеграф и приостановил телеграмму. Нарышкин пошел на телеграф, но телеграмма ушла, и нач. тел. сказал, что он попытается ее остановить. Когда Нарышкин вернулся и сообщил это, то все стоящие здесь, Мордвинов, Штакельберг и я, почти в один голос сказали: “все кончено”. Затем выражали сожаление, что Государь так поспешил, все были расстроены, насколько могут быть расстроены эти пустые, эгоистичные в большинстве люди». В дальнейшем историограф записал: «Оказалось, что телеграммы Рузский не успел передать, она задержана до приезда Гучкова и Шульгина. Долго разговаривали все, и Воейков, по моему настоянию, пошел и сказал Государю, что он не имеет права отказываться от престола только по желанию Временного правительства и командующих фронтами… Я доказывал, что отречение вызовет междоусобицу, погубит войну и затем Россию». Дальнейших записей Дубенского мы пока не знаем. В Чр. Сл. Ком. Дубенский, комментируя свои записи, сказал: «Все эти соображения были совершенно не признаны Государем Императором… Насколько мне известно, он к этому отнесся довольно спокойно: “Раз этого желают, раз командующие армиями написали, приехали представители, значит, воля Божья”».

Воспоминания фл.-адм. Мордвинова дают как бы продолжение прерванных для нас записей Дубенского. Они несколько по-иному изображают свитскую интригу. Узнав от Фредерикса об отречении и о телеграммах, переданных Рузскому, и боясь, что Рузский поспешит их отправить, между тем как приезд думских уполномоченных может изменить положение («может, Шульгин и Гучков… сумеют отговорить и иначе повернуть дело… Ведь мы не знаем, что им поручено и что делается там у них»), чины свиты («мы все») убедили министра Двора пойти к Государю и добиться приказа «взять телеграммы от Рузского». Фредерикс пошел и через несколько минут вернулся с соответствующим распоряжением. Тогда к Рузскому был послан Нарышкин, вернувшийся, однако, с пустыми руками. Свиту решение Рузского о предварительном свидании с думскими уполномоченными «взволновало… необычайно»: «В желании Рузского настоять на отречении и не выпускать этого дела из своих рук не было уже сомнений». «Мы вновь пошли к Фредериксу просить настоять перед Е. В. о возвращении этих телеграмм, а проф. Федоров, по собственной инициативе, направился к Государю. Было около четырех часов дня, когда С.П. вернулся обратно в свое купе, где большинство из нас его ожидало. Он нам сказал, что вышла перемена и что все равно прежних телеграмм теперь нельзя послать: «Я во время разговора о поразившем всех событии, – пояснил он, – спросил Государя: “Разве, В.В., Вы полагаете, что Алексея Ник. оставят при Вас после отречения?” – “А отчего же нет? – с некоторым удивлением спросил Государь. – Он еще ребенок и, естественно, должен оставаться в своей семье, пока не станет взрослым. До тех пор будет регентом Михаил Александрович”. – “Нет, В.В., – ответил Федоров, – это вряд ли будет возможно, и по всему видно, что надеяться на это Вам совершенно нельзя”202. Государь, по словам Федорова, немного задумался и спросил: “Скажите, С.П., откровенно, как Вы находите, действительно ли болезнь Алексея такая неизлечимая?” – “В.В., наука нам говорит, что эта болезнь неизлечима, но многие доживают при ней до значительного возраста, хотя здоровье Ал. Ник. и будет всегда зависеть от всяких случайностей”203. – “Когда так, – как бы про себя сказал Государь, – то я не могу расстаться с Алексеем. Это было бы уже сверх моих сил… к тому же раз его здоровье не позволяет, то я буду иметь право оставить его при себе…» Кажется, на этих словах рассказа, потому что других я не запомнил, вошел… гр. Фредерикс, сходивший во время нашего разговора к Государю, и сообщил, что Е. В. приказал потребовать от Рузского задержанные им обе телеграммы, не упоминая ему, для какой именно это цели. Нарышкин отправился вновь и на этот раз принес их обратно».

История с телеграммами остается неясной. Итоги Мордвинов знал, в конце концов, из вторых рук. Он сам признается: «Нас по обычаю продолжали держать в полной неизвестности и, вероятно, по привычке же даже и на этот раз забыли о нашем существовании». Мордвинов ошибся – телеграммы не были возвращены. О вторичной попытке получить назад телеграмму об отречении упоминал и сам Рузский в беседе с Андр. Вл.204. По словам Рузского, это было уже в момент, когда приближался поезд с думскими уполномоченными. Уступил Царь настойчивым обращениям окружающей свиты? Возможно, что у него в последнюю минуту блеснула надежда на некоторый просвет. В 6 ч. 55 м. Царю была передана та телеграмма Родзянко от имени Временного Комитета, в которой говорилось о конструировании совета министров под председательством Львова, о подчинении войск новому Правительству и о необходимости для установления полного порядка командировать в Петербург ген. Корнилова. Мы видели, что даже Алексеев в Ставке из этой телеграммы делал вывод о перемене настроений в Петербурге и, следовательно, возможности изменения в вопросе об отречении. Так, по-видимому, представлялось одно время и Рузскому. Ген. Данилов вспоминает, что Рузский ему говорил (при вечернем свидании), что он посоветовал Государю задержать отправку телеграмм до беседы с ожидавшимися делегатами, приняв в соображение, что едет Шульгин, «слывший всегда убежденным и лояльным монархистом»205, – «не повернулись ли дела в столице таким образом, что отречение Государя явится ненужным, и страна окажется удовлетворенной созданием ответственного министерства». Но все-таки наиболее естественно предположить, что именно около 7 час. вечера, когда ожидался делегатский поезд, Царь пожелал иметь телеграмму об отречении, так как под влиянием разговора с лейб-медиком Федоровым решил изменить форму отречения и отречься за сына в пользу брата. По некоторой своей скрытности он ничего не сообщил Рузскому о мотивах, оставляя того в неведении о причинах колебаний, которые Рузский замечал в царском поезде. Такое объяснение и дает ген. Данилов.

Совершенно естественно, что источник свитских закулисных действий Рузский видел в дворцовом коменданте, хотя по утверждению Дубенского (в воспоминаниях) у Царя последний «едва ли имел в эти тревожные часы значение прежде всего потому, что Е. В., по моему личному мнению, никогда не считал Воейкова за человека широкого государственного ума и не интересовался его советами и указаниями». Возвращаясь от Царя после первого посещения Нарышкина, – рассказывал Рузский Андр. Вл., – он зашел к Воейкову, и тут «у меня произошел довольно крупный разговор, даже не разговор, а я просто наговорил кучу истин, примерно такого содержания: “Я почти ничем не обязан Государю, но вы206 ему обязаны во всем и только ему, и вы должны были знать… что творилось в России, а теперь на вас ляжет тяжелая ответственность перед Родиной, что вы допустили события прийти к такому роковому концу”. Он так на меня и вытаращил глаза, но ничего не ответил…»

Так шли часы в императорском поезде в ожидании приезда думских уполномоченных. «По наружности» было, «как всегда», – вспоминает Мордвинов. Этикет соблюдался. За пятичасовым чаем «ни одного слова, ни одного намека на то, что всех нас мучило, не было». Говорили о «пустяках» и думали: «когда же, наконец, кончится это сидение за чаем». После чая «опять все вместе в купе адм. Нилова», – «все еще» озабоченные «попытками переменить роковое решение». «Телеграмму об отречении удалось задержать, и все еще может повернуться в другую сторону» в зависимости от переговоров с думскими делегатами. «Надо во что бы то ни стало не допустить их до предварительного свидания с Рузским, а сейчас же, как приедут, провести к Государю!» «Воейков, по приказанию гр. Фредерикса, поручил это мне, как дежурному».

В «Истории революции» Милюков говорит, что Родзянко – Львов отправились к прямому проводу в военное министерство для того, чтобы выяснить возможность «изменения» манифеста. Мы видели, что об этом не было и речи со стороны председателей Врем. Комитета и Врем. правительства. Дело шло об отсрочке, пока политические архитектора не договорятся между собой… «Ночь (вернее предрассветное время) прошла, – вспоминает Керенский, – в резких и горячих спорах, так как Милюков защищал свою позицию с настойчивостью и упорством изумительными. Его поддерживал лишь отчасти (moitié a contre coeur) Шингарев. Милюков считал, что “все потеряли голову”»270. Мнение Керенского о необходимости убедить вел. кн. отречься возымело решающее влияние. Некрасов успел уже набросать и проект отречения. Никто не знал, насколько сам вел. кн. был осведомлен о происходящем. Решено было отправиться и коллективно представить на его усмотрение две точки зрения, так как Милюков, – утверждает Керенский, – заявил, что он немедленно покинет ряды Вр. правительства, если ему не будет предоставлена возможность изложить мнение меньшинства перед Мих. Алекс.

Около полудня по датировке Милюкова – около 10 час. по воспоминаниям Керенского – члены правительства кн. Львов, Милюков, Керенский, Некрасов, Терещенко, Годнев, Львов Вл. и члены Врем. Комитета Родзянко, Ефремов и Караулов (называют еще Шидловского и Ржевского) собрались на Миллионной в квартире кн. Путятиной, где временно пребывал вел. кн. Сама хозяйка в воспоминаниях определяет время собрания около 11 часов.

Не знаю, на основании каких данных Маклаков инициативу созыва совещания приписывает «новому императору». Караулов, рассказывавший 31 марта вел. кн. Андрею Влад. в Кисловодске историю отречения Мих. Ал., говорил, что инициатива совещания принадлежала исключительно думцам: Керенский телефонировал вел. кн. в 5 час. утра, Мих. Ал. разбудили, и он ответил, что «ничего не знает» о том, что произошло в Пскове. Надо ли говорить, что теоретические рассуждения Маклакова, который понял бы собрание на Миллионной, если бы там речь шла о недостаточности конституционных гарантий в акте отречения Царя, совершенно неприменимы к революционной обстановке утра 3 марта, вытекавшей, конечно, не из правомерных юридических предпосылок государствоведов. При обрисовке тогдашней революционной обстановки надлежит устранить легенду, правда совершенно второстепенного значения, но очень характерную для революционной мемуарной литературы. Суханов вспомнил, как он 2 марта, т.е. в критический момент, когда решался вопрос о государственной власти, на запрос советского комиссара на Царскосельском вокзале («по поручению железнодорожников»), возможно ли дать Мих. Ал. поезд для приезда из Гатчины в Петербург, «без всяких совещаний» ответил, что поезда Исп. Ком. не разрешает «по случаю дороговизны угля» – «гр. Романов может прийти на вокзал, взять билет и ехать в общем поезде». Этот воспроизводимый Черновым и др. «революционный» ответ теряет свой эффект и относительное остроумие, так как Мих. Ал., прибыв в столицу 27-го, уже не мог выехать назад в Гатчину и находился все время в квартире кн. Путятиной. Так засвидетельствовала сама Путятина; это утверждает и полк. Никитин, по словам которого Мих. Ал. в разговоре с ним высказывал особенное недовольство против Родзянко, вызвавшего вел. кн. и оставившего его будто бы в военном министерстве во время вечернего разговора со Ставкой. Однако для переговоров со Ставкой Мих. Ал. ездил не с Родзянко, а с военным министром Беляевым и на его автомобиле. Весь этот инцидент (с сухановским ответом) нашел некоторый отклик в тогдашнем сообщении «Русского Слова», но отнесен он ко времени после отречения. Кто у кого заимствовал – мемуарист ли у газетного сотрудника, или этот последний у будущего мемуариста – не знаю…

По словам Путятиной, Мих. Ал. уведомил Родзянко только в 4 часа утра 2-го, где он находится (свидетельство более чем сомнительное), и тогда же ему была прислана охрана из 40 юнкеров и 8 офицеров.

Гучков и Шульгин только что (около 8 час. утра) вернулись в Петербург и тут же на Варшавском вокзале натолкнулись на яркую иллюстрацию к существовавшим настроениям. Гучков смело пошел объявить акт отречения в мастерские Сев.-Зап. жел. дор., но рабочие пришли в такое возбуждение, что, «закрыв помещение мастерских, проявили недвусмысленное намерение акт уничтожить, а Гучкова линчевать». Эпизод, по-видимому, был не столь драматичен, как изобразил его в приведенных словах Бубликов, и никто не собирался уничтожать акт отречения и убивать Гучкова…271. Образно, но несколько туманно об инциденте рассказал Шульгин, бывший одним из действовавших лиц. В кутерьме, которая царила на вокзале, когда «какие-то люди» «куда-то нас тащили», «мне выпало на долю объявить о происшедшем «войскам и народу». Рота выстроилась «покоем» (четвертую сторону составляла толпа) и взяла на караул. В такой торжественной обстановке Шульгин прочитал отречение. «Я поднял глаза от бумаги. И увидал, как дрогнули штыки… прямо против меня молодой солдат плакал… Тогда я стал говорить». Депутат произнес патриотическую речь о России, о ее спасении, чему подал пример Царь. «Ура! Государю императору Михаилу… второму!» «И показалось мне на короткое время, что монархия спасена». В этот момент Шульгина позвали к телефону – Милюков спешил перехватить делегатов на вокзале и предупредить, что они должны ехать на Миллионную, 12. Милюков не одобрил поспешную попытку провозгласить «Михаила II». «Настроение сильно ухудшилось… текст (манифеста) неудовлетворителен… необходимо упоминание Учредительного собрания». Шульгин направился на розыски Гучкова, но по дороге передал конверт с подлинным отречением посланцу Бубликова и нашел Гучкова на митинге рабочих в железнодорожных мастерских.

Шульгин застал момент, когда толпа «забурлила» под влиянием агитационных речей ораторов и требовала «закрыть двери», дабы «Александра Ивановича» не выпустить, а «документы» отобрать272. Спас положение инженер, устыдивший толпу: «Вы хуже старого режима». «Двери отворились. Гучков говорил какие-то успокаивающие слова», а Шульгин мотивировал необходимость немедленного отъезда, так как «сейчас в Гос. Думе между Комитетом Думы и Советом Р. Д. идет важнейшее совещание, на котором… все решится». «Толпа расступилась – скорее дружественно». Железнодорожный инспектор Некрасов, сопровождавший делегатов во время поездки в Псков, дал Ломоносову другое объяснение. Гучкова приняли за «самозванца» и хотели арестовать. Вмешался Некрасов и сказал, что они привезли «акт отречения». Пошли «какие-то переговоры». Нас «вежливо продержали еще минут двадцать и выпустили»273. Так и остается неизвестным из рассказов мемуаристов – читал ли Гучков акт отречения рабочим. Вероятнее всего читал, и возбуждение, силу которого каждый мемуарист передал на свой лад, вызвало упоминание о воцарении Михаила. Сам Гучков в воспоминаниях не упомянул об инциденте: он говорит, что от начальника станции делегаты узнали, куда они спешно должны ехать.

«Вот Миллионная»… Вел. кн. имел очень взволнованный вид, – вспоминает Керенский. Кн. Львов и Родзянко изложили взгляд большинства. Что сказал Родзянко, «пространно», по словам Милюкова, мотивировавший необходимость отказа «нового императора», мы можем догадаться по его воспоминаниям. Говорил ли Родзянко о незаконности манифеста, о дефективности текста «конституции», мы не знаем. Очевидно, центром были соображения тактические, вытекавшие из учета настроения революционных элементов: «Для нас было совершенно ясно, вел. кн. процарствовал бы всего несколько часов и немедленно произошло бы огромное кровопролитие в стенах столицы, которое бы положило начало общегражданской войне. Для нас было ясно, что вел. кн. был бы немедленно убит и с ним все сторонники его, ибо верных войск уже тогда в своем распоряжении не имел и поэтому на вооруженную силу опереться не мог. Вел. кн. Мих. Ал. поставил мне ребром вопрос, могу ли я ему гарантировать жизнь, если он примет престол, и я должен был ему ответить отрицательно… Даже увезти его тайно из Петрограда не представлялось возможным: ни один автомобиль не был бы выпущен из города, как не выпустили бы ни одного поезда из него»274.

Наступила очередь Милюкова изложить позицию «меньшинства», т.е. свою собственную точку зрения275. Вновь очень картинно изобразил Шульгин «потрясающую» речь Милюкова: «Головой – белый, как лунь276, лицом сизый от бессонницы, совершенно сиплый от речей в казармах, на митингах, он не говорил, но каркал хрипло»: если откажетесь – Россия погибла. Естественно, что именно в этом изложении всегда цитируется речь Милюкова. Но с Шульгиным, как мемуаристом, всегда происходят небольшие malentendus: депутат попал на Миллионную лишь к самому концу речи Милюкова. Поэтому возьмем лучше ту общую характеристику ее, которую дал сам Милюков в своем уже историческом повествовании: «Сильная власть, необходимая для укрепления порядка, нуждается в опоре привычного для масс символа власти. Временное правительство одно без монарха… является утлой ладьей, которая может потонуть в океане народных волнений; стране при таких условиях может грозить потеря всякого сознания государственности и полная анархия, раньше, чем соберется Учр. собрание, Временное правительство одно до него не доживет» и т.д. По словам Керенского, Милюков говорил более часа с большим спокойствием и хладнокровием, явно желая, по мнению мемуариста, затянуть разговор до приезда псковичей, надеясь в них найти опору. Совсем иное объяснение длинной речи Милюкова и его состояния – крайне возбужденного, а не спокойного, – дали Алданову другие участники совещания (анонимные в статье писателя): «Это была как бы обструкция… Милюков точно не хотел, не мог, боялся окончить говорить, он обрывал возражавшего ему, обрывал Родзянко, Керенского и всех»277.

По приезде псковских делегатов был объявлен перерыв для взаимной информации. После некоторых колебаний или размышлений Гучков решил, что он должен поддержать позицию Милюкова, и объявил, что если Мих. Ал. присоединится к позиции большинства, он не вступит в состав правительства.

По Керенскому, после перерыва говорил Гучков, по Шульгину – Керенский. В изложении последнего Керенский сказал приблизительно так: «В. В., мои убеждения республиканские. Я против монархии278. Но я сейчас не хочу, не буду… разрешите вам сказать иначе… как русский русскому, П.Н. Милюков ошибается. Приняв престол, Вы не спасете Россию!.. Наоборот. Я знаю настроение масс… Сейчас резкое недовольство направлено именно против монархии… именно этот вопрос будет причиной кровавого разлада. Умоляю Вас, во имя России, принести эту жертву. Если это жертва… Потому что, с другой стороны… я не вправе скрыть здесь, каким опасностям Вы лично подвергаетесь в случае решения принять престол… Во всяком случае, я не ручаюсь за жизнь В. В.»279.

Слово предоставлено было Гучкову (председательствовал как бы сам Мих. Ал.). Гучков был, по словам Керенского, краток и ясен. Французскому послу один из участников совещания говорил, что Гучков, призывая вел. кн. к патриотическому мужеству, указывал на необходимость в переживаемый момент выступить ему в качестве национального вождя. Если вел. кн. отказывается принять императорскую корону, то пусть примет на себя регентство, пока трон вакантен; пусть выступит в роли «покровителя нации», как именовался Кромвель. Вел. кн. может дать торжественное обещание передать власть Учр. собранию по окончании войны.

Была очередь Шульгина. Ему кажется, что он говорил «последним»280. Шульгин обратил внимание на то, что те, «кто должен быть… опорой» вел. кн. в случае принятия престола, т.е. почти все члены нового правительства, «этой опоры… не оказали». «Можно ли опереться на других? Если нет, то у меня не хватает мужества при этих условиях советовать… принять престол»…

Шульгин не был последним – говорил еще раз Милюков, так как «вопреки соглашению» за первыми речами последовали другие в «полемическом тоне». Милюков получил, наперекор «страстному противодействию Керенского», слово для ответа. В нем он указал, что «хотя и правы утверждавшие, что принятие власти грозит риском для личной безопасности вел. кн. и самих министров, но на риск этот надо идти в интересах родины, ибо только таким образом может быть снята с данного состава лиц ответственность за будущее. К тому же вне Петрограда есть полная возможность собрать военную силу, необходимую для защиты вел. кн.».

По утверждению Керенского, Мих. Алек. казался уже утомленным и начинал терять терпение281. По окончании речей (в представлении Керенского, это было после речи Гучкова) Мих. Ал. выразил желание переговорить наедине с кн. Львовым и Родзянко, прежде чем принять окончательное решение. По словам Караулова, он мотивировал свое желание тем, что ему «крайне трудно принять решение, раз между членами Думы нет единства282. Родзянко пытался возразить, ссылаясь на общее соглашение действовать коллективно. Вопрошающий взгляд в сторону Керенского, как бы испрашивавший у него согласия на частные разговоры. Керенский нашел, что отказать вел. кн. в его просьбе неудобно. Караулов говорил, что и он настаивал на предоставлении Мих. Ал. полной «возможности принять свободное решение». Поэтому никто не возражал против «разговора» с двумя лицами… при условии, что Мих. Ал. «ни с кем посторонним разговаривать не будет, даже по телефону»283. Своеобразная «свобода решения», которая дала впоследствии повод в кругах, близких Мих. Ал., утверждать, что последний был «взят мертвой хваткой»!.. Указанные лица вместе с вел. кн. вышли в другую комнату.

Какие реальные возможности открывались перед Михаилом Александровичем? Личные настроения и теоретические выкладки пытавшихся предугадать события политиков не создавали еще базы для активного действия. В отрывках воспоминаний, напечатанных в «Совр. Зап.», Милюков очень определенно утверждал, что он хотел «рискнуть открытым конфликтом с революционной демократией» и рассчитывал тогда на успех, как он потом, несколько позже, говорил Набокову. Набоков же считал эту возможность «чисто теоретической». «Несомненно, – рассуждает в воспоминаниях Набоков, – для укрепления Михаила потребовались бы очень решительные действия, не останавливающиеся перед кровопролитием, перед арестом Исп. Ком. Совета Р. и С.Д. … Через неделю, вероятно, все вошло бы в надлежащие рамки. Но для этой недели надо было располагать реальными силами… Таких сил не было. И сам по себе Михаил был человеком, мало или совсем не подходящим к той трудной, ответственной и опасной роли, которую ему предстояло бы сыграть». «Вся совокупность условий была такова, что принятие престола было невозможно», – заключает мемуарист. Не мог же Милюков, готовившийся «на собственный страх и риск» к «решительной» игре, не учитывать всей той обстановки, которую рисует Набоков?284 Алданов, опросивший «всех, кого только мог», о совещании в квартире кн. Путятиной, говоривший и с Милюковым, сообщает, что Милюков «советовал вел. кн. в эту же ночь оставить Петербург с его революционным гарнизоном и, не теряя ни минуты, выехать в Москву, где еще была военная сила». «Три энергичных, популярных, на все готовых человека – на престоле, во главе армии, во главе правительства – могли бы предотвратить развал страны». Великий князь Михаил лично был человек отважный, как свидетельствуют все военные, видевшие его в боевой обстановке285. Во главе армии стоял вел. кн. Ник. Ник., человек достаточно энергичный и не помышлявший в эти дни о капитуляции, – он мог к тому же опереться на сочувствие всего высшего командного состава, который видел в отказе от престола Мих. Ал. большую трагедию для фронта. Во главе правительства должен был неминуемо в таком случае встать Милюков, ибо, как говорит он в качестве историка, «обе стороны (на совещании) заявили, что в случае решения, несогласного с их мнением, они не будут оказывать препятствия и поддержат правительство, хотя участвовать в нем не будут». Вакансия премьера освобождалась.

Надо предполагать, что, делая предложение о переезде в Москву, Милюков не считал, очевидно, столь уже безоговорочным, как передает Набоков с его слов, что «в первые дни переворота гарнизон был в руках Гос. Думы». Не был он и всецело в руках Совета. Не было и того настроения гражданской войны, в атмосфере которой могла родиться мерещившаяся Родзянко и др. опасность убийства Мих. Ал. Не думаю, чтобы и в квартире кн. Путятиной, охраняемой несколькими десятками преображенцев, чувствовался тот почти панический страх, о котором рассказывает Шульгин. «Керенский, – передает трепещущий Терещенко, – боится, чтобы не убили вел кн.: вот-вот какие-то бродящие кругом “банды” могут ворваться». Эти опасения в большей степени зависели от настроения молодого министра финансов революционного правительства, бывшего до революции чуть ли не кандидатом на цареубийство, который, в изображении Шульгина, очень тяжело и непосредственно переживал сцену, разыгравшуюся на Миллионной: “Я больше не могу… что делать, что делать!..”» «Маленькая анекдотичная подробность», переданная Гучковым, как будто говорит скорее за то, что Керенский боялся появления «банд» другого типа. Когда Гучков попробовал по телефону переговорить с женой и сообщить ей о своем приезде, Керенский пожелал знать, с кем будет говорить Гучков… У Керенского «было подозрение, что я хочу вызвать какую-либо военную часть, которая силою заставила бы Михаила остаться на престоле»286.

В Москве, не пережившей «пороховых дней», внешне как будто было спокойнее. Но это спокойствие отнюдь не означало, что московские настроения благоприятствовали осуществлению милюковской концепции. Напомним, что приблизительно как раз в часы, когда шло совещание в кв. Путятиной, в Москве обсуждали вопрос о монархии до Учр. собр., и основное наметившееся течение Третьяков, представитель торгово-промышленного класса, а не будущей «революционной демократии», по газетному отчету выразил словами: «Не может быть речи, чтобы после Романова Николая вступил на престол Романов Михаил». Это было, может быть, скоропреходящее «опьянение революцией», вскружившее даже наиболее «трезвые умы» в среде буржуазии. С ним нельзя было не считаться, – оно распространилось на всю Россию: кн. Волконский вспоминает, например, как в провинциальном Борисоглебске «люди встречались, обнимались, поздравляли», когда в связи с отречением пришло сообщение, что «старый порядок кончился». В такой общественной атмосфере монархическая традиция не могла быть «объединяющей и собирающей силой». В Москве «опьянение революцией» было, пожалуй, сильнее, чем в Петрограде, где, как рассказывал Караулов в Кисловодске 16 марта, в «первые дни не знали, кто возьмет верх» и «боязнь контрреволюции у всех была большая». В Москве боязни «контрреволюции» не было, и каким-то недоразумением надо считать утверждение (историка или мемуариста – не знаю), что здесь «еще была военная сила», на которую мог рассчитывать «отчаянной смелости план», предложенный Милюковым вел. кн. Михаилу. «Московский гарнизон» еще 1 марта без всяких осложнений перешел всецело на сторону революции. И сила сопротивления возможной «контрреволюции» в Москве представлялась гораздо значительнее, нежели в Петербурге. Это отчетливо видно из психологии «крайне левых», т.е. большевистских групп; лишь крайне плохой осведомленностью даже в общественных кругах можно объяснить отметку Гиппиус 3-го о Москве, где «никакого Совета Р. Д. не существует».

Отдельные факты, взятые сами по себе, почти всегда противоречивы и ими одними нельзя иллюстрировать положение. Но сопоставление все-таки выясняет общую конъюнктуру. Вот резолюция, принятая в первые дни революции в Петербурге на митинге рабочих и солдат в Самсониевском братстве (Выборгская сторона) – она требует, чтобы Совет «немедленно» устранил Временное правительство и этим правительством объявил бы себя. Из 1000 человек только 3 высказались против. Совсем другое настроение на заводе «Галерный Остров». Отношение к большевикам было таково, что «даже не давали выступать, – вспоминает рабочий Наратов, – о передаче власти советам не хотели… слушать». Аналогичная картина и в революционном гарнизоне. Опасность «гнева революционного народа», который может обрушиться на агитаторов из большевистского лагеря, была столь «реальна», что даже представители ЦК, носившие высокое звание членов Исп. Комит. Совета Р. Д., вынуждены были, как утверждает Шляпников, «временно» воздержаться ходить в те казармы, где господствовали «ура-патриоты», и создавать опору путем «индивидуальной обработки». Шляпников вспоминает, как ему – «большевику» – в одной из зал Таврического дворца солдаты, распропагандированные «оборонцами», «не давали говорить». Так было в отношении той партии, которая – «единственная» среди партийных организаций – принимала непосредственное участие в боевых действиях на улицах столицы! Мы говорили уже, что этот большевистский деятель и историк революции признает, что у «Временного правительства тогда оружия было куда больше, чем у нас», – «соотношение сил не позволяло» большевикам ставить вопрос в плоскость «борьбы с оружием в руках». В протоколе Исп. Ком. (9 марта) можно найти отметку, что в Царском Селе «войска стоят за конституционную монархию…» Припомним, что в Москве позиция «крайних» была, пожалуй, более выигрышна – они открыто пытались на первых порах требовать создания временного революционного правительства.

Надежды на Москву были эфемерны. Реальной опорой мог быть только фронт, плохо еще осведомленный о происшедшем, не захваченный настроением уличной революционной стихии. Едва ли новому императору трудно было бы в петербургской обстановке выехать из столицы – «революционные рогатки» не так уже были непроницаемы. Всякое активное действие, естественно, несет в себе долю риска, ибо случай играет здесь подчас слишком большую роль. A priori на фронте можно было найти опору. Дело, конечно, не в тех патриотических буффонадах, которые имели место и к которым надлежит отнести и телеграмму Рузскому ген.-ад. Хана-Нахичеванского 3 марта: «Прошу вас не отказать повергнуть к стопам Е. В. безграничную преданность гвардейской кавалерии и готовность умереть за своего обожаемого монарха». Люди в те дни вообще имели склонность безответственно говорить от имени масс. При «нервном» и «недоверчивом» отношении солдат в первые дни к совершившемуся287, поддержку на фронте можно было найти, тем более что Алексеев своим авторитетом мог бы подкрепить петербургское начинание – он считал, как мы знаем, воцарение Михаила, хотя бы временное, необходимым288.

Рискнули ли бы главнокомандующие на вооруженный конфликт, мы, конечно, не знаем, так как все их стремления в страдные дни сводились к стремлению избегнуть междоусобицы, пагубной в их глазах для успеха войны… Но совершенно удивительно, что мысль снестись и предварительно переговорить с верховным командованием не явилась у тех, кто призывал вел. кн. идти на риск. Алексеев тщетно пытался в течение всего дня найти этих политиков и добился Гучкова лишь тогда, когда вопрос был разрешен. Всякое действие запаздывало и становилось действительно рискованным в момент, когда на улицах столицы развешивали уже плакаты о двойном отречении или раздавались листовки «Известий», а за кулисами Исп. Ком. принимал уже постановление об аресте «династии Романовых»289. На квартире кн. Путятиной вел. кн. предлагались теоретические выкладки, более уместные в воспоминаниях, как, напр., у Набокова290, но не предлагалось никакого конкретного плана действия. Вероятно, поэтому Мих. Ал. и проявлял признаки нетерпения, о чем говорит Керенский. Для лидера прогрессивного блока эта словесная, скорее академическая постановка вопроса была естественна и до некоторой степени соответствовала его характеру. Но Гучков? – человек более практического дела, чем теории, человек, свыкшийся уже в предшествующие месяцы в заговорщической атмосфере подготовки дворцового переворота с мыслью о военном pronumentio и нащупывавший военные части для действия? Очевидно, вся общественная атмосфера не подходила для действенных актов против «революционной демократии». То, чего хотел теоретически Милюков 3 марта, Гучков, как сам рассказал впоследствии, пытался в других условиях и с другим персонажем безуспешно осуществить через несколько месяцев.

Через полчаса вышел вел. кн. Он сообщил «довольно твердо» ожидавшим, что его «окончательный выбор склонился в сторону мнения, защищавшегося председателем Гос. Думы». Такова версия свидетеля-историка. Шульгин в иных тонах передает заключительную сцену. Вел. кн. не договорил, «потому что… заплакал…»

Почему Мих. Ал. отказался «принять престол»? Не ясно ли из всего сказанного? Среди мотивов могли быть и соображения, передаваемые полк. Никитиным, со слов кн. Брасовой: вел. кн. Мих. Ал. не считал себя вправе взойти на престол, так как Царь не имел права отречься за наследника. Именно по мнению Никитина, человека близкого к Мих. Ал., последний был взят как бы «мертвой хваткой» и чувствовал себя одиноким, считал, что «правительство, против него настроенное, не даст ему возможности работать». Вел. кн. не мог не знать и отрицательного отношения к его кандидатуре в родственной великокняжеской среде. Все вело к одному… Керенский «рванулся», «“В. В.! Вы – благородный человек!” Он прибавил, что отныне будет всегда заявлять это»291.

«Пафос Керенского, – заметил историк, – плохо гармонировал с прозой принятого решения. За ним не чувствовалось любви и боли за Россию, а только страх за себя». Почему?! «Злостным вздором» назвал Суханов эту отметку историка. Вероятно, в ней надо видеть отзвук тех слов Керенского, которые в записи Ан. Вл. гласили: «Миша может погибнуть, с ним и они все». Странно, что и через 20 лет Милюков не нашел других слов, кроме «нерешительности» вел. кн. и «трусости» Родзянко, помешавших осуществить предложенный план спасения России, для характеристики обстановки, в которой создавался «исторический акт» 3 марта. Реалистичнее был тогда монархист кн. Львов, определивший в более позднем разговоре по проводу с ген. Алексеевым положение так: «Благородное решение вел. кн. Мих. Ал. привлекло к нему симпатии громадных масс и открывает в будущем возможность новых горизонтов и спасло его и нас от новой бури».

Для оформления акта отречения на Миллионную были вызваны юристы-государствоведы Набоков и Нольде, а в перерыв кн. Путятина «просила всех завтракать». По свидетельству мемуаристов не остался только Милюков, сама же Путятина перечисляет лишь четырех среди завтракавших: Львов, Набоков, Шульгин и Керенский. Завтрак прошел в спокойной обстановке. Не показывает ли это, что страх, будто бы кто-то может ежеминутно «ворваться», не был силен? Приехавшие юристы соответственно переделали «слабый и неудачный» черновик проекта Некрасова. Мих. Ал., со своей стороны, внес несколько поправок – по указанию Шульгина, две: ссылку на Бога и замену словом «прошу» проектированного «повелеваю». Караулов рассказывал Ан. Вл., что Мих. Ал. «настоял», чтобы акт был редактирован не в виде манифеста от имени императора, и все выражения «мы» заменил «я». Керенский, также участвовавший в обработке некрасовского текста, уверяет, что «особенно долго спорили» о происхождении временного правительства. Керенский требовал исключить «волю народа». Помирились на том, чтобы было «волею народа по почину Гос. Думы», но в окончательном тексте «воля народа» все-таки исчезла.

Манифест гласил: «Тяжкое бремя возложено на Меня волею Брата Моего, передавшего Мне Императорский Престол в годину беспримерной войны и волнений народных. Одушевленный единою со всем народом мыслею, что выше всего благо Родины Нашей, принял Я твердое решение в том лишь случае восприять Верховную Власть, если таковая будет воля Великого народа Нашего, которому надлежит всенародным голосованием, через представителей своих в Учред. собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского. Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Гос. Думы возникшему и облеченному всей полнотой власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное Собрание своим решением об образе правления выразит волю народа».

После подписания акт взял кн. Львов. Это было уже около 6 час. вечера. Перевернулась страница русской истории. Назревавший правительственный кризис благополучно разрешился. Набоков рассказывает, что кн. Львов, информируя прибывших на Миллионную юристов о мотивах их приглашения, сообщил, что в результате принятого решения Милюков и Гучков выходят из состава правительства. «Что Гучков уходит, – добавил якобы Львов, – это не беда: ведь оказывается, что его в армии терпеть не могут, солдаты же его просто ненавидят. А вот Милюкова непременно надо уговорить остаться». Набоков соглашался, что уход Милюкова был бы «настоящей катастрофой», и направился в Таврический дворец убеждать вождя партии к. д. не выходить из состава Временного правительства. Оказалось, что на эту тему с Милюковым говорил уже Винавер. «Текст отказа» Михаила Милюкова удовлетворил и, «кажется», послужил окончательным толчком для изменения принятого раньше решения. Кто убедил Гучкова, Набоков не знал. Это сделал, в свою очередь, Милюков – так рассказывает Гучков на страницах воспоминаний, напечатанных в «Пос. Новостях». Милюков, мало надеявшийся на благополучный исход революции, «все-таки был большим оптимистом, чем я». Керенский говорит, что Гучкова убедили остаться, по крайней мере на первые дни, тут же на совещании в минуты второго перерыва, когда Мих. Ал. совещался с Родзянко.

Надо думать, что Гучков согласился и вновь отказался, иначе непонятен характерный для обстановки нижеследующий разговор по прямому проводу между Алексеевым и полк. Энгельгардтом. Алексеев только что закончил процитированную выше беседу с Гучковым по поводу отречения Мих. Ал. (это было ближе уже к 7 час. вечера) и вызвал вновь Гучкова или Родзянко. «Родзянко занят неотложным делом, – ответил Энгельгардт. – Гучков подал в отставку, временно я занимаюсь военным делом и явился к аппарату. Может быть, найдете возможным переговорить со мною?» – «Я сейчас только окончил разговор с Гучковым, и он мне ни одним словом не обмолвился о своей отставке, указывая, напротив, что все усилия свои посвятит на пользу армии. Очень трудно решать какие бы то ни было вопросы, касающиеся действующей армии, если отсутствует какая бы то ни было ориентировка в эти исключительные дни со стороны правительства. Если вы можете довести до сведения председателя Совета министров, то я прошу быть ориентирован о ходе дел, ибо отдавать распоряжения с завязанными глазами (курсив мой) невозможно»292. – «Час тому назад Некрасов сообщил мне, что Гучков подал в отставку. В Думе его не было, а потому я позволил себе лично прибыть к аппарату, чтобы не задерживать вас. Из Ставки трижды вызывали Родзянко и Гучкова. Если вы говорили с Гучковым после 18 часов, то, возможно, он взял отставку обратно. Передам нашу беседу кн. Львову немедленно»293.

Думается, что на решение Милюкова и Гучкова больше всего повлияла окружавшая обстановка. Становилось ясно, что исторический путь в данном отрезе времени шел не по тем линиям, которые намечались теоретическими выкладками политиков: события рождались «психологией масс», как выразился кн. Львов в дальнейшем разговоре с Алексеевым. Эту психологию масс в революционной столице Родзянко в разговоре с тем же Алексеевым в 10 час. вечера определил словами: «Хотя эти акты (манифесты) не опубликованы, но слух о них прошел и встречен населением с ликованием. Произведен салют с крепости новому правительству в 101 выстрел». В дополнение к словам Родзянко случайный фланер в то время на улицах столицы, толстовец Булгаков, вспоминает, что известие об отречении «Николая» и «Михаила» вызывало восторженное «ура»: «Все были именинниками». В «низах» – на «улице», переходящей в «демократию», общее настроение «против Романовых», – отмечает вновь Гиппиус. На пессимистическую реплику нач. штаба председатель Думы заметил: «Искренне сожалею, что Ваше Высокопревосходительство так грустно и уныло настроены, что тоже не может служить благоприятным фактором для победы, а я вот и все мы здесь настроены бодро и решительно».

Скептики не только уступили всеобщему оптимизму, но и сами им заразились: Милюков на другой день сделался даже самоуверенным, как отмечают современники. Очевидно, он думал, что опытный рулевой сумеет все-таки направить государственный корабль, вопреки революционной стихии, в надлежащее русло. Таким путем ему в первые, по крайней мере, дни все еще рисовался путь, который он отстаивал на Миллионной. Об этом определенно говорит официальная телеграмма 6 марта английского посла в Лондон. Бьюкенен передавал Бальфуру, на основании своего разговора с Милюковым от означенного числа: министр ин. д., выразив «большую удовлетворенность положением дел», полагал, что «окончательным устройством вещей явится избрание нового императора. Единственным кандидатом он считал вел. кн. Михаила. Его Высочество приобрел большую популярность после опубликования своего манифеста».

Таким образом, заря новой России и в представлении лидера думской общественности занималась при ауспициях, скорее благоприятных. Естественно, что Карабчевский, посетивший через несколько дней нового руководителя внешней политикой в качестве председателя «комиссии по расследованию германских зверств», нашел Милюкова в настроении радужном и в себе уверенном: он вновь «и помолодел, и приосанился». И Палеолог записал 4 марта: Милюков в 24 часа от отчаяния перешел к полной уверенности. Милюков отнюдь не был одинок: мы видели, в каких повышенных тонах приветствовал революцию через несколько дней акад. Струве – тот Струве, который находился в Думе в первые революционные часы и встретил Набокова в «крайне скептическом» настроении.

…Все вновь собрались в Таврическом дворце для выработки формы опубликования двух отречений. Случайно присутствовавший при обсуждении проф. Ломоносов (он привез «подлинник» манифеста Николая II, полученный от Гучкова и находившийся в мин. пут. сообщ., и ждал официального текста актов отречения, так как печатать его должна была типография министерства) изобразил в воспоминаниях обстановку, в которой происходило обсуждение, – вероятно, несколько карикатурно. «“Как назвать эти документы? По существу это суть манифесты двух императоров”, – заявил Милюков. – “Но Николай придал своему отречению иную форму, форму телеграммы на имя начальника штаба. Мы не можем менять эту форму”, – возразил Набоков. “Пожалуй. Но решающее значение имеет отречение Мих. Ал. Оно написано вашей рукой, Вл. Дм., и мы можем его вставить в любую рамку. Пишите: “Мы, милостью Божией, Михаил II, Император и Самодержец Всероссийский… объявляем верным подданным нашим…” – “Позвольте… да ведь он не царствовал…” Начался горячий спор… Милюков и Набоков с пеной у рта доказывали, что отречение Михаила только тогда имеет юридический смысл, если признать, что он был императором… Полночь застала нас за этим спором. Наконец, около 2 час. ночи соглашение было достигнуто. Набоков написал на двух кусочках бумаги названия актов: 1. Акт об отречении Государя Императора Николая II от престола Государства Российского в пользу вел. кн. Михаила Александровича. 2. Акт об отказе вел. кн. Мих. Ал. от восприятия верховной власти и о признании им всей полноты власти за Временным правительством, возникшим по почину Гос. Думы».

«Над этими строками, – язвительно замечает мемуарист, – можно поставить заглавие: “Результат первых шести часов работы первого Временного правительства”»294. Некоторая доля истины в этой иронии имеется: только в 3 часа 50 мин. ночи 4 марта из Петербурга пошло в Ставку столь нервно ожидавшееся там официальное уведомление об отказе Мих. Алек. «восприять верховную власть впредь до определения Учредительным собранием формы правления».

Вокруг имени вел. кн. Михаила в роковые дни создались уже обычные легенды. Помещаемые ниже отрывки из записей А. С. Матвеева (управляющего делами вел. кн.) определяют довольно точно, по крайней мере, даты, касающиеся пребывания Мих. Ал. в Петербурге.

25 февраля, в субботу, предполагался приезд из Гатчины в Петербург вел. кн. Михаила Александровича. В этот день был назначен на 7 час. вечера обед у гр. И.И. Капниста, на Сергиевской улице (Капнист – член Государственной Думы), и затем предполагалась поездка в Михайловский театр на французский спектакль.

Проезжая к гр. Капнист, вел. кн. обратил внимание на большое скопление народа в направлении Невского проспекта, а потому, по приезде на Сергиевскую, поручил мне справиться по телефону у петербургского градоначальника (ген.-м. Балк) о положении в Петрограде. Градоначальник ответил, что в городе тревожно, на Невском проспекте была стрельба, и что при стрельбе убит полицейский пристав. Мой доклад о событиях в Петрограде произвел на вел. кн. очень тяжелое впечатление, и он сейчас же отказался от мысли поехать в театр. По окончании обеда лица, принимавшие в нем участие, поехали в театр, а М. А. поехал со мной ко мне на квартиру; оставаясь у меня, М. А. писал письма своим знакомым и, между прочим, ген. Брусилову. Вел. кн. оставался у меня до 12 час. ночи; в указанное время подъехал к дому автомобиль с Н.С. Брасовой и Н.Н. Джонсоном, возвратившимися из театра. М. А. вошел в автомобиль и уехал в Гатчину. На другой день, 26 февраля, в воскресенье, вел. кн. Михаил Александрович предполагал приехать в Петроград и вместе с вел. кн. Ксенией Александровной быть в 2 часа дня в Петропавловском соборе на панихиде у гробницы имп. Александра III. В этот день, в 10 час. утра, я справился по телефону у градоначальника о безопасности следования вел. кн. с Варшавского вокзала в Петропавловский собор. Градоначальник сообщил, что путь следования безопасен, о чем я и доложил по телефону в Гатчину. 26 февраля М.А. я не видел, но знаю, что он благополучно побывал у Кс. Ал. и в Петропавловском соборе, а затем возвратился в Гатчину.

27 февраля, в понедельник, я отправился в обычное время в Управление делами вел. кн. М.А.; на улицах было большое оживление, а местами были заметны даже отдельные группы; вообще же чувствовалось очень тревожное настроение. Из Управления делами я вышел в 3¹/₂ ч. дня. Возвращался я домой в автомобиле, которому местами приходилось ехать очень медленно из-за народа, которого особенно было много на Благовещенской площади. По приезде домой я говорил по телефону с шофером Козловским, который сообщил мне, что ему приказано по телефону из Гатчины подать автомобиль на Варшавский вокзал для встречи вел. кн. М.А.; сообщая об этом, Козловский добавил: известно ли вел. кн. о тревожном настроении в Петрограде. Так как о приезде вел. кн. в Петроград мне не было известно, то сейчас же после разговора с Козловским я позвонил в Гатчину и узнал, что Мих. Ал. уже выехал в Петроград с Н.Н. Джонсоном после телефонного разговора из Петрограда с председателем Государственной Думы Родзянко. Около 8 час. вечера позвонил ко мне Н.Н. Джонсон и сообщил, что М.А. находится в Мариинском дворце на совещании с видными членами Государственной Думы и другими, по вызову М.В. Родзянко. Н.Н. Джонсон говорил из вестибюля Мариинского дворца.

В двенадцатом часу ночи позвонил ко мне, по приказанию Н.Н. Джонсона, шофер Козловский и сообщил мне, что вел. кн. М. А. находится у военного министра, в его доме на Мойке, причем сообщил мне об этом иносказательно, видимо, опасаясь при разговоре по телефону открыть местопребывание вел. кн.; вместе с тем Козловский добавил, что автомобиль вел. кн. спрятан во дворе дома. В четвертом часу ночи на 28-е февраля ко мне позвонил Н.Н. Джонсон и сообщил, что вел. кн. находится с ним в Зимнем дворце и что пришлось остаться в Петрограде, вследствие невозможности проехать из дома военного министра на Варшавский вокзал, из-за большого количества народа на улице. В восьмом часу утра того же дня (вторник, 28 февраля) Н.Н. Джонсон сообщил мне по телефону, что М. А. находится в квартире кн. О.П. Путятиной, на Миллионной улице, 12, так как оставаться в Зимнем дворце оказалось невозможным: караул снялся, и двери дворца открыты; сообщая об этом, Н.Н. Джонсон пояснил, что квартира кн. О.П. Путятиной выбрана как ближайшая к Зимнему дворцу, и что и сюда пришлось проходить не через улицу, а по двору Эрмитажа и дворца вел. кн. Николая Михайловича.

В этот день я страдал сильной головной болью и поэтому отправиться к вел. кн. М.А. не мог, – поддерживал связь с квартирой кн. О.П. Путятиной по телефону. В 7-м часу вечера зашел ко мне Д.Н. Старынкевич; одет был Старынкевич в охотничье короткое пальто, и он объяснил мне, что так он менее похож на буржуя, и потому ближе подходит к толпе. Около 7 час. вечера ко мне вошли двое неизвестных людей с винтовками, из которых один был в военной форме, а другой в штатском платье и котелке; эти лица объявили мне, что выстрелом из моего окна убита на Фонтанке женщина, и требовали, чтобы я показал им все окна своей квартиры. Тщетно я доказывал этим людям, что окна моей квартиры не выходят на Фонтанку, они все же обошли мою квартиру и затем, благополучно для меня, удалились в соседнюю квартиру; говорю “благополучно”, так как в соседней квартире произвели разгром. После ухода этих лиц я снова лег в постель; Д.Н. Старынкевич пробыл у меня весь вечер и даже остался ночевать.

1 марта, в среду, я решил отправиться к вел. кн. Михаилу Александровичу, на Миллионную улицу, 12. Вышел я из дому около 12 часов, в сопровождении Д.Н. Старынкевича, который проводил меня до Миллионной, 12. Шли мы с Фонтанки на Миллионную по Невскому проспекту и через площадь Зимнего дворца. По всему Невскому проходили войска к Государственной Думе. На углу Миллионной улицы и Мешкова переулка, у дома № 16, была большая толпа народу. Оказалось, что в этом доме только что убили, во время обыска, проживавшего там генерала Г.Э. Штакельберга, состоявшего при вел. кн. Марии Павловне старшей. Это было за два дома до квартиры кн. Путятиной. Подойдя к подъезду дома № 12, где находился вел. кн. М. А., я встретил гувернантку кн. Путятиной, которая сказала, что только что на ее глазах на набережной Невы был убит какой-то офицер. В квартиру кн. О.П. Путятиной я вошел около часу дня, к самому началу завтрака. В передней комнате меня встретил Н.Н. Джонсон, который сообщил мне об опасности, которой подвергался в это утро вел. кн., находясь в частной квартире, так как в соседних квартирах, – между прочим, обер-прокурора Св. Синода Раева и Столыпина, – производились обыски; в квартиру кн. О.П. Путятиной лица, производившие обыск в доме, к счастью, не зашли; сообщая об этом, Н.Н. Джонсон добавил, что в настоящую минуту М. А. находится в большей безопасности, так как, с одной стороны, вызван для охраны вел. кн. караул из школы прапорщиков, а, с другой, что вел. кн. подписал один акт, привезенный ему из Государственной Думы, в котором вел. кн. признавал необходимость конституционного порядка в Российской империи; этот акт, как я впоследствии узнал, был составлен в Царском Селе 28 февраля Евг. Ал. Бироновым, состоявшим в то время начальником канцелярии дворцового коменданта, и кн. М.С. Путятиным, и подписан вел. князьями Павлом Александровичем, Кириллом Владимировичем и, кажется, Димитрием Константиновичем. Как мне сообщил Е.А. Биронов, означенный акт предлагался к подписи имп. Александре Феодоровне, которая должна была расписаться от имени малолетнего наследника, но Государыня от подписи отказалась. Вел. кн. М.А. подписал этот акт последним. Сделал он эту подпись, вероятно, второпях, так как в этот же день снял эту подпись путем особого письма на имя председателя Государственной Думы, к которому этот акт был обращен.

Прибыв в квартиру кн. Путятиной в первом часу дня, в среду, 1 марта, я оставался в ней с вел. кн. М. А. до 11 час. утра субботы, 4 марта. За завтраком, кроме М. А. и семьи кн. Путятиной, были Н.Н. Джонсон и я. Муж кн. О.П. Путятиной находился на фронте. После завтрака М. А. рассказал мне о совещании в Мариинском дворце, вечером 27 февраля, результатом которого был разговор его с Государем, через ген.-ад. Алексеева, по прямому проводу в Ставку. Во время завтрака прибыл караул от школы прапорщиков, в количестве 20 юнкеров, при пяти офицерах; офицеры поместились в кабинете квартиры кн. Путятиной, а юнкера – в соседней квартире, этажом ниже. В течение дня к вел. кн. приезжали разные лица. Был член Гос. Думы гр. И.И. Капнист, были и другие лица, у которых вел. кн. осведомлялся о происходящем в Государственной Думе; доставляли эти сведения и офицеры караула, отправлявшиеся поочередно в Думу, интересуясь, с своей стороны, происходящим в ней.

В этот же день, около 9 час. вечера, пришел и вел. кн. Николай Михайлович, возвратившийся в этот день в Петроград (жил «визави» с квартирой Путятиной) из своего имения Грушевка, где он находился по повелению Государя с 1 января. Кажется, в этот же день приезжал и английский посланник Бьюкенен. День 2 марта, четверг, М. А. продолжал оставаться в квартире кн. Путятиной, узнавая от приезжавших к нему лиц о происходящем в Государственной Думе. В этот день вел. кн. написал письмо М.В. Родзянко, изъявляя готовность приехать в Гос. Думу, если его приезд может принести пользу при создавшемся положении. М.В. Родзянко ответил письмом. Из этого письма вел. кн. впервые узнал о предполагаемом отречении от престола Государя в пользу наследника, при регентстве вел. кн. М. А.; это письмо было получено вечером, о решении же самого Государя М. А. известно не было.

Так закончился день 2 марта.

Утром 3 марта (пятница), в 5 час. 55 мин. утра, я услыхал телефонный звонок и затем увидал стоящих у телефона; сперва Н.Н. Джонсона, а затем вел. кн. Михаила Александровича; оказалось, что звонил министр юстиции Керенский и спрашивал разрешение приехать составу Временного правительства и думскому комитету. Вел. кн. изъявил согласие и стал приготовляться к приему.

Михаил Александрович предполагал, в соответствии с письмом председателя Государственной Думы, что состав Временного правительства и думский комитет едут доложить ему о регентстве, а потому и обдумывал соответствующий ответ, выражающий согласие.

Выяснилось, что Временное правительство и думский комитет прибудут немедленно после переговоров по телефону, но на сбор потребовалось время, и съезд начался в 9 час. 15 мин. утра. Одними из первых прибыли М.В. Родзянко и кн. Г.Е. Львов: последними приехали А.И. Гучков и В.В. Шульгин. М.В. Родзянко просил через меня вел. кн. М.А. не открывать заседания до приезда этих последних, так как они возвращаются из Ставки с важными сообщениями.

Михаил Александрович вышел к собравшимся лицам около 9 час. 15 мин.; приблизительно в это же время приехали А.И. Гучков и В.В. Шульгин. При приеме вышеуказанных лиц я не присутствовал, но заключительные слова вел. кн. слышал из соседней комнаты: М.А., выслушав речи съехавшихся к нему лиц, объявил, что удаляется в соседнюю комнату для размышления. Член Думы Керенский заявил, что он верит, что такой вопрос, предложенный на решение вел. кн., М. A. решит со своей совестью, без участия посторонних лиц, разве лишь по совещании с супругой. Вел. кн. объявил, что супруги его в Петрограде нет и что он желает вынести ответственное решение по обсуждении вопроса с М.В. Родзянко и кн. Львовым. После этих слов М. А. с указанными лицами удалился в соседнюю комнату и через некоторое время вынес решение, объявленное в акте от 3 марта.

Это было около 1 часу дня.

После сего все присутствовавшие уехали, остались лишь кн. Львов и Шульгин, приглашенные кн. О.П. Путятиной к завтраку. За завтраком были: вел. кн. М.А., кн. О.П. Путятина, кн. Львов, В.В. Шульгин, Н.Н. Джонсон и я.

После завтрака М.А. предложил кн. Львову и Шульгину приступить при моем участии к оформлению происшедшего. Я указал, что при составлении акта необходимо иметь перед собою подлинное отречение Государя и основные законы. Решено было вызвать В.Д. Набокова, у которого находилось подлинное отречение Государя Императора (вероятно, как у управляющего делами Временного правительства), и бар. Нольде, профессора международного права. Первым приехал В.Д. Набоков, представивший М.А. отречение Государя и доложивший проект акта, составленный, по словам Набокова, министром путей сообщения Некрасовым. По приезде бар. Нольде, М. А. приступил, при участии указанных лиц (Львов, Набоков, Нольде), к обсуждению проекта акта. Я удалился. Около 4¹/₂ час. дня М. А. вышел из совещательной комнаты и передал мне для прочтения уже переписанный рукой Набокова акт о временном отказе от принятия верховной власти. По прочтении акта я предполагал высказать свои соображения непосредственно вел. кн. М. А. предложил мне сделать их в его присутствии членам совещания.

Войдя в совещательную комнату, я заметил, кроме вышеупомянутых лиц, М.В. Родзянко и А.Ф. Керенского. Я предложил некоторые изменения в тексте акта, некоторые из которых и были приняты М. А. и членами совещания. После внесенных изменений акт был подписан вел. кн. и вручен кн. Львову.

На следующее утро, в субботу, 4 марта, вел. кн. Михаил Александрович отбыл из Петербурга в Гатчину, в сопровождении Н.Н. Джонсона и встретившегося по пути ген. Я.Д. Юзефовича.

Председатель Думы, информируя Ставку в 11 час. вечера 3 марта, подвел итоги словами: «Все приходит более или менее в порядок». На фронте пока «благополучно», признавал нач. штаба, но тем не менее ответ его звучал пессимистически: «Главнокомандующие в течение целого дня запрашивали о времени опубликования акта 2 марта, ибо слухи об этом проникли в армию, в ряды войск и населения, порождали недоумение и могли закончиться нежелательными проявлениями. Безотрадно положение Балтийского флота, бунт почти на всех судах, и боевая сила флота, по-видимому, исчезла… Это результат промедления в объяснении чинам флота сути акта 2 марта. По имеющимся сведениям также печально и безнадежно состояние войск петроградского гарнизона… Вот грустная картина с военной точки зрения. Полагаю, что новое правительство должно прийти на помощь армии, призвать к порядку развращенные части… Суровые меры на первое время должны образумить забывших дисциплину». Мы знаем, что «унылой» и «грустной» оценке ген. Алексеева Родзянко противопоставил петербургские настроения – «бодрые» и «решительные». Родзянко сослался на полученную телеграмму о том, что в Балтийском флоте «все бунты ликвидированы, и флот приветствует новое правительство». В ответ Алексеев огласил новую вечернюю телеграмму адм. Непенина: «Бунт почти на всех судах»295. «Вы видите, – продолжал Алексеев, – как быстро разворачиваются события и как приходится быть осторожным в оценке событий… Конечно, я извещу вас о том, как будут встречены войсками действующей армии оба акта. Все начальники от высших до низших приложат все усилия, чтобы армия продолжала быть сильным, могущественным орудием, стоящим на страже интересов своей родины. Что касается моего настроения, то оно истекает из того, что я никогда не позволяю себе вводить в заблуждение тех, на коих лежит в данную минуту ответственность перед родиной. Сказать вам, что все благополучно, что не нужно усиленной работы, – значило бы сказать неправду».

Можно ли из этого пессимизма Алексеева, навеянного создавшейся обстановкой, делать вывод, что он признал вообще ошибочность своего поведения в часы, предшествовавшие отречению Царя?

В таком смысле ген. Лукомским сделано пояснительное примечание к одному из документов, приведенных в его воспоминаниях. Передавая телеграмму 3 марта с запросом мнений главнокомандующих, Алексеев сказал: «Никогда себе не прощу, что, поверив в искренность некоторых людей, послушал их и послал телеграмму главнокомандующим по вопросу об отречении Государя от престола». Аналогично утверждает и комментатор бесед с Рузским, изложенных в «Рус. Летописи»: «Основное мнение Рузского о днях 1—2 марта им формулировано так: Алексеев “сгоряча поверил Родзянко, принял решение посоветовать Государю отречься от престола и увлек к тому остальных главнокомандующих”». Сам же Рузский якобы признавал, что ему надлежало «вооруженной силой подавить бунт», но что в тот момент он «старался избежать кровопролития и междоусобия». Как бы не оценивали сами участники событий своей роли под влиянием последующих неудач, историку приходится по-иному определять патриотические побуждения, которые ими руководили. Не участвовавший непосредственно в событиях ген. Куропаткин (он находился на отлете – в Туркестане) довольно ярко выразил почти господствовавшее настроение своей записью в дневнике 8 марта: «Чувствую себя помолодевшим и, ловя себя на радостном настроении, несколько смущаюсь: точно и неприлично генерал-адъютанту так радоваться революционному движению и перевороту. Но так плохо жилось всему русскому народу, до такой разрухи дошли правительственные слои, так стал непонятен и ненавистен Государь, что взрыв стал неизбежен. Ликую потому, что без переворота являлась большая опасность, что мы были бы разбиты, и тогда страшная резня внутри страны стала бы неизбежна. Теперь только бы удалось восстановить всюду дисциплину в войсках, только бы политическая горячка не охватила войска действующей армии; победа, глубоко уверен в том, нам обеспечена».

Если придворная дама Нарышкина, после беседы с «одним офицером», записывает в свой позднейший дневник (26 июля): «Все они единодушно утверждают то, что есть, а именно, что, если бы Государь не поторопился подписать отречения, ничего бы не было», – то это, может быть, естественно. Также понятно и то, когда свитский мемуарист полк. Мордвинов утверждает, что «русский народ» думал иначе, чем его думские представители и «русские генералы». Но когда военный историк ген. Головин, особо претендующий на «социологическую» трактовку событий революции, пытается убедить нас, что Николай II своим быстрым отречением, не сделав «сколько-нибудь серьезных попыток бороться против взбунтовавшегося гарнизона столицы», превратил «солдатский бунт» в «удавшийся мятеж, т.е. в революцию», то это вызывает только недоумение. Неужели не ясно теперь, что даже задержка опубликования отречения 2 марта, вызванная запоздалой делегацией Врем. Комитета и несвоевременной агитацией «защитников монархии», которая обострила династический вопрос, до крайности осложнила положение и имела только отрицательные результаты? Иностранцы в свое время верно определили значение происшедшего: «Величайшая опасность, – писал лондонский «Times», – заключалась в том, что Царь не сумеет оценить требования момента с достаточной быстротой и вступит в борьбу с революцией. Но он обнаружил достаточно государственной мудрости и бескорыстного патриотизма, сложив свою власть, – он, как мы думаем, спас свой народ от гражданской войны и свою столицу от анархии». «Мы восхищаемся, – говорил в Париже председатель совета министров Рибо, – поступком Царя, который преклонился перед волею народа и принес ей в жертву прошлое гордой династии… Ничего более прекрасного нельзя себе и представить». Эти восторженные официальные слова, быть может, и не совсем соответствовали индивидуальным мотивам, вызвавшим решительный шаг имп. Николая II, но они верно передают объективную ценность в тот момент совершившегося факта. Только этой объективной ценностью можно определять все значение поведения верховного командования в критический день 1 марта.

Тезису о генералах, «обманутых» политическими деятелями, посчастливилось – он попал даже, как было указано, на страницы труда проф. Нольде. Генералы поверили, что Дума овладеет революцией, генералы не устояли перед настойчивой самоуверенностью политических главарей. Вспомним характер информации, которую давал на фронт от имени Врем. Ком. Родзянко – она была противоречива, но временами заострена в сторону преувеличения стихийной анархии, господствовавшей в столице (это отметил Алексеев). У верх. командования как будто не было сомнений в том, что «Дума не владеет стихией». В этом отношении «генералы» не были обмануты. Командование если не форсировало, то само уточнило и формулировало необходимость «требований отречения», о которых передавал Родзянко в ночь с 1-го на 2-е марта. Если в руководящих кругах военного командования так легко усвоилась идея «отречения», то это объясняется тем, что с этой идеей еще до революции освоилась общественная мысль в насыщенной атмосфере разговоров о неизбежности дворцового переворота296. Называть «измышлениями» все эти разговоры в военной среде нет никакого основания, если только отбрасывать гиперболы, о которых сообщали за границу даже такие осведомленные во внутренних делах и связанные с русской либеральной общественностью дипломаты, как английский посол (припомним сенсационную телеграмму Бьюкенена Бальфуру 16 января). Может быть, Брусилов и не говорил тех слов, которые передавались у Родзянко, когда Крымов делал свой доклад, а именно: «Если придется выбирать между Царем и Россией, я пойду за Россией» (неизвестно было, кому и когда это было сказано) – но эти слова верно передавали основное настроение верховного командования.

Революция разразилась наперекор этим заговорщическим планам, целью которых было желание избежать революции во время войны и двинуть Россию на путь внешней победы (припомним выступление ген. Крымова на совещании у Родзянко). Здесь был самообман, пагубный и для психологии Временного правительства, и для психологии верховного командования. Свыкнувшись с мыслью о неизбежности смены власти и необходимости осуществления программы, выдвинутой думским прогрессивным блоком, военные люди еще меньше, чем политические деятели, могли вполне осознать, что в России произошла революция, которая требовала коренной перемены и тактики и методов воздействия на массу. В этой неясности и лежит одна из основных причин трагедии фронта и военного командования297.

История назначения вел. кн. Н. Н. верховным главнокомандующим после отречения и его отставки служит лучшим доказательством непонимания того, что произошло… Судя по показаниям Гучкова в Чр. Сл. Ком., надо полагать, что среди думского комитета в «решающую ночь» даже не задумывались над вопросом, кто же заменит Николая II на посту верховного главнокомандующего298. Напомним, что думские делегаты в Пскове не только не возразили против назначения Царем верховного главнокомандующего в лице Ник. Ник., но отнеслись к этому скорее сочувственно, и, по их просьбе, Рузский «очень широко» постарался информировать о новом назначении. Когда делегаты уезжали, антидинастические настроения еще не выявились вовне, как это произошло к вечеру 2-го. Ясно было, что назначение главнокомандующим члена царствовавшей династии психологически было невозможно и грозило вызвать осложнения. Тем не менее, когда Рузский запросил на другой день мнение по этому поводу Родзянко, тот заявил, что в Петербурге не возражают против «распространения» указа о назначении вел. кн. Н.Н. Указ на фронте был опубликован, и одновременно с ним приказ нового верховного вождя армии, который своей устаревшей терминологией о «воле монаршей» и о «чудо-богатырях», готовых отдать жизнь за «благо России и престола», должен был звучать почти дико в революционной обстановке.

Последовавшее затем чрезвычайно показательно для позиции и тактики Вр. правительства. В первый момент официально Вр. прав. как-то странно не реагировало на тот факт, что на посту верховного главнокомандующего находится вел. кн. Ник. Ник. Ни в советских «Известиях», ни в «Известиях» комитета журналистов сведений о назначении вел. кн. не появлялось. Далее в № 1 «Вестника Вр. пр.» (5 марта) одна из телеграмм верховного главнокомандующего была напечатана в виде «приказа Главнокомандующего Кавказским фронтом»299. Столица жила слухами. Получалось впечатление, что назначение вел. кн. Н.Н. по каким-то причинам скрывается. Петербургские «Известия» на основании этих слухов требовали от Правительства «немедленного смещения с офицерских (а тем более командных) постов всех членов старой династии». В Москве слухи также проникли в печать, и по этому поводу Комитет Общ. Орг. вынес резолюцию, в которой доводилось до сведения Правительства, что «лица царской фамилии не должны назначаться ни на какие высшие посты военного и гражданского ведомства».

Сам Ник. Ник., ожидавший, что он будет ориентирован Правительством, чувствовал неопределенность своего положения. Он охарактеризовал ее в разговоре с племянником Андреем утром 7 марта: «Что делается в Петрограде, я не знаю, но по всем данным, все меняется и очень быстро. Утром, днем и вечером все разное, но все идет хуже, хуже и хуже…» «Никаких сведений от Врем. пр. я не получаю, даже нет утверждения меня на должности… Единственное, что может служить намеком о том, что новое правительство меня признает, это телеграмма кн. Львова, где он спрашивает, когда может приехать в Ставку переговорить. Больше я ничего не знаю, и не знаю, пропустят ли мой поезд, надо полагать, что доеду»300. Вел. кн. телеграфировал Львову, что выезжает из Тифлиса и предполагает быть в Ставке 10-го. «Я телеграфировал ему, – сообщал Львов Алексееву 6 марта вечером, – об общем положении вещей, а на все конкретные вопросы, требующие указаний, чем руководствоваться в дальнейших действиях, обещал переговорить лично в Ставке. Однако здесь заключается самый сложный вопрос – вел. кн. желает, сохраняя наместничество на Кавказе, быть одновременно главнокомандующим. Больше недели употребляю все усилия, чтобы склонить течение в его пользу; состав Вр. пр. в большинстве считает крайне важным признание его главнокомандующим301. Вопрос о наместничестве совершенно отпадает, вопрос главнокомандования становится столь же рискованным, как и бывшее положение Мих. Ал. Остановились на общем желании, чтобы вел. кн. Н.Н. ввиду грозного положения учел создавшееся отношение к дому Романовых и сам отказался от верховного главнокомандования. Общее желание, чтобы верховное главнокомандование приняли на себя вы и тем отрезали возможность новых волнений. Подозрительность по этому вопросу к новому правительству столь велика, что никакие заверения не приемлются. Во имя общего положения страны считаю такой исход неизбежным, но вел. кн. я об этом не сообщил, не переговоривши с вами. До сего дня вел с ним сношения, как с верховным главнокомандующим». Что-то председатель Совета министров не договаривает. Эту полутайну довольно грубо расшифровал Бубликов: Вел. кн. попал в «ловушку», расставленную ему Временным правительством – его хотели вызвать из района преданной ему кавказской армии… Может быть, страх, что Н.Н. не подчинится, действительно смущал некоторых членов Правительства.

Вел. кн., несомненно, был популярен на Кавказе. Ан. Вл. преувеличивает, конечно, утверждая в дневнике, что «его войска прямо обожали», но его рассказ о «горячих» проводах Ник. Ник. в Тифлисе и о «триумфальном» почти путешествии в пределах наместничества («почти на всех остановках его встречал народ, рабочие, и все говорили ему патриотические речи») в значительной степени соответствовал действительности. Первые революционные дни в Тифлисе протекали в обстановке, мало напоминающей бурную петербургскую атмосферу. Революция в Тифлисе, по выражению одного из местных революционных деятелей, с.-р. Верещака, «не вышла на улицу». Не было никаких выпадов против офицеров; совет сол. деп., не установивший связи с советом раб. деп., ютился в «крохотной комнатке» и не имел большого авторитета. Мы видели, что городской голова приветствовал 4 марта вел. кн. от имени «широких масс» населения; 7-го при отъезде нового верховного главнокомандующего, которого торжественно конвоировала «сотня казаков», как сообщало Пет. Тел. Аг., его «восторженно приветствовали представители народа и солдат». Об этих «толпах народа» упоминает и Верещак. Вел. кн. говорил речь, в которой упомянул, что надеется, что «после войны» ему разрешат, как «маленькому помещику, вернуться в свое имение» (слова эти были приняты с тем же «восторгом»). Не измышлены и «патриотические речи», которые приходилось выслушивать на дороге отъезжающему на фронт новому верховному – так, напр., в «Вест. Вр. пр.» упоминалась одна из таких речей, выслушанная вел. кн. из уст уполномоченных рабочих и служащих сучанских каменноугольных предприятий. Со слов «молодых офицеров», сопровождавших Ник. Ник., Дубенский утверждает, что такая же «восторженная встреча народом» ожидала верховного главнокомандующего на всем пути, и что харьковский совет поднес ему даже «хлеб-соль». В Харькове ген.-ад. Хан Гуссейн Нахичеванский и кн. Юсупов (старший) убеждали Ник. Ник. – так передает тот же Дубенский – ехать на фронт, минуя Ставку, которая находится под влиянием Правительства, желающего устранить Н. Н. от командования. Чужая душа – потемки; что думал в действительности Ник. Ник., мы не знаем… По сообщению Дубенского, после беседы с Ханом Нахичеванским и Юсуповым Н. Н. «долго сидел один, затем советовался с братом Пет. Ник., ген. Янушкевичем и другими лицами своей свиты и решил, в конце концов, не менять маршрута и следовать в Могилев».

Упования многих в эти дни, несомненно, обращались к Ник. Ник. Эти чаяния определенно высказала, напр., вел. кн. Map. Пав., находившаяся в Кисловодске, в письме, которое направлено было через «верные руки» в Ставку к сыну Борису: «Мы, естественно, должны надеяться, что Н. Н. возьмет все в свои руки, так как после Миши все испорчено: наша вся надежда за возможное будущее остается с ним»302. Внешне Н. Н. был лоялен в отношении Врем. правительства, формально примирившись с неизбежностью обещания созвать Учр. собр., которое в письме к Львову он до получения акта 3 марта называл «величайшей ошибкой, грозящей гибелью России», – мало того, местная административно-полицейская власть в Тифлисе в объявлении 6 марта грозила даже преследованием тех, кто будет пытаться противодействовать созыву Учр. собрания.

В цитированном выше разговоре с Львовым и Гучковым Алексеев пытался убедить своих собеседников по прямому проводу в том, что Ник. Ник. не представляет опасности для нового порядка и что в будущем у Правительства сохранится возможность «всяких перемен», а пока, не надо вносить «коренной ломки в вопросах высшего управления армией». «Характер вел. кн. таков, – говорил Алексеев, – что, если он раз сказал: признаю, становлюсь на сторону нового порядка, то в этом отношении он ни на шаг не отступит в сторону и исполнит принятое на себя. Безусловно думаю, что для Вр. прав. он явится желанным начальником и авторитетным в армии, которая уже знает о его назначении, получает приказы и обращения. В общем, он пользуется большим расположением и доверием в средних и низших слоях армии, в него верили… для нового правительства он будет помощником, а не помехой… Если настроение среди членов Правительства таково, что перемена почему-либо признается необходимой, то в этом случае лучше выждать приезда вел. кн. сюда и здесь переговорить вам лично с ним… Если полного единения, согласия и искреннего подчинения не будет, то мы получим комбинацию, при которой трудно будет рассчитывать на здоровую работу нашего хрупкого войскового организма». В дополнение к разговору по юзу 6-го Алексеев на другой день послал Львову и Гучкову еще специальную телеграмму. Он отмечал в ней, что «постепенно получаемые от войск донесения указывают на принятие войсками вести о назначении верховным главнокомандующим вел. кн. Н.Н. с большим удовольствием, радостью, верою в успех, во многих частях восторженно…»303 Алексеев указывал и на приветствия от 14 крупнейших городов. «Верую в то, что вы примете в соображение все высказанное», – заканчивал нач. штаба, усиленно настаивая на сохранении в силе назначения Н.Н. в целях оберечь армию от «излишних потрясений». Приведенная аргументация Алексеева опровергает слухи, что он не желал видеть Н.Н. во главе армии и добивался сам этого поста – слухи, которые оттеняла в своем письме вел. кн. Map. Павл.

Разговор Алексеева с представителями Правительства показывает, что вопрос об отставке Н.Н. еще не был решен, как отмечает и протокол заседания Правительства 5 марта: «Отложить решение вопроса (дело идет о наместничестве на Кавказе) до личных переговоров в Ставке… министра Председателя с вел. кн., о чем послать в. кн. телеграмму». Но на другой день после секретных (для общества) переговоров по поводу «деликатного» вопроса, член правительства Керенский в Москве публично говорил в заседании Совета Р.Д.: «Ник. Ник. главнокомандующим не будет». На собрании солдатских и офицерских делегатов в кинотеатре он заявил еще определеннее: «Я могу заверить вас, что не останусь в теперешнем кабинете, если главнокомандующим будет Ник. Ник».

Вел. кн. прибыл в Ставку, принес присягу Врем. правительству304 и формально вступил в отправление должности верховного главнокомандующего305. Ни кн. Львов, ни Гучков в Ставку не поехали, предоставив Алексееву разрешить своими средствами «деликатный» вопрос. Правительство должно было в конце концов вынести решение. В 3 часа дня 11 марта Львов передал Алексееву: «Я только что получил телеграмму от вел. кн. Н.Н., что он прибыл в Ставку и вступил в отправление должности верховного главнокомандующего… Между тем после переговоров с вами по этому вопросу Вр. пр. имело возможность неоднократно обсуждать этот вопрос перед лицом быстро идущих событий и пришло к окончательному выводу о невозможности вел. кн. Н. Н. быть верховным главнокомандующим. Получив от него из Ростова телеграмму, что он будет в Ставке одиннадцатого числа, я послал навстречу офицера с письмом, с указанием на невозможность его верховного командования и с выражением надежды, что он во имя любви к родине сам сложит с себя это высокое звание. Очевидно, посланный не успел встретить вел. кн. на пути, и полученная благодаря этому телеграмма в. кн. о его вступлении в должность стала известна Петрограду и вызвала большое смущение. Достигнутое великим трудом успокоение умов грозит быть нарушенным306. Врем. прав. обязано немедленно объявить населению, что в. кн. не состоит верховным главнокомандующим. Прошу помочь нашему общему делу и вас, и вел. кн. Решение Bp. прав. не может быть отменено по существу, весь вопрос в форме его осуществления: мы хотели бы, чтобы он сам сложил с себя звание верховного главнокомандующего, но, к сожалению, по случайному разъезду нашего посланника с вел. кн., это не удалось». Алексеев ответил на беспокойство Правительства: «Вопрос можно считать благополучно исчерпанным. Ваше письмо получено в. кн. сегодня утром307. Сегодня же посланы две телеграммы: одна вам, что в. кн., подчиняясь выраженному пожеланию Bp. пр., слагает с себя звание…308. Вторая телеграмма военному министру с просьбой уволить в. кн. в отставку». Н.Н. просил гарантировать ему и его семейству «беспрепятственный проезд в Крым и свободное там проживание…» «Слава Богу», – облегченно вздохнул председатель Совета министров…

Никакого волнения появление Н.Н. в Ставке не вызвало – в газетах не упомянут был даже самый факт. Официальное Пет. Тел. Аг. сообщало 12-го, что Н.Н. «отрешен» от должности верховного главнокомандующего. Очевидно, агентство сообщало «из официальных источников», что Н.Н. прибыл в Ставку «вследствие недоразумения». Будучи назначен Николаем II, вел. кн. «немедленно выехал в Ставку, не успев получить предложение Bp. пр. не вступать в командование войсками. Курьер Bp. пр. разъехался с Н. Н.». Теперь Н. Н. сообщено, что назначение его, состоявшееся «одновременно с отречением Николая Романова, не действительно». Это сообщение – утверждала агентская информация – сделано Н. Н. «в Ставке (?) военным министром А. И. Гучковым в 3 часа дня 11-го». Не представит затруднения оценить правдивость официального правительственного сообщения, так изумительно подтасовавшего действительность, а равно искренность той тактики, которая приводила к «отрешению» от должности лица, добровольно сложившего свои полномочия «во имя блага родины». В стремлении найти мирный выход из конфликтного положения Правительство жертвовало своим достоинством.

Как ни оценивать действий Правительства, нельзя не признать, что описанная выше тактика, в сущности, весь одиум за несоответствующее духу революционных дней назначение вел. кн. официальным вождем армии перекладывала на верховное командование на фронте, положение которого и без того было исключительно трудно. Выходило так, что верховное командование без ведома Врем. правительства, за кулисами подготовив назначение Ник. Ник., пыталось фактически передать армию в руки представителя отрекшейся династии. Само Правительство, того, быть может, не сознавая, создавало почву для демагогии. И не приходится удивляться тому, что через несколько дней в связи с другими сообщениями, приходившими с фронта (о них скажем дальше), и приемом в Исп. Ком. депутации от батальона георгиевских кавалеров, в «Известиях» появилась заметка: «Ставка – центр контрреволюции». В ней говорилось, что Могилев по сообщению георгиевских кавалеров, посетивших 12 марта Совет, сделался «центром контррев. заговора»: «офицеры-мятежники организуют реакционные силы… утверждают, что новый строй… недолговечен и что скоро на престоле будет восстановлен царь Николай… Делегация георг. кав. сообщала в подтверждение своих слов много фактов и, в частности, имена офицеров, явных врагов нового режима». «Исп. Ком., – утверждала заметка, – признал такое положение вещей совершенно недопустимым и постановил довести до сведения Врем. прав. о том, что, по мнению Исп. Ком., необходимо безотлагательно назначить Чрезвыч. Следственную Комиссию для раскрытия монархического заговора и примерного наказания изменников, врагов русского народа. Правительство обещало принять нужные меры. Будем надеяться, что оно проявит в этом деле надлежащую энергию и будет действовать беспощадно по отношению к шайке черносотенных заговорщиков. Только таким путем возможно предотвратить бурные эксцессы со стороны солдат, глубоко возмущенных наглостью реакционеров и их безнаказанностью». Заостренность вопроса, сказавшуюся в заметке советского официоза, который далеко не всегда выражал правильно формальную позицию Исп. Ком., очевидно, следует целиком отнести в область тех личных домыслов, которые Стеклов (фактический редактор «Известий»), как мы видели, любил в Контактной Комиссии выдавать за решения ответственного органа так называемой «революционной демократии». В протоколе Исп. Ком. ничего подобного нет: по поводу приема депутации георгиевских кавалеров сказано лишь, что «необходимо послать депутатов, которые помогли бы им сорганизоваться и связали бы фронт с Советом». Разнузданная демагогия Стеклова пошла дальше, и в общем собрании Совета 14-го он выступил по собственной инициативе с возмутительными комментариями будущего декрета, об объявлении вне закона «генералов-мятежников», дерзающих не подчиняться воле русского народа и ведущих открытую контрреволюционную агитацию среди солдат: «всякий офицер, всякий солдат, всякий гражданин», в толковании Стеклова, получит «право и обязанность» убить такого реакционного генерала раньше, чем он «святотатственно поднимет свою руку». Впервые за дни революции публично раздался голос, призывающий к безнаказанным убийствам, и удивительным образом непосредственно никто не реагировал на эту гнусность: только представители царскосельского гарнизона, как явствует из протокола Исп. Ком. 16 марта, пожелали «объясниться» по поводу заметки, появившейся в «Известиях». Обещанного будто бы «декрета», на чем настаивал Стеклов, Правительство, конечно, не издало, но агитация безответственных демагогов, как мы увидим, наложила свой отпечаток на соответствующие правительственные акты.

В обстановке первых недель революции сообщение советского официоза о настроениях в Ставке, поскольку речь шла о высшем командовании, весьма мало соответствовало действительности – демагогам Исп. Ком. просто не нравилось, что на фронте «движение солдат хотят направить в русло Врем. прав.», как выразился в заседании Исп. Ком. 15 марта представитель одной из «маршевых рот» на западном фронте, и они спешили форсировать то, что могло выявиться в последующий момент. После переворота ни о каком «монархическом заговоре» в Ставке не думали309. Когда Алексеев в беседе с Гучковым по поводу устранения вел. кн. Н.Н. от верховного командования говорил: «Мы все с полной готовностью сделаем все, чтобы помочь Правительству встать прочно в сознании армии: в этом направлении ведутся беседы, разъяснения, и думаю, что ваши делегаты привезут вам отчеты весьма благоприятные… Помогите, чем можете, и вы нам, поддержите нравственно и своим словом авторитет начальников», – он говорил, по-видимому, вполне искренне, и высший командный состав действительно сделал все, чтобы «пережить благополучно совершающийся… некоторый болезненный процесс в организме армии». Конечно, помогало то, что в силу отречения Императора формально не приходилось насиловать своей совести и человеку монархических взглядов: «покорясь, мы слушали голос, исходящий с высоты престола» – так формулировал Лукомский в официальном разговоре с Даниловым 4 марта основную мысль людей, находившихся в Ставке… С облегчением занес Куропаткин в дневник 6 марта: «Мне, старому служаке, хотя и глубоко сочувствующему новому строю жизни России, все же было бы непосильно изменить присяге… Ныне я могу со спокойной совестью работать на пользу родины, пока это будет соответствовать видам нового правительства». Вероятно, очень многие – и в том числе прежде всего Алексеев – могли бы присоединиться к формулировке своего отношения к «монархии», данной адм. Колчаком во время своего позднейшего предсмертного допроса в Иркутске: «Для меня лично не было даже… вопроса – может ли Россия существовать при другом образе правления…» «после переворота стал на точку зрения, на которой стоял всегда, что я служу не той или иной форме правления, а служу родине своей, которую ставлю выше всего». «Присягу (новому правительству), – показывал Колчак, – я принял по совести». «Для меня ясно было, что восстановление прежней монархии невозможно, а новую династию в наше время уже не выбирают». Насколько сам Алексеев был далек от мысли о возможности восстановления монархии, показывает знаменательный разговор, происшедший уже в августовские корниловские дни между ним и депутатом Маклаковым. Беседа эта известна нам в передаче последнего, – быть может, она несколько стилизована. Но суть в том, что правый к. д. Маклаков, завороженный юридической концепцией легальности власти, считал, что в случае успеха Корнилов (Маклаков был пессимистичен в этом отношении) должен вернуться к исходному пункту революции – к отречению Царя и восстановить монархический строй. Алексеев, в противоположность Маклакову, думавший, что Врем. правит. доживает свои последние дни, уже разочарованный в политическом руководстве революцией, крайне тяжело переживавший развал армии (все это накладывало отпечаток на пессимистические суждения Алексеева о современности, как видно из его дневника и писем после отставки), признавал все же невозможным и нежелательным восстановление монархии310.

Насколько Ставка была в первое время чужда идее «монархического заговора», показывает легкость, с которой были ликвидированы осложнения, возникшие в связи с отставкой вел. кн. Н. Н. В воспоминаниях Врангеля подчеркивается «роковое» значение решения Ник. Ник. подчиниться постановлению Врем. правительства. По мнению генерала, Врем. прав. не решилось бы пойти на борьбу с вел. кн. в силу его «чрезвычайной» популярности в армии, и только «один» Ник. Ник. мог бы оградить армию от гибели. Таково было суждение, высказанное Врангелем, по его словам, в те дни. Неподчинение Врем. правительству знаменовало бы собой попытку контрреволюционного демарша. Если Врангель тогда высказывался за подобный шаг, его никто не поддержал, если не считать офицеров Преображенского полка полк. Ознобишина и кап. Старицкого, о появлении которых в Ставке в качестве «делегатов» из Петербурга рассказывает довольно пристрастный свидетель, ген. Дубенский311.

Настроения в Ставке, очевидно, были характерны и для значительного большинства командного состава на периферии. Понятие «контрреволюционности», конечно, весьма относительно – для всякого рода большевизанствующих революционеров выпрямление линии в сторону безоговорочного признания Временного правительства само по себе уже являлось в те дни признаком отрицательного отношения к советской платформе, т.е. признаком контрреволюционных умонастроений. В соответствии с этой демагогической тенденцией «левая» революционная историография (большевистская по преимуществу) желает представить несколько иную картину на фронте, поскольку дело касается реставрационных поползновений кадрового офицерства. Неоспоримо, в многотысячном, связанном корпоративной средой и профессиональной традицией офицерском корпусе (сильно, правда, изменившемся в период войны)312 не могло быть внутреннего единства в смысле принятия революции. Но «многочисленные» факты, на которые ссылается эта литература, в конце концов сводятся к довольно шаблонному повторению зарегистрированных в мартовский период «борьбы за армию» случайных сообщений, подчас возбуждающих даже большое сомнение. Оставим в стороне полуанекдотическую офицерскую жену, демонстративно игравшую на фронте у открытого окна на рояле «Боже, Царя храни», – ей и так уже слишком посчастливилось в литературе. Из письма, направленного из действующей армии в адрес «депутата Чхеидзе» и помеченного 8 марта, мы узнаем, что на поверках в некоторых частях 28 корпуса Особой Армии (т.е. гвардии) после переворота продолжали петь «Боже, Царя храни» и «Спаси, Господи, люди Твоя» – «очевидно» там, где «начальники являются приверженцами старого режима, и солдаты мало ознакомлены с событиями», – добавлял осведомитель. Начальник кавалерийского корпуса гр. Келлер, отказавшийся присягнуть новому правительству, прощался со своим полком, как свидетельствует Врангель, пропуская его церемониальным маршем под звуки того же «Боже, Царя храни». Надо ли видеть здесь нарочитую демонстрацию или привычную при торжественной обстановке традицию национального гимна? Он не был ни отменен, ни заменен революционным гимном, и Деникин нам рассказывает о сомнениях военного командования – петь ли народный гимн.

Можно привести, конечно, десятки эпизодов, прямо или косвенно говорящих об отрицательном отношении в отдельных случаях высшего и низшего командования к перевороту. Ген. Селивачев, командовавший 4-й Финл. стрелковой дивизией на Юго-Западном фронте и принадлежавший к числу тех военачальников, которые желали только в «ужасное переживаемое время» справиться с «великой задачей удержать фронт», в дневнике 6 марта отмечает, что его командир корпуса – «глубочайший монархист, участник «Русского Знамени» и юдофоб чистейшей воды» – отдал приказ, из коего «ясно, что, кроме верховного главнокомандующего, он не признает никого из Временного правительства». В дневнике генерала пройдут и его собственные подчиненные, не осведомлявшие солдат о происшедших событиях и не позволявшие читать газеты, потому что эти «идиоты» все равно не поймут и потому, что «глупая затея» в некультурной стране не может долго длиться. В результате давались подчас, по выражению Врангеля, «совершенно бессмысленные толкования отречению Государя»: так, один из командиров пехотного полка объяснил своим солдатам, что «Государь сошел с ума». Можно допустить, что живую реальность представлял и тот гусарский ротмистр, который свою часть информировал об отречении Царя в такой форме: «Е. И. В. изволил устать от трудных государственных дел и командования вами и решил немного отдохнуть, поэтому он отдал свою власть на время народным представителям, а сам уехал и будет присматривать издали. Это и есть революция, а если кто будет говорить иначе, приводите ко мне, я ему набью морду. Да здравствует Государь Император. Ура!»313.

Может быть, в архивах каких-нибудь местных штабов найдутся несуразные для революционного времени приказы от 15—17 марта о телесных наказаниях розгами, о которых, как о факте, говорил докладчик военной секции в заседании Совещания Советов 3 апреля внефракционный с.-д. Венгеров (докладчик конкретно не указал за «краткостью времени», где происходил этот «абсурд»). Отрицать наличность таких фактов нельзя. Как не поверить колоритному по своей безграмотности письму в Исп. Ком.: «Г.г. Депутатам государственной думы»: «Братцы, Покорнейше просим Вас помогите нам (.) в нашем 13-м тяжелом артил. дивизионе полк. Биляев, родственник бывшего военного министра, который распространяет слухи, что невертье свободе… ети люди сего дня Красный флаг, а завтра черный и зеленый… Еще командир 3 бат. того же дивизиона… кап. Ванчехизе безо всякой причины бил солдат… он изменик Государства и нашей дорогой родины… покорнейша просим убрать нашего внутреннего врага Ванчехазу… Не можем совершенно его требования выполнять». Свой «Ванчихазе» – полк. Христофоров – был в Слуцке в одном из гвардейских полков, как свидетельствует офицер этой части в письме к родителям 11 марта – мы ниже его широко цитируем, – кричал по телефону: «сволочь получила свободу», вернувшись с фронта, отомстим. Думский депутат от Литвы, Янушкевич, примыкавший к трудовой группе, в докладе Временному Комитету 13 марта о поездке на Северный фронт рассказывал, что один из командиров дивизии так выражался в его присутствии, что депутат вынес впечатление, что «если он и не враг нового правительства, то во всяком случае слишком иронически на него смотрит». «Хорошо, что разговор оборвался, – добавлял депутат, – а то я думал, что придется его арестовать». Между прочим, он сказал: «Все-таки я эту сволочь сек и буду сечь, и если он что-нибудь сделает, то я всыплю ему 50 розог». Пока Янушкевич беседовал с дивизионным командиром, солдаты не расходились, полагая, что депутат будет арестован командиром – «он сторонник старого строя. Он вчера грозил расстрелом за снятие портрета. Уже казаков сотня была приготовлена…»

Все подобные факты едва ли могут служить показательным барометром общих настроений. Достаточно знаменательно, что Янушкевич и его товарищ по поездке свящ. Филоненко, посетившие «почти все части» 1-й армии, говорившие со «многими офицерами», равно и с «высшим офицерским составом», и на официальных собраниях, и в индивидуальных беседах, могли в своем отчете в качестве «врага нового строя» (и то относительно) конкретно отметить лишь одного командира дивизии, который «слишком иронически» смотрел на революционное правительство. «Многие из них (т.е. офицеров), – говорилось в депутатском докладе Врем. Ком., – совершенно не ориентируются в положении и нас спрашивали: “Неужели вы не могли спросить армию прежде, чем произвести революцию?” Мы говорили: “Так вышло. И вы сами, проснувшись, не узнали бы Петербурга”. Они не представляют себе, что так могло быть. Они недовольны, что это сделано как-то без их спроса, наскоро, штатскими людьми, которые не считаются с ними». В чем же «не считаются»? «Они не улавливают “сути”314, – отвечает отчет, – и думают, что у нас разрушена вся армия, что весь дух ее упал и что нет оснований, на которых зиждилась вся армия». В одном собрании школы прапорщиков, где собралось 250 человек, депутаты встретились с особо ярким настроением «контрреволюционным» – «совершенно против переворота». Характерное пояснение делают депутаты: «говорило больше зеленое офицерство, прапорщики» – «недоучки», по их выражению. Камнем преткновения явилась все та же тема – опасность разрушения армии. Как «люди дисциплинированные», они требовали, чтобы приказы «издавались из центра, сверху»: если «начальство потеряет свой авторитет… нельзя будет вести войска в атаку». Стремление поддержать дисциплину и является основным мотивом в обвинениях «высшего офицерства» в контрреволюционности. Некоторые командиры были «очень тактичны»: «Когда произошел переворот, отречение и проч., они потихоньку убрали все портреты, а в некоторых частях портреты демонстративно висят. Когда солдаты требовали, чтобы портреты были убраны, то начальники отказывались» – отказывались (добавляли депутаты) не потому, что «находили, что он должен висеть… а потому, что, по их мнению, дисциплина не позволяла… Этим создавались отношения, грозившие большими последствиями…» даже «ужасная атмосфера», по словам докладчиков, – могли быть «убийства». «Нетактичность» сказывалась в срывании «красных бантов» – этих внешних атрибутов революции315.

Уполномоченные Врем. Комитета отметили «подозрительное отношение» солдат к начальству. Этому настроению, по их мнению, способствовал, с одной стороны, «приказ № 1», с другой – «неправильное истолкование событий». «Мы заметили, что тем офицерам, которые пытались объяснить солдатам происшедший переворот, даже прощались грехи прошлого, они сразу как-то вырастали в их глазах; но особое недоверие было там, где замалчивали, где не собирали солдат, не объясняли происшедшего или давали тенденциозное объяснение, там создавалась почва страшного недоверия. Старое недоверие как-то слабо, а недоверие после переворота – новое – ужасно316. В тех же частях, где собирали и объясняли события, там сразу восстанавливалось доверие: даже в тех частях, где его раньше не было. Эти части могут в огонь и в воду пойти…» Депутаты делали любопытное пояснение: «Знаменитый приказ № 1 и всевозможные слухи породили известную дезорганизацию в “зеленых” частях, где мужики. В частях, более революционных (?), ничего подобного не было. Там и с офицерами уживаются очень хорошо». Может быть, еще более интересны их наблюдения по мере приближения к фронту: «Что касается общего настроения войск, то вблизи позиций оно у них такое веселое, радостное и хорошее, что отрадно становится. Там мы видели настоящие революционные полки с полнейшей дисциплиной, полное объединение с офицерами»317. Уполномоченные многократно во всех частях беседовали с солдатами в отсутствие командного состава. Беседы эти начертали целую программу мер, которые надлежало осуществить и которые соответствовали желанию солдат (о программе мы скажем ниже). Политическое настроение армейской массы характеризуется достаточно заявлением Янушкевича Временному Комитету: «Я должен сказать откровенно, насколько я видел, настроение сплошь республиканское» – вероятно, правильней было бы сказать: «за новый строй»318.

Приходилось уже упоминать о том энтузиазме, с которым на фронте были встречены члены Гос. Думы солдатской массой. Их поездка вообще носила характер какого-то триумфального шествия: их встречали «везде» торжественно, с музыкой; словами «невероятная овация», «царский прием», «носили на руках», «склонялись знамена» пестрит их отчет… «Были полки, где нас более сдержанно принимали, – замечали депутаты, – но общее впечатление в громадном большинстве случаев такое, что после обмена приветствий, после такого рода бесед они нас поднимали и выносили до наших саней. Мы не могли распрощаться. Они целовали нам руки и ноги». Могли, конечно, депутаты несколько самообольщаться319, но все же не настолько, насколько это представлено в секретной телеграмме 18 марта, посланной в Токио японским послом. Он передавал своему дипломатическому начальству, что сообщение членов Врем. Ком., командированных на фронт, составлено «весьма оптимистически, но на самом деле положение диаметрально противоположное. Я в этом убедился из разговоров с офицером, возвратившимся с фронта». Пессимизм осведомителя виконта Уциды действительно не соответствовал выводу думской делегации, говорившей в заключение своего, по-видимому, устного отчета: «У нас вообще впечатление отрадное, и если бы офицеры сумели перестроить свои отношения на новых началах, а это необходимо, то дело было бы сделано. Теперь самый острый вопрос, по нашему мнению, как свою задачу исполнит офицерство…»

Отчет делегации коснулся лишь ближайшего к столице фронта. Путем сравнения можно дать, пожалуй, и лучший ответ на вопрос, как отнеслась фронтовая армия к перевороту и как этот переворот повлиял на армию. Возьмем два места, где было хуже всего: гвардейский корпус и Балтийский флот. Относительно гвардии это особо подчеркнул Алексеев в разговоре с Гучковым 11 марта: «Здесь события нарушили равновесие, и замечается некоторое брожение и недоверие к офицерскому составу». Для характеристики этих отношений у нас имеется интересный «дневник» неизвестного офицера-интеллигента, написанный в виде писем к родным из Луцка320. «Дневник» имеет несколько резонерский оттенок – наблюдения сменяются рассуждениями. Автор отмечает сложность и трудность положения гвардии в силу той двойственности, которая получилась от того, что революцию совершили запасные батальоны стоящих на фронте полков и что из тех же полков направлялись в Петербург части для подавления революции. Впечатление наблюдателя до получения известия об отречении формулировано им 4 марта так: «Сознательное меньшинство (солдат) довольно, но хочет отомстить вождям павшего режима, большинство же относится ко всему происшедшему с полным безразличием и хочет только одного – мира… Офицеры, понурые, убитые страхом за будущее, ходили один к другому, нервничали, строили планы и тут же сами их опровергали. Я не знаю такого тяжелого дня. Полумертвый, я заснул…» 4-го получено было сообщение о назначении вел. кн. главнокомандующим. «Я сообщил это солдатам. Они опять молчали». Вечером пришла телеграмма о новом министерстве – «среди офицеров общее ликование… Все уверены, что Николай II отрекся от престола». Любопытным сообщением кончает наш своеобразный мемуарист свое письмо: «У немцев – ликование. Выставляют плакаты, салютуют, играют оркестры321. Попытались наступать на VII корпус… но были отбиты. Наше высшее командование растеряно… не знают, что им делать. Надо было устроить парад, самим салютировать, выставлять победные плакаты, заставить играть оркестры, воспользоваться моментом для подъема духа солдат… Но… жизнь рот течет так, будто ничего не случилось. Это ужасно, но я надеюсь, что после манифеста у нас что-нибудь сделают»…

11 марта письмо начинается более или менее оптимистической оценкой: «Слава Богу, теперь стало проясняться, все же возможность кровавых событий не совсем исключена. Надо помнить, что положение гвардии особенно тяжело… ее старое офицерство и генералитет имеют определенную репутацию… Вот каким представляется мне положение. Во-первых, ни одну воинскую часть так не волновали петроградские новости, как гвардейцев… А сведения из Петрограда приходили запоздалые, преувеличенные, часто нелепые. Верили всему, и ничего нельзя было опровергать. Во-вторых, когда пришло известие об установлении нового порядка, то офицеры стали подозревать солдат, а солдаты офицеров. Мы не знали, как отнесутся нижние чины к событиям, поймут ли они происходящее, а главное – не заразятся ли они петроградским примером, не вздумают ли у нас сменять начальников и заводить собственные порядки; не знали мы также, не захотят ли они прекратить войну, не предпримут ли они какого-либо насилия для ее прекращения; наконец, мы не знали, одинаково ли воспримут новые вести все части, или полк пойдет на полк и батальон на батальон, а ведь у нас до немцев – несколько верст, случись что-нибудь, и фронт будет прорван, может быть прорван в нескольких местах, и что тогда? И мы томились и не знали, как лучше исполнить свой долг. А солдаты в то же время не доверяли офицерам. Они не знали, на стороне какого строя мы стоим и одинакового ли мы направления; они боялись, что с нашей стороны будут попытки сдать позиции немцам; они были уверены, что от них скрываются какие-то новые приказы; они также боялись, перейдут ли все части на сторону нового порядка; они мучились тем, что свободу отнимут, что отечеству изменят; они верили каждому нелепому слуху самого темного происхождения; они постоянно хватались за винтовки, и несколько раз могло случиться побоище». «Старшие начальники не сделали ничего для вселения к ним доверия, а бездействие было истолковано, как приверженность их к павшему порядку. Атмосфера получилась ужасная». «Между нами и ими пропасть, которую нельзя перешагнуть…» «Сколько бы мы с ними ни говорили… сколько бы ни старались предотвратить столкновения, они не верят нам. Некоторым офицерам они прямо говорили, что в гвардии все офицеры – дворяне, и что поэтому офицеры не могут быть сторонниками новой власти»322.

Как все-таки характерно, что все инциденты, о которых рассказывает автор писем, вращаются около имен ген. Гольгоера, гр. Ротермунда, Клод-фон-Юренсбурга, бар. Штемпель и т.д. Ведь это они готовы «открыть фронт»323, это они составляют «немецкую партию», козни которой пытается раскрыть Чр. Сл. Комиссия Врем. правительства и о кознях которой так много говорили до революции. Эти легенды и сплетни из среды придворной, бюрократической, военной и общественной перешли в народ. По всему фронту прокатилась волна недоверия – на позициях около Риги в 80-м сиб. стрелк. полку солдаты, как и в Особой армии, высказывали опасения, что офицеры сдадут позиции немцам; повсюду требуют удаления «баронов, фонов и прочих шпионов». Это отмечает позднейший доклад (апрельский) члена Гос. Думы Масленникова, посетившего фронт… Нач. 3 пех. дивизии ген. Шолп устраивает манифестации, чтобы доказать, что он не немец и вполне сочувствует перевороту (Селивачев)… Поистине что посеешь, то и пожнешь324.

«В основе всех этих нелепостей, обнаружить которые перед ними иногда все-таки удается, – пишет наш офицер родителям с просьбой довести до сведения Гучкова о положении на фронте, – лежит одно соображение, которое нельзя опровергнуть. Переворот совершился в тылу, а у нас все остается по-старому; высшая власть вверялась при павшем правительстве его приверженцам, а они все на местах. Надо немедленно сместить всех генералов с немецкими фамилиями и других, которые навлекут на себя подозрение. Надо сделать это скорее, иначе начнется солдатская самоуправа…325. Нужны немедленные и решительные меры – иначе власть ускользнет из наших рук, инициатива преобразований перейдет от нас к ним, армия начнет разлагаться, и поражение будет неизбежно». Следующее письмо, написанное на другой день – 12 марта, – когда в ротах «уже начали смещать офицеров и выбирать себе новых», полно пессимизма: «Конечно, надо надеяться до самой последней минуты, но я считаю солдатский бунт вполне возможным. Еще вчера они качали Тимохина, говоря, что верят ему, что ничего без его согласия не предпримут. А сегодня, когда он пришел в роту, они кричали ему “вон” и объявили затем, что выбрали себе нового ротного командира. Изменений и колебаний их настроения ни предугадать, ни направить нельзя. Вчера вечером положение казалось прояснившимся. Сегодня оно ухудшилось. Мы все время переходим из одной полосы в другую. У некоторых начинают опускаться руки, до того эти волнения утомляют. Некоторые говорят, хоть бы скорее на позиции, там все будет лучше, поневоле люди сдержат себя». «Вообще положение безвыходно, – заключает автор, – руководить событиями уже нельзя, им просто надо подчиниться». «Армия погибла» – это становится лейтмотивом всех последующих писем.

Итог индивидуальных переживаний сгущал картину, как можно усмотреть хотя бы из позднейшего доклада депутата Масленникова, посетившего по полномочию Врем. Комитета территорию Особой армии в апреле. В этом докладе уже не будет несколько сентиментального мартовского флера, но он все же будет очень далек от пессимизма «умного… классового врага» пролетарской революции. Реалистический итог для марта, пожалуй, можно охарактеризовать записью ген. Селивачева 26-го: «Вчера в газете «Киевская Мысль» было сообщено, что от Особой армии выехали в Петроград делегаты в Совет Р. и С.Д. и в запасные гвардейские батальоны, чтобы заявить, что Особая армия с оружием в руках будет защищать Временное правительство и не потерпит ничьего вмешательства в дела правления до созыва Учредительного собрания».

Общее впечатление, что эксцессы на фронте, имевшие место далеко не повсеместно, в значительной степени связаны были с некоторым чувством мести в отношении начальников, злоупотреблявших своими дисциплинарными правами326. Революция с первого же момента, независимо от «новых законов о быте воинских чинов», конечно, должна была перестроить в бытовом порядке систему отношений между командным составом и солдатской массой. «Рукоприкладство» в армии должно было исчезнуть, но «оно настолько вкоренилось, – говорили в своем отчете депутаты, посетившие Северный фронт, – что многие не могут от него отстать. Когда солдаты спрашивали нас, можно ли бить, то мы при офицерах говорили: “нет, нельзя”, и ничего другого, конечно, говорить не могли». Отрицать явление, о котором с негодованием говорила даже имп. А. Ф. в одном из писем к мужу (офицеры, по ее выражению, слишком «часто» объясняются с солдатами «при помощи кулака»), нельзя. Если для начальника одной казачьей части, который на Северном фронте «морду набил» в революционное время, эта несдержанность сошла благополучно, то на Западном фронте проявление подобной же бытовой служебной привычки 8 марта стоило жизни виновнику ее, как рассказывает прикомандированный к фронту француз проф. Легра (полковник ударил солдата за неотдание чести и был растерзан толпой). Едва ли к числу «лучших» военачальников принадлежал тот командир 68-го сиб. стрелк. полка, который был арестован «письменным постановлением депутатов от офицеров и солдат этой части», равно как и три его подчиненных, удаленных от командования, причем к постановлению депутатов «присоединились почти все офицеры полка». Мотивом ареста и удаления выставлялось: резкое и грубое обращение, недоверие к боевым качествам и несочувственное отношение командира полка к перевороту. Этот эпизод дошел до военного министра в силу настойчивости, которую проявил полк. Телеграмма нач. корпуса, посланная Алексееву, сообщала, что «продолжительные увещевания и беседы с офицерскими и солдатскими депутатами 18 и 19 марта не привели к восстановлению законного порядка». Командующему корпусом удалось добиться освобождения из-под ареста командира полка, но депутаты продолжали настаивать на оставлении избранного ими командира полка, ссылаясь на газетное сообщение о разработке комиссией ген. Поливанова вопроса о подборе высшими начальниками своих помощников. Для уговора полка выехали два члена Гос. Думы. Алексеев законно негодовал на самоуправство, признавая невозможным руководиться проектами, не санкционированными к проведению в жизнь и толкуемыми солдатами «вкривь и вкось», и требовал, чтобы в полку были восстановлены офицеры или полк был бы раскассирован. «При таких условиях работа армии не может итти», – телеграфировал он военному министру. Но в данном случае, по-видимому, формальная правота входила в коллизию с бытовой правдой, и тот факт, что делу 68-го сиб. стрелк. полка придали такое значение, доказывает, что оно не было явлением рядовым в жизни армии в первый период революции. Почти несомненно, что политика сама по себе в этих бытовых столкновениях на фронте стояла на втором плане.

Если в гвардейском корпусе непосредственно после переворота солдатская масса держалась настороженно, «что-то» ожидая, то в Балтийском флоте барометр, определяющий силу волны взбудораженной стихии – «психоза беспорядка», с первого момента «лихорадочно» колебался; были моменты, когда казалось, что «спасти» может только «чудо». Дневник Рейнгартена, одного из тех молодых энтузиастов, которые сгруппировались вокруг адм. Непенина и мечтали о «новой жизни великой свободной России»327, очень ярко передает атмосферу настроений, царившую в Гельсингфорсе. Только тенденциозность, не желающая считаться с фактами, может привести к выводу, что «лукавая» политика Непенина стоила ему жизни (Шляпников). Мы приводили уже официальные телеграммы командующего Балтийским флотом, опровергающие эту большевистскую легенду. 28 февраля Рейнгартен записал: «Наш начальник и командир, в общем, настроен празднично и сочувствует революции во спасение родины…» В смутные дни Непенин «твердо решился оставаться на взятой позиции», т.е. поддержки Времен. правительства. Он сказал фл.-кап. кн. Черкасскому, и. д. начальника штаба, по поручению товарищей выяснявшему решение командующего флота, что он не выполнит противоположного приказания «сверху», если таковое последует. 2 марта командующий объявил о своем решении на собрании флагманов: «Буду отвечать один, отвечаю головой, но решил твердо. Обсуждения этого вопроса не допускаю». В зависимости от сведений, приходивших из Петербурга, «радость» сменялась «тревогой» у молодых энтузиастов, окружавших Непенина. Но пришел манифест об отречении, и Рейнгартен «на заре новой жизни великой, свободной России» записывает: «Ночь без сна, но какая великая, радостная, памятная ночь счастливого завершения Великой Российской революции». Отметка в дневнике, сделанная в 7 ч. 20 м. утра, была преждевременна. В 6 ч. 35 м. веч. Рейнгартен вписывает: «В общем, кажется, мы идем к гибели…» «От Родзянко приказано задержать объявление манифеста… Что это опять начинается? – с волнением спрашивает себя автор дневника. – Грю весь, все время вскакиваю и хожу». «Нервность растет. Отовсюду слухи о беспорядках, имеемых быть…» «Психоз беспорядка перекинулся сюда: на “Андрее Первозванном” подняли красный флаг». Началось «восстание» на линейных кораблях, арест и разоружение офицеров. Крики «ура» перемешиваются со стрельбой из пулеметов. «Неужели все погибнет?» – вновь мучительно записывает Рейнгартен… Трагически закончилось движение, однако, только во второй бригаде линейных кораблей, которой командовал находившийся на “Андрее Первозванном” к. ад. Небольсин. В записи на 3 марта «флагманского исторического журнала» обострение на адмиральском судне объясняется тем, что Небольсин «в своих выступлениях перед матросами многое скрыл от них. С депутатами, явившимися к нему от имени команды с просьбой (или требованием) показать официальные сведения, Небольсин вступил в пререкания. В итоге был убит адмирал и еще два офицера». На некоторых судах «восстание» окончилось манифестацией даже «патриотического» характера, по выражению Рейнгартена – качали командиров328.

У себя на «Кречете» Непенин обратился к матросам с речью – сказал «все без утайки», потом «стал говорить все сильней, сильней… и закончил: “Страной управляет черт! Я все сказал, я весь тут. Вы скажите: кто за меня, кто против – пусть выйдет!” Кто-то крикнул: “Адмиралу – ура!”, все подхватили, так что я не выдержал – бросился, обнял и крепко поцеловал Адриана. Это было слишком – его качали, а когда успокоились, адмирал сказал: “Найдутся ли среди вас охотники, умеющие говорить?” Вышло много. “Разделитесь по пять. Когда утихнут беспорядки, я пошлю вас… вы скажите все, что я сказал, и скажите, что потом приду я…”» Адмиралу никуда не пришлось идти – к нему на «Кречет» пришли сами – «толпа матросов с кораблей». «Переговоры Непенина с депутатами, – записывает Рейнгартен, – были длительны и очень несносны. Жалко было смотреть на Непенина – так он устал, бедняга, так он травился и с таким трудом сдерживался. К концу речи он воспалился, сказал, что убили офицеров сволочи, что зажгли красные огни и стреляли в воздух из трусости, что он презирает трусость и ничего не боится. Ему долго не давали уйти – все говорили: “позвольте еще доложить” – основной лейтмотив: говорить на “вы”, относиться с большим уважением к матросу, дать ему большую свободу на улицах, разрешить курить и т.д. Когда, наконец, измученный Непенин вышел, команды, прощаясь, ответили дружно и вообще держали себя хорошо, стояли смирно».

Пришла телеграмма Керенского, которая произвела «очень хорошее впечатление и успокоила». Кому-то это не нравилось. «5 час. 15 м., – отмечает дневник, – провокация по радио – “смерть тиранам”»: “Товарищи матросы, не верьте тирану… От вампиров старого строя мы не получим свободы… Смерть тирану, и никакой веры от объединенной флотской демократической организации”». «Какое безумие!.. Опять надо рассчитывать… на чудо…» Некто в сером усиленно сеял анархию в Гельсингфорсе. Какая-то группа, состоящая из «разнородной команды и офицеров, морских и сухопутных», избрала командующим флота нач. минной обороны виц.-ад. Максимова, находившегося под арестом на посыльном судне «Чайка». Непенин согласился на такой компромисс: Максимов приедет на «Кречет» и будет контролировать все поступки адмирала. Через два часа Непенин был убит выстрелом в спину из толпы. Впоследствии, утверждает Рейнгартен, матросы решительно отрекались от участия в этом убийстве. Авторитет Непенина казался опасным тем, кто хотел разложить боевую силу Балтийского флота. Почти перед самым убийством адмирала Рейнгартен записал сообщение: «Центральный Комитет депутатов кораблей на “Павле”, разобравшись в обстановке, признал действия командующего флотом правильными и приходит к повиновению!!!».

В связи с приездом Родичева и Скобелева, встреченных «адской овацией», у Рейнгартена надежды на восстановление порядка повысились с 1 % примерно до 60 % – «все постепенно возвращаются на места». В настроении перелом. Толпа ходит на улицах с красными флагами – даже «приказано объявить желательность красных повязок и участие в манифестациях офицеров». На судах спокойно, но «нервность всюду ужасная». И вновь отмечается в дневнике за 5 марта: «провокация страшнейшая» – «по городу распространяется “манифест” Николая II с призывом к восстанию в пользу престола». «Враги родины, видимо, работают вовсю и сеют новую смуту»329.

Дневник Рейнгартена картинно обрисовывает противоречие, рождавшееся в страдные дни революции в матросской толще: «Всюду праздничное, веселое, приподнятое настроение; только нервность в связи с провокацией» (6 марта). Это «праздничное» настроение сменяется мрачными сценами убийства или покушениями на убийство, что заставляет автора написать: «Я ошибся, что 60 %, если тогда было 6 %, то теперь эти проценты падают». Нельзя не отметить, что во всех случаях, на которых останавливается Рейнгартен, почти всегда имеется наличность той «провокации», на которой он настаивает. Вот пример. С «Петропавловска» передали на «Кречет», что желают удаления лейтенанта Будкевича. «Пересуды были нескончаемы – команда боится “Петропавловска”, откуда уже дважды звонили: взят ли Будкевич?» «Команда “Кречета” аттестовала Будкевича “самым добрым образом”, но все же велела Будкевичу идти в арестный дом». «С великим трудом удалось мне убедить команду по дороге завести Б. в Морское Собрание, где обратиться к депутатам “Петропавловска”. Я кричал, умолял. К счастью, еще при выводе Б. у трапа они столкнулись с комфлотом и Родичевым, затем вместе все пошли в Морское Собрание, где долго говорили с депутатами… и оказалось, что на “Петропавловске” – тихо, ничего не требовали, и все спокойно». На «Диане» арестовали кап. Рыбчина и лейт. Любимова, «увели с корабля и скоро вернулись» – оба были убиты. Люди, уведшие Рыбчина, «клялись» комфлоту и Родичеву, что «они не убивали». Провокаторы прикрываются именем образовавшегося в день приезда советской делегации из Петербурга Исполнительного Комитета Совета представителей армии, флота и рабочих Свеаборгского порта, который пытался наладить какой-то правопорядок. «Воззвания Комитета хороши и намерения правильны, но видно абсолютное неумение руководить исполнительной частью», – замечает Рейнгартен. «Постоянно посылаются вооруженные патрули всюду, где ожидается беспорядок. Так, ими уничтожено несколько вагонов огромных запасов спиртных напитков; они вылиты на землю и политы керосином и нефтью»330. «При мне на “Петропавловске”, – рассказывает Рейнгартен, – неизвестно откуда передана телеграмма, якобы от имени Исп. Ком., с приказанием не посылать патрулей. Правда, этот обман так груб, что открывается легко».

Рейнгартен был выбран тов. пред. Исп. Комитета. «Немыслимо рассказать, – записывает он, – что было за дни моей работы 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12/III. Я не заметил этих дней. Впечатление сплошного митинга, речей, постановлений. Это было тяжкое испытание, ибо я пошел на эту Голгофу единственно ради восстановления спокойствия, уничтожения розни между офицерами и матросами, ради восстановления работы для войны. Я с собой справился и к себе доверие снискал; я говорил много со всеми, особенно с крайними элементами. Наибольший успех был у Хилиани (председатель Совета) – это хороший, честный, страстный человек. Он подкупал меня своей искренностью, а я, может быть, подкупал его тем, что отдал всю жизнь этому делу, всю мою душу, всю любовь к родине, которая сейчас сжигает меня. Хилиани назвал меня своим другом, просил перейти на “ты”. Теперь мне легко говорить и работать с ним».

В районе Свеаборгского порта, несомненно, наступило успокоение. Уже 6-го кн. Черкасский давал в морской ген. штаб такие сведения о Гельсингфорсе: «Настроение улучшается, но по теории колебательного движения строго научной, всегда возможны повторения затухающих колебаний, а посему не надо удивляться, если еще будут эксцессы, но, конечно, несравненно более слабые. Действие представителей Думы безусловно громадное. Надеюсь, что в ближайшие дни явится возможность вернуться мне к исполнению прямых моих обязанностей, т.е. подготовке флота к бою, так как за эти дни я был весь поглощен заботами и стремлениями спасти флот от полной разрухи, и все операции были пущены мною по боку. Не причисляя себя к оптимистам, думаю, что все изложенное довольно близко к истине. Под влиянием петроградских депутатов Думы и работающего здесь местного комитета матросских и солдатских депутатов случаи арестования офицеров матросами и солдатами не только прекратились, но офицеры возвращены в свои части с принесением им извинения и сожаления о случившемся». Нач. штаба адм. Григорьев, с своей стороны, сообщал: «Спокойствие восстанавливается все больше и больше. Исп. Ком. Совета Деп. принимает все меры к восстановлению полного порядка, помогает все время командующему. В посещенных командующим частях и кораблях команды поклялись сохранять порядок и восстановить дисциплину»331.

Дневник Рейнгартена бурную эпопею первых мартовских дней заканчивает описанием «общего собрания офицеров, членов Исп. Ком. и всех желающих», происходившего 11 марта в русском театре под председательством перводумца Кедрина. Под крики «ура» и звуки Марсельезы командующий флотом Максимов провозгласил: «Поклянемся, что ничего другого, кроме республики, не будет». Советская делегация, вернувшись в Петербург, заявила, по отчету «Известий», что флотская семья единодушно приложит «все силы к тому, чтобы война была доведена до победного конца за счастье свободной России». Успокоительную картину нарисовал и депутат Маньков (плехановец), посетивший Ревель и примиривший взбунтовавшихся на броненосце «Петр Великий» с командиром, которому грозили судом Линча: «Я взял честное слово с адмирала при всем собрании, что он подчинится новому правительству». В общем, депутат нашел «настроение среди матросов очень сознательное» по сравнению с армейцами (в Ревеле, между прочим, матросы отбили у толпы раненого коменданта крепости). Для Гельсингфорса на первых порах показательно враждебное отношение матросов к крайней пропаганде – это засвидетельствовал в воспоминаниях крупный местный большевистский деятель Залежский: большевистских агитаторов сбрасывали в воду, были и случаи ареста.

«В Балтийском флоте переход к новому строю принят восторженно», – подвел итог в официальном сообщении председателю Совета министров из Ставки 14 марта исп. должн. верховного главнокомандующего. Дневник Рейнгартена показывает, как эту «восторженность» омрачала анархия, имевшая своим источником агитацию безответственных отечественных демагогов, коварные замыслы внешнего врага и неумелую провокацию полицейских политиков старого режима, которые считали, что «не все потеряно, есть надежда».

Восстание матросов Балтийского флота приняло с первого момента в ночь на первое марта форму жестоких эксцессов в Кронштадте, который, по тогдашнему выражению большевистского официоза газеты «Правда», оказался «отрезанным от мира» и не представлял себе «ясно картину совершающихся событий»: формы, в которые вылилась здесь «стихийная вспышка», до некоторой степени были предуказаны прежней революционной пропагандой332. Нельзя, конечно, вполне довериться сообщениям «секретной агентуры» жандармских властей, которая перед революцией сообщала о плане, выработанном в середине 16 года возродившимся Главным Комитетом Кронштадтской военной организации333, – поднять восстание («частью убив, а частью арестовав командный состав») в целях прекращения войны и свержения правительства. По этому плану действий «петроградский пролетариат должен поддержать восстание, и для того, чтобы дать знать о начале восстания, флот выйдет из Кронштадта, уже покончив там с офицерами, и даст несколько залпов по Петрограду. Если бы в отношении рабочих последовали крутые меры и рабочих правительство стало бы расстреливать, то флот разгромит весь Петроград, не оставив тут и камня на камне». Историк коммунистической партии Шляпников, цитирующий эти жандармские донесения, отрицает наличность существования подобного фантастического заговорщического плана. Но, очевидно, разговоры об убийствах и арестах были в среде «главного коллектива» (ведь это входило органической частью в ранние революционные замыслы Ленина – см. кн. «Уроки московского восстания», 1905), и разбушевавшееся «пламя революции», нашедшее благоприятные условия в милитаризованной «тыловой базе», легко превратило теоретическую возможность в печальную действительность – в Кронштадте провокационная работа ощущалась еще более реально, чем в других местах. Очень трудно назвать «до некоторой степени сдерживающей», как то делают составители «Хроники февр. революции», роль «Комитета революционного движения», избранного уличной толпой и возглавляемого прибывшим из Петербурга неким «студентом Ханиным»: для успокоения страстей «Комитет революционного движения» приказал арестовать всех офицеров и заключить в тюрьму до назначения над ними суда. Кронштадтские события ярко охарактеризованы краткой записью в протоколе 8 марта Петроградского Исп. Ком.: «Избиение офицеров, арест их в большом количестве, командный состав из офицеров совсем отсутствует, выбраны командиры кораблей из состава самих матросов. Флот, как боевая единица, совсем не существует»334.

Самосуды кончились лишь тогда, когда в Кронштадт 13 марта приехала от петроградского Исп. Ком. делегация в лице с.-д. депутатов Скобелева и Муранова, которые информировали местный Совет рабочих и военных депутатов армии и флота о положении дел в столице и о взаимоотношениях между Временным правительством и Советом. На революционном вече, собиравшемся на Якорной площади, программа деятельности петроградского Совета была принята. Отныне революционная «твердыня» со всеми своими «штыками, пушками и пулеметами» будет находиться в распоряжении петроградского Совета и поддерживать Временное правительство, поскольку оно согласуется с этим Советом… Соглашение было запечатлено в духе того сентиментализма, которым до известной степени обвеян был «медовый месяц» революции, публичным поцелуем между посетившим кронштадтский совет Керенским и прославленным Рошалем. Подчинение Кронштадта было кратковременно и очень относительно. Кронштадт в качестве большевистской цитадели сделается символом насилия, анархии и разложения в русской революции. В этих позднейших обвинениях заключалась доза тенденциозной сгущенности, но на первых порах ни у кого не нашлось мужества (или сознания ошибочности тактики замалчивания) безоговорочно осудить зловещие и мрачные эпизоды поглощения «пламенем революции» ее идейной ценности: такие органы, как «Биржевые Ведомости», писали о «героической, но вместе с тем страшной ночи в Кронштадте 1 марта»335.

Министр юстиции в заседании Врем. прав. 28 марта определил число офицеров, павших в Кронштадте от рук убийц, цифрой 36. Ген. Лукомский в сообщении из Ставки командованию на Северном фронте 21 марта повышал эту цифру до 60. В Гельсингфорсе по официальным сведениям убито было 39 офицеров и ранено 6; в Ревеле убито было 3; на Моозундской позиции – 2; в Петербурге – 1 и ранен был 1336. Общую потерю в личном составе офицеров флота Лукомский определял «в 200 человек, считая в том числе до 120 офицеров, которых пришлось отчислить от должности и убрать с судов ввиду протеста команды».

В упомянутой выше официальной записке, представленной ген. Алексеевым правительству 14 марта и заключавшей в себе сводку донесений главнокомандующих о том, какое впечатление на войска произвели «последние события» и переход к новому государственному строю, проводилась мысль, что перемена произошла «спокойно». Конечно, официальные сообщения, собиравшиеся до известной степени в бюрократическом «секретном» порядке главнокомандующими, не могут служить истинным показателем настроений масс, ибо эти настроения внешне отражались все же в восприятии командного состава, и подобно тому, как представители революционной демократии слишком часто склонны были безоговорочно говорить от имени народа, командный состав с той же безответственностью брал на себя право говорить от имени солдат. К тому же всякая сводка носит черты искусственности при всей добросовестности составителей ее. Нельзя отрицать и известной политической тенденции, сказавшейся в обобщении, которое делалось уже в Ставке. Однако приписывать этой записке «боевой характер» политической программы, предлагаемой Ставкой Правительству, хотя и в «скрытой, иносказательной форме», едва ли возможно337. Слишком поспешно и легкомысленно делать вывод, что Ставка как бы требовала недопущения евреев в офицерскую среду, на основании того, что во 2-й Сиб. корп. 12-й армии в соответствующем духе раздавались «некоторые голоса» – из того, что в том же сибирском корпусе было выражено мнение о необходимости наделения крестьян землей при помощи Крест. Банка, еще не вытекает обобщающий постулат о характере земельной реформы, устанавливающей принцип «выкупа».

Сводка производилась по фронтам. «На Северном фронте, – заключает записка исп. долж. верховного главнокомандующего, – происшедшая перемена и отречение Государя от престола приняты сдержанно и спокойно. Многие к отречению имп. Николая II и к отказу от престола вел. кн. М.А. отнеслись с грустью и сожалением… Многим солдатам манифесты были непонятны, и они не успели разобраться в наступающих событиях. Во 2-м Сиб. корп. 12-й армии… были некоторые голоса, что без царя нельзя обойтись и надо скорее выбирать государя… В 5-й армии наступавшие события некоторыми солдатами рассматривались, как конец войны, другими – как улучшение своего питания, а частью безразлично. Во всех армиях фронта многие солдаты искренне возмущались заявлением Совета Р. и С. Д. о республике, как желании народа. Среди офицеров выясняется недовольство, возмущение и опасение, что какая-то самозваная кучка политиканов, изображающая собой Совет P. и С. Д., не получившая никаких полномочий ни от народа, ни от армии, действует захватным порядком от имени страны, мешается в распоряжения Врем. пр. и даже действует и издает вопреки его распоряжениям. Особенно волнует попытка Совета вмешаться в отношения между солдатами и офицерами и регулировать их помимо существующих не отмененных законов и законного войскового начальства. Высказываются пожелания устранить Советы Р. и С. Д. от вмешательства в дело управления государством, так как это крайняя политическая партия, а не полномочные представители народа и армии. Также замечается недовольство выделением петроградского гарнизона в какую-то привилегированную часть армии и высказываются пожелания, чтобы войска этого гарнизона были отправлены также на фронт…338 По мнению войск боевой линии, заслуга по образованию нового строя принадлежит не петербургскому гарнизону, а избранникам народа – членам Гос. Думы, народу и всей армии, которая весьма сочувственно отнеслась ко всему происшедшему.

На Западном фронте акт об отречении был принят спокойно, серьезно, многими – с сожалением и огорчением. Наряду с этим перемена строя у многих связана с верой в восстановление порядка… Солдатами новый порядок приветствуется… Выражалась уверенность о прекращении немецкого засилия. В 9, 10-м и сводном корпусе 2-й армии манифест встречен отчасти с удивлением и с сожалением о Государе. Многие, видимо, были поражены неожиданностью и той быстротой, с которой к нам подошли настоящие события339. В Сибирской каз. дивизии сводного корпуса манифест произвел удручающее впечатление. Некоторыми выражалась надежда, что Государь не оставит своего народа и армию и вернется к ним. Для части солдат это впечатление смягчалось тем… что в России еще не республика, относительно которой высказывались отрицательно. Однако самый переход к новой власти казаками Сиб. каз. дивизии принят с полной покорностью. К допущенным в дни перелома эксцессам толпы к офицерам, имевшим место в Петрограде, Москве и других городах, отношение отрицательное… Настроение войск бодрое. Преобладает сознание необходимости довести войну до победного конца…

На Юго-Западном фронте объявление манифеста встречено спокойно, с сознанием важности переживаемого момента и чувством удовлетворения и веры в новое правительство340. Местами в офицерской среде высказываются сомнения, что новой власти не удастся сдержать крайние революционные элементы.

На Румынском фронте происшедшие перемены войсками приняты спокойно. Отречение имп. Николая II на офицеров 9-й армии произвело тягостное впечатление. В 4-й армии большинство преклоняется перед высоким патриотизмом и самоотверженностью Государя… Здесь же манифест вел. кн. М. А. встречен с недоумением и вызвал массу толков и даже тревогу за будущий образ правления. Более нервное отношение к событиям чувствуется в 3-м Кав. корпусе, где передачу престола вел. кн. М. А. склонны понимать, как вручение регентства до совершеннолетия вел. кн. Ал. Ник., которого считают законным наследником.

В Кавказской армии к перемене строя войска отнеслись спокойно.

В Балтийском флоте переход к новому строю принят восторженно.

В Черноморском флоте последние события встречены спокойно и с пониманием важности переживаемого момента».

Объективная ценность «лаконичных» и «туманных» характеристик официальной записки ген. Алексеева заключается в отсутствии однотонности в освещении многообразных настроений в армии, которые должны были иметься и в офицерской среде, и в солдатской массе. Итог наблюдений почти совпадает с теми выводами, которые сделал ген. Данилов в письме к своим «близким» 8 марта: «Перевернулась страница истории. Первое впечатление ошеломляющее, благодаря своей полной неожиданности и грандиозности. Но в общем войска отнеслись ко всем событиям совершенно спокойно. Высказываются осторожно, но в настроении массы можно уловить совершенно определенные течения: 1. Возврат к прежнему немыслим. 2. Страна получит государственное устройство, достойное великого народа: вероятно, конституционную ограниченную монархию. 3. Конец немецкому засилию и победное продолжение войны».

При тех настроениях на фронте, которые отмечала даже официальная сводка, Ставка в марте не могла сделаться «центром контрреволюции». Жизнь всемерно толкала ее на сближение с Временным правительством. Первые дни, последовавшие за стабилизацией переворота, 4—6 марта, буквально заполнены настойчивыми призывами высшего командования, обращенными к Правительству, – помочь и поддержать моральный авторитет начальников для того, чтобы «пережить благополучно совершающийся болезненный процесс в организме армии» и предотвратить армию от «заразы разложения», начавшегося в тылу. Поражает пассивность, с которой воспринимались эти призывы центром, хотя война и стояла в его сознании «на первом плане» (интервью Милюкова).

Революционная стихия действительно наступала на тыловую часть фронта. Дело, конечно, было не в тех самозваных вооруженных «депутациях», якобы от «рабочей партии», а в сущности от разбежавшихся нижних чинов петербургского гарнизона, которые стали появляться в тыловых местностях фронта, обезоруживая не только железнодорожную полицию, но и офицеров, производя аресты и освобождая заключенных, – это были «неминуемые», как признал Алексеев, отголоски того, что было уже пережито в Петербурге. В официальной переписке упоминалось лишь о двух таких эпизодах, которые были обобщены и которым придали совершенно несоответствующее значение. 2 марта штаб Западного фронта получил сообщение, что из Великих Лук на Полоцк едет «депутация в 50 человек от нового правительства и обезоруживает жандармов». Главнокомандующий Эверт в связи с этим приказал просить Ставку «сношением с председателем Гос. Думы установить, как правило, чтобы о всяких командированиях на фронт сообщалось… дабы узнать, что прибывающие не самозванцы, каких теперь будет много». На другой день, на основании донесения коменданта Полоцка, Алексеев имел возможность сообщить Родзянко уже более определенные сведения о характере петербургской «делегации». Прибыло «пятьдесят нижних чинов», истребовавших от коменданта разоружения жандармов от имени «офицера, который остался в вагоне». В это время «показался на станции взвод драгунов… и все приехавшие солдаты разбежались, в вагоне же никакого офицера не оказалось…» Алексеев убедительно просил «принять необходимые меры, чтобы из Петрограда на фронт не появлялись банды солдат и какие-либо странные и самозваные депутации». Родзянко лаконически ответил, что «никакой делегации Врем. Ком. Г. Д. на фронт не посылал». 4-го Алексеев получил новое сообщение от нач. штаба Северного фронта: «Прибывшие сегодня днем из Петербурга в Режицу (район 5-й армии) вооруженные делегаты рабочей партии освободили везде всех арестованных, обезоружили полицию, начали обезоруживать офицеров… Ходили даже для этого по квартирам. Примкнули нижние чины гарнизона. Сожгли в управлениях начальника гарнизона, коменданта и в полицейских участках ссудные и арестантские дела. Кровопролития и особых беспорядков не было». Рузский просил о «срочном сношении с представителями власти по принятии самых решительных мер к прекращению таких явлений, могущих деморализовать всю армию». В ответ Алексеев уведомил кн. Львова, что он предписал, «в случае появления таких шаек», немедленно захватывать их и предавать на месте военно-полевому суду.

Исп. Ком. Совета, вероятно, не имел никакого отношения к делегатам «рабочей партии», появившимся в Режице, – о полоцкой «делегации» нечего и говорить. Но дело осложнилось бы, если приказ 4 марта был бы применяем к тем идейным агитаторам, которые стали просачиваться во фронтовые районы и которые нередко именовали себя делегатами и уполномоченными советских учреждений, не имея на то официальных мандатов. Отсутствием формальностей и дезорганизацией большевистские деятели, как сами они признают в воспоминаниях, пользовались для того, чтобы снабжать «мандатами» агитационной комиссии Исп. Ком. своих посланцев, отнюдь не стремившихся усилить «боеспособность» армии. Эти почти «неуловимые элементы» были для армии более страшной язвой, чем революционно-разнузданные «шайки»… Приказ Алексеева, появившийся 8-го на столбцах «Известий», вызвал необычайное негодование петербургских большевизанствующих демагогов и долго служил центральным пунктом обвинения и. д. верховного главнокомандующего в «контрреволюционности», хотя никаких реальных поводов практическое применение распоряжения ген. Алексеева не давало.

Рузский, как главнокомандующий фронтом, наиболее территориально близким к революционному горнилу, был особенно заинтересован принятием «незамедлительных мер центром для ограждения армии и сохранения ее боеспособности». Он обращался с рядом заявлений. Поддерживая его, Алексеев в телеграмме военному министру 5 марта еще раз, с своей стороны, настаивал на том, чтобы «военным чинам в тылу, населению и гражданским властям» определенно было указано на «преступность вышеупомянутых деяний (аресты и избрание солдатами новых начальников и т.д.) и на строгую законную ответственность за совершение их». Эта телеграмма была послана в 11 час. утра; в 5 час. посылается другая, адресованная уже не только Гучкову, но и кн. Львову и Родзянко: «Каждая минута промедления в буквальном смысле слова грозит роковой катастрофой… необходимо правительственное объявление, что никаких делегаций и депутаций им не посылалось и не посылается для переговоров с войсками… Брожение начинает распространяться в войсках, ближайших к тылу. Эти волнения можно объяснить исключительно тем, что для массы… непонятно истинное отношение правительства к начальствующим лицам в армии и недоверие, что последние действуют согласно директивам и решениям нового правительства. Ради спасения армии, a вместе с ней и родины, прошу не медлить ни одной минуты». На другой день сам Рузский непосредственно обращается к Львову, Гучкову, Керенскому: «Ежедневные публичные аресты генеральских и офицерских чинов, несмотря на признание всеми нового государственного строя, производимые при этом в оскорбительной форме, ставят командный состав, нередко георгиевских кавалеров, в безвыходное положение… Аресты эти произведены в Пскове, Двинске и других городах. Вместе с арестами продолжается, особенно на железнодорожных станциях, обезоружение офицеров, в том числе едущих на фронт, где эти офицеры должны будут вести в бой нижних чинов, товарищами которых им было нанесено столь тяжелое и острое оскорбление и притом вполне незаслуженно… При таких условиях представляется серьезная опасность разложения армии, перед которой предстанет грозный вопрос о возможности успешной борьбы с нашим противником». Рузский настаивал на «авторитетном разъяснении центральной власти» и на экстренном приезде «доверенных правительственных комиссаров» с целью успокоить в том, что «всеми признанному новому строю никакой опасности не угрожает». Алексееву Рузский жаловался в связи с получением из Петербурга советского «приказа № 2» на то, что все его телеграммы остаются «без ответа». В свою очередь, в обращении к председателю Думы, к председателю Совета министров и к военному министру, сделанном почти ночью (в 11 ч. 50 м. веч.) 6 марта, после телеграммы Рузского, Алексеев «с грустью» жалуется, что его «многочисленные… представления правительству по аналогичным вопросам остаются без ответа, что деятельность учреждений, не имеющих отношения к армии, развивается, подобные приказы малоуловимыми способами проникают в части действующей армии, грозя разрушить ее нравственную силу и боевую ее пригодность, ставя начальников в невыразимо тяжелое положение ответствовать перед родиной за сохранение нравственной устойчивости вооруженной силы и не иметь способов бороться с потоком распоряжений, подобных приказу № 2. Или нам нужно оказать доверие, или нас нужно заменить другими, которые будут способны вести армию даже при наличии фактов, в корне подтачивающих основы существования благоустроенного войска».

Не возлагая надежды на правительственную инициативу, Рузский обратился непосредственно к Совету – им была послана особая делегация, посетившая Исп. Ком. 6-го341. Дело касалось «крайне вредного» влияния приказа № 1, который получил распространение на Северном фронте. Исп. Ком. отнесся с полным вниманием к заявлению делегации ген. Рузского. Не надо забывать, что влияние большевиков в Исп. Ком. было невелико, и в «первые недели» преобладало в нем, по выражению Шляпникова, «эсэровское мещанство». Исп. Ком. сознательно отнюдь не склонен был поддерживать анархию на фронте, понимая, что эта анархия падет на «собственную голову» – через анархию при неустойчивом еще положении «могла прийти реставрация старого порядка» (Суханов). В протоколе Исп. Ком. записано: «Делегация от ген. Рузского сообщает, что… начинается полное неподчинение власти342. Положение крайне тяжелое. Необходим приезд на фронт известных, популярных общественных работников, чтобы внести хоть какое-нибудь спокойствие в армии. По обсуждении этого вопроса признано необходимым командировать одного представителя в Псков, задержать приказ № 2343 и послать телеграммы на фронт, разъясняющие, что приказы №№ 1—2 относятся к петроградскому гарнизону, а по отношению к армии фронта будут немедленно выработаны особые правила в соответствии с основным положением нового государственного строя344.

Гучков в воспоминаниях говорит, что он 4-го (3-го был занят отречением) телеграфировал в Ставку, прося принять меры против распространения «приказа № 1». В опубликованных документах это распоряжение военного министра не нашло себе никакой отметки, но, как мы видели, имеются указания противоположного свойства. Из центра на «приказ № 1» по собственной инициативе реагировал только Пуришкевич, пославший главнокомандующему Западным фронтом телеграмму: «Распространяемый агитаторами на фронте приказ № 1 Совета Г. и С. Д. о неповиновении солдат офицерам и неисполнении распоряжений нового временного правительства является злостной провокацией, что удостоверено особым объявлением министра юстиции Керенского и председателя Совета Р. и С. Д. Чхеидзе, напечатанным в № 7 “Известий” комитета петроградских журналистов от 3 марта, а также в “Известиях Совета Р. и С. Д.”. Пуришкевич решительно все перепутал, ибо заявление, на которое он ссылался, касалось вовсе не “приказа № 1”, а той прокламации, которая была выпущена группой “междурайонных” и “левых” с.-р. 1 марта и распространение которой, как мы говорили, пытался задержать Исп. Ком. Ген. Эверт запросил указаний Ставки: надлежит ли телеграмму члена Гос. Думы объявить в приказах армиям?»

При сопоставлении отправленной Алексеевым поздно вечером 6-го телеграммы, в которой он говорил о неполучении ответов от правительства и необходимости или доверия или смены начальников, с вечерним же более ранним разговором по юзу с Львовым и Гучковым бросается в глаза противоречие – Львов определенно осведомлял нач. верх. штаба: «Сегодня ночью выезжают на все фронты официальные депутаты Думы, вчера было напечатано объявление от Врем. правит. гражданам, сегодня печатается такое же обращение к войскам». Но это противоречие только кажущееся. В действительности никакого ответа на те реальные проблемы, которые стали перед фронтом, командование не получило. Одно только – Гучков «убедительно» просил еще 4 марта «не принимать суровых мер против участников беспорядка»: «Они только подольют масло в огонь и помешают тому успокоению в центре, которое теперь наступает. Без центра мы не успокоим и фронт». Договориться в данном случае оказалось невозможным, так как Гучков прервал беседу, будучи «спешно вызван в Совет министров». Психологию момента Гучков, конечно, учитывал правильно, и все-таки остается непонятным, почему ни Правительство, ни военный министр в частности не выступили с решительным протестом и формальным запретом тех сепаратных действий самочинных делегаций, против которых взывало фронтовое командование.

Внутренне Алексеев негодовал. Значительно позже, когда Алексеев был отстранен от руководства армией, он писал находившемуся в отставке ген. Скугаревскому: «За этот “контрреволюционный” приказ разнузданная печать… требовала в отношении меня крутых мер. Ко мне правительством был командирован генерал, имя которого после возрождения нашей армии будет записано на позорную доску, чтобы убедить меня в необходимости отменить приказ» (в своем дневнике Алексеев пояснил, что здесь имеется в виду Поливанов). Молчание правительства приводило к тому, что весь одиум борьбы с эксцессами революции на фронте вовне, в сознании широких кругов «революционной демократии», вновь переносился на реакционность Ставки. В запоздалых (сравнительно с требованиями фронта) правительственных воззваниях к армии, появившихся 8 и 9 марта, признавалось, что перемены в армейском быту могут происходить лишь распоряжением правительства, что повиновение – основа армии, что «глубоко прискорбны и совершенно неуместны» всякие самоуправства и оскорбительные действия в отношении офицеров, героически сражавшихся за родину и без содействия которых «невозможно укрепление нового строя», но в этих воззваниях не было того конкретного, чего требовала армейская жизнь. Слов говорилось уже достаточно. Что это, безволие, диктуемое «психозом свободы» – своего рода болезнь времени, или боязнь раздражить левого партнера, с которым представители военного министерства договорились в учрежденной уже так называемой поливановской комиссии по реформированию армейского быта? Отсутствие времени для продуманного действия в лихорадочной обстановке общественного кипения?345.

Мы знаем, как сами члены Правительства в официальных беседах с представителями высшего военного командования на фронте объясняли свое поведение – напомним, что Львов жаловался Алексееву 6-го: «Догнать бурное развитие невозможно, события несут нас, а не мы ими управляем», а Гучков в письме 9-го, помеченном «в. секретно», «в собственные руки»346, пытаясь «установить одинаковое понимание современного положения дел, считаясь в оценке последнего лишь с жестокой действительностью, отбросив всякие иллюзии», давал свою знаменитую характеристику бессилия Врем. правительства: «Врем. пр. не располагает какой-либо реальной властью, и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, как допускает Совет P. и С. Д., который располагает важнейшими элементами реальной власти, так как войска, железная дорога, почта и телеграф в его руках. Можно прямо сказать, что Вр. правит. существует лишь, пока это допускается Советом Р. и С. Д. В частности, по военному ведомству ныне представляется возможным отдавать лишь те распоряжения, которые не идут коренным образом вразрез с постановлениями вышеназванного Совета». Хотя военный министр и просил врем. и. д. наштоверха «верить, что действительное положение вещей таково», едва ли надо еще раз подчеркнуть, что Гучков бесконечно преувеличивал те дефекты, которые существовали в организации власти, и совершенно игнорировал тогда тот моральный авторитет и ту исключительную популярность, которые имело в стране в первые дни революции, а, может быть, и недели, Временное правительство. Думается, объяснение надо искать в другом – в известном гипнозе, порожденном событиями. Казалось, что Петербург в революционное время – это пуп русской земли347. Надо добиться положительных результатов в центре – все остальное приложится само собой; мысль эту и выразил Гучков в более раннем разговоре с Алексеевым.

Централистическая гипертрофия приводила к тому, что взаимоотношения Правительства и Ставки устанавливались разговорами по юзу, командировками офицеров, «осведомленных… в деталях создавшейся в Петербурге обстановки» и т.д., и не являлась даже мысль о необходимости в первые же дни непосредственного свидания для выработки однородной совместной тактики. Казалось бы, что это было тем более необходимо, что военная психология (не кастовая, а профессиональная) неизбежно должна была расходиться с навыками общественными. Много позже, будучи временно не у дел в Смоленске, ген. Алексеев писал Родзянко (25 июля): «Я сильно отстал и психологии деятелей нашей революции постичь не могу». Дело не в том, что Алексеев «отстал» – он был, кончено, органически чужд тому революционному процессу, который происходил. Лишь присущий ему особо проникновенный патриотизм сделал его «революционером» и заставил его приспособляться к чуждому миру. «Цензовая общественность» – думский политический круг должен был служить мостом к общественности революционной, которая своими крайними и уродливыми подчас проявлениями должна была отталкивать честного военного деятеля, отдавшего душу свою исполнению долга во время войны и боявшегося, что «социалистические бредни» заслонят собой «Россию и родину».

Необходимость контакта почувствовал и Гучков, когда писал свое конфиденциальное сообщение 9 марта. И тем не менее военный министр незамедлительно не выехал в Ставку и не вызвал к себе ген. Алексеева: «Подробности современного положения дел вам доложат, – писал Гучков, – командируемые мною полк. Соттеруп и кн. Туманов, вполне осведомленные… в деталях создавшейся в Петрограде обстановки, ибо оба названные штаб-офицера находились с первых же дней революции в Гос. Думе и в близком общении как с членами Врем. правит., так и членами Совета Р. и С. Д.». Сам же Гучков, выехавший на другой день на фронт, начал свой объезд с периферии. 11 марта он был в Риге – в районе 12-й армии Радко Дмитриева348. 13-го прибыл в Псков, где «сразу же было… совещание… по вопросам, связанным с брожением в войсках». «Гучков, – записывает в дневник Болдырев, – как единственное средство успокоения рекомендует различные уступки»; «Мы не власть, а видимость власти, физические силы у Совета Р. и С. Д.». «Беспомощность» Врем. пр. – странный тезис в устах представителей власти на фронте – была основной темой речи военного министра и на последующих совещаниях, и на разных фронтах – через две недели почти в таких же выражениях говорит он и в Минске: «Мы только власть по имени, в действительности власть принадлежит нескольким крайним социалистам, водителям солдатской толпы, которые завтра же нас могут арестовать и расстрелять» (в записи Легра, которую мы цитируем, не упомянуты Советы как таковые). Что это: реалистическая оценка безвыходного положения349 или совершенно определенная тактика, подготовлявшая среди командного состава, приявшего переворот, осуществление плана, который наметил себе Гучков?

Только 17-го собрались поехать в Ставку члены Правительства. Сведения об этой поездке в печать проникли очень скудно. В «Рус. Вед.» довольно глухо было сказано, что «линия общей работы найдена». Лукомский в воспоминаниях передает лишь внешние черты посещения революционными министрами Ставки, зафиксировав момент приезда, когда министры по очереди выходили на перрон из вагона и, представляясь толпе, говорили речи. «Совсем как выход царей в оперетке», – сказал кто-то из стоявших рядом с генералом. По-видимому, декларативных речей было сказано немало350. Возможно, что декларативной стороной и ограничился главный смысл посещения министрами Ставки… Как видно из «секретного» циркулярного сообщения, разосланного за подписью Лукомского, в Ставке 18-го происходило деловое совещание с «представителями центрального управления» для выяснения вопросов «боеспособности армии». Совещание пришло к выводу, что Правительство должно «определенно и ясно» сообщить союзникам, что Россия не может выполнить обязательств, принятых на конференциях в Шантильи и Петрограде, т.е. не может привести в исполнение намеченные весной активные операции. Деникин, со слов ген. Потапова, передает, что Правительство вынесло отрицательное впечатление от Ставки. Если не по воспоминаниям, то по частным письмам того времени – и с такой неожиданной стороны, как вел. кн. Серг. Мих., – вытекает, что само правительство в Ставке произвело скорее хорошее впечатление. 19 марта Серг. Мих. писал: «Все в восторге, но кто покорил всех, так это Керенский».

Временному правительству и верховному командованию предстояло практически разрешить проблему исключительно трудную – сочетать стремления революции с задачами продолжающейся войны. В предфевральские дни сознание сложности этой проблемы при сохранении жизненных интересов страны, конечно, не чуждо было представителям социалистических партий – за исключением, быть может, упорных догматиков крайнего толка. Страх перед возможной катастрофой клал преграду революционной пропаганде и мешал «подлым софистам» (по выражению Ленина) приложить провокационно, т.е. преждевременно, свою печать к грядущим событиям.

Фронт не мог быть изолированным оазисом в атмосфере той психологии фаталистически неизбежного, которая охватила накануне стихийно разыгравшихся событий все круги и все слои русской общественности и обостряла до крайности напряженность ожиданий народных масс… «Недовольство в народе становится сильнее и сильнее… Революция неминуема» – это запись 2 февраля в дневнике боевого генерала на фронте Селивачева (8 марта, после событий, Селивачев записал: «Несомненно, что после войны революция была бы более кровавая, а теперь – провинция просто-таки присоединилась»).

Как уже указывалось, перлюстрированные солдатские письма с фронта в значительной степени можно было бы охарактеризовать выражением в одном из этих писем: «Мы стоим на пороге великих событий». Среди перлюстрированного Департаментом полиции материала имеется документ, представляющий особый интерес, ибо он был переслан в Ставку военным министром Беляевым для ознакомления войсковых начальников. Задержанное «письмо» с фронта, написанное партийным человеком большевистского склада мыслей, набрасывало целую программу революционного выступления после войны, окончание которой «скоро или не очень скоро» несомненно приближается. Все наблюдения, которые автор вынес из своих скитаний «по запасным батальонам и по фронту», приводили его к заключению, что у правительства может и не оказаться силы для подавления неизбежных рабочих и крестьянских «беспорядков». Армия в тылу, и «в особенности на фронте, полна моментов, из которых одни способны стать активной силой восстания, а другие могут лишь отказаться от усмирительного действия». Весь этот «революционный элемент» надо спаять для того, чтобы поднять знамя солдатского восстания. Ген. Клембовский (и. д. нач. шт. верх. главнок.) разослал «совершенно секретно в собственные руки» начальников предложение военного министра дать отзыв о намеченном министерством агитационном плане «всеми зависящими средствами» парализовать в зародыше «преступную работу» в армии. Мы знаем только ответ Рузского, высказавшегося против устройства в войсках бесед на политические темы, ибо это приведет лишь к «опасности возникновения в армии более интенсивных подпольных течений». «До настоящего времени в воинском строю проводится взгляд, что армия должна стоять вне политики и поэтому не следует «искусственно привлекать ее внимание к этому вопросу». Рузский подчеркивал, что единственным средством борьбы с революционной пропагандой является изжитие «тяжелого кризиса внутренней жизни страны…», «нельзя упускать из виду, что современная армия… представляет собой однородную с прочим тыловым населением массу и естественно отражает в себе те настроения, помыслы и стремления, которые суммируются в другой половине ее».

Были попытки представить революцию плодом «отрицания войны». Эту аргументацию по соображениям больше политическим, нежели в соответствии с фактами, развил в первом и единственном заседании Учред. собрания официальный докладчик партии с.-р. о «мире» – Тимофеев. Первое слово Учр. собр. должно быть о «мире» – этом «чаянии измученного, истомленного войной трудового народа». Оратор старался вырвать приоритет у большевиков своими рискованными без оговорок утверждениями. Для Троцкого в «истории» революции главным лозунгом февральских дней остается лозунг: «долой войну».

Отдельными иллюстрациями, взятыми из жизни – сложной и многообразной, пожалуй, почти всегда можно подтвердить любой тезис, и в особенности тогда, когда речь идет о неуловимой с точки зрения статистических выкладок народной психологии. В истории не может быть фактически принят сомнительный сам по себе метод американских «институтов общественного мнения». Обобщающие впечатления современников могут быть ошибочны и субъективны, как, напр., уверенность будущего правительственного комиссара при Верховной Ставке Станкевича – для него «несомненно», что «переворот был вызван народным ощущением тяжести войны»351; столь же «ясно» было и будущему военному министру Верховскому, что массы поняли революцию, «как немедленное прекращение войны». «Когда пришли к нам и сказали о великом перевороте, все солдаты сказали: “Слава Богу, может быть, теперь мир скоро будет заключен”, – вспоминал на совещании Советов 30 марта Остроумов, солдат большевистского уже склада, явившийся «прямо из окопов». Боевой генерал Селивачев, несколько пессимистичный в записях своего дневника, скажет, с своей стороны, что «совершившийся переворот притянул к себе мысли армии, которая безусловно ждала, что с новым правительством будет окончена война». Еще определеннее было мнение Набокова, принадлежавшего к числу тех, которые полагали, что одной из причин революции было утомление от войны и нежелание ее продолжать. Но только мнение это сложилось уже в процессе революции и сильно отражало в себе слишком субъективное восприятие действительности. В сознании Набокова вырисовывался единственно разумный выход – сепаратный мир352. Набоков высказал свое убеждение Милюкову, который «решительно» не согласился, однако, с этим и считал, что «без войны скорей бы все рассыпалось».

Наличия таких разговоров не отрицает и официальная сводка Алексеева – их слышали, как было упомянуто, депутаты Янушкевич и Филоненко, в одном полку первой армии при объезде Северного фронта. Командующий 5-й армией на Северном фронте Драгомиров в донесении Рузскому 29 марта совершенно ясно определил эту психологию «опасного свойства», которая стала замечаться в его армии после «некоторого успокоения» «в первые дни» и которая свидетельствовала, по его мнению, об упадке боевого настроения. «Первые дни подряд, – писал Драгомиров, – ко мне приходили полки, стоявшие в резерве, с заявлением своей готовности по первому моему требованию идти, куда угодно, и сложить голову за родину». На практике «крайне неохотно отзываются на каждый приказ идти в окопы»353. «Все помыслы солдат обращены на тыл. Каждый только думает о том, скоро ли ему очередь идти в резерв, и все мечты сводятся к тому, чтобы быть в Двинске. За последние дни настойчиво живут мыслью, что они достаточно воевали, и пора их отвести в далекие тыловые города, а на их место поставить войска Петроградского округа и других больших городов».

Большевистские исследователи спешат (не слишком ли опрометчиво!) сделать вывод: мир – «таков был первый непосредственный вывод каждого солдата», получившего известие о революции. Правда, сама по себе это несколько иная постановка вопроса, нежели та, что формулируется словами: «под знаком отрицания войны родилась русская революция». Подобная концепция связана с утверждением, принявшим, естественно, парадоксальный вид у Троцкого: «Революция обнаружила то, что случилось до нее…» «безнадежно было нравственное состояние. Его можно определить так: армии, как армии, уже не было». Парадокс поддержал Чернов: новой властью армия «была унаследована от старой в состоянии еле сдерживаемого разложения. Не революция разложила армию. Противоположное мнение основано на том, что только после революции это подспудное разложение целиком вышло наружу». Тайное стало явным. «Что раньше проявлялось в ней спорадически, в виде отдельных внезапных судорожных конвульсий, то проступило ясной для всех наружной синью». Этот тезис развивал и Керенский в воспоминаниях, предназначавшихся для иностранных читателей, – он утверждал, что в армии к 17 году исчезла «всякая дисциплина». Еще раньше, в качестве формального главы революционной армии, на московском Государств. Совещании Керенский шел дальше и называл старую армию, связанную «ненавистными цепями механического принуждения», «телом на глиняных ногах и почти без головы».

Конечно, отрицать наличность до революции явлений, которые могут быть отнесены к числу признаков «разложения» армии на фронте, не приходится, равно как и зарождение «солдатской вольницы» в тылу. Соответствующие примеры могут быть многочисленны, начиная со свидетельства ген. Крымова, приехавшего с фронта и утверждавшего в Петербурге среди общественных деятелей (по крайней мере в передаче Родзянко – явно преувеличенной) за несколько месяцев до переворота, что армия «постепенно разлагается» и что «в течение зимы может просто покинуть окопы и поля сражения». «Из сказанного ясно, – замечает мемуарист Родзянко, – что почва для окончательного разложения армии имелась налицо задолго до переворота». Еще более мрачную картину «разложения армии» в конце 16 года набрасывала записка петербургского жанд. управления в октябре 16 года, передавая отчасти наблюдения кадетских парламентариев и уполномоченных земского и городского союзов, рисующих «чудовищную картину жизни тыла и настроения войск», которая предвещает «скорый конец войны». В этих наблюдениях, переданных через жандармских осведомителей, «моральное разложение» войск смешивается подчас с ростом в них настроений революционных… Очевидно, это не одно и то же. И записка сама совершенно парализует свой вывод, сообщая наблюдения тех же «уполномоченных», что «дух армии был бы великолепен, если бы был хотя несколько выше состав офицеров».

Останемся в пределах понятия «разложения армии» в прямом смысле слова. Каждый лишний день войны, дававший пищу для «пораженческой» пропаганды, должен был усиливать симптомы, грозившие целости и боеспособности армии, как это наблюдалось на всех фронтах сражавшихся держав354. Но не всякая заразная бацилла, вошедшая в организм, обязательно приводит к болезни. Болезнь возникает все-таки тогда, когда бациллы захватывают весь организм, т.е. тогда, когда организм перестает сопротивляться. Было ли это в русской армии накануне переворота? Конечно нет. Неужели не прав был Алексеев, отнюдь не скрывавший болезненных симптомов в жизни старой армии и говоривший в критический момент революции на августовском московском Госуд. Совещании, что в «руки новой власти поступила армия, которая способна была выполнить и далее свой долг и вести многострадальную Россию к скорому окончанию войны». Это была армия относительно «прочная и твердая», сохранившая свою «внутреннюю дисциплину» и сознание своих «нравственных обязанностей», несмотря на все, быть может, теневые стороны своего быта. Опровергать это положение могут публицисты и политики, но не историки. «Смешно и неумно», по мнению Чернова, сваливать вину за разложение армии на революцию, но с еще большим правом такие эпитеты могут быть приложены к утверждениям противоположного характера. Факт слишком очевиден: если не февральский переворот сам по себе, то дальнейший ход революции содействовал постепенному распаду армии – вовсе не надо быть «реакционером», как думает Керенский, чтобы «поддерживать» подобную версию. Однако все преувеличения, как в ту, так и в другую сторону, надо отнести в плоскость обостренного чувства восприятия современников или позднейшей политической полемики355. На военном совещании в Ставке 17—18 дек. шестнадцатого года, исполнявший тогда временно обязанности Алексеева ген. Гурко на пессимистическую оценку Рузского исключительно неблагоприятных условий, в которых находится Северный фронт, имеющий такое распропагандированное гнездо, как Рига, сделал, как видно из официального протокола, замечание, что если бы действительность вполне соответствовала этому пессимизму, то противник давно прорвал бы фронт356. В параллель к той трезвой оценке, которую давал Гурко на декабрьском совещании в Ставке, можно сказать, что вопреки многочисленным авторитетным свидетельствам военных специалистов фронтовые армии, несмотря на все последующие эксперименты, которые производили над ними кентальские выученики, в течение восьми месяцев революции сохраняли боевые возможности до последнего дня своего существования357, т.е. в течение всего добольшевистского периода революции организм армии противодействовал заразным бациллам.

Наиболее ярким проявлением разложения армии должно было явиться дезертирство с фронта. Современная молва до февральской революции доводила это явление в старой армии в годы войны до колоссальной цифры в 2 миллиона чел. Ген. Гурко в своих воспоминаниях называет подобное утверждение «легендой», – и это действительно было легендой, родившейся в дни военных неудач в 15-м году358. Припомним заявления министра вн. д. Щербатова, в истерической обстановке, царившей в Совете министров в дни летнего кризиса и описанной в протокольных записях Яхонтова, заявления о «повальной» сдаче в плен под влиянием пораженческой пропаганды. Военные историки старой школы присоединяются к мнению ген. Гурко и склонны ограничиться признанием лишь скромной официальной цифры дезертиров – около 200 тыс. Но метод изменяется, когда дело касается революции, – здесь вне всякой статистики старая ходячая цифра в 2 миллиона выступает как нечто несомненное: проф. Пэрс, прикомандированный к русской армии и имевший связи в общ. кругах, утверждает даже в предисловии к книге Керенского, что двухмиллионной цифры дезертирство достигло в первые два месяца революции. Откуда заимствовал английский историк свои сведения? Вероятно, он механически повторил ходячую цифру, ибо в основной своей работе он ссылается только на свои личные воспоминания – так, очевидно, «говорили». 2 миллиона в два месяца – это чрезвычайная гипербола, которую ввел на страницы своих исторических работ о русской революции и ген. Головин359. В конце концов реальных данных, свидетельствующих об увеличении в революционное время дезертирства по сравнению с тем, что было до переворота, нет. Если бы уже в марте происходило такое массовое бегство с фронта, которое было облегчено отсутствием надзора в тылу, то не стал бы Алексеев в официальном рапорте в апреле отмечать факт недельного дезертирства (с 1 по 7 апреля) с Северного и Западного фронта в размере 8 тыс. человек. Очевидно, эта цифра казалась выходящей из ряда обычных. «Эпидемия дезертирства» в революционное время носила несколько специфический характер – это было как бы дезертирство «временное», мотивом которого являлось опасение, что солдаты на фронте при даровом разделе земли останутся без надела. Черту эту отметил на Северном фронте Рузский, жаловавшийся в письме в Ставку 17 марта на «значительное дезертирство» в его армии, оговариваясь, что точных сведений об этом явлении пока не имеется. Говорит об этом Пэрс, изображая дело в крайне преувеличенном виде и объясняя пропагандой большевиков, призывавших армию расходиться для того, чтобы принять участие в разделе земли. В первые два месяца влияние большевиков на армию было совершенно незначительно, и оставление фронта никогда массового характера не имело. Любопытен факт, отмеченный некоторыми членами Врем. Комитета, ездившими на фронт, что временные «дезертиры», возвращаясь в полк и узнав о продлении срока явки дезертиров, объявленном правительством, «немедленно едут обратно на родину».

Если бы «армии» не было к моменту революции, она при стихийном напоре и неизбежности еще большего падения дисциплины развалилась бы в несколько дней или недель. Внутренняя сопротивляемость «хрупкого организма» армии свидетельствует о ее дореволюционной крепости. Немцы из окопов кричали: «Русь капут. Русь революция» – передает в своей записи 12 марта бытовую сцену на одном из участков фронта ген. Цихович. Как же реагировала на первых порах на это «Русь» – уже революционная? Отнюдь не сочувственными возгласами: долой войну – лозунгами, запечатленными будто бы в сердце каждого солдата еще до переворота. Можно привести сотни примеров, почерпнутых из источников разного происхождения. Обратимся к цитированному уже «письму офицера» с гвардейского фронта, где так резко проявилась в дни революции сословная рознь между офицерами и солдатами и где особенно «ликовали» немцы. И вот ответ солдатской массы: «Сегодня ночью, – пишет автор в письме 11 марта, – была страшная ураганная канонада правее нас. Оказалось, что немцы наступали на семеновцев, но были отбиты. Солдаты рассказывали, что офицеры говорили, что ничего не будет, и приказывали людям спать в своих норах, что солдаты им не поверили, всю ночь простояли у бойниц, а к утру пошли три немецких цепи – и наклеили же им они». Днем под звуки Марсельезы, заменившей национальный гимн, происходит парад с красными флагами вновь награжденных георгиевских кавалеров. Автор письма подводит итог в смысле боевого настроения: «В атаку пойдем, как один человек, как ходили в начале войны. Но пусть нас ведет не Гольгоер. Иначе солдаты опять скажут, что он хочет от них отделаться… подарить немцам русские трупы». Это требование, прокатившееся, как было указано, по всему фронту360, само по себе представляет показательное явление и отнюдь не может служить доказательством неудержимого стремления к «замирению». В особой армии для характеристики настроений может быть отмечено еще одно проявление патриотизма, навеянного переворотом. Если верить газетным сообщениям (эту оговорку и мы готовы сделать вслед за авторами «Хроники», откуда заимствуем сведения), к луцкому коменданту с 3 по 16 марта явилось свыше 25 тыс. дезертиров с просьбой отправить их на фронт. Что такое боевое настроение, наблюдавшееся в Особой армии, отнюдь не было каким-то явлением исключительным, совершенно определенно вытекает из тех официальных армейских сводок, которые легли в основу записки ген. Алексеева Правительству. В нашем распоряжении имеется детальная сводка о настроениях в армиях, расположенных на Западном фронте (к сожалению, она напечатана в работе Шляпникова и в собрании документов, озаглавленном «Разложение армии», лишь в значительных выдержках). В донесениях полковых командиров, начальников дивизий и корпусов дается целая гамма разнообразных и противоречивых настроений: одни признают, что «революционная волна повлияла отрицательно» на армию, другие утверждают, что «порыв и воодушевление… поднялись»… В конце концов сравнительное число положительных и отрицательных оценок имеет второстепенное значение, если учесть возможную субъективность даваемых отзывов в зависимости от настроений самого командного состава. Один из информаторов, ген. Киселевский, так и объяснил «значительную долю пессимизма» в отзывах начальников отдельных частей корпуса, находившегося под его началом (9-й арм. корп.), – он должен быть отнесен «за счет настроения офицеров и начальников, которые еще не имеют реальных данных, чтобы вывести иное заключение». Важна наличность характеристик (их немало), типичным образцом которых можно признать донесение командира 169-го пех. полка, отметившего «большой подъем духа и стремление довести войну до победного конца». Возьмем лишь несколько примеров из сообщений начальников крупных войсковых частей. «Переход к новому строю вызвал подъем духа в войсках, – свидетельствовал командующий гренадерским корпусом Парский, – вначале были довольно крупные недоразумения… постепенно все начинает успокаиваться». Кузьмин-Караваев, командующий 31-м арм. корпусом, доносил, что «протекшие события всколыхнули всех, внесли нервность, возбужденность, недоверие в ряде войск», и в то же время в войсках замечается «громадное воодушевление, рвение в бой». «Войска боеспособность не утратили и будут драться молодцом», – писал Соковников, командир 38-го арм. корпуса. «Войска 1-го Сибирского корп., – по словам ген. Теплова, – сохранили твердый внутренний порядок и боеспособность на должной высоте». «Высокий подъем духа» (наряду «с упадком дисциплины и взаимным недоверием офицеров и солдат») отмечал Макеев, нач. 1-й кавк. гренад. дивизии и т.д.

Общее заключение в сводке по Западному фронту гласило: «Мнения большинства начальствующих лиц сходятся на том, что дисциплина в войсках упала; доверие между офицерами и солдатами подорвано; нравственная упругость и боеспособность войск значительно понизились». Однако это «общее заключение» делает оговорку: многие начальники утверждают, что после переворота «стремление войск к победе осталось, а в некоторых частях даже усилилось. Большинство начальствующих лиц смотрит на будущее спокойно и надеется, что через 1—2 месяца (к половине мая) боеспособность войск будет восстановлена». Такой итог, в сущности, дает лучший ответ на вопрос, как повлияли февральско-мартовские события на состояние армии, и устанавливает ограничительные пределы, в которых должна рассматриваться проблема. Если временный главнокомандующий Западным фронтом Смирнов (Эверт вышел в отставку) был осторожен в выводах своего рапорта в Ставку, то даже в несколько повышенных тонах писал свое заключение главнокомандующий Юго-Зап. фронтом Брусилов: «Революционное движение не отразилось пока на нравственной упругости и духе армии. Сейчас организм армий прочен, дух их высок, и даже повышен, они полны порыва, жажды победы, в которую они верят»361. Можно было объяснить этот оптимизм впечатлительностью «маловдумчивого» Брусилова, рассчитывавшего на свое «военное счастье» (такая характеристика дается ему в дневнике Алексеева), или его оппортунизмом, отмечаемым современниками, – он стремился занять пост верховного главнокомандующего362. Но официально выраженное Брусиловым мнение было подтверждено особой телеграммой военному министру, подписанной всеми командующими армиями Юго-Западного фронта, – и среди них Щербачевым и Калединым. Телеграмма говорила, что на военном совете 18-го единогласно решено, что «наступление вполне возможно» (это наша обязанность перед союзниками, перед Россией и перед всем миром) и что «армии желают и могут наступать». Телеграмма заканчивалась словами: «Мнение Петрограда о ее (армии) состоянии и духе не может решать вопрос; мнение армии обязательно для России; настоящая ее сила здесь, на театре войны, а не в тылах».

Настроение «военного задора», столь определенно выявившееся в некоторых воинских частях и нарушавшее искусственную схему всякого рода кентальских выучеников, нельзя было просто стереть с исторических скрижалей – тем более что такие настроения отнюдь не являлись минутным возбуждением, результатом порыва от слишком сильного внутреннего толчка, который дал переворот. Такие настроения были довольно длительны и упорны. Резолюции и соответствующие требования с фронта (не только с фронта, но и от тыловой периферии) продолжали настойчиво поступать в центр и говорили о «шовинистическом», как выразился меньшевик-интернационалист Суханов, настроении армии или «полушовинистическом», как оговаривались молодые историки из коммунистической школы Покровского… Суханов говорит, что после опубликования Советом декларации 14 марта к мировой демократии (о ней ниже) резолюции поступали сотнями по адресу Врем. прав. и Совета. Довольно типичной будет резолюция комитета офиц.-солдат. депутатов 42-й пех. див., заявлявшего, что лишь «победный конец войны может закрепить свободу» и что Совет должен «облегчить» правительству дальнейшее ведение войны. За резолюциями, присылаемыми с фронта, следовали и личные представления через особых посланцев. Делегация 2-го моторно-понт. бат. протестовала перед лицом Родзянко против призывов к заключению преждевременного мира и заявляла, что армия будет поддерживать Правительство при условии «доведения войны до победного конца». Выборные от 31-й части фронтовых войск докладывали военному министру, что «неясные приказы», требующее прекращения войны, «раздражают и должны исчезнуть». Аналогичные заявления делались не только на приемах у членов Правительства, но и в самом Совете. Вот одно из обращений, напечатанное в «Бирж. Вед.» от имени солдат и офицеров пехотного полка, находящегося на передовых позициях: «Здесь на фронте мы, солдаты и офицеры, спокойны и радостно приняли весть о спасении России и, если боимся, то только одного, что нам, благодаря проискам уже появившихся темных сил, не дадут закончить победу, начатую внутри России… Безрезультатный конец войны покроет вечным позором имя России. Наши союзники не простят нам предательства. И неужели новая Россия должна быть заклеймена изменой. Мы, солдаты и офицеры, сохраняем полное единство мнений… Несмотря на предательски направляющую волю старого правительства в течение почти трех лет тяжелой войны, армия все-таки сумела сохранить свою мощь, столь необходимую для конечной победы… Было бы преступно разрушить это, и пусть не смущают слабых духом крики из России: “Долой войну”. Вы победили врага внутреннего, дайте же нам победить врага внешнего… Не трогайте армию, не мутите ее крайностями, надо помнить, что она может равно спасти и равно погубить Россию».

Приезжавшим с фронта делегациям «оборонческая позиция» Совета представлялась неприемлемой, – это засвидетельствовал не кто иной, как один из членов Исп. Ком. Горев, которому было поручено принимать эти делегации. Следовательно, не так уже был неправ докладчик о войне на мартовском съезде к. д., вернувшийся с фронта Щепкин, в своем утверждении, что лозунги «долой войну» или «война вничью» – эти главные лозунги февральско-мартовских дней, по словам Троцкого, – встречают в армии «страшнейшее негодование». Такое суждение отнюдь не было только субъективным восприятием человека, желавшего видеть в действительности подтверждение своих личных взглядов.

Упомянутый Горев скажет, что все резолюции с фронта этого времени не отражали подлинных настроений и желаний солдатских масс, ибо они вырабатывались почти исключительно «армейской интеллигенцией» – теми «межеумочными» интеллигентами, которые, по характеристике Суханова, шли на поводу у «буржуазии». Шовинистический задор первых недель явился результатом планомерно организованной агитационной кампании. Резолюции повторяли как бы хорошо «заученный урок». Доля истины имеется в этих одновременно преувеличенных и упрощенных заключениях. Напр., интеллигентский характер процитированного выше обращения делегации пехотного полка в Совет несомненен. Была и некоторая директива из центра. Так, напр., Селивачев записывает 18 марта со слов приехавшего из Петербурга подп. Каминского, что желательно, чтобы «по организации комитетов те выносили резолюции о доверии Врем. правительству, подтверждая это телеграммами последнему, что необходимо как противовес Совету Р. и С. Д., видимо, желающему подорвать престиж правительства». Патриотические «заученные уроки», во всяком случае, не меньше показательны, чем всякие иные митинговые трафареты, свидетельствующие о настроениях противоположных363. Молниеносных результатов пропаганда не дает, если только она не падает на соответствующую почву и не находит среды, адекватной целям, которых стремится достигнуть. В первые дни после переворота организованной пропаганды на фронте не было, и тем не менее мы видели примеры довольно яркого проявления «военного задора».

Еще более характерными надо признать «шовинистические» проявления в запасных частях петербургского гарнизона, среди которого до переворота велась «пораженческая» пропаганда и который в дни переворота находился в непосредственном контакте с рабочими кругами, естественно более пропитанными крайностями Циммервальда. И несколько неожиданно Шляпников признает, что «буржуазии» и «оборонцам» и первое время на столичных митингах удалось создать «буквально погромное настроение против большевиков», т.е. против последовательного отрицания войны. Во время первых манифестаций воинских частей у Таврического дворца, т.е. манифестаций, которые не могли быть хорошо подготовлены и извне инспирированы (особенно «буржуазией»), на знаменах красовались лозунги: «Война до полной победы». По утверждению Суханова, депутат Скобелев, тов. пред. Совета, за какое-то неосторожное слово о войне «был чуть не поднят на штыки»; такая же судьба едва не постигла какую-то неизвестную большевичку, при приеме Родзянко запасного батальона Семеновского полка крикнувшую «долой войну». Таким образом «левый» мемуарист целиком подтверждает наблюдения «правого» мемуариста кн. Мансырева, засвидетельствовавшего, что в Петербурге разговоры против войны в первые дни вызывали негодование. Довольно знаменательно, что делегаты Московского Совета солд. деп. на собрании, где обсуждалась организация предполагаемой 12 марта общесоветской демонстрации мира, согласились в ней участвовать при условии, что не будет плакатов «долой войну» («Рус. Вед.»).

Сам Суханов в своих «записках» почувствовал бросающиеся в глаза натянутость и фальшь антивоенной характеристики массовых настроений и заговорил о «мужицко-казарменной» психологии – о той «толще атавизма» и «примитивного национализма», которые должна была преодолеть революция. Ведь этим все и сказано. Идеологическая платформа циммервальдцев всех оттенков была чужда психологии масс в момент, когда произошла революция, и нужно было время и благоприятствующие внешние условия для того, чтобы большевистская пропаганда, облачившись в ленинские формы, возымела надлежащее действие (см. «Золотой ключ»). В пределах марта обстановка была иная. Поэтому искусственным и рискованным представляется тезис, который пытается защитить военный историк Головин, принявший без критики фактическую канву троцкистской схемы. Я говорю о том «психически коллективном процессе отказа от борьбы», который якобы назрел в массах к моменту революции и осознать который мешала интеллигенции ее оторванность от низов – попытка идти наперекор стихии вела государство к гибели364.

С такой априорной характеристикой народных переживаний связывается столь же априорное суждение о примитивности патриотических устремлений масс, не понимавших государственного смысла слова «отечество». Ген. Селивачев в дневнике от 11 марта определил это так: «Ожидать счастливого окончания для нас войны невозможно… Выборный начальник “хам”, не зная России и не понимая ее исторических задач, несомненно будет рассуждать так, как и его гражданин-солдат, который знает только свою волость и ее только считает своим отечеством». Не поддаваясь соблазну сделать экскурс в область народной психологии, ограничимся лишь замечанием, что в ходячей формуле: «мы – пензенские, тамбовские или вятские», столь часто находящей себе место в мемуарных откликах365, в сущности, в гораздо большей степени проявляется фигуральное выражение довольно элементарной истины, что Российская империя в силу своих географических, топографических и экономических условий располагает огромными оборонительными ресурсами, которых нет в других европейских странах, – ресурсами, в борьбе с которыми может спасовать самая усовершенствованная военная техника. В дни Второй мировой войны фландрское поражение, предопределившее судьбу Парижа, означало для Франции катастрофу; захват 11 русских губерний (правда, польских, незначительных по размерам), в эпоху первого мирового катаклизма, никакой государственной катастрофы России не предвещал. Во времена Наполеона западноевропейская практика установила неизбежность капитуляции страны при захвате неприятелем столицы. Военный гений французского полководца не ожидал встретить иного в варварской Москве – надежды его оказались обманчивыми, и отнюдь даже не в силу особого народно-патриотического подъема (история 1812 года полна прозы). Означало ли это, что «Россия», как таковая, ничего не говорила крепостному населению, как якобы не говорила и через столетие народу, освобожденному от поместного ига? Отнюдь нет366.

Воспроизведем в виде иллюстрации довольно яркую сцену, описанную в мартовском дневнике 17-го года ген. Болдыревым. В Пскове 5 марта парад. Войска по «нелепому» распоряжению нач. гарнизона Ушакова выведены без оружия «в виде какой-то сборной команды». B глазах рябило от красных ленточек и флагов с надписью: «Да здравствует Свободная Россия». На месте собралась огромная толпа. Настроение, как сообщили в штаб, «крайне тревожное». Надо было найти выход для скопившейся энергии. И Болдырев своим зычным голосом, поздравив войска с переходом к новому государственному строю, крикнул: «Да здравствует Россия!» «Раздалось бешеное “ура”. Толпа ревела вместе с солдатами, чувствовалось, что… в этот момент толпу, опьяненную и взвинченную до последнего предела, легко можно было бросить и на подвиг, и на преступление…» После «нескольких горячих слов» Болдырев заявил, что главнокомандующий будет удивлен, видя войска на параде «безоружными», и приказал разойтись по квартирам и прибыть вновь в «положенном уставом виде». Ответ – «громовое “ура”». Парад состоялся. Говорил Рузский – «тихо, тепло, по-отечески». Его любили, и при отъезде ему была устроена овация и войсками, и народом, хотя «вензеля на его погонах с буквой Н как-то особенно коробили глаза среди моря революционных знаков…»

Русская армия неразрывно связана с мужицкой Русью. Никакой подготовленностью, никаким посторонним влиянием и воздействием нельзя объяснить тот факт, что во всех резолюциях, принимавшихся на крестьянских собраниях в марте, требовалось довести войну «до победного конца» и сохранить неприкосновенность территории. Если влияние большевиков в деревне было незначительно367, то связи с партией, выставившей на своем знамени «Земля и воля», были значительны. В партии сильно было и циммервальдское течение. Очевидно, не крестьяне должны были приспособляться к своим политическим руководителям, а обратно. Не приходится поэтому поддерживать тезис, получивший известную популярность в некоторых русских общественных кругах и нашедший отклик в первых обозрениях революционных событий, которые вышли из-под пера иностранцев (напр. Chessin), – тезис, согласно которому русский солдат на войне сражался не за Россию, а за Императора, и с устранением этого символа отпали побудительные причины для героизма и жертвенности.

Официальная версия происхождения революции, данная партийным оратором в Учредительном собрании, не может быть отнесена к числу концепций исторических, ибо в значительной степени противоречит фактам. Не потому ли «вождь партии» Чернов, вступив уже на стезю историческую и определяя источники «рождения февральской революции», присоединился к другому объяснению: «Решающую роль в наступлении революции сыграла военная неудача, когда перед “общественным мнением и народным сознанием” вырисовался “фактический проигрыш войны”». Тогда «страна попробовала спастись революцией». Такая точка зрения несколько неожиданна, ибо коммунистическими писателями она всецело приписывалась «буржуазии», которая пыталась революционному перевороту придать характер «возмущения военными неудачами Царя». В действительности это объяснение почерпнуто из общественных переживаний более раннего времени – неудач 15-го года и первых разговоров о «дворцовом перевороте» – психологии, с некоторым запозданием переданной Родзянко в послереволюционных воспоминаниях и реально не соответствовавшей личным его настроениям перед революцией. Накануне революции сознания о «фактическом проигрыше войны» уже не могло быть, а тем более убеждения, что «военная энергия армии была уже как бы пулею на излете, бессильно отскакивающей от груди неприятеля». Продолжавшиеся разговоры о перспективах «сепаратного мира», как пытались мы показать (см. мою книгу «Легенда о сепаратном мире»), в значительной степени были агитационным политическим орудием. Даже компромиссная концепция, которую в худшем случае допускал в середине 16-го года вел. кн. Ник. Мих. – ни победителей, ни побежденных, не ставилась уже в сознании оппозиционной общественности. «Мы не хотим мира без победы», – заявлял ее лидер с кафедры Гос. Думы 15 февраля 17-го года; Милюков, по компетентному свидетельству Набокова, до революции «глубоко верил в «победный конец».

В дни революции старая концепция была подновлена: переворот произошел во имя победоносного окончания войны368 (Госуд. Дума вступила в борьбу с властью «ради победы» – гласило обращение Моск. гор. Думы 28 февраля) и достижения исторических задач, лежащих перед Российской империей. Руководящая идея революции заключалась в победе над германским империализмом – утверждал Родзянко в московском Государственном Совещании. Наиболее ярким выразителем этих империалистических чаяний передовых слоев «буржуазии» был, как известно, сам лидер этой «цензовой общественности» и первый министр ин. д. революционного правительства. Его рупором на ролях народного трибуна был депутат Родичев, со свойственным ему пафосом зажигавший слушателей на митингах заманчивой перспективой будущего величия России. В первый момент революции едва ли мог найтись среди политических деятелей такой оптимизм, который стал бы объяснять петербургский солдатский бунт и рабочую забастовку с призывами «долой войну!», «долой самодержавие!» осуществлением отдаленных «национальных» чаяний. Палеолог рассказывает, что 4-го Милюков посетил послов (Франции, Англии и Италии). Прежде чем начать формальный разговор, французский посол попросил официального гостя высказать свое откровенное суждение о положении вещей. В порыве искренности (так казалось послу) Милюков ответил: «В течение 24 часов я переходил от полного отчаяния почти к полной уверенности. Мы не хотели этой революции перед лицом врага369. Я даже ее не предвидел: она совершилась помимо нас… Теперь дело идет о спасении России, ведя войну до последнего, до победы». Но Милюков ничего реального не мог еще сказать послам – ведь в согласительную ночь вопрос о войне остался открытым. Палеолог был неудовлетворен: люди, которые пришли к власти, по его мнению, не имели ни определенной точки зрения, ни необходимой смелости в такой тревожный момент; надо в рядах Совета искать энергичных людей с инициативой. Первый «манифест» нового правительства по своему сдержанному тону о войне привел посла даже в негодование: хотя и была упомянута верность союзным обязательствам и обещана война до победы, но ничего не было сказано о прусском милитаризме и о целях союзников. Дантон и Гамбетта говорили по-другому. Свое недовольство Палеолог тотчас же выразил министру ин. д., на что последовал ответ: «Предоставьте мне время», причем министр обещал найти в ближайший срок повод удовлетворить дипломатических представителей союзных держав.

Повод представился 11 марта, когда послы вручали в Mapиинском дворце новому, признанному державами, правительству свои доверительные грамоты. В ответной речи русский министр сказал: «Временное правительство, одушевленное теми же намерениями и проникнутое тем же пониманием задач войны, как и союзные с нами народы, ныне приносит для осуществления этой задачи новые силы. Великие идеи освобождения народностей и создания прочных международных отношений – идеи, осуществление которых невозможно без решительной борьбы, ныне получают новую и твердую опору в идеалах русской демократии. Два новых препятствия стоят на пути осуществления этих идеалов. Одно заключается в тех стремлениях наших противников достигнуть мирового преобладания за счет других народов, которые явились главной причиной мирового конфликта. Мы все сознаем громадную опасность этих стремлений, и мы твердо решились вместе с вами употребить все силы и принести все жертвы для окончательного устранения их и для создания условий прочного мира путем решительной победы. Но было и другое препятствие: это наш старый порядок, ныне разрушенный. Государственная Дума и вся страна убедились, что при этом порядке, лишавшем нас всякой возможности организовать страну для решительного национального усилия, победа нами достигнута быть не может. Это убеждение сделалось даже первым источником совершенного народом переворота. Могу вас уверить, что исход этого переворота не может противоречить его причине. Взгляните кругом – и вы увидите, что желания ваши уже осуществились370. Рабочие уже стоят у станков, порядок уже господствует на улицах – дисциплина восстанавливается в войсках. И по мере того, как сглаживаются эти второстепенные черты, сопровождающие всякую насильственную перемену, все ярче вырисовывается перед нами ее основная сущность. Вместо старой власти сам народ стоит пред вами во всеоружии своей силы. И эту силу он приносит для скорейшего осуществления тех великих задач, за которые в течение двух с половиной лет мы вместе с вами боремся и несем несчетные жертвы. Мы рады встретить с вашей стороны правильную оценку нашей силы, удвоенной переворотом». В тот же день на приеме иностранных журналистов Милюков высказался еще определеннее: «Русская революция произведена была для того, чтобы устранить препятствия на пути России к победе».

Такая версия происхождения революции могла быть дана только потому, что в настроениях, проявившихся в массах в первые дни, раздалась как бы созвучная ей нота. Но, конечно, это созвучие было только внешним, поскольку речь идет о той формулировке национальных задач, какую через 10 дней дал министр ин. д. Накануне партийного съезда, 22 марта, в беседе с журналистами по поводу вступления Соед. Штатов в войну, Милюков разъяснил смысл «победного конца» – тогда было сказано о жизненном значении для России приобретения Константинополя и проливов, причем министр отметил, что этими претензиями русские «ничуть» не посягают на национальные права Турции, и что никто не вправе бросить России упрек в «захватных тенденциях» – обладание Царьградом всегда считалось национальной задачей России371.

Интеллигентские построения, рожденные в умах кабинетных теоретиков вне реальных условий жизни, всегда будут чужды психологии народных масс. Трудно себе представить, что через 2¹/₂ года изнурительной войны, всей своей тяжестью легшей на хребет трудового народа, могли бы найти хоть какой-либо отклик призывы к осуществлению таких весьма проблематичных и спорных «исконных национальных задач», к числу которых следует отнести «византийскую мечту»372. Народ, «несмотря на то что сер, отлично понимает основы государственной мудрости», – утверждал на съезде к. д. Н.Н. Щепкин, характеризуя настроения солдат на Западном фронте. Вероятно, этот «народ» мог бы только присоединиться к словам Короленко, написанным в письме к другу 18 июня 16 года: «Я не вижу в войне ничего, кроме печальнейшей необходимости». Никакая идеологическая война никогда не будет воспринята и осознана в массах независимо от их культурного состояния. Это значит, что победный конец реалистично мог мыслиться в народном сознании только как «замирение»373, при условии, что немец будет прогнан с русской территории. Идеологическая война в те годы вообще была чужда психологии демократии – ее квалифицированным представителям из интеллигенции. Отвлеченная концепция, вдохновлявшая, напр., старых народников Кропоткина и Чайковского, которые видели оправдание мировому катаклизму в борьбе двух культур – латинской, несущей мировой прогресс, и германской, знаменующей собой реакцию в Европе, не имела корней в революционной среде. Среди видных представителей демократии было немало таких, которые, будучи одинаково чуждыми циммервальдским настроениям и толстовскому пацифизму и примыкая к позиции «оборончества», стояли в стороне от психоза войны с его нездоровой атмосферой националистического задора – в их представлении национальные интересы России властно требовали конца войны, поэтому Плеханов в концепцию идеологической платформы вносил поправку – прекращения «кровопролитной» войны и соглашения с Германией с момента, как там произойдет революция. Таким образом, лозунг «до победного конца» сам по себе в среде демократии получал ограничительное толкование.

«Безумным и преступным ребячеством звучит эта корявая прокламация: “…немедленное прекращение кровавой бойни”, – записывает Гиппиус в дневнике 9 марта по поводу одного выступления большевиков. – В этом “немедля” только может быть или извращенное толстовство, или неприкрытое преступление. Но вот что нужно и можно “немедля”. Нужно, не медля ни дня, объявить именно от нового русского нашего правительства русское новое военное “во имя”… Конкретно: необходима абсолютно ясная и твердая декларация насчет наших целей войны». Что же надо сказать русскому народу? На это пытался ответить такой психолог народной души и знаток народного быта, как Короленко, в статье «Отечество в опасности», напечатанной в газетах 15 марта.

Обращение писателя вызвано было воззванием Времен. правительства, написанным Набоковым, в котором недвусмысленно говорилось о «надвигающейся и уже близкой» опасности со стороны внешнего врага: «Прислушайтесь! Назревают и вскоре могут наступить грозные события. Не дремлющий, еще сильный враг уже понял, что великий переворот, разрушивший старые порядки, внес временное замешательство в жизнь нашей родины. Он напрягает последнее усилие, чтобы воспользоваться положением и нанести нам тяжкий удар. Он стягивает, что может, к нашему фронту. С наступлением весны его многочисленный флот получит свободу действий и станет угрожать столице. Враг вложит все силы свои в этот напор. Если бы ему удалось сломить сопротивление наше и одержать победу, это будет победа над новым строем, над освободившейся Россией. Все, достигнутое народом, будет отнято этим ударом. Прусский фельдфебель примется хозяйничать у нас и наведет свой порядок. И первым делом его будет восстановление власти Императора, порабощение народа». В обращении военного министра еще определеннее говорилось, что по полученным сведениям «немцы, узнав о происшедших в России событиях, спешно стягивают силы к Северному фронту, решив нанести удар Петрограду».

Многим впоследствии казалось, что Правительство сознательно несколько форсировало, по тактическим соображениям, положение, но, по-видимому, нависшая угроза в те дни казалась реальной под влиянием телеграммы Алексеева 9 марта о подготовке немцами «сильного удара в направлении на Петроград». Исполнявший фактически обязанности верховного главнокомандующего, настаивая на принятии «самых решительных и энергичных мер к уничтожению поводов разложения армии», указывал, что операции немцев могут «заставить нас совершенно очистить направление на Петроград» и что немцы «в июле месяце могут при удаче достигнуть столицы. Потеря же столицы, в которой сосредоточено главнейшее производство боевых припасов, знаменует собой наше поражение, конец войны, кровопролитную междоусобную войну и ярмо Германии. Надо твердо и определенно помнить, что ныне все без различия партии не только вполне примирятся с происшедшим переворотом, но и будут приветствовать свободу России лишь при условии доведения войны до победоносного конца374. В противном случае вне всякого сомнения значительная часть населения припишет неудачи тому, что переворот произведен в настоящее время, будут искать виновников, будут мстить, и междоусобица неизбежна». Позже Алексеев признал ошибочность своих предположений и 30-го писал Гучкову, что «нет никаких реальных данных, указывающих на продвижение немцев».

По поводу этой надвигающейся опасности и написал Короленко. Позиция его столь показательна, что приведем из несколько позабытой статьи большую цитату: «Телеграммы военного министра и Временного правительства бьют тревогу. Опасность надвигается. Будьте готовы. К чему? К торжеству свободы? К ликованию? К скорейшему устройству будущего? Нет, к сражениям, к битвам, к пролитию своей и чужой крови. Это не только грозно, но и ужасно. Ужасно, что эти призывы приходится слышать не от одних военных, чья профессия – кровавое дело войны на защиту родины, но и от нас, 70 писателей, чей голос звучит естественнее в призывах к любви и миру, к общественному братству и солидарности, кто всегда будил благородную мечту о том времени, когда народы, распри позабыв, в великую семью соединятся… Тревога звучит, ширится, облекает страну. Я желал бы, чтобы голос печати звучал, как труба на заре, чтобы подхватить его, передать дальше, разнести всюду до самых дальних углов, заронить в наименее чуткие сердца, в самые беспечные души. Тревога. Тревога. Смотрите в одну сторону. Делайте в эти дни одно дело, им довлеющее. С запада идет туча, какая когда-то надвигалась на Русь с востока. И она готова опять покрыть тенью родную землю, над которой только что засияло солнце свободы. До сих пор я не написал еще ни одного слова с таким призывом, но не потому, чтобы я и прежде не считал обязательной защиту родины. Правда, я считаю безумной свалку народов, озарившую кровавым пожаром европейский мир и грозящую перекинуться в другие части света, великим преступлением, от ответственности за которое не свободно ни одно правительство, ни одно государство. И когда наступит время мирных переговоров, то, по моему глубокому убеждению, эта истина должна лечь в основу для того, чтобы этот ужас не повторялся. Нужно быть на страже великого сокровища – мира, которое не сумели оберечь для нас правительства королей (?) и дипломаты. Когда это несчастье готово было разразиться (я говорю это искренне и с сознанием всего значения слова), я не пожалел бы отдать остаток жизни тем, кто мог бы с каким-нибудь вероятием успеха противодействовать этому безумию деятельною идею человеческого братства. Она давно зародилась в благороднейших умах и пускала уже ростки в человечестве. Да, за это дело стоило бы отдать жизнь, если бы была малейшая надежда удержать море вражды и крови. Но ростки международного братства еще бессильны, как игрушечные плотины перед порывом моря, и ничего удержать не могли. Это не упрек идее международного братства. Слабая вначале идея часто со временем завоевывает мир. Но теперь, пока она слаба, в действительности она может служить опорой благородной мечте, утешением, но не средством защиты. Это дальний огонь, но не указание ближайших путей ввиду страшной опасности. А речь идет именно о том, что надвигается, что уже близко, что закрывает нам свет, требует немедленного ответа. Оно может на столетие положить тяжелый гнет на жизнь поколений. Вот почему я чувствую повелительную обязанность заговорить о предмете, мне не свойственном в обычные дни, чтобы передать моим согражданам свою тревогу. Россия только что совершила великое дело, свергла вековое иго… Если бы теперь немецкое знамя развернулось над нашей землей, то всюду рядом с ним развернулось бы также мрачное знамя реставрации, знамя восстановления деспотического строя… Для отражения этой опасности Россия должна стоять у своего порога с удвоенной, с удесятеренной энергией. Перед этой грозой забудем распри, отложим споры о будущем. Долой партийное местничество. Долой – призыв к раздорам. Пусть историческая роковая минута застанет Россию готовой. Пусть все смотрят в одну сторону, откуда раздается тяжелый топот германца и грохот его орудий. Задача ближайшего дня – отразить нашествие, оградить родину и ее свободу… Оставим же будущему дню его злобу и его вопросы. Теперь одно внимание, внимание в этот великий решительный час. Нужно не только радоваться и пользоваться свободой, но и заслужить ее до конца. А заслужить можно одним – последним усилием для отражения противника. Работа на фронте и в тылу, на всяком месте, до отражения опасности, до конца великой войны. Может быть, это время уже близко; близок день, когда на великое совещание мира явятся в семью европейских народов делегаты России и скажут: мы вошли в войну рабами, но к концу ее приходим свободными. Выслушайте же голос свободной России. Она скажет теперь не то слово, которое сказали бы царские дипломаты. У Свободной России есть что сказать на великом совещании народов, которое должно положить основы долгого прочного мира».

Хотя «циммервальдцы» из Исп. Ком. возмущались тем, что статья знаменитого писателя появилась в «Известиях» без всяких комментариев, она в основном, которое определяло реальную политику дня в отношении войны, звучала почти в унисон с напечатанным в тот же день обращением к «народам всего мира», принятым Советом. Это было, в сущности, обращение к «пролетариату», даже с привычным с. д. лозунгом «пролетарии всех стран, соединяйтесь». «Наша победа, – гласило воззвание, – есть великая победа всемирной свободы и демократии. Нет больше главного устоя мировой реакции и “жандарма Европы”… Русский народ обладает полной политической свободой. Он может ныне сказать свое властное слово во внутреннем самоопределении страны и во внешней ее политике. И обращаясь ко всем народам, истребляемым и разоряемым в чудовищной войне, мы заявляем, что наступила пора начать решительную борьбу с захватными стремлениями правительств всех стран, наступила пора народам взять в свои руки решение вопроса о войне и мире. И мы обращаемся к нашим братьям пролетариям австро-германской коалиции и прежде всего к германскому пролетариату. С первых дней войны вас убеждали в том, что, подымая оружие против самодержавной России, вы защищаете культуру Европы от азиатского деспотизма. Многие из вас видели в этом оправдание той поддержки, которую вы оказали войне375. Ныне не стало и этого оправдания: демократическая Россия не может быть угрозой свободе и цивилизации. Мы будем стойко защищать нашу собственную свободу от всяких реакционных посягательств – как изнутри, так извне… Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней военной силой. Но мы призываем вас: сбросьте с себя иго вашего самодержавного порядка подобно тому, как русский народ стряхнул с себя царское самовластие; откажитесь служить орудием захвата и насилия в руках королей, помещиков и банкиров, и дружескими объединенными усилиями мы прекратим страшную бойню, позорящую человечество и омрачающую великие дни рождения русской свободы…»

Прочитав советское воззвание 14 марта, Гиппиус записала: «Не плохо, несмотря на некоторые места… Сущность мне близка… Общий тон отнюдь не “долой войну” немедленно, а наоборот, “защищать свободу своей земли до последней капли крови”». «Манифест» 14 марта был первым официальным выражением отношения Совета к войне. «Очень хорошо, – замечала Гиппиус в дневнике, – что Совет РД по поводу войны наконец высказался. Очень нехорошо, что молчит Вр. пр. Ему надо бы тут перескакать Совет, а оно молчит, и дни идут, и даже неизвестно, что и когда оно скажет. Непростительная ошибка. Теперь, если и надумают что-нибудь, все будет с опозданием, в хвосте».

Советский документ явился результатом компромисса. Проект «манифеста» первоначально составлен был Горьким, но он не удовлетворил членов Исп. Ком. Взялся его переделать Суханов. «Тут были две Сциллы и две Харибды, – вспоминает он в своих позднейших «Записках». – Надо было, с одной стороны, соблюсти “циммервальд”, тщательно избежать всякого “оборончества”, а с другой стороны, надо было “подойти к солдату”, мыслящему о немце по-старому, и надо было парализовать всякую игру на “открытие фронта” Советом, на Вильгельма, который “слопает революцию”. Эта противоречивость требований заставила танцевать на лезвие под страхом скувырнуться в ту, либо в другую сторону. И, конечно, это не могло не отразиться роковым образом на содержании манифеста. Во-вторых, Сцилла и Харибда были в самых условиях прохождения манифеста через Исп. Ком.: правые тянули к прямому и откровенному оборончеству, социал-патриотизму, совпадавшему… с солдатско-обывательским настроением. Левые, напротив, как огня, боялись “шовинизма”… Именно всем этим, в огромной степени, объясняется слабость этого важного документа революции»376.

Обстановка заседания Совета 14-го при обсуждении «манифеста» подчеркнула очень ярко, вопреки намерениям Суханова и других, как раз ту именно «сущность», которую отметил процитированный выше дневник не «советского» общественного деятеля. Это сделали прежде всего «незаконные комментарии» самого председателя Совета. Чхеидзе сказал: «Наше предложение не прекраснодушие, не мечта. Ведь, обращаясь к немцам, мы не выпускаем из рук винтовки. И прежде, чем говорить о мире, мы предлагаем немцам подражать нам и свергнуть Вильгельма, ввергшего народ в войну, точно так же, как мы свергли наше самодержавие. Если немцы не обратят на наш призыв внимания, то мы будем бороться за нашу свободу до последней капли крови. Предложение мы делаем с оружием в руках. Лозунг воззвания – “Долой Вильгельма!”» Тут же «выборный командир» Измайловского полка обратился к собранию с горячей речью: «Я – старый солдат… Сейчас… решается вопрос, быть или не быть России и завоеванной ею свободе… Единодушными усилиями мы вместе должны создать порядок, чтобы тесными рядами отстоять Россию и русскую свободу». В повышенной атмосфере собрания потонули инсинуации Стеклова о контрреволюционной Ставке, с которыми так неуместно выступил этот деятель перед обсуждением воззвания к народам всего мира на торжественном декларативном заседании. Естественно, что Суханову происшедшие манифестации представлялись «свадебными песнями на похоронах».

Не только Короленко и Гиппиус нашли созвучные ноты с советским «манифестом» 14 марта – «вдохновенная» речь Родичева через две недели, на съезде партии к. д., вызвавшая, по отзыву отчета «Рус. Вед.», энтузиазм в собрании, в сущности говорила о той же борьбе «за свободу всех народов» и определяла цель войны для России, как защиту ее свободы и самостоятельности. Кадетский бард говорил только о «любви к отечеству», не упомянув даже о выполнении тех исконных «национальных задач», которыми министр ин. д. революционного правительства определял свою политику. Константинополь и проливы на съезде проскользнули лишь в повторных репликах во время прений377.

Таким образом, общий язык мог быть найден. Станкевич уверяет, что в Исп. Ком., «со слов делегации, сносящейся с Правительством, была полная уверенность, что Правительство не только не возражает, но даже солидарно с манифестом». Перед Таврическим дворцом проходили вновь манифестирующие толпы – проходили они под окнами квартиры Мережковских, и писательница записывала: «Надписи на флагах… “война до победного”, “товарищи, делайте снаряды”, “берегите завоеванную свободу”. Продефилировали и “первый революционный Павловский полк”, и волынцы, и семеновцы, и литовцы. Гремела Марсельеза, и раскатывалось могучее “ура”». «К полкам выходили и приветствовали их – и думские и советские люди. Из правого крыла налицо был неотлучно Родзянко. Он имел неизменный успех», – вспоминает Суханов. «Было красиво, пышно, торжественно. Был подъем, было видно, как по-новому бьется сердце», – должен признать мемуарист, как и то, что «внутренние» лозунги («земля и воля», «8-час. раб. день») проходили среди «внешних». Внешними были: «война до победного конца», «солдаты в окопы, рабочие к станкам», «товарищи, готовьте снаряды»378. Из Таврического дворца некоторые полки шли в Ген. штаб, где говорил Корнилов и где повторялись приблизительно те же сцены. С криками «ура» Корнилова носили на руках.

Дело не ограничивалось резолюциями и плакатами: «Рабочие, к станкам!». Солдатские письма с фронтов предъявляют требование работать усиленно на оборону, не считаясь с восьмичасовым рабочим днем – теперь «не время» праздновать; представители фронтовых организаций, прибывающие в столицу, начинают ходить «по заводам в боевом вооружении» и контролировать. В ближайшие две недели в Петербурге создалось очень острое положение: «отношения между солдатами и рабочими достигли крайнего напряжения, – так характеризует обстановку Суханов. «С часа на час можно было ожидать эксцессов… Рассвирепевший воин-мужик мог… пустить в ход винтовку против… внутреннего врага», – по выражению мемуариста. «Минутами чувствовалось, что должна разразиться гроза», – говорит другой современник, принадлежавший к большевистской фаланге, провинциал, попавший в эти дни в Петербург (председатель нижегородского Совета Штерн). По мнению этого делегата Совещания Советов, собравшегося в конце месяца, между фронтовыми делегатами и представителями рабочих столь велико было «недоверие», что казалась невозможной «никакая совместная работа». Столичные настроения, или вернее настроения фронтовые, передавались в провинцию, где также можно зарегистрировать столкновения солдат и рабочих.

Слишком было бы упрощенно объяснить создавшееся напряжение только агитацией злокозненной «буржуазии», пытавшейся «вбить клин между армией и городом». Бесспорно, эта агитация была и принимала подчас организованные формы, вызывая столь же страстное противодействие со стороны революционной демократии. Описанное возбуждение совпало со «стоходовской панамой», как назвал в дневнике ген. Селивачев прорыв немцев «червищенского плацдарма» на берегу Стохода (21 марта). Русская военная неудача – первая после переворота – произвела сильное впечатление и была непосредственно связана с событиями внутри страны – «первым предостережением» назвала ее «Речь»379. Эту неудачу постарались использовать в целях агитационных, хотя, по существу, стоходовский прорыв в районе 3-й армии на Юго-Западном фронте, как определенно устанавливал тактический анализ хода боя, сделанный Алексеевым в циркулярной телеграмме главнокомандующим фронтами 25 марта, в значительной степени объяснялся ошибками командования (ген. Леш был отстранен), и войска оказали наступающему врагу мужественное сопротивление («бой продолжался целый день», причем войска понесли потери в 12—15 тысяч). Итог искусственного взвинчивания настроения получился не в пользу здорового естественного роста патриотизма, ибо агитационная кампания «обуздания» рабочих превращалась при содействии уличной печати в «гнусную клевету» на рабочий класс, как выразился Церетели в Совещании Советов. Демократический «День» давал тогда мудрый совет: «Не дергайте действительность за фалды, не взнуздывайте ни армию, ни рабочий класс уколами отравленных перьев…» Мудрые советы в дни революционного возбуждения редко выслушиваются.

Не имеем ли мы права сделать как будто бы довольно обоснованное предположение, что, если бы осуществились опасения ген. Алексеева, и немцы начали наступление, волна намечавшегося патриотического возбуждения поднялась бы на еще большую высоту и потопила бы все бациллы циммервальдской заразы. Щепкин на съезде к. д., конечно, преувеличивал, когда говорил, что «народ требует, чтобы каждый из нас, способный носить оружие, шел бы в армию»380. Но из искры могло разгораться пламя. Немцы пошли, однако, по другому пути – Стоход был явлением единичным381. Революционная армия сохраняла свою упругость сопротивления, и все слухи, что немцы «с востока убрали все, без чего мало-мальски можно было там обойтись», не соответствовали действительности. К моменту революции Ставка определяла количество неприятельских дивизий на русском фронте в 127; в конце апреля число дивизий почти не изменилось – 128. Немцы сделали ставку на разложение армии и наступлением, по признанию Людендорфа, боялись задержать разложение России. В наступивших революционных буднях «циммервальдский блок», колебавшийся в своей компромиссной политике и шедший под влиянием жизни на уступки, не только получил мощную опору, но и руководство в лице путешественника из «пломбированного» вагона (см. «Золотой Ключ»). Это уже история последующего. В период, определяемый хронологическими датами нашего изложения, дилемма, поставленная Лениным в «апрельских тезисах», еще не могла возникнуть. Характерно, что большевистский официоз «Правда» 28 марта писал, что лозунгом партии является не дезорганизация армии, не бессодержательное «долой войну», а давление на Вр. пр. с целью заставить его открыто перед всей мировой демократией выступить с попыткой склонить все воюющие страны к переговорам о способах прекращения войны382.

Могла ли общественная эмоция, искусственно несколько взвинченная, направить патриотизм масс в сторону внутренней перелицовки войны – сделать ее сущность «совсем другой»? Могла ли война, «затеянная царем» и полученная «революцией» в наследие от старого режима, превратиться в войну «революционную», т.е., в соответствии с заветами XVIII века, на солдатских штыках нести в другие страны идеи освобождения? Как будто бы в мартовские дни такая мысль никого не вдохновляла – такие мотивы, пожалуй, зазвучали позднее в некоторых речах Керенского383. Но эта мысль высказывается в исторической работе одного из главных деятелей революции, правда, в марте находившегося еще в эмиграции и непосредственных ощущений от начала революции не имевшего. По мнению Чернова, «изменить лик войны» можно было бы «попытаться», если бы поперек дороги этой попытки не стоял тот факт, что к моменту революции «военная энергия армии была уже как бы пулею на излете, бессильно отскакивающей от груди неприятеля». Тот же автор истории «рождения революционной России» очень отчетливо показал всю рискованность исторического метода «маскарадного офранцуживания русской революции»: там война родилась из революции, и в силу этого первая же война новой Франции против наступающей монархической коалиции приняла «естественно и спонтанно характер революционных войн». Использовать патриотизм в таких целях в России без сильного толчка извне было невозможно: едва ли ошибалось петербургское охранное отделение, когда в записке конца 16 года, характеризуя основное настроение масс, писало: «Все ждут не дождутся, когда кончится эта проклятая война». Может быть, именно поэтому так трудно было отыскать «правду» в подлинном настроении солдат, когда дело касалось наступления: «правды не сыщешь», – записал Селивачев 19 марта.

Военное командование думало о наступлении не в смысле, конечно, изменения характера войны384, и даже не в смысле отвлечения армии от внутренних вопросов, а в смысле выполнения принятых Россией на себя обязательств перед союзниками. По первому впечатлению от революции Алексеев, как было уже указано, решительно отказался от немедленного выполнения дореволюционных обязательств и переносил возможный срок для «решительных операций» на июнь—июль, считая необходимым до этого времени держаться «строго оборонительного плана действий» (ответное письмо Гучкову 12 марта). 18 марта начальник французской военной миссии Жанен переслал Алексееву телеграмму ген. Нивеля о невозможности изменить план, выработанный совместным совещанием в Шантильи, – союзники настаивали на том, чтобы, «невзирая на важные внутренние события», обязательства были выполнены и чтобы русская армия оказала «возможно полное содействие англо-французским армиям». К этому времени стали поступать ответы со стороны фронтовых главнокомандующих – они заставили Алексеева изменить свою точку зрения. 30 марта он телеграфировал военному министру: «…Только ген. Рузский, указывая на то, что внутренние события отозвались на армиях вверенного ему фронта “весьма болезненно”, ссылаясь на расстройство продовольственных, вещевых и артиллерийских запасов, на ненадежность укомплектований, приходит к определенному заключению о необходимости отказаться в ближайшие месяцы от выполнения наступательных операций и сосредоточить все усилия на подготовке к упорной обороне. Совершенно иначе отнеслись к этому острому большой важности вопросу главнокомандующие Западным и Юго-Западным фронтами. Оба высказали, что решительные действия наступающим летом неизбежны. Если не откроем их мы, то это сделает противник тогда, когда это будет выгодно и удобно ему. Отказ от содействия нашим союзникам, поставя их в трудное положение, не избавит нас от необходимости втянуться в упорные, длительные бои, но тогда, когда, в свою очередь, мы не будем в состоянии рассчитывать на помощь наших союзников, в случае их частичной или общей неудачи. Как бы ни были мы бедны в настоящее время средствами, все же выгоднее наступать, даже без полной уверенности в успехе, чем перейти к опасной обороне и обречь себя на необходимость подчиниться решениям противника. Расстройство армии и ее снабжения окажет свое вредное влияние, нисколько не в меньшей мере при обороне, чем при активной операции»385. Алексеев присоединился к мнению Брусилова, что при слабой устойчивости войск оборона труднее и что надо «начать весеннюю кампанию наступлением»386. Свое письмо в Ставку Брусилов заканчивал таким характерным абзацем: «Несомненно, 1917 год – последний год войны, и совершенно невероятно, чтобы война продолжалась и в 1918 г.; таким образом, обращаясь в этом году к пассивному образу действий, мы закончили бы войну бесславно… Такой образ действий восстановит против нынешнего Врем. правит. не только всех наших союзников, но и всю Россию, и может ввергнуть нас в анархию и возбудить негодование всех против своего высшего командования, и всякая дисциплина исчезнет, а демобилизация будет представлять собой еще более трудное дело, чем это предполагается теперь».

Сведений о том, как реагировало Правительство на доклад Ставки, в опубликованных материалах нет387. Оно целиком находилось под гипнозом настроений центра – смелости дерзания у него не было. Возможное единство настроений еще раз было нарушено тем же министром ин. д. в упомянутом интервью с журналистами, 22 марта. Гиппиус записала 25-го: «Правительство о войне (о целях войны) – молчит. А Милюков на днях всем корреспондентам заявил опять прежним голосом, что России нужны проливы и Константинополь. “Правдисты”, естественно, взбесились. Я и секунды не останавливаюсь на том, нужны ли эти чертовы проливы нам или не нужны. Если они во сто раз нужнее, чем это кажется Милюкову, – во сто раз непростимее его фатальная бестактность. Почти хочется разорвать на себе одежды. Роковое непонимание момента на свою же голову!.. Керенский должен был официально заявить, что это личное мнение Милюкова, а не пр-ва». То же заявил и Некрасов… Хорошая дорога к «укреплению пр-ва, к поднятию престижа власти…»388.

Трудно предположить, что со стороны Милюкова проявилась только «фатальная бестактность», скорее надо здесь, как и в фатальной речи 2-го, видеть задуманный политический маневр, плохо рассчитанный, без учета настроений и того резонанса, который может дать выпущенный пробный шар для оправдания внешней политики революционного министра ин. д. Советская демократия действительно взволновалась, и не только «правдисты»389. «Циммервальдский блок», т.е. «левые», Исп. Ком., потребовали от Совета организации широкой кампании в пользу мира – «мобилизовать, под лозунгом мира, пролетариат и гарнизон столицы», так как «сложившаяся конъюнктура угрожает революции величайшей опасностью, увлекая ее в войну без конца». «Правые» решительно возражали, считая опасным для фронта «борьбу за мир внутри революционной России». Начались долгие, бурные прения. Протоколов заседаний Исп. Ком. (вернее лишь «черновых» набросков) за эти дни мы не имеем – приходится полагаться на тенденциозную временами память Суханова. Значительное большинство высказалось за компромиссное предложение Церетели (впервые присутствовавшего на заседании), через Контактную Комиссию потребовать от Правительства «официального заявления» об отказе от завоеваний.

«Представители социалистических партий в Совете, – пишет Милюков в своей «Истории», – требовали от Правительства немедленного публичного заявления о целях войны, в соответствии с формулой: “мир без аннексий и контрибуций”». Тщетно П.Н. Милюков убеждал их, что самая основа их расчета – возможность сговориться с социалистами всех стран на почве циммервальдской формулы – не существует, ибо подавляющее большинство социалистов обеих воюющих сторон стали на точку зрения национальную и с нее не сойдут. Отчасти незнакомство с европейскими отношениями, отчасти вера в творческую силу русской революции390, наконец, и прямая зависимость от большевистской (?) идеологии, не позволили социалистам согласиться с П.Н. Милюковым в этом коренном вопросе интернационального миросозерцания391. Но не поддержали его и его товарищи – не-социалисты… П.Н. Милюков, уступая большинству, согласился на опубликование заявления о целях войны, но не в виде дипломатической ноты, а в виде воззвания к гражданам, и притом в таких выражениях, которые не исключали возможности его прежнего понимания задач внешней политики и не требовали от него никакой перемены в курсе этой политики. «Заявление Врем. правит. о целях войны» было действительно опубликовано 28 марта и вставлено в обращение к гражданам с указанием, что «государство в опасности» и что «нужно напрячь все силы для его спасения»: такая форма была придана документу А.Ф. Керенским. Основное место выражено следующим образом: «Предоставляя воле народа (т.е. Учр. собр.) в тесном единении с союзниками окончательно разрешить все вопросы, связанные с мировой войной и ее окончанием, Вр. пр. считает своим правом и долгом ныне же заявить, что цель свободной России – не господство над другими народами, не отнятие у них их национального достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов. Русский народ не добивается усиления внешней мощи своей за счет других народов, как не ставит своей целью ничьего порабощения и унижения. Во имя высших начал справедливости им сняты оковы, лежавшие на польском народе, и русский народ не допустит, чтобы родина его вышла из великой борьбы униженной, подорванной в житейских своих силах. Эти начала будут положены в основание внешней политики Вр. пр., неизменно проводящего волю народную и ограждающего права нашей родины при полном соблюдении обязательств, принятых в отношении наших союзников».

Поистине изумительное пояснение дает дальше Милюков: «Естественно», представители Совета не удовлетворились «двусмысленными и уклончивыми» выражениями правительственного акта. Тогда Некрасов – это было уже на следующий день – указал им, что для них выгоднее истолковать уклончивые выражения акта в своем смысле, как уступку Правительства, и на этом основании поддержать «заявление». Эта тактика и была принята социалистической печатью. П.Н. Милюков заранее выговорил себе право, в случае, если заключенный компромисс будет толковаться односторонне, толковать его в своем смысле и раскрывать неопределенные выражения в направлении прежней своей политики, «согласной с политикой союзников и с национальными интересами России».

Подобно тому как в знаменательную ночь, с 1-го на 2-е, соглашавшиеся предпочли форму умолчания, как начало примиряющее, так и теперь формально предпочли «уклончивые выражения», которые каждая из договаривающихся сторон будет толковать в «своем смысле». Милюков в «Истории», однако, забыл добавить, что под чтением критики советских представителей в правительственный документ были введены такие, напр., уточнения, как отказ от «насильственного захвата чужих территорий», чем в корне изменялась «прежняя министерская программа392 и что дало повод «Русским Ведомостям» заметить, что в правительственной декларации 28-го нет и намека на «империализм». По существу в правительственном акте ничего уклончивого не было, уклончивость была только во взаимных обязательствах и во введении в некоторый обман союзнических дипломатов, так как документ странным образом предназначался только для внутреннего употребления. В эти дни, конечно, это стояло на первом плане. Однако гуттаперчевая политика неизбежно должна была привести к острому конфликту, что и произошло через месяц и завершилось запоздалым уходом лидера «цензовой общественности» из состава революционного правительства. Межсоюзническая дипломатия вовсе не была склонна считаться с «домашними затруднениями» России и рассматривать декларацию 28 марта как документ, не предназначенный для «экспорта». Кон. Набоков доносил в Петербург (4 апреля), что в Лондоне правительственное заявление рассматривают, как отказ России от «права на Константинополь и иные территориальные приобретения», выговоренные предшествующими соглашениями. Набоков настаивал на необходимости официально «разъяснить», что принцип «мира без аннексий» принимается революционной Россией «не безусловно», а постольку, поскольку он не противоречит «жизненным интересам» страны. Милюков, считавший только свою позицию в международных вопросах реалистической, a все остальные разговоры о войне «младенческими бреднями», как откровенно выразился он после своего ухода из Правительства на казачьем съезде 9 июля, поспешил истолковать в «своем смысле» мартовскую декларацию в той «разъяснительной» ноте 18 апреля, которая и положила начало правительственного кризиса, ибо она была сделана наперекор явно выраженным пожеланиям со стороны демократии.

Соответствующий материал дается в моей книге «Легенда о сепаратном мире».

На другой день после опубликования правительственной декларации собралось «всероссийское» Совещание представителей Советов. На очереди в порядке дня первым был поставлен злободневный вопрос об отношении к войне. Докладчиком выступил Церетели, приветствовавший решение «ответственного представительства буржуазии» – Временного правительства – торжественно возвестить во имя «единения сил» о разрыве своей внешней политики с господствовавшей до переворота «империалистической», «узкоклассовой» точкой зрения. Это заявление есть «огромная победа всей демократии». Поворотный момент внешней политики, по представлению докладчика, является «поворотным моментом не только для одной России» – это «факел, брошенный в Европу», и те «идеалы, которые в настоящее время там еле мерцали», «засветятся так же ярко, как засветились и озарили они всю нашу внутреннюю политику». Заявление Правительства не дало еще полного удовлетворения того, что желает демократия. Необходимо, чтобы Врем. прав. вступило в переговоры с союзными правительствами для выработки общей платформы на основании отказа от аннексий и контрибуций.

Вероятно, оратор искренно верил в свою «утопию». В сложившейся конъюнктуре важна была не декларативная формулировка будущих международных отношений, а определение той реалистической позиции, которую «революционный народ» должен занять в отношении войны, шедшей на его собственной территории. «Революционный народ России, – говорилось в проекте резолюции Исп. Ком., прочитанной Церетели, – будет продолжать свои усилия для приближения мира на началах братства и равенства свободных народов. Официальный отказ всех правительств от завоевательных программ – могучее средство для прекращения войны на таких условиях. Пока эти условия не осуществлены, пока продолжается война, российская демократия признает, что крушение армии, ослабление ее устойчивости, крепости и способности к активным операциям были бы величайшим ударом для дела свободы и для жизненных интересов страны. В целях самой энергичной защиты революционной России от всяких посягательств на нее извне, в видах самого решительного отпора всем попыткам помешать дальнейшим успехам революции, Совещание Советов Р. и С. Д. призывает демократию России мобилизовать все живые силы страны во всех отраслях народной жизни для укрепления фронта и тыла. Этого повелительно требует переживаемый Россией момент, это необходимо для успеха великой революции».

Официальной декларации Исп. Ком. большевистская фракция противопоставила свою, придав ей отвлеченную формулировку. «Есть один способ создать тот мир, к которому стремится вся вселенная, – говорит от имени большевиков Каменев. – Этот способ – превратить русскую национальную революцию в пролог восстания народов всех воюющих стран против молоха империализма, против молоха войны… Слишком много благородных слов прикрывало разбойную политику, восторжествовавшую и приведшую к войне… Не благородных слов, не прикрытия для империалистической войны, а правды, голой правды о том, что такое эта война, требуют все народы, и мы одни здесь – победившая революция – можем сказать и должны сказать… что это не народная война, что это война не народами затеяна, на эту войну обрекли нас империалистические классы всех стран. Собравшись сюда, как полновластные (?) представители народов России, вы должны сказать: “Мы не только зовем всех угнетенных, всех порабощенных, все жертвы мирового империализма к восстанию против рабства, против империалистических классов, но мы от имени русского революционного народа говорим: ни одной лишней капли крови за интересы своей или чужой буржуазии пролиться мы не дадим”. Месяц прошел с тех пор, как революционный пролетариат и революционная армия в Петрограде поставили здесь Временное правительство, и месяц нужен был на то, чтобы это Правительство, вышедшее из революции, осмелилось сказать дипломатично и осторожно, что оно не считает задачей русского свободного народа закабалять чужие земли…» «Мы должны сказать: революционная Россия требует, чтобы Врем. правит. формулировало волю ее к миру, и надеется, что только восстание угнетенных народов других стран поддержит русскую революцию и создаст тот мир, который хотя бы в малой степени возвратит нам те великие затраты народной крови, которые выпил уже из мира вампир милитаризма»393.

В развернувшихся прениях голоса представителей армии (напомним, что на Совещании были представлены 6 армий и 40 отдельных воинских частей) прозвучали довольно однотонно. Вовсе не представлял исключения солдат Новицкий, выступивший от имени Особой армии и предложивший, как крикнули ему с места, «кадетскую резолюцию». Отмечая доверие к Правительству, созданному революцией, Новицкий говорил о некоторой неясности обсуждаемой резолюции: «Я хочу мира, душа жаждет мира, но не позорного мира… Мы тогда только можем спокойно вернуться с поля сражения, когда мир будет подписан не позорный (пока все немцы не признают, что надо заключить мир именно на правах равенства, братства и свободы), и вот я призываю от имени Особой армии стать всем на работу и дать помощь армии, чтобы она могла выйти из этой войны с победой». Не странно ли, – говорил представитель 12-й армии с. д. меньшевик Ромм, – что «вопрос о немедленном заключении мира поднимается только со стороны тыла, и ни один солдат с фронта, который в тяжелых условиях 33 месяца воюет, ни один из них не говорил о немедленном заключении мира». Ромм удовлетворялся объединяющей «всех» резолюцией Церетели и хотел бы только внести поправку, в том смысле, что «под обороной страны подразумевается не только сидение в окопах, но, если того потребуют обстоятельства, – наступление». И другие представители фронта настаивали на том, что в резолюции надо не столько подчеркивать «защиту», сколько сделать ударение на «борьбе». Резолюция бердичевского гарнизона призывала не «чуждаться исторических задач нашей родины» и стать «дружно на защиту свободной родной земли и ее исторического права». Прочитавший резолюцию с. р. Усов позднее, при обсуждении отношения к Правительству, от себя мотивировал так: «Моя личная точка зрения такова: я прежде всего отношусь к Врем. правит. не только с точки зрения революции и ее достижений, но и с точки зрения обороны страны. “Отечество в опасности”. Это не фраза, это крик, может быть, больной души и отчаяния. Я нахожусь близко к действующей армии, и пока я ехал сюда, то видел дезертиров на крышах и подножках – это была общая картина… Половина дезертиров, направлявшихся в Петроград, это – те, которые потеряли дисциплину… Нужно создать правительство, которое пользовалось бы доверием всех классов населения… Нужно правительство, которое будет авторитетно и обеспечит защиту страны, иначе через 2—3 месяца страна сметет достижения революции… Меня больше всего возмущает то, что здесь слишком мало говорится об обороне страны и слишком много об узкопартийных интересах…»

Собранием, подавляющим большинством голосов, была принята поправка Ромма и в резолюцию Церетели были введены слова о «способности» армии к «активным операциям»394. Компромиссная, в сущности, резолюция Совещания была, конечно, далека от того пафоса, который нужен был армии и который один только мог подвинуть ее на подвиг.

Какая-то струна лопнула в эти дни. Кто из настройщиков перетянул ее? Вовсе не надо принадлежать к числу «левых пошляков», для которых «Дарданеллы служили мишенью» (утверждение Ганфмана в юбилейном сборнике в честь Милюкова), для того чтобы признать, что царьградские мечтания, как бы воскрешавшие не ко времени традиции ушедшего и возбуждавшие подозрения, сыграли значительную роль в этом деле. Дарданелльская химера действительно стала жупелом, который широко использовала демагогия395. Революционное правительство, таким образом, не сумело воспользоваться тем активом, который, казалось, давался ему в руки и который кн. Львов в письме к Алексееву 11 марта выразил словами: «Подъем покроет недоимки, вызванные пароксизмом революции». Какая трагедия для армии! Как раз в эти же дни французский посол отметил в дневнике ухудшение положения в смысле войны. Ею мало кто интересуется – все внимание сосредоточено на внутренних вопросах. Такое впечатление можно было вынести не только в салонах, которые посещал Палеолог. Не показательно ли, что в первом вскоре последовавшем публичном выступлении лидера народных социалистов Мякотина войне в докладе было отведено последнее место. Страна жила не войной, а революцией. Взгляд современников обращался «внутрь», как это наблюдали члены Думы при посещении деревни, где война, по их впечатлению, отходила «на задний план».

Можно было бы согласиться с утверждением некоторых мемуаристов, что «сколько-нибудь успешное ведение войны было просто несовместимо с теми задачами, которые революция поставила внутри страны, и с теми условиями, в которых эти задачи приходилось осуществлять»396, – согласиться только с одной оговоркой, что задачи ставила «стихия», а условия во многом определяли люди. От этих «условий» зависела дальнейшая судьба революции. Втуне было требовать, чтобы солдаты не занимались «политиканством», как выражался 4 марта в приказе главнокомандующий армиями Западного фронта Эверт, – требовать, чтобы они не тратили «зря» время и нервы на «бесцельное обсуждение» того, «что происходит в тылу и во внутреннем управлении России». «Войска должны смотреть вперед, – писал Эверт, – в глаза врагу, а не оглядываться назад на то, что делается в тылу, внутри России… О порядке в тылу предстоит заботиться тем, на кого эти заботы возложены доверием народным, с верою в то, что они выполнят свой долг перед родиной так же честно, как и мы должны исполнить до конца свой». Теоретически возможно было отстаивать «единственно правильный принцип – невмешательство армии в политику», как это на первых порах сделал Алексеев (письмо Гучкову 7 марта) или как это делали «Русские Ведомости», ссылаясь на «азбучную истину» конституционных государств (11 марта). Но такие лозунги тогда были вне жизни397 и, следовательно, неосуществимы, ибо революция не была «дворцовым переворотом», которому наступает конец, раз цель его достигнута. Был, конечно, совершенно прав выступавший от фронтовой группы на Госуд. Совещании в Москве Кучин, говоривший: «Так наивно представлять себе, что армия, которая силою вещей, ходом всех событий приняла активную роль в развитии этих событий, чтобы эта армия могла не жить политической жизнью». Военное командование в своих рассуждениях с профессиональной точки зрения было логично, но не совеем последовательно было Правительство, которое в приказе военного министра от 9 марта говорило армии и флоту – бдите! «Опасность не миновала, и враг еще может бороться… В переходные дни он возлагает надежду на вашу неподготовленность и слабость. Ответьте ему единением». Военному министру вторили воззвания Временного Комитета Гос. Думы: «Мы окружены страшной опасностью восстановления старого строя». Срок, когда надо перестать бояться «контрреволюции», каждый определял слишком субъективно, равно как и то, в чем олицетворялась эта контрреволюция в стране.

События всколыхнули армию сверху донизу. В крестьянской в своем большинстве армии земельный вопрос делается центром внимания. Стрелки в корпусе Селивачева «далеко не все сочувствуют введенным новшествам, – записывает автор дневника 13 марта. – Больше всего хлопочут они – будет ли им прирезана земля за счет помещиков, уделов и монастырей – вот их главнейшее желание». Член Гос. Думы Демидов, посетивший фронт, передавал в «Письмах из армии» («Рус. Вед.»), как аудитория «замирала» при упоминании о земле. Неужели можно было каким-либо революционным приказом заставить ее быть вне «социальной политики»? Может быть, Н.Н. Щепкин был прав, когда утверждал на съезде к.-д., что никакого (это слишком, конечно, сильно) сочувствия на фронте не встречает попытка разрешить сейчас социальные вопросы. Сознание, что немедленное решение земельного вопроса может сорвать фронт, было, и потому так естественно, что во многих солдатских письмах того времени, идущих с фронта, сдерживаются порывы односельчан к дележу земли. Но у стоящей в бездействии в окопах армии неудержимое все-таки стремление к тылу. Припомним: «Все помыслы солдат обращены в тыл», – писал Рузскому 29 марта Драгомиров, командовавший наиболее близкой к центру 5-й армией.

«Коллектив» в жизни армии становится органической потребностью революционного времени и не только в силу естественного стремления к взаимному политическому общению. «Коллектив, – как отметил И.П. Демидов в одном из своих ранних «писем», – является тем горнилом, где сплачивалась различная психология в одну». Только через этот коллектив могла притушиться роковая, ослабленная во время войны совместной окопной жизнью, рознь между офицером и солдатом – все стояли «перед лицом смерти»398. Демократизации армии требовала не только революционная психология, но и вся конкретная обстановка того времени.

Многие деятели эпохи находились под влиянием все того же призрака XVIII века – французской армии эпохи революции. Вопрос «жизни или смерти» армии в их представлении лежал в плоскости «двухэтажного» построения нового военного организма. Распад армии могло удержать лишь «пересоздание всей системы управления и командования армии». Основная причина всех бед коренилась в существовании корпуса Генерального штаба. Долой генштабистов! – дорога строевому офицерству. Так характеризует «рецепт эсеровской партии» в дни революции большевистский исследователь состояния армии в этот период Рабинович, пользуясь специальным сборником, который был выпущен в сентябре 17 года и излагал военную программу партии. Основная причина неудачи 17 года лежит, таким образом, в том, что на командных постах остались 800 старших офицеров, пропитанных «кастовым духом». Вождь партии поддержал эту позицию и в своей исторической работе. «Армия может существовать только как монолит», – рассуждает Чернов. – Старый режим создавал эту монолитность сверху, новому приходилось создавать ее снизу. Старый режим заставлял строевое офицерство и солдат равняться в умонастроении своем по командному составу; революция неизбежно переменила роли: командный состав должен был равняться по армейской демократии и очистить место новому командному составу, ею выделенному». «Смелое и широкое черпание» из среды рядового офицерства «для продвижения вверх, выбор из него подлинных вождей революционной армии. Таков был бы рецепт настоящей революционной власти. С этим лозунгом когда-то переорганизовали королевскую армию вожди великой французской революции. Но правительство из людей цензовой демократии.. не могло пойти этим путем». «Его рецептура была компромисс»… Но tertium non datur – догматически провозглашает автор. «Все “третье” было лишь пустым топтанием на одном месте, тщетной попыткой примирить непримиримое. На такой попытке и вышли в тираж люди новой власти». Чернов вспоминает, что французская революция разрубила гордиев узел очень просто – «святой гильотиной». Пережила кризис – «отсутствие способных командовать» и «все же не погибла от него, но воскресла»; «равным образом впоследствии не только не погибла, но и победила… красная армия большевиков со своими новоиспеченными “крайкомами” и со старыми военспецами, низведенными почти до роли экспертов при большевистских политкомах. Ибо и в армиях французской революции, и в красной армии большевиков было преодолено то, с чем существование армии совершенно несовместимо: разлагающий ее дуализм и стихийная реакция на него в виде революционного самоуправства».

Мы привели эти большие выдержки не потому, что утопические построения, в них данные, заслуживали бы особливого внимания. Гораздо существенней то, что они изображают символ веры тех, кто судьбою были вознесены в дни революции на командные политические посты – от них зависело в значительной степени правильное разрешение вопросов, выдвигаемых жизнью. На революционную утопию в свое время ответил ген. Алексеев – «немцев не обманешь». Гинденбург не стал бы ждать того времени, когда неспособные «командовать» научатся военному делу. Отметил Алексеев и другое – ссылки на революционные войны XVIII столетия уже потому неубедительны, что несравнимы технические средства и приемы борьбы. Столь же неубедительны будут и эксперименты эпохи гражданской войны, от которых поспешили отказаться творцы русского междоусобия, как только прочно захватили власть. Только отвлеченная мысль, витающая в области предвзятых схем, могла строить проект реорганизации армии в дни мировой войны по «рецепту эсеровской партии»399. Надо сказать, что в солдатских «мозгах», в той некультурной серой массе, которая волновалась, по-видимому, не возникала такая мысль. Вот бытовая сцена, зарегистрированная дневником ген. Селивачева. 15 марта в 14-м Финл. стрелковом полку произошли волнения из-за нежелания двух рот идти на работы. Начальник дивизии решил сам переговорить с упорствующими. В дневник он записал: «Поздоровался с ними, поздравил с принятием присяги и… предложил рассказать мне, как они понимают присягу. Вышел унт.-оф., который весьма разумно доложил, что раньше они не знали, за что дерутся, так как дрались за немцев и предателей родины, теперь же им ясно, что они дерутся за счастье свободной России и что долг каждого – добиться победы. Я обратился к ротам и спросил, согласны ли они с объяснением унт.-оф., все ответили, что согласны. Тогда я сам разъяснил им, что такое долг, повелевающий им драться при всех условиях, и они обещали мне работать безропотно. Затем я спросил их, слыхали ли они, что некоторые мутят слухами о выборе себе нач-ков. Так вот, чтобы объяснить им, в чем дело, я предлагаю вместо себя выбрать нач-ка дивизии, на что даю им ¹/₄ часа. Сам отъехал в сторону переговорить с офицерами. Стали что-то говорить между собою. Через 15 минут, спросив, готово ли, подъехал к ним и спросил, кого же они выбрали себе нач-ком. Все в один голос ответили: «Вас, только вас». Я ответил: «Спасибо вам, но за что же вы меня выбрали – ведь я и ругал нередко крепко и строг был». Тогда они ответили, что я всегда с ними, что они могут говорить со мной, что я все знаю, и что скажу, то так и надо делать, что они верят мне. Тогда я разобрал им по очереди все эти свои достоинства и доказал, что для этого надо учиться, много работать и жить с ними, а посему им и трудно будет выбрать себе нач-ка… Люди успокоились, я поблагодарил за работу и любовь ко мне и уехал». Единственный пример, как ни характерен и ни красочен он был для революционной обстановки по своей наивной простоте, ничего не говорит, но все-таки он приоткрывает краешек занавеси, отделяющей исследователя от быта и психологии современников. Впрочем, не трудно было бы привести и другие аналогичные иллюстрации, почерпнутые из мемуарной литературы.

В условиях времени не риторическое tertium non datur, а «компромисс» был единственным путем разрешения болезненных вопросов, связанных с реорганизацией армии. Но компромисс, договоренный с высшим командованием, компромисс планомерный, а не в виде какой-то внешней уступки бунтующей стихии. Отсутствие договоренности и продуманности, как всегда, было величайшим злом. Первый военный министр революционного правительства сознавал необходимость произвести известные перемены в высшем командовании – не в том катастрофическом масштабе и не по тому, конечно, идеологическому рецепту, о которых говорили социалистические экспериментаторы. Неоперившийся еще Гучков пытается убедить уже 6—III (так в книге!) Алексеева в необходимости такого мероприятия. Указав Алексееву, что он единственный кандидат на пост верховного главнокомандующего, Гучков продолжал по юзу: «Вы пользуетесь доверием Правительства и популярностью в армии и народе. И то и другое вы можете в один миг удесятерить, приняв ряд решений, которые будут встречены с полным одобрением и горячим сочувствием страны и армии… Но эти решения должны быть приняты безотлагательно». К таким решениям и относилась «мера устранения заведомо неспособных генералов». Лучше сделать это «добровольно, чем под принуждением». На возражение Алексеева, что он, как нач. штаба, таких мер принимать не может, ибо ему этого не предоставлено по закону, и что подобные меры встретятся с недостатком подходящих людей, а «заменить одного слабого таким же слабым – пользы мало», Гучков пояснил, что Правительству надо только знать «внутреннее решение» генерала и что он, Гучков, не согласен относительно «затруднительности найти даровитых генералов для замены ряда бездарностей». «Такие новые назначения, – повторял министр, – произведенные с одного маха, вызовут величайший энтузиазм, как в армии, так и в стране, и завоюют вам и новому правительству громадное доверие». Несочувствие Алексеева массовой генеральной чистке командования «с одного маха» и служило, очевидно, одной из причин колебаний, которые были у Правительства при назначении его верховным главнокомандующим400. Алексеев был назначен только 2 апреля.

Военный министр начал чистку за свой страх и риск. Вопрос этот сразу возник на первом заседании Особой Комиссии под председательством ген. Поливанова, созданной военным министром для преобразования армейского и флотского быта. И поднят он был, по словам Половцова, Энгельгардтом, заявившим, что «никакая реформа невозможна, пока не будут сменены некоторые начальники». Очевидно, под влиянием этих речей Гучков и поспешил поставить перед Алексеевым дилемму о массовом увольнении генералов. Быть может, и речи были инспирированы самим военным министром, ибо презумпция этой операции, получившей в военной среде трагишутливое наименование «избиение младенцев», установлена была в общественной думской среде еще до революции – в дни военных неудач в начале войны. В речи на съезде делегатов фронта, накануне своего ухода из Правительства, Гучков вспоминал, что он «еще задолго до войны» указывал на неизбежную неудачу, если не будет изменен командный состав, подобранный по принципу «протекционизма и угодничества». «Когда произошла катастрофа на Карпатах, я снова сделал попытку убедить власть… но вместо этого меня взяли под подозрение». На августовском совещании (15 г.) прогрессивного блока, где изыскивались «способы победы», представитель правой части блока член Гос. Сов. Гурко говорил о необходимости «колоссальной перетряски» в командном составе – «нужно влить новые принципы» (запись Милюкова). О чистке офицерского состава говорил и Шингарев в Гос. Думе – надо дать «и лучших учителей, и лучших командиров, и лучших вождей». Наконец, записка председателя Гос. Думы 16 года представляла собой сплошное обвинение высшего командования… Таким образом, «революционная» чистка имела свои далекие корни – революционные круги, даже в крайнем течении, ограничивали тогда свои требования устранением «безнадежно неисправимых» и «злостных реакционеров» («Правда»).

Гучков пошел по проторенному пути 1905 года. Как утверждает Деникин, дежурному генералу при Ставке Кондзеровскому военным министром поручено было составить список старших начальников с краткой аттестационной отметкой по имевшимся материалам. Так создался тот проскрипционный список, который в Петербурге среди военных получил хлесткое название – «мерзавки». Половцов, принадлежавший к числу «младотурок»401, близко стоявших к военному министру, описал «систему мерзавки»: выписаны были фамилии корпусных командиров и начальников дивизий с шестью графами; первые пять заполнялись оценками, которые давались различными гучковскими собеседниками, пользовавшимися доверием, а в последней графе делался общий вывод по большинству голосов: «достоен выдвижения», «может остаться», «подлежит изгнанию». Деникин рассказывает, что, когда он посетил военного министра 23 марта, тот предложил сделать соответствующие отметки против фамилий известных ему генералов. «А позднее, – добавляет мемуарист, – после объезда Гучковым фронта, я видел эти списки превратившимися в широкие простыни с 10—12 графами». При такой системе оценки генеральской благонадежности – и политической и военной – терялся, конечно, какой-либо объективный критерий. Хорошо, когда «политические обвинения» совпадали с отрицательными «боевыми качествами». Но могло быть и другое.

Совершенно очевидно, что Алексеев никакого активного участия в этой чистке не принимал, хотя официальное Телегр. Аг. сообщало 21 марта, что вр. исп. долж. верх. главнок. даны широкие полномочия «для омоложения и освежения высшего командования в армии». Позднее, в июне, в письме к ген. Скугаревскому сам Алексеев так оценивал пресловутую «мерзавку»: «Рука великого “реформатора” армии Гучкова вымела из наших рядов в наиболее острую и критическую минуту около 120 генералов (Деникин и Врангель эту цифру доводят до 150) на основании более чем сомнительных аттестаций анонимных “талантливых полковников и подполковников”. “Реформатор” мечтал освежить командный состав и вызвать “небывалый подъем духа в армии”. Последнего не случилось, к несчастью, а вреда сделано не мало». В известном письме к Родзянко 25 июля, перечисляя необходимые меры для восстановления дисциплины, Алексеев добавлял: «Не менять, как капризная и богатая женщина бросает перчатки, начальников, гоните слабых, не оказавшихся на высоте своего назначения в бою, но не гоните по тайным, мутным аттестациям, как сделал это Гучков. Он подломил состав начальников, мечтая вызвать в армии взрыв энтузиазма массовым изгнанием».

В конце концов, достигла ли эта чистка своей цели? Позднейший отзыв Алексеева, находившегося в то время в довольно резкой оппозиции к Правительству, может быть заподозрен в своем беспристрастии. В общем, по мнению Половцова, картина по проскрипционному списку получилась «довольно правильная». Но кто сможет это подтвердить без предварительного разбора каждого отдельного случая? Вот пример. Оговариваюсь, что у меня нет данных для суждения о военных дарованиях ген. Литвинова, командовавшего 1-й армией. Внешние обстоятельства как будто говорили за него. Армия его спокойно встретила переворот, что часто во многом зависело от командующего. Поверхностный мемуарист Половцов объяснил – это потому, что армия Литвинова в «таких болотах, что до них революция не дошла», а вот у «бедного Драгомирова» в Двинске «плохо». Картина представляется иной, если обратиться к коллективному заявлению офицеров 1-й армии в петроградский Совет (опубликовано было в газетах 25 марта), в котором, между прочим, говорилось: «Мы присягнули Врем. правительству… Братья – рабочие и солдаты – петроградского Совета… Просим, не мешайте нам исполнять свой долг и помогайте нам снарядами… Не создавайте двоевластия». Очевидно, в Пинские болота революция докатилась и была как будто бы правильно воспринята. А вот ген. Литвинов при свидании с военным министром в Пскове 11-го «брюзжал, фрондировал и производил крайне невыгодное впечатление», по характеристике Болдырева. Литвинов предложил Болдыреву пост нач. штаба армии. Болдырев воздержался от «окончательного ответа, предчувствуя отчисление самого Литвинова». Он не ошибся – оно было опубликовано в газетах уже 14-го.

Сам Гучков в указанной речи 29 апреля оценил итоги «чистки» весьма положительно: «Я сознавал, – говорил он, – что в данном случае милосердия быть не может, и я был безжалостен по отношению к тем, которых я считал не подходящими. Конечно, я мог ошибаться. Ошибок, может быть, были даже десятки, но я советовался с людьми знающими и принимал решения лишь тогда, когда чувствовал, что они совпадают с общим настроением». Гучков был уверен, что провозглашение лозунга: «дорога талантам», не считаясь с иерархией, «вселило в души всех радостное чувство, заставило людей работать с порывом вдохновения». Деникин признает, что Гучков был прав в том отношении, что армия страдала и «протекционизмом и угодничеством», и что «командный состав не всегда был на высоте своего положения», отмечает и Врангель, что среди уволенных было «много людей недостойных и малоспособных», «сплошь и рядом державшихся лишь от того, что имели где-то руку». Однако в данном случае легко впасть в гиперболу, что и случилось, напр., с Черновым, как историком революции. Он уверяет уже, что «нет ни одного серьезного военного писателя, который не рисовал бы состояние русского командного состава иначе, как в виде каких-то авгиевых конюшен, для очистки которых нужны были не гучковские, а геркулесовские силы». С предосторожностью автор не назвал военных писателей, из трудов которых он позаимствовал свои слишком категорические выводы. В другом месте он ссылается на вел. кн. Ник. Мих., на Верховского и Головина. Надо признать, что отметки вел. князя-историка в дневнике вообще поразительно скоропалительны и тенденциозны. Верховский в «России на Голгофе» слишком приспособляется к своей революционной позиции, а Головин чрезмерно субъективен в личных характеристиках. Работа Чернова выпущена в 34-м году; через несколько лет у того же Головина он мог бы найти несколько другую оценку: «Три года тяжелой войны способствовали подбору в русской армии к 1917 г. вполне удовлетворительного командного состава». (Вероятно, командный состав русской армии был приблизительно такой, как везде во всем мире, не исключая и стран с демократическим политическим строем.)402

Необходимость перемены в командовании ощущалась очень остро с первого дня революции. На необходимость эту указывали в своих отчетах, как мы видели, все посланцы думского комитета на фронт. То была действительно очередная задача. «Чистка являлась необходимой и по мотивам принципиальным, и по практическим соображениям», – признает Деникин. Но дело было в методах, примененных военным министром (отчасти, вероятно, в силу личных свойств: Гучков склонен был к закулисным приемам действия), и в том масштабе, в каком осуществлялась «чистка». С чувством какой-то гордости или непонятного самодовольства Гучков подчеркнул в апрельской речи, что «в течение короткого времени в командном составе армии было произведено столько перемен, каких не было, кажется, никогда ни в одной армии»403. Чистка «с одного маха» могла иметь политическое показательное значение лишь по тому психологическому впечатлению, которое она произведет на массу. В целях стратегических демонстраций сама по себе она была, конечно, не нужна – здесь проще, без осложнений могла бы достигнуть большего непосредственно Ставка соответствующими переменами в командном составе. В имеющихся публикациях нет достаточного конкретного материала для определения того, как реагировало строевое офицерство на гучковскую «мерзавку», открывавшую путь «талантам», минуя иерархическую лестницу. Для рядовой солдатской массы, вероятно, важнее всего были взаимоотношения с непосредственным начальством, и поэтому большого значения не могли иметь те отдельные письменные и устные заявления, которые доходили до военного министра и Исп. Комитета и требовали устранения представителей высшего командования404. Таким образом, условия, при которых было осуществлено революционное задание, в конечном результате могли иметь только отрицательное влияние405. Они нарушили атмосферу единения между Правительством и верховным военным командованием, столь необходимого в эпоху реформирования «армейского и флотского быта».

Нет, кажется, мемуариста из числа видных военных, который не помянул бы дурным словом «недоброй памяти» (слова Алексеева на Гос. Сов.) Поливановскую комиссию и ее деятельность. Она содействовала разложению армии своим потворством демагогии людей, которые или не понимали «психологию армии», или сознательно стремились к ее уничтожению. Она шла на поводу советских демагогов. Она «холопски» ухаживала за солдатами, по выражению дневника Куропаткина. Однако в оценку ею разработанных мероприятий по «демократизации армии», осуществление которых началось в министерстве Гучкова, привносится слишком много из позднейших переживаний, и многое из того, что было, решительно забывается. Касаясь мартовского периода революции, приходится внести много поправок к утверждениям мемуаристов и историков – о «пресловутой комиссии» Поливанова и о «нелепых реформах» Гучкова (Керенский в «Деле Корнилова»). Надо прежде всего отказаться от тенденции, к которой излишне склонен Деникин, всех сторонников демократизации армии относить к числу демагогов и оппортунистов406. Возражая на посмертные воспоминания Гучкова, Деникин особенно определенно высказался: в армии были «люди долга и приспешники революции» – сам Гучков дал повод для такого высказывания, характеризуя генералов, пытавшихся идти с правительством, «революционными карьеристами».

Психология отношения к революционным событиям более сложна, чем это хотят изобразить пуристы мысли. Она не может быть разложена в отношении военных по элементарному масштабу монархических симпатий Шульгина: на «лучших», которые гибнут, и «худших», которые приспособляются. Можно преклониться перед людьми, гибнущими за свои идеи, хотя бы и чуждые эпохе; можно с уважением отнестись к цельности натуры гр. Келлера, не приявшего революции и ушедшего в отставку; можно проникнуться величайшей симпатией к прямолинейности людей, не способных идти на компромиссы, – к таким, несомненно, принадлежал один из наиболее грозных, ярких и последовательных обличителей «демагогов» и «оппортунистов» ген. Деникин. Но сочувственная персональная оценка далеко не равнозначаща признанию объективного факта целесообразности поведения тех, которые во имя «долга» безнадежно оставались на старом берегу. Ген. Деникин лично к числу таковых, конечно, не относится. «Да, революции отменить нельзя было», – пишет он в своих «Очерках». – Я скажу более: то многочисленное русское офицерство, с которым я был единомышлен, и не хотело отмены революции. Оно желало, просто требовало одного: прекратить революционизирование армии сверху. Другого совета никто из нас дать не мог».

Здесь некоторая невольная игра словами, ибо «революция» неизбежно требовала и «революционизирования армии» – именно «сверху». Без этого темный, некультурный народ стал бы, несомненно, добычей демагогии, но демагогии уже правой. Тот, кто хотел избежать кровавой реставрации, тот, кто считал происшедший переворот исторической необходимостью, должен был «революционизировать» народ. И каждый приказ высшего начальства, говоривший в те дни о свободе, о задачах и целях нового политического строя, фактически революционизировал армию. Ген. Деникин, как и вся либеральная (или, вернее, консервативно-либеральная) общественность, под революцией понимал лишь политический переворот. В действительности, как не раз уже подчеркивалось выше, происходило нечто более глубокое, захватившее все стороны социального и культурного быта народа. С этим нельзя было не считаться, и это должно было определять линию поведения всякого сознательного русского гражданина, способного свои социальные или иные привилегии принести в жертву интересам России и народа. Чувство ответственности – ее, к сожалению, было действительно слишком мало – должно было заставить и революционную идеологию в точном смысле слова приспособляться к реальным национальным и государственным интересам. Имеются пределы осуществимого для каждого отрезка времени. Они определяются потребностями и сознанием народа. Когда искусственное «революционизирование сверху» не считается с этим сознанием, оно становится своего рода общественным преступлением.

Приведенные сентенции, быть может, несколько элементарны; они имеет целью вновь и вновь отметить, что в реальной жизни всегда метод стоит на первом плане. Все дело в том, как люди инакомыслившие приспособлялись к революции. Люди всегда останутся людьми, со всеми своими достоинствами и недостатками – во всех профессиях, сословиях и классах: офицерские кадры не представляли вовсе собой какую-то «обособленную социально-психическую группу». Ген. Рузский, как мы видели, явился на парад в Пскове 5 марта с императорскими вензелями на погонах, и один выделялся среди всей толпы – его сопровождали овацией; полк. Цабель из императорской свиты по собственной инициативе спорол вензеля и оказался одиноким даже среди своих собственных солдат на аналогичном параде в Ставке. «Общей трусостью, малодушием и раболепием перед новыми властелинами многие перестарались», – утверждает Врангель, рассказывающий, припомним, как он в Петербурге «постоянно ходил по городу пешком в генеральской форме с вензелями Наследника Цесаревича на погонах… и за все время не имел ни одного столкновения». Возможно, что и «перестарались». Но не всегда это только «малодушие» и даже не инстинкт, заставлявший индивидуума сливаться с массовым настроением и, быть может, нацеплять «красный бант». Среди возбужденной толпы эмоции приходилось подчинять доводам разума для того, чтобы избежать эксцессов – всегда вредных, всегда опасных. Врангель рассказывает, как он 17 марта в день полкового праздника Амурского казачьего полка, когда на параде вместо привычных боевых сотенных значков увидел красные флаги и был встречен Марсельезой вместо полкового марша, демонстративно реагировал на «маскарад», заявив, что не желает сидеть под «красной юбкой»407 и пить традиционную чарку во славу Амурского войска. «Недовольство» в полку не привело в данном случае к осложнениям – это все-таки было среди казаков, более консервативно настроенных. Сколько раз игнорирование со стороны командного состава на фронте «красной тряпки», так или иначе сделавшейся символом революции, приводило к серьезным столкновениям и ставило перед начальством опасные испытания сохранения дисциплины в частях. Может быть, ген. Шольц, упоминавшийся в записи Селивачева, вынужден был несколько демонстративно устраивать манифестации сочувствия перевороту для того, чтобы доказать, что он «не немец». «С этим обстоятельством (т.е. с подозрительным отношением к внутреннему «немцу») приходилось сильно считаться ввиду настроения солдат», – должен признать строгий Деникин, рассказывая, как Алексеев и он вынуждены были отказаться от полученного задания, так как у единственного подходящего кандидата для выполнения ответственного поручения фамилия была немецкая. Приспособление очень часто являлось тем «тяжелым долгом», тем «крестом, который каждый должен (был) взять на себя и нести его безропотно». Генерал, внесший только что приведенные слова в дневник от 13 марта (большой противник «демократизации» армии, скорбевший о том, что «хам»408 идет в армию), c горестью должен был через 5 месяцев записать: «До чего исподлились, до чего исхамились мы, старшие начальники, при новом революционном режиме». Компромисса с совестью властно требовала жизнь – в этом было и оправдание его.

С такими оговорками и подойдем к краткому обзору тех мероприятий по реформе военного быта, которые были осуществлены в марте. Окончательный итог деятельности того «рокового учреждения», печать которого, по мнению Деникина, лежит решительно на всех мероприятиях, погубивших армию409, т.е. Особой Комиссии под председательством Поливанова, может быть подведен только при рассмотрении всех последующих явлений в жизни армии, связанных с общим ходом революции.

5 марта был опубликован приказ (№ 114) по военному ведомству, включавший в себя четыре пункта: 1) Отменялось наименование «нижний чин» и заменялось названием «солдат»; 2) Отменялось титулование и заменялось формой обращения: г-н генерал и т.д.; 3) Предписывалось всем солдатам, как на службе, так и вне ее, говорить «вы»; 4) Отменялись все ограничения, установленные для воинских чинов и воспрещавшие курение на улицах и в общественных местах, посещение клубов и собраний, езду внутри трамваев, участие в различных союзах и обществах, образуемых с политическими целями. Содержание приказа военного министра было выработано в первом же заседании Поливановской комиссии, официально сконструировавшейся лишь на другой день (Половцов утверждает, что и самый текст, написанный Пальчинским, был принят Комиссией). Комиссия «демагогов» состояла не только из «младотурок» («талантливых полковников и подполковников» – Якубовича, Туманова, Туган-Барановского и близких им Белабина, Лебедева, Андогского и др.), но и заслуженных генералов – Поливанова, Мышлаевского, ак. Стеценко, Аверьянова, Архангельского, Михневича (последний присутствовал, во всяком случае, в заседании 4-го), более молодых генералов – Аносова, Каменского, Потапова, Рубец-Масальского, членов военной комиссии Врем. Комитета Савича и Энгельгардта, инж. Пальчинского, кап. 1-го ранга Капниста (из «кружка» Рейнгартена). В Комиссии был поднят, но не разрешен еще вопрос об отдании чести и взаимном приветствии чинов армии.

Приказ № 114, в действительности довольно «скромный» по своему внутреннему содержанию, через Ставку был для отзыва сообщен командующим армиями. Это было сделано по инициативе самой Ставки, причем предлагалось командующим запросить мнение начальников отдельных частей (вплоть до командиров полков) и направить ответы непосредственно в министерство, «дабы военный министр, а с ним и Правительство услышали голос всего офицерского состава армии». Шляпников, имевший возможность пользоваться недоступным нам архивным материалом, приводит некоторые из этих отзывов. Главком Северного фронта высказался сам очень определенно: приказ «возражений не вызывает. Считаю невозможным теперь внесение в него каких-либо изменений в сторону отнятия или ограничения уже предоставленых прав, так как это может вызвать нежелательные последствия и потерю налаживающегося доверия. По вопросу об отдании чести присоединяюсь ко второму решению Комиссии ген. Поливанова, т.е. полагаю желательным сохранить взаимное приветствие вне службы между всеми военнослужащими в военной форме». Брусилов полагал, что в вопросе об отдании чести возможно отменить «становку во фронт», но безусловно необходимо сохранить прикладывание руки к козырьку, как общий порядок отдания чести во всех случаях, как взаимное приветствие военнослужащих. Признавал главком Юго-Зап. фронта «безусловно вредным» участие нижних чинов в союзах «с политическою целью» – «вмешательство армии в политику, помимо разлагающего влияния на необходимую ей дисциплину… всегда будет одной из угроз твердости государственной власти». Командиры отдельных частей, в общем, ответили, как и главнокомандующие. Любопытно, что сводка мнений командного состава Особой армии (т.е. гвардейской преимущественно), переданная военному министру 21-го, признавала желательной отмену всех бытовых ограничений, производимую приказом № 114. Возражение касалось лишь политической жизни армии, причем командный состав двух корпусов высказался положительно и в этом отношении, при условии недопустимости собраний на фронте в пределах расположения частей. Однако все делали одно изъятие: «Исключительность переживаемого момента требует, в виде изъятия из правил участия армии в выборах в Учр. собрание и в определении через своих представителей образа правления, но на этом и должна закончиться политическая жизнь армии». Довольно характерен по своей мотивировке отзыв ген. Крейнса, начальника сводной пограничной пехотной дивизии, находившего, что отмена ограничений, связанных с политической жизнью армии, «невыгодна, даже для демократической республики». «При полной демократической республике, – писал Крейнс, – нельзя запрещать даже реакционных политических кружков, желающих возвращения самодержавия, иначе полной свободы не будет, а изменится форма, а не суть. Нельзя тогда запрещать и пропаганду пацифистов… а их у нас немало. Если же запретить крайние течения, т.е. пропаганду пацифистов, автократического правления и анархизма, то для наблюдения за выполнением сего необходимо опять, хотя бы в иной форме, ввести Охранное отделение жандармерии, столь ненавистной всем, – тогда опять будет изменение формы, а не сущности в нашем строе. Если полная политическая свобода, то ею пользоваться должны все граждане страны, а армия, где граждане находятся временно, должна быть вне политики, она обязана принять ту форму правления и поддерживать ее в крайности силою оружия, которую установил народ, будь то конституционно-монархическое правление или республиканско-демократическое – безразлично». «Неужели все забыли или не знают психологию массы, – как легко ее повести в какую угодно сторону под впечатлением минуты, конечно, талантливому вождю, военному или народному – безразлично. Солдаты сознают и хорошо сознают, к чему направлены все эти льготы. Они знают, что этим хотят привлечь их великую силу для борьбы с опасностью реакции, к которой они не пожелают вернуться без этого».

Сама Ставка, не дожидаясь ответов из армии, немедленно же реагировала на приказ военного министра. 7-го была послана официальная телеграмма за подписью Лукомского, от имени нач. штаба верховного главнокомандующего. Ставка присоединялась относительно отдания чести к установлению взаимного приветствия при условии, что первым приветствовать должен обязательно младший410. В Ставке также считали «совершенно недопустимым» участие солдат в политической жизни. «В настоящее время, – говорила телеграмма Ставки, – армия признала государственный переворот за совершившийся факт, признала новое правительство, и надо, чтобы она оставалась спокойной, пока не будет налажено новое государственное строение, и ее мысли (курсив мой) не были заняты политическими вопросами. Мы, все начальники, с своей стороны приложим все силы к тому, чтобы армия свято выполнила свой долг перед родиной в борьбе с врагом, но необходимо не забывать, что в противном случае голос армии может быть грозен, и в какую сторону выльется движение в армии – предвидеть трудно. Во всяком случае, втягивание армии в политику приведет к тому, что будет невозможно продолжать войну».

Разделял ли лично Алексеев такой нежизненный в обстоятельствах момента военный ригоризм в отношении «политики», который проявился в официальной телеграмме Ставки от имени нач. штаба? В дневнике полк. Пронина говорится, что Алексеев «непосредственно» послал военному министру тот отзыв, который в действительности являлся официальным ответом Ставки, – поэтому и отправлен был за подписью Лукомского. И хотя телеграмма говорила подчас уже известными нам словами Алексеева (была ссылка, напр., на французскую революцию и пр.), тем не менее приходится заключить, что личное мнение Алексеева целиком не совпадало с официально выраженным ригоризмом. По крайней мере, через четыре дня в разговоре с председателем Совета министров Алексеев говорил: «В боевых линиях, в громадном большинстве частей совершенно спокойно, настроение хорошее… Далеко не в таком положении находятся войсковые части и запасные полки войскового тыла: бедность в офицерском составе, энергичная агитация делают свое дело… Веду переговоры с главнокомандующими об организации особых комитетов с участием в их составе наиболее надежных и умеренных представителей Совета Р. Д., работников Земгора и офицеров. Желательно, чтобы эти комитеты объехали войсковые части, установили связь между войсками и Советом Депутатов и были готовы, при возникновении где-либо брожения, командировать своих членов для разъяснения и бесед с солдатами. Лично у меня такая организация сложилась.... Как только получу все ответы, войду к вам с представлением в надежде, что вы поддержите эту мысль. Равным образом я просил бы назначить комиссара Врем. правительства для пребывания в Ставке и для установления нравственной и деловой связи между Штабом и Правительством». Интересно отметить, как этот призыв Алексеева к главнокомандующим фронтов преломился в воспоминаниях современника, сделавшегося вскоре ближайшим помощником Алексеева. «В половине марта, – пишет Деникин, – я был вызван на совещание к командующему 4-й армией, ген. Рагозе… Нам прочли длинную телеграмму ген. Алексеева, полную беспросветного пессимизма о начинающейся дезорганизации правительственного аппарата и развале армии; демагогическая деятельность Совета Р. и С. Д., тяготевшая над волей и совестью Врем. правит., полное бессилие последнего; вмешательство обоих органов в управление армией. В качестве противодействующего средства против развала армии намечалась… посылка государственно мыслящих делегатов из состава Думы и Совета Р. и С. Д. на фронт для убеждения… На всех телеграмма произвела одинаковое впечатление: Ставка выпустила из своих рук управление армией».

Как в действительности представляли себе дело подлинные противники «политики» в армии, видно из рапорта старших офицеров 32-й пех. дивизии, поданного 9 марта за подписью 17 начальников командующему 8-й армией, т.е. ген. Каледину. Для них революции вообще нет, есть только высочайший манифест 3 марта, по которому верховная власть передана Временному правительству. Их рапорт – протест против единоличных действий военного министра из штатских, которому чужды потребности моральных свойств армии и который под давлением Совета реформирует армию в «духе соц.-дем. партии», цель которой уничтожить армию и, следовательно, возможность самостоятельного существования русского народа. Приказ Гучкова – это «раскрепощение нижних чинов», что должно породить «чувство озлобления и ненависти» к офицерскому составу. Рапорт полагал «безотлагательными», между прочим, следующие мероприятия: внутренний уклад армии оставить неприкосновенным, не допуская в ней политики, агитации политических партий… (перед лицом смерти в окопах и в поле бок о бок друг с другом офицеры и солдаты давно друзья и братья, и не понимающие этого лица, стоящие во главе управления, но далекие от действительной жизни армии, вносят своими приказами и воззваниями нежелательную и пагубную рознь в военную семью); подтвердить от лица Правительства смертную казнь по возвращении после заключения мира всем тем, кто отдается добровольно в плен; дезертиров карать за первый побег физическим наказанием, за второй – смертной казнью; усиление наказаний для нарушителей дисциплины… Самое удивительное то, что рапорт требовал «восстановления порядка в стране без всякого кровопролития».

Рапорт, очевидно, был переслан в Ставку, и его составителям был преподан политический урок в виде письма ген.-кварт. Лукомского 20 марта на имя ген. Каледина. «Вполне присоединяясь к принципиальной точке зрения и мнению, выраженному старшими офицерами 32-й пех. дивизии, – начиналось письмо, – должен сообщить, что, по-видимому, они не совсем правильно рисуют себе обстановку, при каких условиях возникло и принуждено в настоящее время работать Врем. правительство». Затем Лукомский, дав краткое и ясное изложение политических причин, приведших к перевороту, и условий, при которых возникло правительство, продолжал: «И в настоящее время встать в явную оппозицию и принять какие-либо решительные меры против Совета Р. и С. Д. было бы крайним абсурдом со стороны Врем. прав., и последнему необходимо согласовать свои распоряжения с требованиями момента. Бесспорно, что мероприятия Врем. прав., касающиеся взаимоотношений между офицерами и солдатами, так резко нарушающие вековой уклад внутренней жизни армии, не могут безболезненно не отразиться на последней. Задача переживаемого момента настоятельно требует, чтобы этот болезненный процесс армии прошел постепенно, без сильных потрясений и в соответствии с новым государственным строем. Чрезвычайно полезно в деле правильного понимания и объяснения событий текущего момента государственной жизни организовать особые комитеты из выборных офицеров и солдат, в коих офицеры, входя в нужный контакт с солдатской массой в лице ее доверенных представителей, не стесняемых в эти моменты совместного обсуждения дисциплиною, могли бы нравственно на них воздействовать и в полной мере проявить силу своего морального, умственного и чисто военного авторитета. Выдвигать же в настоящий переходный момент, ввиду предстоящих операций и неспокойного положения тыла, какие-либо лозунги, идущие вразрез с политикой Врем. прав., было бы актом политического безумия, свидетельствующего лишь о том, что обстановка, ныне создавшаяся в стране, не ясна. Всякие резкие меры и требования в настоящее время могут погубить все и создать лишь кошмарное кровавое междоусобие и, как следствие, подчинение Германии… Когда угар пройдет, то, естественно, можно будет принять ряд мер для укрепления в армии дисциплины, но пока надо напрягать все силы к тому, чтобы армия перенесла тяжелую болезнь и окончательно не развалилась. Временное правительство и, в частности, военный министр, отлично понимают положение и, делая уступки в изменениях уклада внутренней жизни армии, делают лишь то, чего избежать теперь нельзя».

«Рапорт» начальников 32-й пех. див., конечно, не был одиноким. В материалах, напечатанных Шляпниковым, имеется еще обращение офицеров 3-го сиб. горно-артил. дивизиона, примыкавшее к лозунгу: «Армии вне политики». «Первый приказ министра, – утверждало это обращение, – роет пропасть между солдатами и офицерами, которой не было, ибо вопрос о взаимоотношениях строго регламентировался уставом». Теперь «в сознании полуграмотного, а подчас и совсем неграмотного солдата полный сумбур». «Мы, офицеры, с самого начала великих событий для России, сумели сплотить вокруг себя солдат, но уже сейчас наша работа сведена к нулю. “Вы” или “ты” – это первое яблоко раздора, которое брошено в нашу тесную и дружную военную семью, этим самым нашему единению с солдатами положен конец. Солдаты поняли это, как ограничение власти офицера, – офицера, который в бою имеет право жизни и смерти. Его авторитет подорван… Не станем скрывать, что не одни германские и австрийские офицеры идут с револьверами сзади атакующих цепей, приканчивая слабых духом, – каждый наш ротный, и батальонный, и полковой командир имеет на своей совести не одну жизнь… Мы, близко стоящие к бою, считаем это явление нормальным… Судите же сами, какой пустяк “ты” или “вы” по сравнению с ужасом войны…» «Ваш второй приказ нарушает давнишнюю традицию корпуса офицеров русской армии. До сих пор в своей среде мы не имели офицеров-евреев. Нация, заклеймившая в эту войну себя на наших глазах клеймом позора!.. Если вы не видели, как каждый еврей старался сдаться в плен и передать противнику наши военные тайны, то мы знаем достаточное количество таких примеров… Эти меры – второе яблоко раздора, брошенное вами в нашу среду». «Вы» и «евреи» единственно конкретный материал, на котором останавливается «обращение», повторяющее слова, некогда направленные Милюковым в адрес старого правительства: «Что это – глупость или измена?» Авторы «обращения» отвечают, что это «недостаточное знание русской армии», и ставят своей задачей открыть министру «глаза на суть дела».

Тему о безграмотных поднимает и «памятная записка» ген.-лейт. Циховича (12-я армия), помеченная 12 марта. Она проникнута другим настроением. Автор, по-видимому, был искренним сторонником происшедшей перемены, покончившей с «кошмаром распутинских и протопоповских вакханалий», подавшей надежду, что «теперь все силы страны будут обращены на борьбу с внешним врагом». Мало того, он сумел сохранить в своей части «дух и дисциплину» (отзыв Куропаткина). «Уверенно скажу, – писал Цихович, – что армии, равной нашей, не было в мире… Армия наша была и есть несравненной… Введение в армию политики на глазах наших ее разъедает… Политика поглотила теперь все… Роковая ошибка та, что началась спешная ломка армии, сильной до того, – ломка исключительно в угоду политике и на основании теорий, пригодных, может быть, для Швейцарии, но вредных для такого государства, как наше, и при сложной политической обстановке, его окружающей… То, что нам прививают, было бы хорошо, если бы армия состояла сплошь из интеллигентов, окончивших университет. Но ведь у нас 75% крестьян, и почти половина в роте неграмотные. Все новые реформы непонятны, и даже такая невинная, как переход с отеческого “ты” на чуждое нашему крестьянству иностранное “вы”, вызывает улыбки и взаимную неловкость». Мотив этот в решении вопроса о переходе на обращение на «вы» повторяется очень часто. Врангель излагал его Милюкову при посещении Петербурга, когда военный министр был в отсутствии: «Русский простолюдин сызмальства привык к обращению на “ты” и в таком обращении не видит для себя обиды». Всегда, однако, забывали при этом прибавить, что в деревенском быту и барин именовался на «ты».

Влияние Алексеева на ответ, посланный 32-й пех. дивизии, очевидно. Позиция, обрисованная в этом документе, находится в явном противоречии с официальным заключением, которое 7-го Ставка послала в военное министерство по поводу приказа № 114. Противоречие можно объяснить тем, что корректный и щепетильный Алексеев, занимая формально пост лич. нач. штаба при руководящем направлении вел. кн. Ник. Ник.411, не считал себя вправе в официальном документе, отправленном в центр, проводить личный взгляд и в ответе пытался дать объективную сводку главенствовавших в армии или в Ставке мнений.

Итак, в военной среде Гучкова упрекали за то, что он действует под влиянием Совета, а в протоколах Исп. Ком. 6 марта записано: «Военный министр всячески уклоняется от прямых сношений с Исп. Ком. и, по-видимому, не склонен подчиняться решениям Совета». Было постановлено «отправить к военному министру делегацию…» для переговоров об издании приказа № 2 и настаивать на необходимости выборного начала офицерского состава и создания третейского суда, который регулировал бы «отношения между офицерами и солдатами». (О результатах переговоров делегация должна доложить Исп. Ком. для окончательного решения вопроса о приказе № 2.)

Жизнь действительно била ключом в Совете, хотя деятельность его комиссий и носила довольно анархический характер. Не успел Исп. Ком. принять «разъясняющий» приказ № 2 и отправить делегацию к военному министру, как прибыла упоминавшаяся уже депутация от Рузского, под влиянием которой Исп. Ком. решил задержать выпуск «приказа № 2», но было уже поздно – приказ депешей по радиотелеграфу с царскосельской станцией был сообщен на фронт «для точного исполнения», хотя формально он относился только к Петербургу. Текст этого документа, весьма мало напоминающий по своей форме «приказ», гласил: 1. Приказ № 1 Совета Р. и С. Д. предложил всем… воинским частям избрать соответственные… комитеты, но приказ не устанавливал, чтобы эти комитеты избирали офицеров… Комитеты эти должны быть избраны для того, чтобы солдаты Петроградского гарнизона… могли через представителей комитетов участвовать в общеполитической жизни страны и, в частности, заявлять в Совет Р. и С. Д. о своих взглядах на необходимость принятия тех или иных мероприятий. Комитеты должны также ведать общественные нужды каждой части. Вопрос же о том, в каких пределах интересы военной организации могут быть совмещены с правом солдат выбирать себе начальников, передан на рассмотрение в разработку специальной комиссии. Все произведенные до настоящего времени выборы офицеров, утвержденные и поступившие на утверждение военного начальства, должны остаться в силе… 2. До того времени, когда вопрос о выборных начальниках будет разрешен вполне точно, Совет признает за комитетами… право возражать против назначения того или иного офицера. Возражения эти должны быть направлены в Исп. Ком. С. Р. Д., откуда они будут представляться в военную комиссию, где наряду с другими общественными организациями участвуют и представители Совета Р. и С. Д., как учреждения, руководящего всеми политическими выступлениями петроградских солдат. Этому своему выборному органу солдаты обязаны подчиняться в своей общественной и политической жизни. Что же касается до военных властей, то солдаты обязаны подчиняться всем их распоряжениям, относящимся до военной службы… 4. Для того чтобы устранить опасность вооруженной контрреволюции, Совет P. и С. Д. выставил требование о неразоружении Петроградского гарнизона, завоевавшего России ее политическую свободу, а Врем. прав. приняло на себя обязательство не допускать такого разоружения, о чем и объявило в своей правительственной декларации. В согласии с этой декларацией… комитеты обязаны наблюдать за тем, чтобы оружие петроградских солдат от них не отбиралось, что и было указано в приказе № 1. 5. Подтверждая требования, изложенные в §§ 1—7 приказа № 1, Исп. Ком. отмечает, что некоторые из них уже приводятся в исполнение Врем. правительством.

«Приказ № 2» вместо того, чтобы разъяснить, всем своим контекстом запутывал еще больше. Разъяснение о том, что «приказ № 1» не предлагал производить выборов командного состава, действительно «надоумил», как предполагает один из исследователей вопроса (Рабинович), в некоторых местах этот выбор произвести… Вечером 6-го к военному министру явилась советская делегация – контактная комиссия, как называет ее Гучков в воспоминаниях, приписывая себе инициативу ее вызова. На основании рассказа ген. Потапова, который цитирует Деникин, не указывая происхождения документа, «заседание было очень бурным. Требование делегации Гучков признал для себя невозможным и несколько раз выходил, заявляя о сложении с себя звания министра». «С его уходом, – сообщает Потапов, – я принимал председательствование, вырабатывалось соглашение, снова приглашался Гучков, и заседание закончилось воззванием, которое было подписано от Совдепа Скобелевым, от Комитета Гос. Думы мною и от правительства Гучковым… Воззвание аннулировало приказы № 1 и № 2, но военный министр дал обещание проведения в армии более реальных, чем он предполагал, реформ по введению новых правил взаимоотношений командного состава и солдат». Сам Гучков изображает отмеченные перипетии в виде прелюдии к «приказу № 2». Здесь сказалась не только забывчивость, но и стилизация воспоминаний в определенном направлении. «Чтобы парализовать распространение приказа № 1, – пишет Гучков, – мне пришлось созвать контактную Комиссию при военно-морском министерстве, чтобы попытаться ее убедить во вреде приказа для боеспособности армии. Я, конечно, мог отменить приказ властью министра, но такая отмена не имела бы никаких практических последствий… Открывая созванное мною совещание, я старался убедить присутствовавших членов Совета Р. и С. Д. в необходимости отмены приказа № 1». В изображении Гучкова заседание вовсе не носило такого бурного характера, как в повествовании Потапова. «По тем замечаниям, какие делали члены комиссии, я видел, что они почти убедились моими выводами и готовы стать на мою точку зрения. Тогда я вышел в соседнюю комнату и просил их обсудить мои возражения, затем сообщить мне, к какому решению они пришли». Ген. Потапов потом сообщил Гучкову, что «большинство определенно склонялось к отмене приказа в какой-либо форме, которая не была конфузна для Совета р. и с. д., но Стеклов-Нахамкес был непреклонен» (Гучков, понятно, объясняет это связью с «немецким штабом»). Компромиссное решение не удовлетворило министра, но, с другой стороны, министр понимал, что, если он откажется от предложенного соглашения, «положение будет еще хуже». «Я вызвал к себе тов. мин. ген. Поливанова, – продолжает Гучков, – и предложил ему срочно образовать под его председательством Комиссию из членов Ген. штаба (?) для рассмотрения предложений Совета р. и с. деп. Я надеялся этим выиграть время и как-нибудь частным образом повлиять на руководителей Совета. Комиссия ген. Поливанова рассмотрела вопрос и единогласно постановила, что нужно согласиться с предлагаемым компромиссом, как на меньшее зло. После этого Совет издал приказ № 2»… Хронологическая неточность сама по себе выдает Гучкова. История издания «приказа № 2» достаточно запутана и другими мемуаристами. Наиболее правдивую версию дал Шляпников, но и его версия требует некоторых поправок. Инициатором «приказа № 2» был сам Исп. Ком. В этом нет никаких сомнений, так как в протоколе заседания Исп. Ком. 3-го значится: «Ввиду возникших недоразумений, в связи с приказом № 1 по петроградскому гарнизону, поручено военной комиссии разъяснить этот приказ». Решение это, очевидно, было принято под влиянием протестов, раздавшихся в образовавшейся «солдатской секции» Совета, имевшей на первых порах свой исполнительный комитет, и в частном совещании членов Исп. Ком. с группой офицеров. Так надо понимать упоминание Станкевича, что «военные» разъяснили вред «приказа № 1». Объединенная военная комиссия, функционировавшая под председательством Потапова, – этот «штаб революции» продолжал формально состоять при Врем. Комитете – и разработала проект «приказа № 2» (текст приказа написан рукою все того же Соколова). Он подвергся обсуждению в первом неофициальном заседании не оформившейся еще Поливановской комиссии, т.е. накануне того дня, когда советская делегация с представителем Военной Комиссии имела беседу с военным министром. Приказ помечен был 5-м марта, но в Исп. Ком. он поступил лишь 6-го. Трудно представить себе, что содержание его не дошло своевременно до Гучкова. Приказ передавался по радио Военной Комиссией, которая упрощенно называла себя Комиссией Врем. правительства; Потапов присутствовал на заседании 6-го у Гучкова в качестве представителя этой Комиссии (Гучков в воспоминаниях говорит: «Я пригласил также участвовать в моем совещании… Потапова, который, как было известно, был близок к социалистическим кругам и мог, следовательно, больше меня импонировать членам комиссии»). В официальном отчете о деятельности Военной Комиссии среди выполненных работ упомянуто «распространение приказа № 2».

В осуществление достигнутого соглашения Поливановской комиссии и надлежало разработать законодательные нормы, в которых должна была вылиться реформа военного министерства. Кодификация требовала продуманности. Но дело было не только в неизбежной «бюрократической» волоките, сам Гучков, говоривший на фронтовых совещаниях, что он «большой сторонник демократизации армии», признается, что им давалась инструкция затягивать – «не торопиться» для того, чтобы «выиграть время» (по свидетельству Куропаткина, пом. воен. министра ген. Новицкий возмущался деятельностью Поливановской комиссии, которая «работает на разложение армии»).

Медлительность военного министерства мало соответствовала настроениям и темпу работ революционного Совета. Уже 9-го не только был разработан проект «общих прав солдата», получивший впоследствии более пышное неофициальное наименование «декларации», но и принят общим собранием солдатской секции Совета и опубликован 15 марта в «Известиях». Между Поливановской комиссией и советской комиссией существовал постоянный контакт, и нет ничего удивительного в том, что «декларация» была выработана при непосредственном участии как бы представителя военного министра полк. Якубовича. По существу она принципиально ничего нового не устанавливала по сравнению с приказом № 114 – только более выпукло формулировала «права» и более демонстративно подчеркивала отменяемое, как уничтожение телесных наказаний, сохранение института денщиков только в действующей армии на добровольном начале. Она отвечала и на вопрос, оставшийся открытым в приказе № 114, и разрешала его в смысле отмены «всякого отдания чести». Самый скользкий вопрос о выборности командного состава не был затронут – солдатская секция, по выражению Суханова, о выборном начальстве «забыла». У авторов приказа № 114 не было логических оснований отвергать «декларацию». Вопрос мог идти только о иной формулировке и переработке некоторых пунктов, как, напр., вопрос об отдании «чести». Совершенно поэтому естественно, что Поливановская комиссия санкционировала «декларацию», к удивлению военного министра, как он рассказывает в позднейших воспоминаниях, – одобрила к тому же «единогласно, без поправок». Это не так – «поправки» были. Так, напр., в том же вопросе об «отдаче чести» было прибавлено, что «устанавливается взаимное добровольное приветствие». Были и более существенные поправки: к пункту, что «солдат не может быть подвергнут наказанию или взысканию без суда», было добавлено: «в боевой обстановке начальник имеет право под своей личной ответственностью принимать меры, до применения вооруженной силы включительно, против не исполняющих его приказаний подчиненных».

Для психологии солдата в революционную эпоху те пункты, которые особливо отмечали составители «декларации», были вопросами больными в силу характера дисциплины старой армии. Возьмем вопрос об «отдаче чести». Достаточно привести одну только бытовую иллюстрацию. Ген. Верцинский, командовавший гвардейской стрелковой дивизией, рассказывает на основании данных, имевшихся в штабе 8-й армии, во главе которой в начале войны стоял Брусилов, что последний «приводил встреченных им во время своих прогулок солдат и приказывал их пороть за неотдание ему чести». Какая разница с Алексеевым, который, по словам вел. кн. Ап. Вл., «конфузился», когда ему становились во фронт! Однако факты свидетельствуют, что этот вопрос отнюдь все же не захватывал «революционной психологии» солдатской массы и что он, вероятно, в бытовом порядке разрешился бы сам собой. Суханов пытается утверждать, что в середине марта в Петербурге, кроме юнкеров, давно никто не отдавал чести. Это крайне преувеличено относительно Петербурга, как мы могли удостовериться при характеристике настроений первых мартовских дней. 25 апреля приехавший из Туркестана Куропаткин записал: «На улицах честь отдают лучше и чаще, чем две недели назад». Так было и в других местах. Тот же Верцинский, проезжая Киев по дороге на Кавказ в середине марта, отмечает отдание чести встречным офицерам «почти всеми». Еще резче, конечно, ставился вопрос о телесных наказаниях, не говоря уже о том непредусмотренном законом бытовом явлении, которое в общежитии образно именовалось «мордобитием». И здесь приведем одну только иллюстрацию. Головин рассказывает о приказе все того же Брусилова – главнокомандующего Юго-Западного фронта – о порке 50 ударами розог всех нижних чинов маршевых рот, которые приходили в части с недостатком выданного им вещевого довольствия. Наконец, о денщиках – этот институт еще в 10 году в Думе казацким депутатом был назван «рабским»… «Забитый солдат, в котором при старом режиме не видели человека», как чрезмерно преувеличенно сказал на московском Госуд. Совещании человек весьма умеренных политических взглядов проф. Озеров, не мог не реагировать остро на свою прежнюю приниженность после революционного переворота.

Задержка в распубликовании новых проектированных правил приводила лишь к инцидентам – на них, со слов Рузского, указывали, напр., в своем отчете члены Врем. Комитета, посетившие Северный фронт. В войсках известен уже был проект Поливановской комиссии, и местное военное начальство, стоя на формальной точке зрения, требовало во имя поддержания дисциплины обязательное выполнение старых правил и грозило преданием военно-полевому суду (приказ Радко-Дмитриева). Ставка подтверждала это требование. В конце концов Рузскому пришлось «приостановить объявление распоряжения Ставки» по армиям Северного фронта.

Военный министр отказался утвердить «декларацию прав солдата» (Гучков ошибочно относит в воспоминаниях к «концу апреля» документ, якобы полученный им от Совета с предложением разослать его в приказе по армии). «Декларация» была опубликована 9 мая при новом военном министре. Таким образом, между принятием Советом проекта и официальным распубликованием прошло ровно два месяца. «Декларация» в армии была известна. Она соответствовала тому всеобщему напряженному ожиданию, что дисциплина будет организована на «новых началах», о котором говорили в своих отчетах думские депутаты на основании непосредственных бесед с солдатами. Мало того, по нескладице тогдашней постановление Совета 9 марта могло быть принято, как новый «приказ» от Совета типа приказов № 1 и № 2. Нет сомнения, что советские дирижеры рассматривали постановление 9 марта, как утверждение принципов, установленных солдатской секцией, а самый текст – лишь как проект будущего приказа. В черновых записях протоколов Исп. Ком. указания на обсуждение проекта в самом Исп. Ком. мы не встречаем – в протоколе 10 марта говорится только о требовании «левых» настаивать на «реализации обещания пересмотреть порядки в действующей армии». Но в публикации 15 марта был один термин, вносивший путаницу: сказано было, что отменяются статьи устава, противоречащие положениям «настоящего приказа», т.е. приказа предполагаемого. В этой преждевременной публикации нельзя видеть закулисной махинации «большевиков», как это делает Милюков в «России на переломе». Большевики к «декларации», выработанной в солдатской секции Совета, относились отрицательно и видели в ней проявление реакционных веяний.

Совет обсудил не только «права солдат», но и согласно устанавливаемым им положениям, что «солдаты имеют право внутренней организации», солдатская секция, под руководством с.-р. прап. Утгофа, разработала и «положение о войсковых комитетах» (районных и полковых), учреждаемых для решения различных вопросов, касающихся «внутреннего быта» войсковых частей. Проект отвергал выборное начало командного состава и оговаривал, что вопрос «боевой подготовки и боевых сторон» деятельности части обсуждению в комитете не подлежит. Проект «положения» был опубликован в «Известиях» 24 марта. Обсуждала все эти вопросы и «комиссия о реформах» ген. Поливанова. Уже на третьем своем заседании 9 марта она поручила Ген. штабу разработать положение о ротных комитетах, признавая желательным согласовать министерский проект с предложениями солдатской секции Совета и военной комиссии Временного Комитета Гос. Думы.

Пока же на фронте происходили «самочинные» действия и самопроизвольно зарождались организации, существование которых местным военным властям приходилось неизбежно санкционировать. Так сложилось «армейское самоуправление» в 12-й армии – сложилось «самостоятельно, почти без всякого влияния со стороны Петрограда», как отмечала «памятная записка» Совета офиц. деп. названной армии, поданная Временному правительству413, и получило свою собственную организационную форму применительно к местным условиям: из полковых комитетов – солдатских и офицерских, а иногда и смешанных – выделялись комитеты дивизионные и корпусные, завершая пирамиду Совета солдатских и офицерских депутатов при штабе армии414. «Памятная записка» подчеркивала, что армейская организация, существование которой можно начать с 9 марта, возникла «при полном сочувствии командующего армией» (Радко-Дмитриева), сдерживавшего «несочувствие» к самоуправлению армейскому «низшего командного состава». По мнению составителей «памятной записки», протекшие две недели позволяют положительно оценить полученные результаты: «Боевая служба несется образцово…» «Неорганизованные выступления и случаи самосуда над нелюбимыми начальниками прекратились совершенно. Исчезли жалобы на недостаточное довольствие… И даже дезертирство, такое доступное и легкое ввиду отсутствия надзора в тылу, не повысилось, а наоборот, значительно сократилось. Конечно, такая картина, могущая показаться слишком идиллической, наблюдается только в частях, где начальство шло навстречу новому порядку… В других частях, где самоуправление не встречало сочувствия начальства, до сих пор чувствуется неуверенность, напряжение, разобщенность между солдатами и офицерами и, как следствие, ослабление единства и боевой силы части. Очень многие войсковые начальники, препятствующие введению нового порядка, вовсе не являются принципиальными противниками самоуправления в армии, но… протестуют против введения самоуправления только потому, что оно не подтверждено приказом по военному ведомству и представляется им преступлением, самовольством. Ввиду этого необходимо скорейшее проведение приказа по военному ведомству обязательных и общих для всей армии форм воинского самоуправления». Инициаторы шли дальше и предлагали военному министру сконструировать Всероссийский Общеармейский Совет военных депутатов, как орган постоянного представительства действующей армии, который создал бы живую связь между правительством и армией и дал бы правительству «возможность в своих действиях опереться на 8 миллионов штыков и действовать твердо и уверенно, не считаясь ни с какой оппозицией, откуда бы она ни шла». Все тыловые советы – «случайные советы» – подлежали, по этому плану, роспуску и замене правильным представительством.

Тактика Радко-Дмитриева415 не была единичной на фронте. Деникин упоминает о ген. Цурикове, командовавшем 6-й армией на Румынском фронте, который с первых же дней согласился на введение комитетов и послал даже телеграмму командирам корпусов соседней армии с доказательством пользы нововведения. Также Деникин упоминает, что главнокомандующий Кавказского фронта «еще до узаконения военных организаций приказал, чтобы распоряжения, касающиеся устройства и быта армии, проходили через Совет солдатских депутатов». В военное министерство с разных сторон шло немало донесений о пользе, которую приносили делу «самозваные» комитеты, – они «вносили успокоение, постепенно связывая офицеров с солдатами». (См., напр., телеграммы с Зап. фронта.) Мы видели, сколь значительны должны быть поправки к утверждению Деникина («Об исправлениях истории»), что Гучков услышал из армии по вопросу об ее демократизации «вопль осуждения». Этого не было.

При таких условиях верховной власти не оставалось ничего другого, как пытаться легализировать комитеты – «прибрать их к рукам». «Так мы и поступили», – заключает Гучков в воспоминаниях. 28-го в Ставке состоялось совещание, на котором победила компромиссная позиция, и 30-го Алексеевым, не принадлежавшим к числу людей, для которых недоступна чужая аргументация416, было издано «временное положение об организации чинов действующей армии и флота». В основу этого «положения» лег проект, разработанный под руководством Колчака для Черноморского флота и сообщенный, очевидно, в Ставке – Верховским.

Может ли возникнуть хоть какое-нибудь сомнение, что авторитет Правительства и верховного командования бесконечно выиграл бы, если бы инициатива и новая организация армии всецело находились в их руках? Они достигли бы большего, если бы «временное положение» 30-го, замененное через две недели статутом Поливановской комиссии417, было бы издано 9 марта, когда все еще было в брожении и когда еще не пришлось бы закреплять сущее, как стало это неизбежно позднее. Дезорганизующее влияние бесспорно оказало то обстоятельство, что в связи с изменениями «положений» приходилось переизбирать войсковые комитеты – в некоторых местах «до четырех раз» в течение одного месяца (жалоба, которую записал в свой путевой дневник деп. Масленников при посещении Особой армии 18 апреля). Почти столь же неизбежно было и то пагубное явление, которое родилось из факта образования комитетов явочным порядком – они, в сущности, нередко продолжали действовать уже в порядке «обычного права» и придавали новой «наиболее свободной в мире» армии подчас характер уродливого своеобразия: протоколы Исп. Ком. зафиксировали такую достаточно яркую бытовую черту – представитель тылового лужского комитета докладывал 11 марта: «Хороший гарнизон. Во главе комитета капитан, с ним вместе заседают представители населения, даже женщины…» Едва ли нормальным можно признать тот факт, что в 80-м сиб. полку первым председателем солдатского комитета был священник.

Каких результатов могла бы достигнуть на первых порах инициатива военной власти, показывает деятельность «инициатора захвата солдатского движения в руки командного состава», адм. Колчака в Черноморском флоте. Наиболее серьезные большевистские историки должны признать, что Колчаку «действительно удалось добиться огромных успехов – в течение почти двух месяцев на севастопольских судах, в гарнизонах и среди рабочих царили… идеи победоносной войны. Севастопольская военная организация создает проект устава, основной мыслью которого является усиление мощи флота и армии». Колчак считал необходимыми комитеты, которые вносили «порядок и спокойствие», и он мог на митингах открыто заявлять, что «приказ № 1» для него не обязателен – его выслушивали спокойно.

Адм. Колчак принадлежал, несомненно, к числу крупных индивидуальностей418. Можно думать, что инициатива Ставки была бы поддержана не за страх, а за совесть большинством командного состава и по внутреннему убеждению, и по выработанной традиции дисциплины – этому чувству чести военной среды. Так ярко последнее выразил ген. Селивачев записью в дневник по поводу «запроса» военного министра об отношении к приказу № 114: «Не знаю, как ответят мои командиры полков… Я же лично дам такой ответ: “Для меня, как человека военного, всякий приказ военного министра непреложен к исполнению; обсуждать затронутые вопросы я считаю возможным лишь до тех пор, пока они не вылились в форму приказа. Тем более вопросы внутренней жизни войск, которые должны основываться на принципах, а не на разнообразной обстановке, повелевающей в бою; как начальник, я не мог бы доверять своему подчиненному, позволяющему себе критиковать отданный мною приказ”»419. Показательным примером может служить и ген. Марков, дневник которого цитирует Деникин. Первые дни в 10-й армии на Зап. фронте – время колебаний и сомнений. «Все ходят с одной лишь думой – что-то будет? Минувшее все порицали, а настоящего не ожидали. Россия лежит над пропастью, и вопрос еще очень большой – хватит ли сил достигнуть противоположного берега» (запись 6 марта). «Все то же. Руки опускаются работать. История идет логически последовательно. Многое подлое ушло, но и всплыло много накипи». Прочитав какое-то «постановление» в «Известиях» за «немедленное окончание войны», экспансивный автор дневника запишет: «Погубят армию эти депутаты и Советы, а вместе с ней и Россию» (9-го). Проходит несколько дней, и Марков уходит с головой в «советы» и «комитеты». 30 марта он вносит в дневник: «Спокойное, плодотворное заседание армейскего съезда до глубокой ночи». И позже: «Я верю, что все будет хорошо, но боюсь – какой ценой…» В записях современников из числа военных часто раздаются жалобы на непригодность кадровых офицеров для выпавшей им роли политических воспитателей солдат, что препятствует развитию инициативы командования. Но не боги горшки обжигают, и эта «удручающая» политическая «незрелость» все же, как свидетельствуют многочисленные примеры, очень скоро приспособилась к революционной обстановке.

Ген. Деникин, склонный с некоторым излишеством применять статистический метод, определил, что 65 % начальников армии не оказали достаточно сильного протеста против «демократизации» (т.е. «разложения» армии). Подобное утверждение, по существу, является лучшим ответом на обвинение в «демагогии». На эти 65 % возлагает ответственность и Гучков в воспоминаниях, написанных в эмиграции уже тогда, когда вынужденная обстоятельствами демократическая тога 17-го года, мало соответствовавшая самым основам политического миросозерцания первого военного министра революционного правительства, была сброшена. Всех своих ближайших помощников по проведению реформы он обвинял в демагогии – они потакали революции по соображениям карьеры420. Свидетельство самооправдывающегося мемуариста, вспоминающего былые дни в ином настроении, чем они им переживались, не может быть убедительным в силу своей тенденциозности.

В.Д. Набоков в воспоминаниях уделяет серьезное внимание рассмотрению тех «преюдициальных вопросов», выражаясь ученой терминологией мемуариста, которые беспокоили юристов при поисках правильной внешней формы для выражения акта 3 марта. Можно ли было в действительности считать Мих. Ал. с формальной стороны в момент подписания отречения императором? В случае решения вопроса в положительном смысле, отречение мимолетного кандидата на российский престол могло бы вызвать сомнение «относительно прав других членов императорской фамилии» и санкционировало бы беззаконие с точки зрения существовавших Основных Законов, которое совершил имп. Николай II, отрекшийся в пользу брата. Легисты из этого лабиринта «юридических тонкостей» вышли (или думали выйти), выработав эластичную формулу, гласившую, что «Михаил отказывается от принятия верховной власти». К этому, по мнению Набокова, собственно и должно было свестись «юридически ценное содержание акта». Но «по условиям момента казалось необходимым… воспользоваться этим актом для того, чтобы в глазах той части населения, для которой он мог иметь серьезное нравственное значение, – торжественно подкрепить полноту власти Врем. правит. и преемственную связь его с Гос. Думой»439. В первой декларации Врем. правит., подчеркивает Набоков, «оно говорило о себе, как о кабинете», и образование этого кабинета рассматривалось как «более прочное устройство исполнительной власти». Очевидно, при составлении этой декларации было еще неясно, какие очертания примет временный государственный строй440. Акт, подписанный вел. кн. Михаилом, таким образом, являлся «единственным актом, определявшим объем власти революционного временного правительства и устанавливавшим за ним “в полном объеме и законодательную власть”».

Трудна была задача, которая в дни революции юридически разрешалась на Миллионной. Юридическое сознание Маклакова и через 10 лет не могло примириться со «странным и преступным» манифестом 3 марта, которого вел. кн. не имел права подписывать даже в том случае, если бы он был монархом, ибо манифест вопреки существующей конституции, без согласия Думы, объявлял трон вакантным до созыва Учред. собрания, устанавливал систему выборов этого Учред. собр. и передавал до его созыва Временному правительству абсолютную власть, которой не имел сам подписавший акт. Отвлеченная мысль, парящая в теоретических высотах юридической конструкции и далекая от жизненной конкретной обстановки, приобретает у Маклакова кажущиеся реальные очертания только потому, что он уже в качестве историка-теоретика, как мы видели, в сущности, отрицал наличность происшедшей в стране в февральские дни революции. Новое правительство, по его мнению, имело все шансы (личный престиж, административный аппарат, армию, авторитет преемственности от старой власти), опираясь на поддержку массы, не сочувствующей беспорядкам, одержать верх в конфликте с восстанием. «Преступным актом» 3 марта все было скомпрометировано – манифест явился сигналом (?) восстания во всей России441. Большинство населения – «спокойное и мирное», перестало что-либо понимать, когда увидало, что представители Думы, которым оно доверяло, идут рука в руку с революционерами. Неужели такая картина хоть сколько-нибудь отвечает тому, что происходило в действительности». В феврале – марте произошло нечто социально гораздо более сложное, чем бунт, – это социально более сложное мы и называем «революцией».

Всякая юридическая формула не будет мертворожденной доктриной в том лишь случае, если она соответствует реальным условиям момента и осознана людьми, выражающими психологию этого момента. Милюков в своем историческом повествовании должен был признать, что в «сознании современников этого первого момента новая власть, созданная революцией, вела свое преемство не от актов 2 и 3 марта, а от событий 27 февраля. В этом была ее сила, чувствовавшаяся тогда, – и ее слабость, обнаружившаяся впоследствии». По мнению историка, все последующие «ошибки революции» неизбежно вытекали («должны были развиться», – говорит Милюков) из положения «дефективности в самом источнике, созданном актом 3 марта»442, когда представители «Думы третьего июня», в сущности, решили вопрос о монархии. Нельзя отрицать величайших затруднений, которые возникли и тяжело отзывались на ходе революции, но причины их лежали не в отсутствии монархии в переходное время, а в том, что ни идеологи «цензовой общественности», ни формально представленное ими временное правительство не сумели занять определенной позиции. Здесь действительно сказалась «дефективность» происхождения революционной власти. «Она родилась из революции», – сказал Милюков на митинге 2 марта в Екатерининском зале Таврического дворца. Бесспорно это так, но вышла она из горнила революции в формах, несоответственных с самого зарождения своего этой революции, что и делало ее «внутренне неустойчивой». Как рассказывают, самоарестовавшийся в первые дни в министерстве путей сообщения Кривошеин, узнав о составе Временного правительства, воскликнул: «Это правительство имеет один… очень серьезный недостаток. Оно слишком правое… Месяца два тому назад оно удовлетворило бы всех. Оно спасло бы положение. Теперь же оно слишком умеренно. Это его слабость. А сейчас нужна сила… И этим, господа, вы губите не только ваше детище – революцию, но и наше общее отечество Россию» (Ломоносов). Участие представителя советских кругов, Керенского, в правительстве в качестве «единственного представителя демократии» и как бы контроля власти в смысле ее демократичности443, давая некоторую иллюзию классового сотрудничества и авторитет революционности, вместе с тем еще резче подчеркивало несоответствие, которое отмечал испытанный деятель старого режима, представитель либерального направления в бюрократии. Только недоразумением можно объяснить утверждение Маклакова, что революция привела к власти «умеренных». В жизни фактически было совсем другое. Такое несоответствие неизбежно должно было порождать острый конфликт между реальной действительностью и идеологической фикцией.

Никак нельзя сказать, что правительство попыталось отчетливо провести в жизнь формулу, выработанную государствоведами 3 марта и предоставлявшую ему «всю полноту власти». Очевидно, эта формула была не ясна в первые дни и самим политическим руководителям. Получилось довольно путаное положение, совершенно затемнявшее ясную как будто бы формулу. Юридическая концепция преемственности власти от старых источников мало подходила к революционной психологии, с которой с каждым днем приходилось все больше и больше считаться. Наследие от «старого режима» отнюдь не могло придать моральной силы и авторитета новому правительству. И мы видим, как об этой преемственности внешне стараются забыть. Яркую иллюстрацию дает история текста первого воззвания Правительства к стране, которое в дополнение к декларации, сопровождавшей создание власти, должно было разъяснить народу смысл происшедших исторических событий. Поручение составить проект было дано Некрасову, который пригласил к выполнению его «государствоведов» Набокова и Лазаревского. Проект был выработан при участии еще члена Думы Добровольского, доложен 5 марта Правительству, встретил «некоторые частные возражения», как потом узнал Набоков, и передан был для «переделки» Кокошкину. Последний представил текст, «заново» переделанный Винавером, и в таком виде воззвание было санкционировано Правительством и опубликовано 6 марта. Так как воззвание печаталось опять в типографии мин. пут. сообщ., то неожиданно у Ломоносова оказался и первоначальный проект, который, по его словам, был передан ему для напечатания Некрасовым. Мы имеем возможность таким образом сравнить два текста. Напечатанное нельзя назвать «целиком написанным» Винавером – это лишь переделка набоковского текста. Воззвание вышло компактнее и более ярким: «Совершилось великое! Могучим порывом русского народа низвергнут старый порядок. Родилась новая свободная Россия… Единодушный революционный порыв народа и решимость Гос. Думы создали Временное правительство, которое и считает своим священным и ответственным долгом осуществить чаяния народные и вывести страну на светлый путь свободного гражданского устроения… Учредительное собрание издаст… основные законы, обеспечивающие стране незыблемые основы права, равенства и свободы» и т.д. Что же было устранено? – вся историческая часть444 и, следовательно, отпал рассказ о том, как отрекся Царь, как передал он «наследие» брату, и как «отказался восприять власть» вел. кн.

Нельзя не усмотреть здесь устранения, сделанного сознательно в определенных политических видах. Это так ясно уже из того, что тогдашний политический вождь «цензовой общественности», в корне изменивший в эмиграции свои политические взгляды и в силу этого давший в позднейшей своей книге «Россия на переломе» иную концепцию революции, мог написать через 10 лет, наперекор тексту, помещенному в «Истории»: «Уходившая в историю власть в лице отказавшегося вел. кн. Мих. Ал. пробовала (?!) дать правительству санкцию преемственности, но в глазах революции этот титул был настолько спорен и так слабо формулирован самим (?!) вел. кн. Мих. Ал., что на него никогда впоследствии не ссылались»445.

Совершенно естественно, что в Петербурге скрывали о назначении кн. Львова указом отрекшегося Царя, которое было сделано по инициативе думских уполномоченных согласно предварительному плану. Шульгин вспоминает, что, когда он «при удобном случае попробовал об этом напомнить на Миллионной (вернее всего на вечернем заседании в Таврическом дворце), ему сказали, что надо «тщательно скрывать», чтобы не подорвать положения премьера… Но указ был опубликован на фронте 4-го. О нем, конечно, узнали в Петербурге, как и о назначении вел. кн. Ник. Ник. Это вызвало волнение, и «Известия» 6 марта писали: «Указ Николая II превратил кн. Львова из министра революции в министра, назначенного царем, хотя и бывшим», и «демократия должна требовать от Врем. правительства, чтобы оно прямо и недвусмысленно заявило, что признает указ Николая II о назначении кн. Львова недействительным. Если правительство откажется выполнить это требование, оно тем самым признается в своих монархических симпатиях и обнаружит, что недостойно звания Временного правительства восставшего народа. Революция не нуждается в одобрении бывшего монарха».

Умалчивая о преемственности своей от акта 3 марта, Правительство тем самым уничтожало то «юридическое значение», которое государствоведы находили в содержании этого акта. Преемственная связь правительства с конституцией низвергнутого революцией политического строя, выраженная по замыслу легистов в формуле «по почину Гос. Думы возникшему», была сама по себе весьма относительна. Во имя логики юридическая мысль делала некоторый подлог, который совершала и политическая мысль во имя тактики. Еще 1 марта в воззвании Трудовой группы массы призывались «идти на штурм последней твердыни власти, самоотверженно подчиняясь временному правительству, организованному Гос. Думой». Под временным правительством здесь подразумевался Временный Комитет Гос. Думы. Но при чем в сущности была Гос. Дума, как таковая? Временный Комитет был избран частным совещанием членов Думы и сделался «фактором революции». Далее произошло соглашение Временного Комитета с Исп. Ком. столь же самочинно собравшегося Совета Р. Д., т.е. соглашение «двух революционных сил». По этому соглашению Временный Комитет назначил министров – в сущности, с молчаливого одобрения Исп. Комитета. Тут и происходит подлог, когда Врем. Комитет заменяется термином даже не частного совещания Думы, которое больше не собиралось в дни переворота, а старым законодательным учреждением, именовавшимся «Государственной Думой». Суррогат учреждения становится синонимом самого учреждения. И такое словоупотребление делается общим местом – и в официальных актах (начиная с первого «манифеста» Временного правительства), и в официальных воззваниях, и в агитационной литературе.

До манифеста 3 марта московская печать (петербургская не выходила) рисует организацию власти приблизительно так, как охарактеризовал положение Родзянко в разговоре с Рузским: «Верховная власть временно перешла к народному представительству в виде Государственной Думы, – писало «Утро России». – Эта “третьеиюньская Дума”, пройдя через закаляющее горнило испытаний военных лет с их мрачными переживаниями и ужаснувшими всех разоблачениями… предстоит перед страной совсем в ином образе, чем пять лет назад. Сейчас эта Дума с честью выполнила свой долг перед народом, с патриотической решительностью вырывая верховную власть из недостойных рук, и стала естественно организующим центром, вокруг которого сплачивается отныне новая, свободная Россия… И, как организующий страну центр, мы признаем Гос. Думу, мы приветствуем ее, мы ей повинуемся». «Государственная Дума – вот наш национальный вождь в великой борьбе, всколыхнувшей всю страну», – говорило «Русское Слово». И только «Рус. Вед.» выражались более осторожно: «Думский Комитет есть зародыш и первая временная форма исполнительной власти, признающей свою ответственность перед страной и пользующейся ее доверием». Московская печать была всецело во власти зарождавшейся легенды о том, что Гос. Дума «революционно воспротивилась роспуску».

В связи с организацией новой исполнительной власти (уже не Думского Комитета, а Временного правительства) воззвание партии народной свободы от 3 марта обращалось к гражданам: «Дайте созданному Гос. Думой правительству сделать великое дело освобождения России». В письме 3 марта к новому премьеру вел. кн. Ник. Ник., высказываясь «категорически против соглашения с Советом Р. Д. по вопросу о созыве Учр. собрания», писал: «Я ни одной минуты не сомневаюсь, что Временное правительство, сильное авторитетом Гос. Думы и общественным доверием, объединит вокруг себя всех патриотически мыслящих русских людей». После акта отречения Мих. Ал. верховный главнокомандующий, обращаясь к населению Кавказа, говорил о Гос. Думе, представляющей из себя «весь русский народ» и назначившей временное правительство до тех пор, пока «народ русский, благословляемый Богом, скажет на Всенародном Учред. собрании, какой строй государственного правления он считает наилучшим для России». В «Вестнике Врем. правит.» 8 марта опубликованы были воззвания к «братьям офицерам и солдатам» и жителям деревни от имени Государственной Думы, подписанные ее председателем… В специальном воззвании Родзянко к «офицерам, матросам и рабочим» судостроительных заводов в Николаеве, подписанном в виде исключения «председателем Врем. Комитета», подчеркивалось, что новое правительство избрано «из членов Госуд. Думы, известных своей преданностью народной свободе»446. Эта терминология перешла и в позднейшие изыскания: Маклаков, напр., прямо говорит о назначении Царем кн. Львова, избранного Думой; Милюков в «Истории» и равно Керенский в своих историко-мемуарных повествованиях очень часто употребляют термин «Государственная Дума» вместо «Временного Комитета».

Отмеченная тенденция не может быть случайной – слишком определенно проходит она в первые дни после стабилизации положения. Она имеет целью несколько затушевать в общественном сознании активную роль, которую пришлось играть петроградскому Совету в организации временной государственной власти. Надо думать, что Цент. Ком. партии к. д. сознательно не упомянул в своем воззвании 3 марта об участии Совета, равно как и в официальной осведомительной радиотелеграмме, составленной Милюковым и отправленной в тот же день правительством за границу, функции Совета (одной из «наиболее влиятельных» левых политических организаций) сводились к «политическому благоразумию», а все организующее действие приписывалось Временному Комитету Гос. Думы, солдатскими демонстрациями в пользу которой началась революция 27 февраля. Это не была «карикатура на революцию», как утверждают левые мемуаристы, но это была стилизация революции (сделанная в мягких тонах) под вкус руководителей тогдашней «цензовой общественности»447. «Манифест» 6 марта совсем умалчивал о Совете, говоря только о решимости Гос. Думы и революционных порывах народа.

Бесспорно, авторитет Гос. Думы чрезвычайно вырос в сознании масс в первое время революции. Дума, по признанию Керенского, явилась как бы «символом народа и государства в первые мартовские дни». Правительство не отделялось от Думы – свидетельствовал впоследствии отчет уполномоченной Врем. Комитетом Комиссии, которая была послана на фронт и в провинцию. Их престиж «везде» стоял «очень высоко» – даже такие большевистские деятели, как Крыленко, признавали, что на фронте нельзя было «резко» ставить вопрос о том, что правительство не может защищать интересы народа. Но обыватель не слишком разбирался в терминологии, и поэтому не приходится обманываться – это был авторитет не старого законодательного учреждения, символизировавшего народное представительство, о котором говорила радиотелеграмма за границу, а учреждения, явившегося истоком Временного Комитета, на котором почила благодать революции448… Сама по себе Государственная Дума, исчезнувшая в часы переворота (brusquement – по выражению Керенского), была уже фикцией, которую едва ли возможно было воплотить в конкретном образе. Родзянко говорит, что он настаивал на том, что акты отречения Николая II и Михаила должны «состояться в публичном заседании Гос. Думы». Дума, таким образом, «явилась бы носительницей Верховной власти и органом, перед которым Временное правительство было бы ответственным… Но этому проекту решительно воспротивились…» Надо было признать, что действовавшая до переворота конституция осталась в силе и после манифеста 3 марта, но «юристы кадетской партии резко возражали, считая невозможным подвести под такое толкование юридический фундамент».

Идею созыва Думы разделял и Гучков. Он считал, что Временное правительство оказалось висящим в воздухе. Наверху – пустота, внизу – бездна. Единственным выходом из положения какого-то «захватчика власти – самозванца» мог явиться созыв законодательных учреждений, имевших как-никак «санкцию народного избрания». Гучков допускал некоторую перелицовку в их составе, примерно в духе той, которая производилась тогда в земских и городских самоуправлениях. «В беседах со своими коллегами по Врем. правительству, – рассказывает Гучков в воспоминаниях, – я несколько раз поднимал вопрос о созыве Думы, но не нашел среди них ни одного сочувствующего этой идее… А.И. Шингарев, объясняя свое отрицательное отношение к моему предложению восстановить права Гос. Думы, сказал мне: “Вы предлагаете созвать Думу, потому что недостаточно знаете ее состав. Если бы надо было отслужить молебен или панихиду, то для этого ее можно было бы созвать, но на законодательную работу она не способна”». Разговор с Шингаревым, передаваемый Гучковым, подтверждает указание на то, что юридическая концепция, установленная толкованием акта 3 марта со стороны государствоведов, не была ясна и лидерам партий. Ими руководила политическая целесообразность, т.е. юридически нечто весьма расплывчатое. Родзянко считал, что отрицательное отношение к идее созыва Гос. Думы вытекало из стремлений деятелей кадетской партии, желавших «пользоваться во всей полноте своей властью». Такое же приблизительно толкование дает и Гучков, не нашедший сочувствия своей идее и вне Временного правительства: «Даже среди членов Комитета Гос. Думы я нашел только двух членов, готовых поддержать мою идею»449.

«Кадетские юристы» стояли на почве концепции, установленной их толкованием акта 3 марта и иллюстрирующей существовавшую до отречения «конституцию». Политическая логика была на их стороне. Вопрос о взаимоотношениях Временного правительства и Временного Комитета Гос. Думы возник в первом же заседании Правительства 4 марта, когда кн. Львов предложил «точно определить объем власти, которым должно пользоваться Вр. пр. до установления Учред. собр. формы правления». Из сохранившегося наброска протокола этого заседания видно, что министрами было высказано мнение, что «вся полнота власти должна считаться переданной не Государственной Думе, а Временному правительству». Отсюда возникал вопрос о «дальнейшем существовании Комитета Гос. Думы и казалась сомнительной возможность восстановления занятий Гос. Думы450. Временный Комитет, выполнивший легшие на него функции, формально подлежал ликвидации. В «Рус. Вед.» можно было прочитать сообщение, что участники совещания членов Гос. Думы 5-го также склонялись к тому, что «члены Думы не должны настаивать на сохранении Временного Комитета». Между тем устранение этой фикции отнюдь не было в интересах «цензовой общественности», ибо устранение Временного Комитета означало и устранение авторитета не существовавшего уже государственно-правового учреждения – «Думы». Популярность слов «Государственная Дума» в первые недели революции являлась столь сильным притягивающим магнитом, что почти естественно представитель Временного правительства и в то же время «советский» деятель, прибыв в Ставку, приветствовал Алексеева именно от Государственной Думы: «Позвольте мне, – сказал Керенский, – в знак братского приветствия армии поцеловать вас, как верховного ее представителя, и передать родной армии привет от Государственной Думы». Член Думы Янушкевич в своем отчете Временному Комитету о поездке на Северный фронт в первых числах марта рассказывал, какой поистине «царский прием» был ему оказан: повсюду толпы народа встречали его с музыкой, «носили на руках», перед ним «склонялись знамена». И очень скоро те же члены частного совещания Гос. Думы выносят постановление (14 марта) о том, что до созыва Учред. собрания Государственная Дума является «выразительницей мнения страны».

Не совсем прав Родзянко в своем утверждении, что Правительство не пошло рука об руку с народным представительством – об этом бывший председатель IV Думы говорил в Московском государственном совещании, называя «третьеиюньскую» Думу «всенародным представительством»451. На практике Правительство всемерно покровительствовало Временному Комитету – его агитационной деятельности на фронте и в провинции. Для этой агитации были предоставлены все возможности452. И надо признать, что, если «ломка» старого строя все же прошла благополучно, если «взбаламученное море» народных страстей к концу третьего месяца революции не затопило страну, то в этом немалая заслуга принадлежит созданному 10 марта «отделу сношений Временного Комитета с провинцией». Как свидетельствует его отчет, члены Думы разных партий, объезжая провинции в сопровождении делегатов Совета, несли вглубь России идею единства политического фронта – все они тогда были охвачены революционным пылом неофитов и никаких реакционных заданий себе не ставили… Через посредство Временного Комитета из членов Думы назначались особые уполномоченные – комиссары Правительства.

Бытовое значение Временного Комитета лежало в иной плоскости, нежели его государственно-правовое положение. В первое время это разграничение не только не было проведено отчетливо, но скорее затемнено – быть может, из нежелания разрубать гордиев узел, который представляла собой проблема формального упразднения Государственной Думы. Состояние балансирования приводило к вредной сумятице в умах. Вот показательный разговор Рузского с Родзянко, последовавший 18 марта… «В различных газетах, – говорил Рузский, – упоминается о Временном правительстве, сочетаемом с Советом министров. В «Утре России» от 16 марта даже прямо сказано дословно: опубликовано постановление Верховного Правительства именовать впредь до установления постоянного правительства Совет министров – Временным правительством. У граждан тоже заметно шатание в понимании того, что следует считать Временным правительством. По моему представлению вопрос является ясным, что правительство составляет Временный Комитет из состава членов Думы, являющихся избранниками народа, а Совет министров с министром-президентом кн. Львовым во главе есть исполнительный орган». «Под понятием Временное правительство, – авторитетно разъясняет Родзянко, – надо понимать Совет министров, который и есть исполнительный орган и которому Временный Комитет Г. Д. делегировал от имени народного представительства полноту власти. Временный Комитет Г. Д. является органом высшего контроля над действиями исполнительной власти и в случае удаления от власти кого-либо из господ министров – заменяет таковых». Сославшись на акт отречения Мих. Ал., подтверждающий его толкование, Родзянко прибавлял: «Таким образом, никакой неустойчивости нет. Временное правительство носит в себе исполнительную и отчасти законодательную власть по соглашению с Временным Комитетом Г. Д.». «Во всяком случае, должен вам сказать, – возражает Рузский, – что неустойчивость существует, и мне приходилось говорить с лицами вполне солидными и уравновешенными, которые категорически высказывались, что по их пониманию высшим нынешним правительством является Комитет Гос. Думы. С этим вопросом связана также присяга. Мне кажется, что следовало бы каким-либо актом разъяснить, чтобы не было поводов для каких-либо кривотолков». – «Я переговорю о ваших сомнениях с кн. Львовым, но на днях выйдет в печати журнал о наших заседаниях перед образованием Временного правительства или Совета министров, и тогда все разъяснится. Я прошу вас, однако, придерживаться вышеизложенного мною толкования о распределении власти».

Сомнения, связанные с присягой, были не только на Северном фронте. Деникин вспоминает, что к нему от частей корпуса (в Румынии) стало поступать «множество» недоуменных вопросов, среди них был и вопрос: «Кто же у нас представляет верховную власть – Временный Комитет, создавший Временное правительство, или это последнее?» Деникин «запросил», но «не получил ответа». «Само Временное правительство, по-видимому, не отдавало себе ясного отчета о существе своей власти», – замечает будущий начальник штаба Верховного Главнокомандующего революционного правительства. Аналогичные сомнения возникали во всех кругах. Вот донские шахтеры, представитель которых специально прибыл в Петербург для разъяснения недоуменных вопросов и ставил их в заседании Исп. Ком. 19 марта. Эти вопросы обращены и к Совету, и к Комитету Гос. Думы, который донецкие шахтеры склонны рассматривать как высшую государственную власть: Совет запрашивался об отношении его к «временному правительству», о директивах «проведения в жизнь классовых интересов», о лозунге «долой войну»; Комитет Г. Д. просили разъяснить: «какую форму правления предполагает Комитет», как будут связаны «местные выборные организации самоуправления с центральной властью», «оборонительная или наступательная война». Наконец, шахтеры интересовались «мнением всех» о времени созыва «Учр. собрания» и вопросом, «как действовать против отдельных групп, самостоятельно выступающих по вопросам, которые имеют общегосударственное значение». Что ответил шахтерам Исп. Ком., мы не знаем. Но мы знаем, что все вопросы, касающиеся структуры власти, по существу оставались без ответа, хотя уже в первые дни при Правительстве была во главе с Кокошкиным особая «государственно-правовая комиссия» для рассмотрения юридических вопросов, связанных с изменением политического строя… Выхода из заколдованного круга недоумений и противоречий не было указано или не было найдено. Ген. Радко-Дмитриев в приказе по армии Западного фронта на месте по собственному разумению разъяснил «недоуменные» вопросы: отменять существующие законы может лишь «законно установленная власть, олицетворяемая Исп. Ком. Гос. Думы и новопоставленным правительством» («Изв.», 10 марта). В армии среди командного состава, как указывают даже официальные рапорты, на первых порах, очевидно, прочно укоренилось представление, что после переворота высшим законодательным учреждением остается Государственная Дума, перед которой ответственно новое министерство, составленное из членов Думы453.

Местное «правотворчество» касалось не только сферы управления – оно распространялось на все области жизни. Правительство как-то всегда и везде опаздывало. Это и питало бытовое двоевластие. В чем же был секрет? Правительство запаздывало отчасти из-за присущего ему догматического академизма. Люди, составлявшие первую генерацию Временного правительства, стремились дать стране наилучшие законы, не всегда считаясь с реальной потребностью революционного момента467.

В области законодательных предположений и разработки проектов деятельность Правительства была широка и плодотворна – с удовлетворением вспоминает Набоков. В позднейшей правительственной декларации 26 апреля перечислялось то, что сделало «призванное к жизни великим народным движением правительство за два месяца своего пребывания у власти согласно обязательству, скрепленному присягой для осуществления требования народной воли» (подразумевалось «соглашение» 2 марта): «Наряду с напряженной деятельностью, посвященной текущим и неотложным нуждам государственной жизни, обороне страны от внешнего врага, ослаблению продовольственного кризиса, улучшению транспорта, изысканию необходимых для государства финансовых средств – оно уже осуществило ряд реформ, перестраивающих государственную жизнь России на началах свободы, права. Провозглашена амнистия. Отменена смертная казнь. Установлено национальное и вероисповедное равенство. Узаконена свобода собраний и союзов. Начата коренная реорганизация местного управления и самоуправления на самых широких демократических началах… Из необходимых для этой цели законоположений изданы уже постановления о выборах в Городские Думы и о милиции. Выработаны и будут изданы в самом непродолжительном времени постановления о волостном земстве, о реформе губернского и уездного земства, о местных правительственных органах, местном суде и об административной юстиции. Установлен план работы по составлению Положения о выборах в Учр. собрание… В отношении устройства армии… осуществляются демократические реформы, далеко опережающие все, что сделано в этом направлении в наиболее свободных странах мира… Для подготовки к Учр. собранию проекта справедливого и согласного с интересами народа решения великого земельного вопроса образован Главный Земельный Комитет… Отношение Правительства к национальным вопросам нашло себе ясное и определенное выражение в актах, идущих навстречу автономии Финляндии, в признании за Польшей прав на объединение и государственную независимость… Призванное к жизни великим народным движением Временное правительство признает себя исполнителем и охранителем народной воли. В основу государственного управления оно полагало не насилие и принуждение, а добровольное повиновение свободных граждан созданной ими самими власти. Оно ищет опоры не в физической, a в моральной силе. С тех пор как Врем. правительство стоит у власти, оно ни разу не отступило от этих начал. Ни одной капли народной крови не пролито по его вине, ни для одного течения общественной мысли им не создано насильственной преграды».

К сожалению, проза жизни требовала другого – не творческих предположений, а творческого осуществления. Второго марта, когда определялись «требования народной воли», во имя сочетания двух сил, совершивших революцию, были отброшены все социально-экономические программы, которые неизбежно и властно должны были выдвинуться на другой же день. Новое правительство оказалось без социальной программы – без того минимума, который надлежало осуществить в переходное время, до Учредительного собрания. Без такого удовлетворения вожделенных мечтаний масс никакая власть ни при каких условиях не могла бы «канализировать» (выражение Милюкова) революционную стихию, ибо ее нельзя было успокоить и удовлетворить только словесным пафосом о политических и гражданских свободах. Когда впоследствии б. лидер «цензовой общественности» на июньском съезде партии к. д. говорил, что задача партии «защитить завоевания революции, но не углублять ее», его слова не могли звучать в унисон с тогдашним восприятием масс, но и в дни мартовского «общенародного порыва» они были бы чужды.

Мешало не классовое сознание буржуазного правительства, на котором революционные демагоги строили свою агитацию. Неверно, что Временное правительство представляло «интересы капитала и крупного землевладения», несмотря на присутствие в нем «нескольких либеральных людей», как утверждал представитель читинского Совета Пумпянский на мартовском Совещании Советов. И не только он, но и все единомыслившие с ним. Полк. Пронин вспоминает, как вел. кн. Сергей Мих., узнав о составе Временного правительства, заметил несколько поверхностно: «Все богатые люди». «Князь – богач», – повторил о кн. Львове Троцкий. Нет, миллионы Терещенко и Коновалова рефлекторно не окрашивали политики «благоверного правительственного синклита» (под таким титлом в церквах поминалась «революционная» власть). Неудачный термин – «цензовая общественность» – не покрывал собою Временное правительство. Последнее далеко не представляло собою «гармоническое целое», но как целое оно пыталось не сходить с позиций арбитра между классовыми стремлениями – лидер «революционной демократии» Церетели с полной искренностью мог говорить, что Правительство не вело «классовой политики»468.

Правительство было в тисках той презумпции, в атмосфере которой оно возникло. От этого гипноза оно не могло окончательно отрешиться, несмотря на грозные симптомы иногда клокочущей и бурлящей стихии. В сознании в гораздо большей степени отпечатлелся тот общий облик февральских дней, который побудил «Речь» назвать русскую революцию «восьмым чудом света» и внушил некоторую иллюзию политикам, что страна на первых порах может удовлетвориться своего рода расширенной программой прогрессивного блока: «в стране нет и признаков волнений и событий, возбуждающих опасения», – говорил Родзянко на частном совещании членов Гос. Думы 5 марта. В критические часы впоследствии в интимных беседах, как записывают современники, члены Правительства признавались, что они «вовсе не ожидали, что революция так далеко зайдет». «Она опередила их планы и скомкала их, – записывает ген. Куропаткин беседу с кн. Львовым 25 апреля, – они стали щепками, носящимися по произволу революционной волны». Действительность была не так уж далека от безвыходного положения, характеристику которого давали последние слова премьера. Жизнь довольно властно предъявляла свои требования, и Правительство оказывалось вынужденным идти на уступки – творить не свою программу, а следовать за стихией. Оно попадало между молотом и наковальней – между требованиями подлинной уже «цензовой общественности», маложертвенной и довольно эгоистично и с напором отстаивавшей свои имущественные интересы, и требованиями революционной демократии, защищавшей реальные, а подчас и эфемерные интересы трудовых классов – эфемерные потому, что революция, как впоследствии выразился один из лидеров «революционной демократии», «инерцией собственного движения была увлечена за пределы реальных возможностей» (Чернов). Эту «инерцию собственного движения» проще назвать демагогией, ибо все безоговорочные ссылки на «железную логику развития революции», которую наподобие «лавины, пришедшей в движение, никакие силы человеческие не могут остановить» (Троцкий), являются попытками или запоздалого самооправдания, или безответственного политиканства. Достаточно ярко выразил закон «инерции» на мартовском Совещании Совета уфимский делегат большевик Эльцин, не оторвавшийся еще тогда от общего социалистического русла и возражавший «дорогому нам всем меньшевику Церетели»; этот враг «государственного анархизма» линию поведения революционной демократии определял так: «Она должна заключаться в том, чтобы выше и выше поднимать революционную волну, чтобы не дать ей возможности снизиться, ибо… если эта волна снизится, то… останется отмель, и на этой отмели останемся мы… а Временное правительство будет в русле реки, и тогда нам несдобровать».

Мы не знаем, сумело ли бы правительство иного состава – правительство, рожденное на почве большей или меньшей договоренности о войне и социальной программе-минимум, которую надлежало осуществить в «переходное время» – до Учр. собрания469, преодолеть многообразную стихийную «лавину»; оно встретило бы к тому же большее противодействие со стороны тех классов, которые, в общем, поддерживали политику власти «цензовой общественности». Вокруг такого неизбежно коалиционного правительства могла бы создаться если не однородная правительственная пария, то объединение партийных группировок, связанное как бы круговой порукой, – оно давало бы правительству бо́льшую базу, чем легко улетучивающиеся настроения «медового месяца». Такое правительство могло бы действовать смелее и решительнее, и ему легче было бы противостоять демагогии. Если договор был немыслим в момент, когда нужно было немедленно действовать, то ход революции неизбежно предоставлялся игре случайностей. Временному правительству первого состава побороть стихию органически было не под силу. Уже 2-го Гиппиус записала свои «сомнения насчет будущего» – ее сомнения аналогичны тем, которые высказывал Кривошеин: «Революционный кабинет не содержит в себе ни одного революционера, кроме Керенского…» «Я абсолютно не представляю себе, во что превратится его (Милюкова) ум в атмосфере революции. Как он будет шагать на этой горящей, ему ненавистной почве… Тут нужен громадный такт; откуда – если он в несвойственной ему среде будет вертеться?» Психология, отмеченная беллетристом-наблюдателем, в гораздо большей степени влияла на неустойчивую политику власти, нежели отсутствие того волевого импульса, которое так часто находят в действиях Временного правительства470. Решительнее других выразил это мнение вышедший из состава Правительства и мечтавший о крутых контрмерах для борьбы с революцией Гучков; он определял характер правительства словом «слякоть». (Запись Куропаткина 14 мая.) Некоторое исключение Гучков делал для Милюкова… Суть же была не в «интеллигентском прекраснодушии», а в том, что Правительство усваивало декларативный «язык революции», т.е. в некоторой степени дух времени, но не ее сущность. Отсюда рождалось впечатление, что Правительство является лишь «пленником революции», как выразился один из ораторов большевистской конференции в конце марта.

Конечно, неверно утверждение Керенского в третьей его книге, предназначенной для иностранцев (L’expйrience), что социальному творчеству Временного правительства была положена преграда той клятвой, которую члены Правительства вынуждены были дать – не осуществлять никаких реформ, касающихся основных государственных вопросов: такой клятвы члены Правительства не давали, и во всяком случае, она не воспрепятствовала почти в первые дни декларативно провозгласить, по тактическим соображениям, независимость Польши471. Следует признать, что огромной препоной для социальных экспериментов являлась война с ее напряженными экономическими требованиями. Сама по себе война психологически могла содействовать восприятию тех социально-экономических заданий, которые ставили социалистические партии. Весь мир в той или иной степени переходил к планомерному государственному вмешательству в народное хозяйство. Даже дореволюционное «царское» правительство в России вынуждено было робко вступить на путь регулирования и контроля производства. Но революция, символизировавшая собою хирургическую операцию над общественным организмом, грозила зарезать ту курицу, которая несла во время войны, по выражению Шингарева, «золотые яйца». В этой несовместимости революции с войной и крылась причина подлинной трагедии России – трагедии, из которой без потрясений, при растущем экономическом кризисе, найти выход было чрезвычайно трудно.

Иллюстрацией к сказанному представляется история вопроса о восьмичасовом рабочем дне, стихийно выдвинувшегося в Петербурге в первые же дни и отнюдь не по инициативе Совета – скорее даже «вопреки директивам» центра. Вопрос возник в связи с вынесенной по докладу Чхеидзе 1170 голосами против 30 резолюцией Совета 5 марта по поводу прекращения политической стачки. Указывая, что «первый решительный натиск восставшего народа на старый порядок увенчался успехом и в достаточной степени обеспечил позицию рабочего класса в его революционной борьбе», Совет признал «возможным ныне же приступить к возобновлению работ в петроградском районе с тем, чтобы по первому сигналу вновь прекратить начатые работы». Возобновление работ – мотивировал Совет – «представляется желательным ввиду того, что продолжение забастовок грозит в сильнейшей степени расстроить уже подорванные старым режимом продовольственные силы страны». «В целях закрепления завоеванных позиций и достижения дальнейших завоеваний» Совет «одновременно с возобновлением работ» призывал к «немедленному созданию и укреплению рабочих организаций всех видов, как опорных пунктов для дальнейшей революционной борьбы до полной ликвидации старого режима и за классовые идеалы пролетариата». Вместе с тем Совет объявлял, что он приступает к «разработке программы экономических требований, которые будут предъявлены предпринимателям (и правительству) от имени рабочего класса». В последующем обращении к рабочим, в связи с происходившими «недоразумениями и конфликтами», Совет 9 марта отмечал, что «за небольшими исключениями рабочий класс столицы проявил поразительную дисциплину, вернувшись к станкам с такой же солидарностью, с какой он оставил их несколько дней тому назад, чтобы подать сигнал к великой революции»472. Это «небольшое исключение», под влиянием пропаганды большевиков, заявило о своем неподчинении директивам Совета, потому что, как говорилось, напр., в резолюции рабочих завода «Динамо», «революционная волна не захватила всей России» и «старая власть еще не рухнула» – при таких условиях о «ликвидации забастовок не может быть и речи». Однородных по внешней форме резолюций с требованием «немедленного ареста Николая и его приспешников» мы коснемся в другом контексте473. В них, кроме призывов к «прекращению кровавой бойни», «классам неимущим ненужной» и т.д., заключалось и требование установления 8-часового рабочего дня.

Таков был боевой лозунг, выставленный большевиками; он искони органически вошел в сознание рабочей среды и потому легко был воспринят и на тех собраниях, на которых в «лояльных» резолюциях о возобновлении работ как бы высказывалось доверие Временному правительству. «Только 8-часовой рабочий день может дать пролетариату, – говорилось в одной из них, принятой в Москве, – возможность на широкое активное участие в политической и профессиональной борьбе. Только полное раскрепощение рабочего класса от тяжелой изнурительной работы может дать возможность рабочему классу стоять на страже интересов своего народа и принять участие в созыве Учредительного собрания… Полагая, что лозунг о 8-часовом рабочем дне является также политическим лозунгом, а потому осуществление рабочего дня не может быть отложено на будущее, необходимо немедленно провести в жизнь 8-часовой рабочий день для всех наемных работников»474. Красной нитью в огромном большинстве резолюций о введении 8-часового раб. дня (по крайней мере в Москве) проходит мысль о необходимости введения его в общегосударственном масштабе: «Временное правительство особым декретом впредь до утверждения закона о нормировке рабочего дня должно установить 8-часовой рабочий день на всю Россию».

Жизнь, однако, опережала академические решения, и на заводах после восстановления работ происходило «непрерывное недоразумение» – явочный порядок введения ограничительного рабочего времени, смена администрации и т.д. В воззвании 9 марта петроградский Совет, высказываясь против «разрозненных выступлений отдельных фабрик», осуждая «абсолютно недопустимые эксцессы» (порча материалов, поломка машин и насилия над личностью), которые «способны лишь причинить величайший вред рабочему делу, особенно в переживаемый тревожный момент», еще раз подчеркнул, что он разрабатывает «перечень общих экономических требований, которые будут предъявлены фабрикантам и правительству от имени рабочего класса». В то же время Совет предостерегал предпринимателей против «недозволительных» в отношении к «борцам за освобождение родины» попыток явного и тайного локаута и грозил, что «принужден будет с величайшей энергией вступить в борьбу с этими злоупотреблениями предпринимателей, особенно постыдными в переживаемые нами дни»… в случае закрытия фабрик Совету «придется поставить перед рабочим классом, перед городским общественным управлением и перед Временным правительством вопрос о муниципализации подобных предприятий или о передаче их в управление рабочих коллективов».

Под влиянием этого низового «террора» петербургское общество фабрикантов и заводчиков само, при посредничестве министра торговли и промышленности Коновалова, обратилось в Совет для улажения возникшего конфликта с рабочими, и 10-го было достигнуто соглашение, устанавливающее впредь до издания закона о нормировке рабочего дня 8-часового «действительного труда» (сверхурочные работы по особому соглашению), учреждения совета старост (фабрично-заводского комитета) и примирительных камер. В Москве соглашение не удалось в силу непримиримой позиции, занятой местным Обществом фабрикантов и заводчиков, хотя в ряде районов предприниматели (крупные) давали свое согласие на введение 8-часового рабочего дня. В результате нормирование продолжительности дня труда стало производиться «самовольно» по отдельным предприятиям, и московскому Совету задним числом пришлось 18 марта санкционировать своим авторитетом то, что было достигнуто «явочным порядком»475. Совет постановил: «Признать необходимым введение 8-часового рабочего дня по всей стране; обратиться к Временному правительству с требованием о немедленном издании соответствующего декрета и призвать все Советы Р. Д. поддержать это требование. В Москве же, не дожидаясь издания такого декрета, ввести 8-часовой рабочий день, допуская сверхурочные работы только в отраслях промышленности, работающей на оборону, производящей предметы первой необходимости и по добыче топлива».

Соответствующая волна прокатилась по всей России, причем борьба за 8-часовой рабочий день принимала либо петербургскую, либо московскую форму, т.е. заключалось или соглашение с организациями фабрикантов и заводчиков, или нормировка труда вводилась рабочими явочным «революционным» порядком и санкционировалась односторонним актом местного Совета. Это бытовое двоевластие было, однако, довольно чуждо мысли самочинного законодательства; можно сказать, что господствовала формулировка, данная на одном из московских рабочих собраний: «Мы вводим 8-часовой рабочий день с 17 марта и требуем от Совета Р. Д. вынести резолюцию о его введении, а от Временного правительства поставить свой штемпель».

Как же реагировала власть, которой предлагалось поставить авторитетный «штемпель» законодательной санкции к тому, что в жизни достигалось «революционным» путем? Она, в сущности, бездействовала. 6 марта Правительство одобрило специальное обращение министра торговли и промышленности Коновалова. Революционный министр говорил о труде, который является «основой производительной силы страны» и oт «успехов которого зависит благополучие родины». «Искренне» стремясь «к возможно полному удовлетворению трудящихся», министр считал «неотложной задачей правильную постановку и надлежащее развитие рабочего вопроса». «Свободная самостоятельность и организация трудящихся (т.е. профессиональные союзы), – констатирует обращение, – является одним из главнейших условий экономического возрождения России». Это были все общие слова, т.е. революционная риторика… 10-го Исполнительный Комитет Совета, узнав от своего уполномоченного Гвоздева, что петербургские фабриканты и заводчики согласны ввести 8-часовой рабочий день, постановил: «Предложить Временному правительству издать указ о 8-час. раб. дне по всей России до Учредительного собрания». Правительство немедленно реагировало, и в журнале заседания того же 10 марта значится: «Предоставить министру торговли и промышленности войти в обсуждение вопроса о возможности и условиях введения сокращенного рабочего времени в различных местностях России по отдельным группам предприятий и представить предположения свои на рассмотрение Временного правительства». На этом все дело и остановилось – само Правительство дальше подготовки мер к введению 8-часового рабочего дня в предприятиях военного и морского ведомства не пошло. Как будто трудно последовать за воспоминаниями Керенского и признать, что Коновалов в согласии с фабрикантами 11 марта «ввел уже 8-часовой рабочий день на фабриках и заводах Петрограда». Очень сомнительно, чтобы в министерстве торговли и промышленности «в порядке спешности» действительно разрабатывался «законопроект о 8-часовом рабочем дне», как отвечал Исполнительный Комитет на многочисленные и настойчивые запросы из провинции, указывая, что о вступлении закона в силу будет «своевременно объявлено».

Собравшееся в конце марта Совещание Советов не могло пройти мимо развертывавшейся борьбы за сокращение рабочего дня. «Основной вопрос революции», поставленный на очередь в огромной полосе России, во всяком случае, в крупных центрах, не получил еще «законодательного установления» – указывал докладчик. И Совещание в резолюции о введении 8-часового рабочего дня предлагало Правительству издать соответствующий декрет с оговоркой о необходимости допущения сверхурочных работ в тех отраслях промышленности, которые работают на нужды обороны и связаны с продовольствием страны. Совещание правильно учитывало, что 8-часовой рабочий день не является только вопросом экономической выгоды рабочего класса, но крайне ослабляет реалистичность своей позиции, выдвигая наряду с соображениями о необходимости участия рабочего класса с переходом России к демократическому строю в общеполитической и культурной жизни страны, но и довольно априорные заботы об «ослаблении кризиса в будущем», о необходимости «позаботиться о смягчении ужасов грядущей безработицы и об облегчении приискания заработка тем, которые вернутся после окончания войны из армии». Совещание поручило Исполнительному Комитету петроградского Совета вступить с Временным правительством в переговоры о порядке введения 8-часового рабочего дня476.

В законодательном порядке дело мало подвинулось вперед477. В итоге получилась анархия на местах, где при отсутствии указаний из центра почти неизбежно пышным цветом расцветало «революционное правотворчество», т.е. то, что выше было названо бытовым двоевластием. Показательным примером подобного местного законодательства служит «обязательное постановление» о восьмичасовом рабочем дне и примирительных камерах, изданное Борисовским (Минской губ.) Исполнительным Комитетом за подписью и. д. уездного правительственного комиссара прап. Вульфиуса на исходе второго месяца революции – 26 апреля. Принципиальное решение о введении 8-час. рабочего дня в Борисове было принято еще 28 марта; 18 апреля положение о нормировке труда было осуществлено «явочным порядком»; 26 апреля с единогласного одобрения «примирительной камеры»478 издано было особое «обязательное постановление» для «закрепления позиций рабочего пролетариата». Очевидно, не без влияния правительственного воззвания к рабочим, обслуживающим учреждения фронта479, борисовские законодатели к общему положению о 8-час. рабочем дне вводили новеллу, по которой «впредь до окончания войны» всем предприятиям, «непосредственно и косвенно» работающим на оборону, предоставляется устанавливать «обязательные для рабочих и служащих сверхурочные рабочие часы», оплачиваемые полуторной платой, причем ввиду близости Борисовской к фронту все «заводы, фабрики и торгово-промышленные предприятия» признавались работающими на оборону; на всех предприятиях учреждались заводские комитеты; на примирительную камеру возлагалась обязанность выработать «минимум заработной платы»… Наконец, Исполнительный Комитет объявлял, что приостановка предприятия, чрезвычайно вредная для обороны, повлечет за собой «секвестрацию его».

Все это «законодательное» творчество шло вне правительственного контроля. Нерешительность или медлительность Правительства сильно снижали его революционный авторитет в рабочей массе, тем более что реальная борьба за 8-часовой рабочий день сопровождалась в «буржуазной» печати довольно шумной противоположной кампанией. В ней приняли участие и марксистские экономисты, с добросовестностью догматиков доказывающие нецелесообразность и утопичность осуществления рабочего лозунга в момент хозяйственного кризиса480. Усвоить эту догматичность довольно трудно, ибо было слишком очевидно, что в взбудораженной атмосфере революция естественно приводит к пониженности труда; 8 часов «действительной» работы, как выражалось петербургское соглашение 10—11 марта, для народного хозяйства имело несравненно большее значение, чем сохранение фиктивных норм481.

Политический такт для противодействия демагогии всякого рода экстремистов требовал декларативного объявления рабочего лозунга. Промышленники не могли не понимать этой элементарной истины. В собрании материалов «Рабочее движение в 1917 г.» имеется показательный документ, воспроизводящий апрельское обращение Омского биржевого комитета, как «официального представителя интересов торговли и промышленности в Омском районе», к владельцам местных промышленных предприятий. Омский комитет обращался к предпринимателям с «убедительной просьбой» принять выработанные Советом условия введения 8-часового рабочего дня. «Принятие этих условий, – говорило обращение, – властно диктуется государственной необходимостью и правильно понятыми интересами промышленности». Биржевой комитет, считая приостановку работ на оборону «преступной», выражал надежду, что промышленники «пожертвуют частью своих интересов и не явятся виновниками обострения классовой борьбы в данный исключительной важности исторический момент». И когда центральные организации промышленников с некоторым напором оказывали воздействие на Правительство в смысле законодательного непринятия гибельной по своим последствиям той «временной уступки», на которую они должны были пойти, то в их формальной аргументации (докладная записка в марте горнопромышленников Урала) действительно трудно не усмотреть стремления, при неопределенности экономических перспектив, лишь выиграть время, пока не выяснится, в какую сторону склонится «стрелка революционной судьбы». Такое впечатление производит, например, запоздалое (в мае) постановление Московского биржевого комитета. В нем говорилось: «Вопрос о 8-часовом рабочем дне не может быть рассматриваем, как вопрос о взаимном соглашении между предпринимателями и рабочими, так как он имеет значение общегосударственное… почему он не может быть даже предметом временного законодательства, а должен быть решен волею всего народа в правильно образованных законодательных учреждениях… всякое разрешение этого вопроса в ином порядке было бы посягательством на права народного представительства». Поэтому промышленники «не признают для себя возможным разрушать его в данный момент, как бы благожелательно ни было их отношение к интересам рабочих». В итоге в мае, когда уже существовало новое «коалиционное» правительство, лишь начали «выяснять» трудный вопрос о 8-час. рабочем дне, как писал в «Русском Слове» известный финансист проф. Бернацкий.

Для промышленников вопрос о продолжительности рабочего дня главным образом являлся проблемой экономической, связанной с повышением заработной платы. За «восьмичасовой кампанией» последовала и столь же стихийно возникшая борьба за повышение тарифных ставок, не поспевавших за падением денежных ценностей и дороговизной жизни, – борьба, осложненная органически связанной с переживаемым хозяйственным кризисом проблемой организации производства, как единственного выхода из кризиса. Эта экономическая и социальная борьба хронологически уже выходит за пределы описания мартовских дней, когда лишь намечались признаки будущей революционной конфигурации. Так, московская областная конференция Советов 25—27 марта единогласным решением приняла постановление добиваться немедленного проведения в законодательном порядке (а до того фактическое осуществление в «местных рамках и в организованных формах») «всей экономической минимальной программы социалистических партий»: 8-часовой рабочий день, минимум заработной платы, участие представителей рабочих на равных правах с предпринимателями во всех учреждениях, руководящих распределением сырого материала. В жизни «фактическое осуществление» социалистических постулатов (в теории представлявшееся в виде «твердых шагов организованной демократии», а на практике, по характеристике «Известий», – «необузданной перестройкой») приводило к довольно уродливым формам «рабочего контроля», требований подчас заработной платы, обеспечивающей «свободную и достойную жизнь», но не соответствующей экономической конъюнктуре.

Демагогия, вольная и невольная482, конечно, и здесь сыграла свою зловредную роль, парализуя трезвую оценку рабочей тактики, которую давала, например, общая резолюция по рабочему вопросу, принятая на Совещании Советов. В ней на тяжеловатом официальном языке говорилось: «…в обстановке войны и революции пролетариат… должен особенно строго взвешивать фактическое соотношение материалов и общественных сил труда и капитала, определяемое главным образом состоянием промышленности и степенью организованности рабочего класса, памятуя, что теперь больше, чем когда-либо, экономическая борьба приобретает характер борьбы политической, при которой важную роль играет отношение к требованиям пролетариата остальных классов населения, заинтересованных в укреплении нового строя». Демагогические призывы находили отзвук в массе в силу не только примитивной психологии «неимущих». «Легенда» относительно астрономический прибыли промышленности, работавшей на оборону страны, крепко укоренилась в общественном сознании – об этой «сверхприбыли» не раз с ораторской трибуны старой Государственной Думы говорили депутаты даже не левых фракций, а правых и умеренных, входивших в прогрессивный блок483. Допустим, что довоенное процветание промышленности и ее искусственная взвинченность в первый период войны были уже в безвозвратном прошлом, что эти прибыли истощились в дни изнурительной и затяжной мировой катастрофы, и что промышленность – как доказывают некоторые экономисты – вошла в революционную полосу расстроенной и ослабленной – побороть укоренившуюся психологию нельзя было отвлеченным, научным анализом, тем более что сведения о «колоссальных военных барышах» отдельных промышленных и банковских предприятий продолжали появляться на столбцах периодической печати и на устах авторитетных деятелей революции, не вызывая опровержений. Даже такой спокойный и по существу умеренный орган печати, как московские «Русские Ведомости», несколько позже, в связи с августовским торгово-промышленным съездом, негодовал на то, что съезд «совершенно закрыл глаза на вакханалию наживы». В годы войны неслыханные барыши (50—71 %) 15—16 годов – признавала газета – «внесли заразу в народные массы». «Чудовищность» требований повышения заработной платы в революционное время все же была относительна, как ни далека была жизнь от тезы, что «смысл русской революции» заключался в том, что «пролетариат выступил на защиту русского народного хозяйства, разрушенного войной» (Покровский). Когда мемуаристы говорят о требованиях прибавок в 200—300 % и более («утверждения эти безоговорочно переходят на страницы общих исторических изысканий), они обычно не добавляют, что эти прибавки рассчитывались по довоенной шкале: поправка на систематическое падение ценности рубля во время революции сводит эту «чудовищность» к прозаической конкретности – данные статистики как будто объективно устанавливают, что рост заработной платы в общем продолжал отставать от цен на продукты питания484. Ненормальность положения, когда заработную плату приходилось выплачивать в счет основного капитала предприятия, как неоднократно указывали представители промышленников в совещаниях, созываемых впоследствии министерством торговли и промышленности, приводила к требованиям повышения государством цены на фабрикаты, производимые на оборону: уступки промышленников рабочим – говорил Некрасов на Московском Государственном Совещании – фактически перекладывались на государство. Последнее обращалось к главному своему ресурсу – выпуску бумажных денег.

Выход из заколдованного круга мог быть найден только в определенной экономической политике, которой не было у Временного правительства, загипнотизированного концепцией рисовавшегося в отдалении вершителя судеб – Учредительного собрания… Только противопоставив такую определенную программу для переходного времени, можно было свести на землю социалистические «утопии».

В параллель к постановке вопроса о нормировке трудового дня можно привести иллюстрацию из области недостаточно отчетливой земельной политики Временного правительства, расширявшей рамки местного революционного правотворчества и свидетельствовавшей, что у Правительства не было конкретного плана аграрных мероприятий временного характера для переходного периода. В этой области положение Правительства «цензовой общественности», конечно, было особенно трудно, так как надлежало примирить не только диаметрально противоположные интересы, но и в корень расходящиеся принципы485. При отсутствии единого общественного мнения не могло быть и той самопроизвольно рождающейся директивы, которую впоследствии Временное правительство в декларации, подводившей итоги его двухмесячной деятельности, называло «волею народа».

В марте деревня не подавала еще громко своего голоса. Молчала ли деревня потому, что оставшиеся в ней «старики, больные и женщины» встретили спокойно (таково было мнение, например, кирсановского съезда земельных собственников) революцию, – обезлюдение деревни Чернов считает основным мотивом молчания деревни; молчала ли потому, что просто «еще снег не сошел с земли» (мнение составителей социалистической «Хроники»); молчала ли потому, что плохо была осведомлена о перевороте и относилась к нему в первый момент недоверчиво (уполномоченные Временного Комитета в своих донесениях отмечали случаи – и не в каких-нибудь глухих углах обширной страны, – когда в деревне, продолжавшей жить с представителями старой власти, урядниками и становыми, не знали о происшедших событиях еще в конце марта и боялись, что все может «повернуться на старое»; донесения думских уполномоченных подтверждают многочисленные изданные крестьянские воспоминания). Газетные корреспонденции того времени отметят нам даже такие удивительные факты в центре России, как распространенное среди мужиков Дмитровского уезда Московской губ. убеждение, что приказ «убрать урядников» и дать народу «свободу» пришел не иначе, как от «царя-батюшки» («Вл. Народа»). Так или иначе, анархия и двоевластие на местах не могли грозить большими осложнениями, и Правительство могло укрыться на первых порах за формулу ожидания Учредительного собрания.

Спокойствие в деревне нарушила волна дезертиров, пришедших с фронта и подчас – отмечает отчет Временного Комитета – сыгравших роль первых осведомителей о происшедшем перевороте. Военный министр в обращении к «дезертирам» 7 апреля объяснял эту утечку с фронта «распространением… в армии преступных воззваний о предстоящем теперь же переделе земли, причем участниками его явятся будто бы лишь те, кто будет находиться к этому времени внутри страны». Создавалась недвусмысленная опасность, что молва о земле может сорвать фронт, и министр земледелия спешил опровергнуть циркулирующие слухи «о предстоящей в ближайшее время крупной земельной реформе вплоть до конфискации частновладельческих земель». По существу Правительство ничего не говорило – его воззвание по «первейшему» по своему значению земельному вопросу 17 марта справедливо может быть отнесено к разряду скорее нравоучительных произведений на тему о том, что «насилие и грабеж самое дурное и опасное средство в области экономических отношений». «Заветная мечта многих поколений всего земледельческого населения страны» не может быть проведена в жизнь путем каких-либо захватов. Принятие закона о земле народными представителями невозможно без «серьезной подготовительной работы», выполнить которую Правительство «признает своим неотложным долгом».

Впрочем, были приняты две решительные меры: 12 марта были переданы в казну земли Кабинета отрекшегося Императора и 16-го конфискованы удельные имущества. Оба правительственных постановления, если и признать, что тактически они были необходимы, нарушали логику, выраженную формулой: ждать Учредительного собрания. Вероятно, в силу этого Правительство через посредство вел. кн. Николая Михайловича прибегло к своеобразной мере получения письменных отказов членов императорской фамилии от наследственных прав на российский престол и согласия их на «отдачу» удельных земель486.

Подводя итог наблюдений думских уполномоченных при объезде после переворота 28 губерний Европейской России, трехмесячный отчет отдела сношений с провинцией Временного Комитета говорил: «Для крестьян новый строй – это земля». «Это то, чем дышит огромная часть населения России» – существует «твердое убеждение», что земля должна перейти народу. Совершенно естественно, что уполномоченные Временного Комитета наблюдали «отсутствие у крестьян представления» о запутанности и трудности разрешения земельного вопроса. Мысль о сложности статистического «учета земельных запасов, распределения земельной собственности, выяснения условий и видов землепользования» и т.д., как это перечисляло правительственное воззвание, была в большинстве случаев чужда крестьянскому сознанию, увлеченному притягательной силой соседней, непосредственно примыкавшей, «обетованной» помещичьей земли; представление о земле не выходило за пределы своей волости. «Крестьянин, – констатирует цитируемый отчет, – питается во многих местах не реальностью, а лозунгами. Он предвкушает золотой век осуществления их. Он часто далек от мысли, что все эти лозунги окажутся мыльными пузырями по той простой причине, что земли нет, что в большинстве средних губерний не только нельзя думать о трудовой норме, но и о лишних 2 десятинах». В отдельных случаях, быть может, некоторым уполномоченным в беседах удавалось убедить крестьян не принимать «на веру» ходячую молву и развеять тот «обман», в котором они находились, показав наглядно статистическими вычислениями, что при разделе всей помещичьей земли на деле крестьянам придется по ¹/₈ десятины – напр., в Орловской губ. Но ведь уполномоченные интеллигенты из Петербурга, да еще облеченные званием членов Гос. Думы, которые могли заманчивые перспективы в смысле земельных чаяний свести к реальной действительности, были случайными и редкими гостями в деревне487. В большинстве случаев проповедником являлся какой-нибудь солдат из столицы или партийный агитатор, не слишком сведущий и не слишком скрупулезный в своей демагогической пропаганде, – в дни революции не было недостатка и в людях, одетых в интеллигентский мундир и готовых выдавать «дутые векселя».

Одним обещанием «собрать материал» для Учредительного собрания, представление о котором в деревне было неясно488, нельзя было предотвратить анархические выступления в деревне и избегнуть самостоятельного «правотворчества» в сфере земельных отношений. Надо было отдать себе отчет в реальном положении и в неизбежности исхода будущей аграрной реформы в сторону интересов «трудового крестьянства». Бороться с «дутыми векселями» можно было лишь ясным и определенным заявлением, в каком именно направлении будет происходить подготовительная работа перед Учредительным собранием, и одновременным принятием в законодательном порядке тех переходных мер, которые подсказывала жизнь и которые гарантировали бы в сознании массы неприкосновенность земельного фонда до Учредительного собрания. Пешехонов («осторожный поссибилист, по выражению Чернова) тогда же пытался выступить с предупреждением, что Учредительному собранию придется «лишь оформить и санкционировать то, что будет совершено и достигнуто в процессе революционного строительства: отложить последнее немыслимо. Весь вопрос в том, пойдет ли он дальше анархическим путем или в организованных формах». При анархии получится не тот строй, к которому стремятся все демократические партии. Но и «такой строй придется санкционировать, пересилить революцию Учредительное собрание, конечно, будет не в силах». Не имея еще собственного органа повседневной печати, Пешехонов выступал в с.-р. «Деле Народа» (23 марта). Планомерное «революционное строительство» Пешехонов видел в организации сети земельных комитетов, задачей которых являлась бы подготовка общей реформы и разработка предварительных, неотложных временных мер. Мысль Пешехонова была освоена революционной демократией489 и нашла конкретное себе воплощение в правительственном мероприятии, но только через месяц и без той определенности, которую вкладывал инициатор земельных комитетов. 21 апреля Правительство опубликовало положение о Главном и местных Земельных комитетах. На Главный комитет возлагалась задача составления общего проекта на основании собранных данных и соображений, которые будут представлены местными комитетами. На местные комитеты (волостные, уездные, губернские), помимо собирания сведений и составления «соображений и заключений», возлагалось приведение в исполнение постановлений центральной власти; издание местных обязательных постановлений, приостановка действий частных лиц, направленных к обесценению земельных имуществ, и возбуждение перед Главным Земельным комитетом вопросов об изъятии таких имуществ и о наиболее целесообразном использовании их. В воззвании, сопровождавшем опубликование закона, делался некоторый шаг вперед и говорилось, что Учредительное собрание «найдет справедливое решение земельного вопроса и установит новый земельный строй». Население вновь призывалось к воздержанию от самовольных действий в области земельных отношений и «спокойно, в сознании своей ответственности за будущее нашей родины готовиться к приходу истинного устроителя земли русской – народного Учредительного собрания». И только в декларации Главного Земельного Комитета 20 мая, т.е. при новом уже коалиционном правительстве, впервые было дано некоторое указание, в каком направлении предполагается справедливое решение земельного вопроса, – в основу будущей земельной реформы должна быть положена мысль, что все земли сельскохозяйственного назначения переходят в пользование трудового земледельческого населения490.

На путь известной активности побудила Правительство вступить сама жизнь – проявление в стране с большей интенсивностью в апреле аграрного движения. Точной статистики этого движения у нас, конечно, никогда не будет… Ведомость Главного Управления по делам милиции за апрель отмечает 204 случая земельных правонарушений против 17 за март491. Статистика эта не дает полной картины уже потому, что систематические сведения о «самоуправных действиях» на местах стали собираться лишь после циркулярной телеграммы 11 апреля министерства внутренних дел губернским и областным комиссарам. Насколько она преуменьшает действительность, можно судить по отдельному случаю… Так, в делах Главного Земельного Комитета имеется сводка сведений (к 1 августа) о движении среди крестьян, составленная Орловской губернской земской управой на основании анкет министерства земледелия: для марта в ней отмечено 40 случаев проявления «движения среди крестьян», для апреля – 128… Волна апрельских волнений вызвала беспокойство Временного Комитета Государственной Думы, обратившегося к министру земледелия Шингареву с запросом о мероприятиях для предупреждения «аграрных беспорядков». Ответ Шингарева в конце апреля напечатан у Шляпникова. Министр земледелия отмечал, что происшедшие аграрные волнения в некоторых местностях явились «естественным результатом переворота», когда органы новой власти не могли дать «надлежащего отпора» стремлениям «безответственных лиц и групп населения к осуществлению своих чаяний путем захватов н насилий». «Явления этого порядка… должны были получить в сфере земельных отношений тем большее развитие, что основанием им служит та действительно наблюдаемая и часто острая земельная нужда крестьянского населения… Можно было ожидать, что аграрные беспорядки… получат весьма широкое распространение и примут острую форму… Действительность не оправдала этих опасений в полной мере», так как по имеющимся у министра сведениям «аграрные волнения не приняли столь широких размеров»… «Аграрные беспорядки имеют место в отдельных местностях – по-видимому, в тех, где создалось недружелюбное отношение между землевладельцами и крестьянами или особенно сильно ощущалась земельная нужда, сравнительно в незначительном числе случаев охватывали целые волости или уезды492. При этом крестьяне по большей части прибегали не к безвозмездному отобранию владельческих земель, а к принудительной сдаче им в аренду по назначенной волостным комитетом “справедливой” цене, правда, весьма пониженной по сравнению с существующей». Шингарев писал, что министерство, учитывая «все серьезные последствия» аграрных волнений, в частности, для «обеспечения армии и населения продовольствием, прибегло ко всем имеющимся в его распоряжении средствам для предупреждения дальнейшего развития аграрного движения». Такими средствами являлись меры двоякого рода: «1) прекращение беспорядков… 2) издание в законодательном порядке таких постановлений, которые…, c одной стороны, дали бы какой-нибудь путь удовлетворения земельной нужды крестьянского населения, а с другой, направляли бы по законному руслу возникавшие у него споры с землевладельцами на почве земельных правоотношений до разрешения земельного вопроса в Учредительном собрании. В отношении мер первого рода необходимо, однако, принять во внимание, что, не имея в своем распоряжении таких органов власти, какие могли бы прекратить беспорядки путем применения физической силы, находящейся в ведении министерства внутренних дел…493, да и по существу не признавая возможным, в условиях переживаемого времени, пользоваться таковой, ведомство могло прибегнуть только к нравственному воздействию на население… Такого рода обращение привело в некоторых случаях к положительным результатам». «Что же касается мероприятий второго рода, – продолжал ответ Шингарева, – то утвержденные Временным правительством постановления: а) от 11 апреля о засеве полей и охране посевов, б) от 21 апреля об учреждении земельных комитетов… Закон 11 апреля устанавливает предоставление всех пустующих земель в распоряжение местных продовольственных комитетов с назначением последними справедливой арендной платы в пользу владельцев за занятие их земель и принятие за счет государства убытков, понесенных частными владельцами от насильственного захвата их земель, возлагая вместе с тем на виновных гражданскую и уголовную ответственность». В заключение министр выражал свое «глубокое убеждение», что при более тесном взаимодействии между центральным правительством, местными властями и общественными организациями, «дальнейшему распространению беспорядков на почве земельных отношений будет положен предел».

Оптимистическое заключение министра земледелия было преждевременно, ибо такие паллиативы не могли успокоить деревню, которую, помимо реальных требований жизни, возбуждали идеологи «социального радикализма»494. Но на первых порах правительственные мероприятия содействовали значительному ослаблению земельных правонарушений495: данные милиции снижают цифру апрельских выступлений с 204 на 81; в том же соответствии во взятом примере Орловской губ. в мае случаи движения с 128 снижаются на 39496.

Отчет Врем. Комитета, отмечая, что за все три первые месяца не было случая применения силы со стороны правительства, указывал, что земельные примирительные камеры пришлись крестьянам «по душе» и имели успех. Депутаты, объезжавшие провинцию, нарисовали довольно яркую картину настроений деревни, ее растерянность и отчасти беспомощность, которые приводили не так уже редко к попыткам самостоятельно решить на месте земельный вопрос. «В разъяснении и точном указании выхода из того или другого положения нужда большая, чем во всякой охране», – подводит итог отчет. Не обобщая фактов, отметим черты, подчеркнутые в отчете. Часто, например, владельцы и управляющие крупных имений убегали, оставляя хозяйство на произвол судьбы. Крестьяне и сама исполнительная власть затруднялись, как поступить в таком случае: помещики спешили рубить лес, распродать живой и мертвый инвентарь. Деревенские делегаты «приходят в город за разъяснением, заходят в комитеты, к комиссару, в Советы Р.С.Д., в партию с.-р. и везде получают различные указания»; посылают депутатов в столицу, где на них обрушиваются «вся шумиха, весь водоворот партийных споров и разговоров». И отчет рисует бытовую сцену, как односельчане сажают в холодную вернувшегося депутата, который проездил общественные деньги и ничего не узнал: «все забыл, что слышал; так много слышал, что… ничего не запомнил». Нередки случаи, когда советские декларации принимаются за «закон»497. Большинство уполномоченных, как утверждает отчет, вынесли «крайне мрачный» взгляд на волостные комитеты – они не имели ни «авторитета», ни «гражданской ответственности» и легко превращались в «игрушку в руках политического агитатора», причем выразители крайних мнений, соответствовавших «чаяниям изголодавшегося по земле народа», вызывали наибольшее доверие. Другие наблюдатели отмечали и иную сторону в скептицизме населения к волостному земству – «хорошие» крестьяне не шли на выборные должности, не доверяя еще новым порядкам; на выборах проявился большой абсентеизм. И в то же время эти пессимистически настроенные наблюдатели должны были отметить и явление, противоречившее их заключениям, – с возникновением комитетов «всякие эксцессы» в деревне прекратились. И на месте эксцессов «все более растут приемы мирного выживания и устранения от земли всех крупных и мелких собственников», не исключая отрубников, «повсеместную вражду» к которым отмечает отчет Временного Комитета; устанавливается высокая, заведомо непосильная такса на рабочие руки, особая приплата за пользование трудом пленных, просто запрещается работа у частных владельцев – «не дадим им рабочих, они тогда все, как тараканы, подохнут». Так деревня подчас осуществляла на месте правительственный циркуляр 11 апреля о засеве пустующих полей…

Это отстояло очень далеко от той «пугачевщины», о которой, как о чем-то неизбежном при революции, в последние годы старого порядка так много говорили в самых разнообразных общественных кругах. Если этого не произошло в первый период революции, не обязана ли Россия такому исходу все же в значительной степени деятельности весьма несовершенных организаций на местах?

Не только исконная тяга к помещичьей земле, не только максималистическая агитация пропагандистов «черного передела», но и реальные жизненные потребности, отмеченные Шингаревым, приводили к местному правотворчеству, которое уже существенно расходилось с лозунгом пассивного ожидания Учредительного собрания. Уездный раненбургский комиссар, председательствовавший в уездном исполнительном комитете, в более позднем своем, уже июльском докладе министру земледелия по поводу «шумихи» вокруг уезда, выступавшего «первым» в аграрном вопросе, объяснял так причины, побудившие Исполнительный Комитет принять решительные меры к использованию помещичьей земли для того, чтобы «не осталось не запаханного поля, неубранного хлеба».

«Когда в начале марта, – писал он, – поступили на утверждение приговоры о черном переделе земли и об уничтожении арендных договоров, комитет решил взять на себя урегулирование этого вопроса. На заседание были приглашены землевладельцы. Под ужасом впечатления о гибели почти 2 мил. пудов зерна (в предыдущем году – утверждало донесение – помещичий хлеб погиб в большинстве экономий – у одних хлеб остался в поле в рядах, у других сгнил в скирдах), под впечатлением пустующих полей и валяющегося на дворах исхудалого скота, который поднимали за хвост и который стал гибнуть во многих экономиях, комитет, после двухдневного заседания 25—26 марта, вынес суровое постановление: всю землю и весь живой и мертвый инвентарь передать в руки крестьян, а остальное хозяйство, где это необходимо, передать в заведование доверенных лиц». «Такое постановление, – писал комиссар, – я нашел неприемлемым для себя и сложил полномочия председателя комитета. Это заставило комитет пойти на компромисс: 31 марта вопрос подвергся новому обсуждению». Постановлено было исключить всех мелких землевладельцев, в крупных экономиях ведение хозяйства оставить за владельцами, обеспечив им не менее, чем 30 дес. в поле, и допустить исключение для «правильных хозяйств». Постановлено было обеспечить «хозяйственно надежные» экономии рабочими руками, оставить в силе все арендные договоры. «За редким исключением, – констатировал комиссар Сухарев, – комитету удавалось справиться со своей задачей»498.

Раненбургский уезд был особливо неблагополучен в смысле «крестьянского движения». Следовательно, постановления уездного комитета носили специфический характер. Более показательны поэтому постановления общегубернского (рязанского) съезда «представителей губернского, уездных, городских, волостных комитетов, земств и городов, крестьянского союза, объединений кооперативов, Советов Р. и С. Д.», собравшегося во второй половине апреля. Эти постановления весьма отчетливо определили направление, в котором на местах решался «земельный вопрос», и служили знаменующим перстом для политики центрального правительства в области временных мер. Исходя из положения, что «земля должна принадлежать всему трудящемуся народу» и что разрешение основного вопроса о земле будет на созываемом в ближайшем будущем Учредительном собрании, съезд «во имя спасения родины от разгрома внешним врагом и защиты молодой свободы от внутренней анархии» постановил: 1. Признать правильное и полное использование в 1917 году всех земельных угодий, независимо от того, кому они принадлежат, вопросом государственной необходимости. 2. Временное, впредь до разрешения земельного вопроса на Учредительном собрании, использование путем реквизиции всех пахотных и луговых угодий (в особом «наказе» съезд пояснил, что под «всеми земельными угодиями» разумеются земли всех видов: монастырские, церковные, удельные, частновладельческие и крестьянские), с предоставлением всех земель, не могущих быть, по заключению местных комитетов, обработанными, обсемененными и убранными силами самих владельцев, в распоряжение местных (волостных и городских под контролем уездных) исполнительных комитетов. 3. Использование в реквизиционном порядке всех указанных земель и лугов на основании принудительной аренды с платой, проектируемой местными исп. комитетами»499. На местные исполнительные комитеты возлагалась обязанность принять все меры к обработке земли, убора урожая и сдачи всего излишка хлеба «на условиях, объявленных в законе о государственной хлебной монополии». Вместе с тем съезд признал «необходимым, чтобы Временным правительством было издано особое распоряжение о немедленной приостановке покупок, продажи, залога и дарения земель и лесов»500. Решение съезда было сообщено в Петербург через особую делегацию.

В дни Временного правительства первого состава лишь намечалась еще та общая платформа, которая могла быть выставлена от имени организованного крестьянства на первом собравшемся в Петербурге 4 мая Съезде Советов Крестьянских Депутатов и которая нашла отклик во всей России. Апрель и отчасти уже март были периодом организационным. На Совещании Советов такая платформа, объединившая разные течения революционной демократии и противопоставленная неопределенной правительственной декларации, была, однако, уже выработана. Резолюция, принятая 3 апреля, говорила о необходимости «перестроить коренным образом» земельные отношения: «только… передача земли трудящимся сделает земледельца действительно свободным». Признавая, что окончательное разрешение земельного вопроса принадлежит Учредительному собранию, революционная демократия, представленная на Совещании, заявила, что поддержит «самым решительным образом в Учредительном собрании безвозмездное отчуждение всех частновладельческих земель для передачи их трудящемуся народу, за исключением владений, не превышающих максимальных норм, каковые будут установлены для каждой области местными демократическими комитетами». В «переходное время» Совещание считало необходимым распространить конфискацию государственной властью удельных и кабинетских земель, теперь же на церковные и монастырские земли и издание Временным правительством декрета о прекращении впредь до разрешения Учредительным собранием земельного вопроса всякого рода земельных сделок. Совещание сказало и относительно создания на местах «до образования органов демократического самоуправления» комитетов для урегулирования заработной платы и для устранения недоразумений между частными владельцами и крестьянами. Совещание предусмотрело и закон 11 апреля о сдаче местными комитетами пустующих частновладельческих земель в аренду или обработку их наемным трудом «с помощью владельческого инвентаря» и с оплатой «по установленным комитетами ценам». На местные комитеты Совещание возлагало «обязанность бороться со всякими попытками самочинного разрешения на местах земельного вопроса», считая, что «всякое потрясение хозяйственной жизни в настоящее время в области земледелия может иметь для государства непоправимое бедствие, усиливая ту продовольственную разруху, которую сейчас переживает страна».

Реалистическая платформа, выработанная Совещанием, была далека от аграрного максимализма501. Ахиллесовой пятой для правительства оказалось требование о прекращении земельных сделок, против чего возражал класс земельных собственников502. Между тем, если бы сознание большинства, по крайней мере, земельных собственников с самого начала освоило неизбежность в обстановке 17 года радикальной аграрной реформы в духе, намеченном совещанием503, если бы Правительство с самого начала пошло хотя бы в декларативной форме по этому пути и повторило бы заключительную формулу резолюции Совещания – «народ в Учредительном собрании решит земельный вопрос в интересах трудящихся масс»; если бы, не предрешая даже вопроса в декларативной форме, Правительство указало в первом своем воззвании к крестьянам, что разработка вопроса будет вестись в соответствующем направлении – в интересах сельского трудового населения504, как рекомендовала Шингареву телеграмма Совета Московского Сельскохозяйственного Общества 16 марта, отправленная под влиянием полученных сведений о начавшихся беспорядках, – кто знает, может быть, судьба русской революции «сложилась бы иначе…»505. Настроения крестьянские в первые месяцы революции были, как мы видим, скорее миролюбивыми и соглашательскими, «случаи эксцессов» в деревне тонут в общем сознании «ответственности, желания действовать организованно и закономерно», – доносил в центр саратовский губернский комиссар, быть может, и склонный к некоторому преувеличенному, официальному оптимизму. Внесем здесь ту поправку, которую делает Чернов, приводящий несколько примеров «идиллических оазисов» из апрельских №№ с.-р. газеты «Земля и Воля» о соглашениях на местах между крестьянами и землевладельцами о земле до Учредительного собрания. (Так, в Елецком уезде крестьяне обязывались обрабатывать и помещичьи земли, пользуясь инвентарем владельца исполу – помещик получал ¹/₄—¹/₂ урожая.)506 «Общим правилом были настроения далеко не соглашательские» в обоих лагерях, – утверждает в историческом обзоре бывший министр земледелия первого коалиционного правительства. Эта поправка хронологически все же должна быть отнесена не к тому времени, о котором мы говорим; тогда и будущий «селянский министр» («мужицкий министр», как приветствовали его с мест на Государственном Совещании), не мало склонный к демагогическому разнуздыванию стихии, не был активным действующим лицом и на арене еще только появился Ленин со своей прямолинейной проповедью брать силою всю «землю», «не дожидаясь Учредительного собрания» (его открытое письмо делегатам майского крестьянского съезда – этим простым положением он заменил апрельский тезис о «конфискации» помещичьей земли). Та определенность в правительственной декларации, о которой мы говорим, могла усилить соглашательские настроения в деревне и содействовать миролюбивому разрешению до Учредительного собрания практических вопросов, которые ставила жизнь. Во всяком случае, она могла быть противопоставлена безответственной демагогии507. Вплоть до октябрьского переворота крестьянская мысль в вопросе о земле целиком не освоила упрощенную схему: грабь награбленное, как, быть может, далеко не везде (особенно на первых порах) освоила и «паньску затию», ждать разрешения земельного вопроса до созыва Учредительного собрания.

Закончив краткое обозрение аграрной политики Временного правительства первого призыва, мы с большой сознательностью можем отнестись к суждениям, высказанным по этому поводу главою последующего состава правительства – и, конечно, в издании, которое предназначалось для иностранного демократического общественного мнения. Переворачивая вверх дном «соглашение» 2 марта, Керенский в своей последней книге «L’Experience Kerenski» удивительным образом доказывает, что именно представители Совета, исходя из своей социологической концепции о «буржуазном этапе революции», колебались внести в программу будущего правительства социальные, аграрные и рабочие реформы. В дальнейшем мемуарист доходит до такого искажения действительности, что уверяет, что уже первое революционное правительство, несмотря на свое «капиталистическое» происхождение (это и придает русской революции тип классически русский), выступило с инициативой радикальной земельной реформы в полном соответствии с русской революционной традицией508.

Оказывается, что проект Ленина, о котором он мечтал в Швейцарии, правительством «цензовой общественности» был принят к выполнению задолго до того, как большевики разнуздали («спустили с цепи») свою «аграрную революцию». Первое правительство демократической революции предоставило самим крестьянам выработать новый земельный порядок – только мнение земельных комитетов имело значение: все земли подлежали национализации и пользоваться ими наперед могли лишь те, кто их обрабатывал… Может быть, в дни, когда во главе коалиционного правительства стоял Керенский, действительность и стала только до известной степени приближаться к тому, что говорит Керенский-мемуарист. Его товарищ по партии, активный деятель Совета Крестьянских Депутатов Быховский утверждал в заседании 7 июля: «Не пройдет одной недели, как станут законом все постановления Всероссийского Совета Крестьянских Депутатов».

В дни существования Временного правительства первого состава подобные утверждения можно было встретить лишь в правых кругах земельных собственников, обвинявших Правительство в том, что оно стоит «навытяжку» перед комитетом.

Какой же вывод можно сделать о политических результатах, которые дал первый, в сущности, всероссийский съезд Советов, лишь по формальному основанию названный «совещанием»? Можно ли согласиться с итогом, подведенным автором первой по времени истории революции? «Революционная демократия, – писал Милюков, – за один месяц не успела почувствовать почву под ногами, и худой мир для нее был предпочтительнее доброй ссоры». Познакомившийся с прениями на Совещании по вопросу о конструкции власти в нашем изложении, сознательно детализированном516, едва ли присоединится к такому выводу. Можно ли без весьма основательных оговорок утверждать, как то делали авторы социалистической «Хроники февральской революции», что Совещание, в всероссийском масштабе поставив вопрос о государственной власти и формально решив его в пользу Временного правительства, «по существу предопределило исход февральской революции», указав на Советы, как на единственных носителей власти? Да, лидеры «революционной демократии» уравнивали, сами того не сознавая, путь грядущему Ленину, как выразился о последующем Плеханов, но это само по себе вовсе еще не определяло тогда неизбежный исход: совершенно очевидно, что без ухищренной «дипломатии» Церетели и его единомышленников на Совещании не была бы принята «каучуковая», в основе противоречивая и двусмысленная резолюция – единогласие было лишь ничего не говорящим признанием формального единства517. Так же формально (и, быть может, единогласно) резолюция Совещания прошла и по местным организациям – иногда с таким опозданием, что декларирование аннулированной уже в изменившемся ходе политических событий принципиальной позиции теряло реальный смысл.

По существу Совещание не сказало ничего нового по сравнению с тем, что было, – его резолюция, в конце концов, трафаретно повторяла положение, выдвигавшееся на рабочих митингах в первые дни революции: поддерживать правительство, пока оно «не изменит стремлениям народа», олицетворяемым Советом Р. Д. Эта резолюция не указывала форм, в которых должен осуществляться бдительный революционный «контроль» над правительством518, и, отрицая двоевластие, фактически санкционировала прежнюю анархию, когда давление общественного мнения переходило в форму, которая в нормальное время называлась бы административным эксцессом… Центральная организация, каковой в бытовом порядке сделался петроградский Исполнительный Комитет, до некоторой степени пыталась регулировать эти эксцессы и указать провинции в ответ на запросы конкретную тактику и пределы общественного контроля. Шляпников приводит не опубликованную и не обсужденную «инструкцию» Исполнительного Комитета, но фактически разосланную в провинцию через иногородний отдел. «Инструкция» устанавливала, что Временное правительство «должно считаться для всей России единственно законным правительством», распоряжения которого, «если они не опротестованы петроградским Исп. Комитетом, должны исполняться». Поставленные правительством «органы власти – посланные им комиссары, должны быть признаны законными властями, если они по своим личным качествам или политическому прошлому не кажутся опасными или вредными для дела свободы». Совет по отношению к Правительству является лишь «органом революционного контроля». «Этот контроль осуществляется так, что в случае, если Совет находит действия местных комиссаров опасными для дела революции, он телеграфирует об этом Правительству и Петроградскому Исполнительному Комитету». В отношении рабочих и фабрикантов следует «всячески избегать неорганизованной экономической борьбы и частных выступлений». Если «соглашение» не достигнуто, следует «доводить об этом до сведения петроградского Совета». При возникновении недоразумений в деревне следует разъяснить крестьянам, что «всякое самоуправство» является недопустимым и вредит делу революции и т.д. Провинциальные советы, говорится в заключение, «должны по возможности согласовать свою деятельность с другими общественными организациями на местах… и с правительственными учреждениями… Во всех вопросах, касающихся общегородских дел, как продовольствие, милиция, общественная безопасность, борьба с представителями старой власти, выборы во временное самоуправление и т.д., провинциальные Советы должны действовать с другими организациями и комиссарами, а никоим образом не брать на себя одних правительственных функций».

Политическая педагогика не очень шла к лицу Исполнительного Комитета, ибо самим центром постоянно нарушались основы той тактики, которую рекомендовала «инструкция» провинциальным организациям. Например, в заседании 19 марта утверждена была инструкция военным комиссарам, которых решено было назначить «по соглашению с Временным правительством», при военном министре, при Ставке, при командующих отдельными фронтами и при флотах. Назначались комиссары «в целях установления прочной и постоянной связи между войсками и их органами и Советами Р. и С. Д. для быстрого и планомерного разрешения возникающих в области внутренней и политической жизни армии вопросов и незамедлительной передачи директив, равно как и в целях предупреждения каких-либо ошибочных шагов со стороны руководящих ныне жизнью армии органов». Однако в тот же день выяснилась необходимость «послать в Або завтра, в 12 ч. ночи, одного из членов с.-д. фракции Государственной Думы для урегулирования положения дел», и Исполнительный Комитет выносит постановление «послать в Гельсингфорс и Ревель военных комиссаров, которые были бы назначены по соглашению с офицерско-солдатской организацией». Отмеченный казус свидетельствует, что не всегда злая воля нарушала прерогативы Правительства. При негибкости правительственных органов самочинные действия вызывались не терпящими отлагательства жизненными обстоятельствами, на которые приходилось реагировать советским учреждениям – особенно на первых порах. Но еще в большей степени препятствовали успеху «педагогических уроков» Исполнительного Комитета в центре самочинные действия отдельных его членов, с которыми центр во имя ложно понимаемого демократизма боролся очень слабо. Суханов рассказывает, например, как с.-р. Александров на бланках Исполнительного Комитета давал разрешения запахивать помещичью землю…

«Организованное давление» или «бдительный контроль» в центре осуществлялся при посредстве особой «контактной комиссии», созванной еще постановлением Исполнительного Комитета 8 марта. Руководителей революционного центра не могло удовлетворить «непрерывное наблюдение за деятельностью Правительства, вошедшего в его состав, вопреки воле этих руководителей, “заложника демократии”». Сам Керенский склонен был преувеличивать свою роль. На совещании Советов он говорил: «Я вас уверяю, что все, что можно было сделать, чтобы провести волю пославших меня там, я сделал, и уверяю вас и ручаюсь, что я сделал это удачно, и что торжество демократических принципов обеспечено в России, и оно будет незыблемой основой всего будущего строя…» Крайне преувеличивал, по крайней мере по газетному отчету «Русской Воли», и председатель Вольно-Экономического Общества Чайковский в приветствии, 7 апреля посетившего заседание министра: «Если до сих пор не произошло разрыва, если Временное правительство не сложило своих полномочий, то потому, что в Правительстве Керенский, улаживавший конфликты». Такую миротворческую роль Керенского уследить довольно трудно.

Правительство с первого момента своего существования не пыталось уклоняться от «воздействия» со стороны Совета. В некоторых случаях оно (или отдельные его министры) действовало слишком поспешно и даже предупреждая события. Распоряжение министра юстиции в соответствии с постановлением Исп. Комитета 4 марта о «временных судах, вводившее специальное представительство рабочих, без надобности дискредитировало тот мировой суд, который сам Керенский в дни пребывания в Москве назвал единственным из судов, остававшимся “верным заветам совести”». Нашумевшая телеграмма Керенского и Некрасова о демократизации железных дорог, вызвавшая удивление даже у Ломоносова, имела самые роковые последствия.

Как видно из первого же протокола заседания Правительства 4 марта, тогда же было признано необходимым считаться с мнением Совета и было постановлено во избежание «двоевластия» знакомиться с этими мнениями в частном порядке до официальных заседаний. В первые дни «организованное давление» Совета и заключалось в посылке особых делегаций для переговоров с отдельными министрами по вопросам, возбуждавшим прения, – так 6-го была послана делегация к военному министру, который, как значится в протоколе Исполнительного Комитета, «всячески уклоняется от прямых сношений с Исполнительным Комитетом и, по-видимому, не склонен подчиняться решениям Совета». По словам Шляпникова, «под давлением снизу» (надо понимать представителей большевистской партии) через три дня после «соглашения» 2 марта Исполнительный Комитет вынужден был снова обсудить вопрос о своем отношении к Временному правительству. Обсуждение, утверждает коммунистический историк, «продолжалось 2 дня». Протоколы не отмечают этих споров. Только в протоколе 8 марта значится, что «после оживленного обмена мнений» было признано необходимым во имя исполнения решения Совета и намеченной им линии общей политики принять «неотложные меры в целях осведомления Совета о намерениях и действиях Правительства, осведомления последнего о требованиях революционного народа, воздействия на Правительство для удовлетворения этих требований и непрерывного контроля над их осуществлением». Избрана была делегация в составе Скобелева, Стеклова, Суханова, Филипповского и Чхеидзе для соответствующих предварительных переговоров с Правительством. 11 марта Чхеидзе докладывал Исполнительному Комитету о результатах переговоров: «Наши представители указали Временному правительству на то, что оно не выполняет данных обещаний об оповещении Исполнительного Комитета о всех важных мероприятиях Правительства. Временное правительство отрицает этот факт, считая, что оно всегда считается с Исполнительным Комитетом, но вина заключается в отсутствии такого эластичного органа, при помощи которого можно было бы своевременно… извещать. Boобще не Временное правительство игнорирует Исполнительный Комитет, а наоборот, Исполнительный Комитет часто действует не в контакте с Временным правительством… Вопрос зашел о контроле деятельности Правительства и о том, как его следует понимать; представитель Исполнительного Комитета объяснил, что важно всегда быть в курсе всех мероприятий Правительства, Временное правительство выразило на это полную готовность и высказалось за оформление такого органа Исполн. Ком., который мог бы своевременно быть введен в члены Врем. правительства»519.

Так возникла «Контактная Комиссия» в качестве постоянного учреждения, долженствовавшего служить «техническим орудием» для организованного давления революционной демократии на Временное правительство. В состав ее вошли лица, избранные 8-го, – впоследствии к ним присоединился Церетели, никаких официальных записей работ этой комиссии, собиравшейся помимо экстренных надобностей регулярно чуть ли не три раза в неделю, не имеется, и никто из участников Комиссии подробно ее интенсивной деятельности не охарактеризовал. Трудно при таких условиях получить отчетливое представление об истинном лике этого единственного в своем роде института. Милюков, современник и непосредственный участник действия, в своей «Истории» в самых общих чертах говорит, что значительная часть пожеланий Контактной Комиссии удовлетворялась, о чем демонстративно и хвастливо заявлялось в Совете. Некоторые «требования» встречали, однако, категорический отказ (например, требование об ассигновке 10 миллионов на нужды демократических организаций). На съезде (т.е. Совещании) И.Г. Церетели признал, что в Контактной Комиссии «не было случая, чтобы в важных вопросах Временное правительство не шло на соглашение». Придется действительно признать, что Временное правительство проявляло в прямой ущерб делу слишком большую уступчивость. Во избежание повторения мы коснемся наиболее важных уступок и инцидентов, связанных с «требованиями» советских делегатов, в дальнейшем, уже предметном изложении – это был вопрос о судьбе Царя и о ноте Правительства по внешней политике. Почти все остальное относилось к повседневной политике, без надобности заострявшейся большевизанствующими членами Контактной Комиссии.

Милюков говорит, что «Контактная Комиссия действовала вначале очень сдержанно и робко при встречах с Правительством». Из наблюдений управляющего делами Правительства выносишь противоположное впечатление. Набоков отмечает, что главным действующим лицом среди советских представителей являлся выступающий с безграничным апломбом и с беззастенчивостью отождествлявший себя с трудовыми массами. Ни говорливый Скобелев, ни сдержанный Чхеидзе такими качествами не отличались. Филипповский и Суханов, по словам Набокова, почти никогда не говорили. Немудрено, что при личных свойствах Стеклова, неутомимого в поисках контрреволюции и главной мишенью для нападок избравшего военные верхи, совместные заседания протекали даже по признанию Суханова в «тягостной и напряженной атмосфере». Сам мемуарист, как он утверждает, не был в состоянии заразиться ни «воодушевлением» своего соратника, ни его «полицейским умонастроением» и просто «умирал со скуки», выслушивая стекловские выпады520.

Керенский, вспоминает Набоков, садился в сторонке и хранил молчание, только «злобно и презрительно» поглядывая. Он, по словам Набокова, совершенно не выносил Стеклова и с наибольшим раздражением реагировал после заседания на демагогические выходки блюстителя интересов демократии, попрекая кн. Львова в излишней к нему деликатности. Позже – это было уже в апреле – Стеклову пришлось несколько «стушеваться» под влиянием разоблачений, появившихся в печати521.

При таких условиях «контактные» заседания не достигали своей цели и были почти «бесплодными». Члены Комиссии не делали правильных отчетов в Исполнительном Комитете и, как рассказывает Суханов, обычно обменивались даже между собою мнениями уже в автомобиле, который их вез на заседание. Поэтому так легко Стеклов и мог свои личные суждения выдавать за постановления центра. (Набоков говорит, что подчас другие члены Комиссии тут же должны были его опровергать.) Нельзя сказать, что Правительство игнорировало Совет. Если вначале Правительство отряжало 2—3 своих членов для заслушивания жалоб и пожеланий, выражаемых от имени Совета, то потом обычно, по словам Суханова, присутствовал или полностью весь кабинет министров, или огромное большинство его членов. Фатально пожелания «революционной демократии» слишком часто сводились к нудным и мелочным претензиям стекловского пошиба. Не было бы удивительно, если бы в такой тягостной обстановке у членов Временного правительства могла появиться мысль об уходе. По утверждению Суханова, Керенский постоянно грозил тем, что «они уйдут». Мемуарист не верил этим «басням». Пожалуй, он был прав. Такой реальной угрозы в действительности не было. Оптимизм, даже излишний, не покидал революционное правительство первого состава.

Формула «они уйдут» имела в сущности то же педагогическое значение, что и выдвинутое Шульгиным после военной неудачи 20 марта на Сходе (она произвела сильное впечатление на общественное мнение) в целях пропаганды и заостренное его бойким публицистическим пером положение о «двоевластии»: «Пока будет двоевластие, – писал он в «Киевлянине», – ждать толку нельзя. Совет Р. и С. Д. или должен сделать новый переворот и свергнуть Временное правительство и стать на его место, или же должен предоставить Правительству быть правительством». Неожиданно у Набокова можно найти указание на то, что заседания Контактной Комиссии были подчас живительным эликсиром для членов кабинета. Он вспоминает, как члены Правительства на общих заседаниях, при обсуждении специальных вопросов, «полудремали» и оживлялись лишь в закрытых заседаниях Правительства и… в Контактной Комиссии, т.е. тогда, когда ставились острые политические вопросы.

Мемуаристы «левого сектора» всегда усиленно подчеркивают давление, которое оказывали на Совет массы в области экономической. Контактная Комиссия была «орудием давления» на Правительство. Между тем в опубликованных материалах пока нельзя найти намека на то, что в «контактных» заседаниях поднимались насущные вопросы социально-экономического характера522. Поэтому надлежит сделать очень существенную оговорку в позднейшем 16 мая, в дни уже нового коалиционного правительства, утверждении Экономического отдела Исполнительного Комитета, что Временное правительство «первого состава уклонялось не только от… выполнения и от… постановки тех народно-хозяйственных задач, которые были формулированы делегатами Совещания провинциальных Советов». Беда Правительства, как было указано, заключалась в отсутствии у него программы и, следовательно, инициативы… Вся трудность положения лежала в разрешении дилеммы переходного времени, требовавшей не только «постановки», но в той или иной мере и «выполнения». Пожелания (не в формулировке органов советской демократии) почти всегда находили отклик у Правительства – эту связанность между давлением со стороны и инициативой государственной власти проследить нетрудно: например, 3 апреля на Совещании Советов было принято скороспелое постановление о «сверхприбыли», а 6-го уже сообщалось в газетах, что Правительство приняло по предложению министра торговли и промышленности об ограничении прибыли во время войны и поручило ему, совместно с министром финансов, разработать главные основания этого ограничения. Только ненормальными условиями, в которых протекали «контактные» заседания, можно объяснить то, что экономическая мера типа внутреннего «займа свободы», опубликованная 27 марта, была принята без предварительного осведомления Исполнительного Комитета (на совещании членов Государственной Думы Терещенко сделал соответствующее сообщение) – здесь соглашение было в прямых интересах самого Правительства. (Воззвание о займе было опубликовано за подписью Временного правительства и Временного Комитета Г. Д.) Нетрудно было предвидеть агитацию большевиков против «военных кредитов» – «займа неволи», как назвал Зиновьев «заем свободы», но, быть может, и протест тех «циммервальдцев», которые во имя обороны страны поддерживали Правительство. В апреле все эти трудности выпукло выдвинулись в жизни.

Совещание Советов должно было несколько стабилизировать положение и придать «давлению» со стороны революционной демократии на Правительство более парламентский характер. С другой стороны, Правительство, осваивая постепенно административный аппарат власти, расстроенный в дни революционных пертурбаций, почувствовало под собою некоторую базу. Ни то, ни другое не удовлетворяло «левых», пытавшихся на другой день после Совещания форсировать назревающий «момент разрыва». 5 апреля эти «левые» в Исполнительном Комитете требовали изменения «всей системы отношения к Правительству», ибо «политика Правительства ясно показала, что момент, когда мы его должны были поддерживать, проходит… Правительство, укрепляясь все более и более, нас игнорирует, наступает момент, когда нам придется отказать ему в поддержке». Судя по протоколу, застрельщиком выступал не столько Стеклов, бывший докладчиком, сколько Суханов, на которого вся деятельность Контактной Комиссии производила «тягостное впечатление»: «функции делегации», по его мнению, свелись лишь к регистрации сделанного Правительством. Опубликованный протокол заседания Исп. Ком. нельзя признать очень вразумительным523, но он дает все же возможность установить, какие вопросы считались тогда «конфликтными», т.е. вопросы, по которым Правительство не дало ответов, удовлетворивших Комиссию в целом524.

Среди этих «конфликтных» вопросов первым стоял тот «10-миллионный фонд», который выдвинул в своем тексте Милюков и который никакого, в сущности, принципиального значения не имел, так как отказ в ассигновке официально мотивирован был «недостатком средств». Отказ волновал Исполнительный Комитет, и там сознавали, что это «простая отговорка» – не дали денег «как противникам». Так формулировал в заседании 5-го меньшевик Богданов – сторонник того, чтобы «добиваться 10-миллионного фонда», но высказавшийся, однако, против того, чтобы «на этом вопросе принимать бой». Требовать 10 миллионов от Правительства постановили еще 15 марта (и даже раньше – протокол 15 марта говорит: «подтвердить прежнее решение» и приступить к «немедленной выработке текста требования»). Упорство, проявленное Правительством, не совсем понятно, так как форму субсидии можно было приспособить к бытовым условиям времени и устранить внешнее узаконение «двоевластия», которого стремились избежать. Между тем по положению, которое заняли Советы в первое время, они бесспорно выполняли и функции общегосударственного значения – например, в области продовольствия (в распоряжение советской продовольственной комиссии Главным Интендантством было передано несколько складов). Продолжавшееся бытовое двоевластие на местах вызывало не только требования от центра ассигновок из «государственных средств», но и угрозы воспользоваться средствами местного казначейства, в случае неоткрытия кредита в кратчайшее время, как то иркутский исполком телеграфировал 25 апреля Чхеидзе. Едва ли приходится сомневаться, что эти угрозы, в случае отказа, приводились в исполнение. Не будет преувеличением сказать, что в провинции советы повсюду пользовались правительственными ассигновками. Когда в начале октября в Правительстве был поднят вопрос о назначении ревизии общественных и демократических организаций (в том числе советов) в выданных им государственных ассигнованиях, «Известия» писали, что петроградский Совет – «никогда никаких сумм из казны не получал». И это представляется очень сомнительным, поскольку речь идет о первом времени. Попытка проследить ручьи, по которым притекали косвенно или в полузамаскированном виде ассигновки из Государственного Казначейства, отвлекла бы изложение слишком уже в сторону525. Без риска отойти от действительности можно утверждать, что Совет не мог бы выполнять своих многообразных функций, вплоть до сношений с внешним миром, если бы жил только на доброхотные пожертвования, притекавшие в Совет, конечно, не в таких размерах, как во Временный Комитет: вместо миллионов здесь были десятки тысяч – на 13 марта их было примерно 123 тыс. по официальному докладу заведовавшего советскими финансами Брамсона. Система советских доходов в виде самообложения рабочих, раскладки по ротам, отчислений от митингов и «общественных кинематографов» была разработана лишь в конце мая526. В итоге отказом в «10-миллионном фонде» – отказом, демонстративное значение которого аннулировалось официальной мотивировкой, – Правительство лишалось возможности регулировать анархию на местах, что неизбежно было бы при официальной ассигновке, подлежащей общегосударственному контролю.

Вторым «конфликтным» вопросом явился вопрос о присяге в армии. Он имел уже свою длительную историю. Формула присяги была установлена Правительством 7 марта. Она гласила для лиц «христианского вероисповедания»: «Клянусь честью солдата и гражданина и обещаюсь перед Богом и своею совестью быть верным… Российскому Государству, как своему отечеству… Обязуюсь повиноваться Временному правительству… впредь до установления образа правления волей народа при посредстве Учредительного собрания… В заключение данной мною клятвы, осеняю себя крестным знамением и ниже подписываюсь…» Эта формула присяги и вызвала протест Исполнительного Комитета, обсуждавшийся в Совете 12 марта. «Крупным недочетом» опубликованного текста было признано, с одной стороны, умолчание о «защите революции» и «свободы», а с другой, нарушение «свободы вероисповедания»… Правительству было предложено переработать неприемлемую форму присяги, а до выработки ее к «присяге не приводить, а где это сделано, считать присягу недействительной». В собрании председателем было подчеркнуто, однако, что отклонение присяги не означает призыв к неповиновению Правительству – напротив, «необходимо согласованно действовать для упрочения нового строя». 16-го в Исполнительном Комитете было доложено, что Правительство «признало ошибочным изданный приказ о присяге без ведома Исполнительного Комитета» и согласилось до Учредительного собрания не приводить к присяге те части войск, которые не присягали. Решение более, чем странное – ведь исправить текст присяги в духе, желательном для Совета, было бы вполне возможно. Если сообщение, сделанное в Исполнительном Комитете, соответствовало действительности, то вопрос по отношению к Правительству казался бы исчерпанным. И тем не менее он вновь выплыл в апреле в силу того, что «соглашение» было нарушено на фронте и в Петербурге – как говорилось в Исполнительном Комитете, командующим войсками ген. Корниловым. («Генерал старой закваски, который хочет закончить революцию» – так характеризовали Корнилова в более раннем мартовском заседании). На указание Контактной Комиссии о нарушении «Соглашения» Правительство ответило, как указывал Стеклов в докладе, что «оно об этом слышит в первый раз». Стеклов делал знаменательную оговорку, он допускал, что «к присяге приводятся полки по их собственному желанию». В этой оговорке и лежит ключ к неожиданной уступчивости, проявленной Исполнительным Комитетом в лице Стеклова. «Мы указали, – докладывал представитель Контактной Комиссии, – на тяжелое положение революционных войск, не принявших присяги, и предложили, чтобы все были приведены к присяге по старой формуле, но чтобы Правительство выпустило специальное разъяснение в духе нашей поправки к тексту». «Определенного ответа, – заключил докладчик, – мы не получили». В невыгодном положении оказался Совет, и Богданов резюмировал 5-го прения указанием, что Совет «потерпел поражение» и нужно «найти почетный выход». Мемуаристы субъективны, и Шляпников говорит, что конфликт на почве присяги принял для Правительства «скандальный характер». Вывод историка, минуя оценку целесообразности разыгравшегося конфликта и поведения обеих сторон, пожалуй, должен будет присоединиться к замечанию в дневнике ген. Болдырева касательно отмены присяги: «новая охапка горящей пакли», брошенной в армию и приводившей на местах к столкновению присягавших с неприсягавшими.

Третьим «конфликтным» вопросом являлся «проезд группы эмигрантов через Германию», т.е. прославленный «пломбированный вагон», в котором прибыл в Россию Ленин, и связанный с ним проект обмена приехавших революционеров на группу немецких военнопленных. Правительство не считало себя связанным «обязательствами, данными без его ведома и согласия», и заявило, что «ни о каком обмене речи быть не может». Здесь позиция «интернационалистов» была довольно безнадежна527, ибо в среде самого Исполнительного Комитета весьма многие отрицательно относились к той «несомненно недопустимой, по меньшей мере, политической ошибке», которую совершили «Ленин и его группа», не считаясь «с интересами русской революции» (слова Богданова). При таких условиях Контактная Комиссия должна была потерпеть «поражение» в конфликтном вопросе528. Нельзя не согласиться с мнением, выраженным Богдановым на заседании 5 апреля, что демократия сама делала многое, чтобы «ослабить себя», и «терпела поражения на тех вопросах, на которых давать бой ей было “невыгодно”».

Перечисленными вопросами исчерпывался обвинительный акт против Правительства, поскольку он нашел себе отражение в протоколе 5 апреля. Ни в протоколах Исполнительного Комитета, ни в воспоминаниях о работах Контактной Комиссии нет материала для суждения о вопросе, который должен был явиться предметом обмена мнениями и разногласий между членами Правительства и представителями Совета, – вопроса, вызвавшего несколько взволнованных страниц в воспоминаниях Набокова и агитационные нападки в последнюю декаду существования Временного правительства первого состава со стороны некоторых тогдашних органов социалистической печати. Как надлежало решить вопрос о судьбе членов ликвидируемых революцией старых правительственных учреждений? Мы не располагаем данными для характеристики мер, принятых Правительством в этом отношении. Очевидно, вопрос разрешался просто в том бытовом порядке, при котором чины Охранных отделений и аналогичных институтов Департамента полиции не могли, естественно, думать о получении от государства пенсий за прежнюю верную службу. Общий вопрос мог быть разрешен, конечно, только законодательством о социальном страховании старости. Но не в этой плоскости поставлен вопрос в воспоминаниях Набокова и не в этой плоскости правительственные распоряжения вызывали «негодование» в «советских кругах», отражавшееся и в прессе, и на митингах. Дело шло о сановниках – о тех «высших чиновниках», которые добровольно или вынужденно ушли в отставку, и о членах бездействующего Государственного Совета. В первый революционный месяц этот вопрос сам по себе не вызывал никакого отклика ни в прессе, ни в Совете. Он случайно поднялся в Исполнительном Комитете 19 марта в связи с появлением делегации от кронштадтского Совета, протестовавшей против уплаты жалования арестованным в Кронштадте офицерам. Совету приходилось играть активную роль в умиротворении буйных кронштадтцев, и в силу этого, может быть, Исполнительный Комитет тактически даже вынужден был вынести постановление о задержке уплаты жалованья арестованным впредь до окончания следствия и выяснения их виновности. Акт бытового двоевластия получил, однако, расширенное толкование, и о состоявшемся решении, «имеющем распространительный характер как в отношении чиновников всех ведомств, так и членов бывшей династии Романовых», постановлено было «сообщить председателю Совета министров» (формулировка взята из записи протокола). Как реагировало Правительство? Надо думать, что оно согласилось с такой постановкой, ибо вскоре министром юстиции было отдано аналогичное распоряжение в отношении всех лиц, следственное производство о которых шло в Чрезвычайной Следственной Комиссии. А все остальные? Временное правительство не внесло здесь никакой ясности и определенности и выбрало наихудший путь сепаратных решений, вызывавших протест и дававших пищу для всякого рода демагогических выпадов: производится-де растрата народных денег на многотысячные пенсии бывшим царским слугам. Не имея в своем распоряжении протоколов заседаний Врем. правит., трудно проверить правильность утверждений Суханова о постановлении Правительства 12 апреля выдать пенсии «бывшим министрам» в размере 7 тыс. руб., что и привело в негодование советские круги. По-видимому, речь шла об указанных выше отдельных постановлениях, о которых упоминает Набоков: «В самом начале (вероятно, в апреле) Временное правительство в двух случаях назначило пенсии в размере 7—10 тыс. (кажется, дело шло о Коковцеве и Танееве)». Ни тот, ни другой не принадлежали к числу тех материально необеспеченных людей, которых революция жестоко вернула в «первобытное бытие» и судьба которых волновала с моральной стороны Набокова. Почему в число избранных попал отец знаменитой Вырубовой, имя которой в этот момент было крайне одиозно? Политическая бестактность часто бывает чревата последствиями. Особо в деле о «сановниках» стоял вопрос о членах Государственного Совета «по назначению», обреченных на «совершенную праздность после переворота», хотя формально Государственный Совет, как учреждение, не был упразднен. По словам Поливанова, это почтенное учреждение и среди бюрократии принято было называть «Ново-Девичьим монастырем». «Наиболее добросовестные и тактичные члены Государственного Совета, – вспоминает Набоков, – почувствовали неловкость своего положения и нравственную невозможность получать крупное содержание, не делая ничего, и возбудили вопрос об уместности подачи в отставку». По поводу того, что члены Государственного Совета продолжают получать содержание, и «завопили» на митингах и в печати. «Весь этот шум, – утверждает управляющий делами Правительства, – произвел на Правительство большое впечатление». «И тогда, наконец, пришлось поставить во всем объеме вопрос о членах Государственного Совета… Правительство потратило целых два заседания на обсуждение его – и не могло прийти ни к какому определенному решению. Так вопрос и остался “неразрешенным”». Правительство не вышло из свойственной ему, столь характерной неопределенности потому, что «шум», поднятый вокруг этого вопроса (о том, что «посыпались протестующие резолюции рабочих и солдатских собраний», говорят составители Хроники февральской революции), не был так велик, как изображают мемуаристы, – иначе его резонансы не могли бы не отразиться в общей печати и в дошедших до нас отрывочных протоколах Исполнительного Комитета…529

«Бум», поднятый «левыми» в Исполнительном Комитете, потерпел фиаско. Их целью было добиться превращения Контактной Комиссии из органа «соглашения» в орган, диктующий Правительству свою волю. В их представлении Совет должен был играть роль не «задерживающего центра, а инстигатора массового настроения». Поэтому большевики, заседавшие в Исполнительном Комитете (Красиков, Стучка), требовали «гласности в переговорах с Правительством» – устранения всяких «тайн и дипломатии», обязательства для Контактной Комиссии вести протоколы, подписываемые обеими сторонами, и предложения Правительству делать в «письменной форме». «Правые» (Дан, Церетели, Брамсон) энергично возражали, указывая, что подобное решение уничтожает самый смысл существования Контактной Комиссии – выгода непосредственных личных отношений в том, что они дают возможность Исполнительному Комитету «ориентироваться в течениях Правительства». В воспоминаниях Суханов издевается над элементарной аргументацией противников оформления функций Контактной Комиссии, превращавших советских делегатов – посредников между «классовыми противниками» – в каких-то «пронырливых репортеров». Почему этот вопрос имел, однако, по признанию мемуариста, «огромную важность» для революции? Потому, что «левые» желали покончить с «теорией бережения Правительства», которую далеко не последовательно пыталось проводить в жизнь образовавшееся большинство в Исполнительном Комитете под руководством Церетели. Напор «левых» смутил «мамелюков», как начинает именовать с этого момента Суханов советское «болото», шедшее довольно послушно за своим признанным «вождем». В Исполнительном Комитете возникли «сомнения» в рациональности прежней тактики и у сторонников этого большинства: протокол 5 апреля несколько неожиданно отмечает предложение Чхеидзе «никаких непосредственных сношений с Правительством не иметь, сноситься с Правительством только письменно и требовать от Правительства письменных же ответов». Предложение «левых» собрало 17 голосов против 21, высказавшихся за сохранение status quo и принявших поправку Брамсона о необходимости самой Контрольной Комиссии вести «подробные записи переговоров, скрепленные подписями всех участников делегации».

Исполнительному Комитету не пришлось возвращаться к вопросам, поставленным в заседании 5 апреля. Он занялся своей собственной внутренней реорганизацией. Из Исполнительного Комитета выделено было бюро, к которому переходили функции Контрольной Комиссии, формально упраздненной уже 13 апреля. Через неделю разыгрались события, приведшие к первому правительственному кризису и к замене правительства «цензового» правительством «коалиционным». Взаимоотношение двух «классовых противников» внешне изменилось. Оппозиция в Совете в представлении Суханова сделалась «незаметной» и «окончательно бессильной». Это уже будущее по отношению к тому времени, о котором мы говорим.

Подноготная, вскрывающаяся при обозрении деятельности Контр. Комиссии, свидетельствует о симптомах, мало благоприятных для установления доверия во взаимных отношениях между властью и демократией, поскольку последняя выявляла свой общественный лик через советы. Очевидно, искусственный оптимизм не очень вдумчивого члена Правительства Вл. Львова, заявившего московским журналистам, что между Правительством и Советом «установлен тесный контакт, и слухи о трениях распространяют злонамеренные лица», не отвечал действительности. Может быть, Правительство и несколько злоупотребляло декоративной тактикой, внушаемой отчасти еще не исчезнувшими отзвуками приподнятых революционных настроений – тактикой, которую японский посол в Петербурге виконт Цунда в секретном послании министру иностранных дел в Токио в середине марта определял словами: «Если у людей сложилось поверхностное мнение, что все благополучно, то это происходит от того, что Временное правительство… скрывает от общества правду». Эта тактика определяла собой официальное знамя, которое реяло над общественной жизнью в мартовские и отчасти еще в апрельские дни. Слишком чуткая подчас к температуре общественных настроений «Русская Воля» писала по поводу правительственной декларации о войне 28 марта: «Союз Совета с Временным правительством – это союз жизни; союз в реальном творчестве – творчестве новых идей в истории». Впоследствии реальные очертания, в которых протекала тогдашняя действительность, значительно искажались. Так, Милюков уверял читателей своей «Истории», что упоминавшееся выше воззвание Правительства 26 апреля, написанное Кокошкиным, было в «первоначальном тексте» «суровым обвинительным актом против Совета Р. Д.», но «после троекратной переделки», вместо «открытого обвинения Совета в парализовании Правительства и в содействии распаду страны», основная мысль была «очень сильно затушевана» под влиянием «товарищей Керенского» по партии. В окончательном виде «обвинительный акт» гласил: «Говоря об осуществленных и осуществляемых им задачах, Временное правительство не может скрыть от населения тех затруднений и препятствий, которые оно встречает в своей деятельности… К сожалению и великой опасности для свободы, рост новых социальных связей, скрепляющих страну, отстает от процесса распада, вызванного крушением старого государственного строя…530 Стихийные стремления осуществлять желания и домогательства отдельных групп и слоев населения явочным и захватным путем, по мере перехода к менее сознательным и менее организованным слоям населения грозят разрушить внутреннюю гражданскую спайку и дисциплину и создают благоприятную почву, с одной стороны, для насильственных актов, сеющих среди пострадавших озлобление и вражду к новому строю, с другой стороны, для развития частных стремлений и интересов в ущерб общих и к уклонению от исполнения гражданского долга». Управляющий делами правительства Набоков в воспоминаниях называет утверждения историка «преувеличенным отзывом» и свидетельствует, что строки, введенные в воззвание редакцией «Дело Народа» (?!), «довольно туманно и отвлеченно» излагавшие причины происходившей неурядицы, не могли изменить «основного тона воззвания». «Строгий государственник считает воззвание «одним из слабейших» документов эпохи: «Его идеология – ставящая во главу угла добровольное подчинение граждан ими же избранной власти – очень сродни идеологии анархизма». Набоков слишком серьезно принимал внешнюю словесную форму и сущность. Для нас важно, что документ («духовное завещание» Правительства первого состава) характеризует неизжитую психологию момента и показывает, что два полюса революции окончательно еще не скристаллизировались. Единение во имя достижения задач, поставленных революцией, оставалось в общественном сознании первенствующей директивой. Большевики и их попутчики из среды народнических максималистов и идеологов «последовательного марксистского интернационализма», выразительницей позиции которых сделалась появившаяся в середине апреля горьковская «Новая Жизнь», пока стояли на отлете революции. Стихийные силы, проявления которых пытались вызвать в стране ленинские выученики и их приспешники, только еще «глухо клокотали», по выражению Троцкого, в глубине недр революции. Недаром «Новая Жизнь», стремившаяся к доведению революции «до конца», в первом же номере говорила о преждевременности «власти советов», которая вызовет в этот момент «отчаянное сопротивление». Российский гражданин в громадном большинстве в то время абсолютно не верил в тезу, что «вся наша свобода пойдет прахом», если революция не произойдет в международном европейском масштабе.

Достаточно знаменательно, что среди всех политических группировок того времени лишь одна небольшая партия народных социалистов открыто и решительно выступила на своей первой конференции в Москве 23 марта с осуждением попыток, знаменующих установление «двоевластия» и подрывающих авторитет Временного правительства. Не отрицая общественного контроля над революционным правительством, партия говорила о необходимости в период разрушения старых и создания новых форм политического и социального общежития… единой и сильной власти, обладающей действительной, а не призрачной полнотой власти531. Дело было не в той проходящей «анархии» на местах, характеризовавшей собою первоначальный, эмбриональный этап революции, а в наличии тенденции культивировать обособленность конкурирующих с властью демократических классовых политических группировок, механически возникших на революционной поверхности по традиции из 1905 года, т.е. «своеобразие» бытовое превращать в своеобразие теоретическое. Не надо было быть ни историком, ни обладать прозорливым предвидением для того, чтобы учесть опасность, которая крылась в замене нормальных политических отношений идеологических групп, преследующих пусть даже узко партийные цели, суррогатами внутренне аморфных советских организаций. Здесь открывалось широкое поле демагогии, на которой базировался неестественный в наступательном процессе шумный внешний эффект социалистических партий и который выдвигал на авансцену «социалистическую улицу»… Впоследствии лидером этих партий было сказано немало не то горьких, не то обличительных слов по адресу народных масс, не доросших по своему культурному развитию до восприятия новых идей организованной демократии. Красная митинговая фраза Керенского о «взбунтовавшихся рабах» превращалась почти в социологическую формулу532.

Подобные жалобы на своего рода разрыв интеллигенции с народом выносили, однако, лишь обвинительный приговор роковой, непредусмотрительной и пагубной тактике, производившей неизбежно взамен зрелого плода недоносок.

После переворота страну охватила неутолимая жажда просвещения. Из глухих деревенских углов несутся крики: книг, книг, – отмечали наблюдатели из числа уполномоченных Временного Комитета. Вначале этих книг было мало, и «Россия вернулась к апостольским временам»: по деревням ходили люди и проповедовали «новые начала». Потом этого книжного «просвещения», пожалуй, стало слишком уже много. Пропагандисты очень скоро нарядились в узко партийные мундиры. Каждый «начетчик» до известной степени фанатик. Скороспелое «политическое просвещение» стояло на грани политического развращения масс, поскольку просветители руководились заветом протопопа Аввакума: «Разевай рот шире, само царство небесное валится» (так некогда охарактеризовывалась пропаганда Троцкого в одном из перлюстрированных политической полицией писем). Приходится ли удивляться, что «сознательность» пасовала перед «стихией» и «социализм сознательного пролетариата» затеривался в мире «охлоса». Это творила «жизнь», но история не может снять ответственность и с тех, кто создал внешние формы, в которых выражалась эта жизнь. Последующая история революции зарегистрирует бесконечно длинную вереницу фактов, показывающих, что стихию из «недр революции» вызывали часто, очень часто, и те, кто по своей идеологии, казалось, были далеки от большевистских концепций радикального переустройства мира единым революционным взмахом. Они становились невольными и бессознательными попутчиками тех, кто разрушал демократический революционный фронт. Известный «правый» с.-р. Брушвит, вероятно, совершенно не отдавал себе отчета в том, что он бросает зажженную спичку в пороховую бочку, взрыв которой может уничтожить не только коалиционное правительство, не только Учред. собрание, но и демократию в России, когда в состоянии ораторского самозабвения неосторожно на майском крестьянском съезде в Самарской губ. бросил в массу демагогические призывы от имени армии: «Мы не выпустим ружей из рук даже и после войны – не выпустим до тех пор, пока знамя “Земля и Воля” не будет знаменем государства. Во время Учр. собр. мы будем держать ружья на караул, но помните, что после этой команды есть другая – «на изготовку»…

Партия народных социалистов, представлявшая собой в значительной степени интеллигентскую группировку, в целом этого греха в революционные дни не восприяла на себя533, ибо ее основной практический лозунг органически был связан с девизом, начерченном на ее политическом знамени: «все для народа, все через народ» – то было утверждение не только народовластия, но и до известной степени проповедь осуществления в жизни постулатов, освоенных народным сознанием и клавшим преграду «революционному правотворчеству» массовой стихии. Идеологи «народного социализма» никогда не обольщались «бессознательным социализмом», сделавшимся столь модным лозунгом в мартовские дни, что даже демонстрация дворников в Москве в мае происходила под знаменем: «Да здравствует социализм». «Социалистов» стало слишком много. Народным массам главенствующие социалистические партии внушали тлетворную мысль, что подлинная демократия заключена в бытовых соединениях социальных категорий, представленных рабочими и крестьянами. Количественный принцип совершенно устранял естественное разделение. Роковым образом исчезала категория трудовой интеллигенции, имевшаяся в программе теоретических построений социалистов-революционеров534. Реальные отношения, созданные характером революционного переворота, заставили революционных идеологов ввести третью категорию «демократии» – солдат, при всеобщей воинской повинности, не говоря уже об условиях войны, никакой особой социальной группы не представлявших. Социальная логика при этом нарушалась. Ленин был более последователен, когда в своих начальных построениях, игнорируя «солдатских депутатов», выдвигал лозунг – «рабочих, крестьянских и батрацких» Советов. Поскольку советы могли рассматриваться, как революционные клубы sui generis, постольку лишь в схеме революционного строительства могли быть законно признанными советы солдатских депутатов, которые в первый момент решительно первенствовали в предводительствуемых революционной демократией организациях и накладывали на них свой не классовый и тем самым скорее политический отпечаток.

Для характеристики просоветской позиции революционной демократии символистичным является выступление «заложника демократии» в правительстве на Всероссийском Совещании Советов, когда он вырвался из правительственных тенет, чтобы «хоть немного подышать воздухом той среды», из которой вышел. Передавая «низкий поклон всей демократии от имени Правительства» Совещанию, Керенский разъяснял (дважды) и формулу «всей демократии» – «рабочим, солдатам и крестьянам», незаметно демагогически триединая формула становилась в устах социалистических деятелей адекватной понятию демократии, и они действительно сами, быть может, и «помимо собственного сознания», по выражению Плеханова, уравнивали дорогу, ведшую к ленинским воротам. Не отдавая себе отчета, впоследствии лидер меньшевиков Церетели (его называли «мозгом революции») будет квалифицировать первый официальный съезд Советов (в июне) «полномочным парламентом революционной демократии», а лидер соц.-рев. Чернов пойдет дальше и назовет съезд советской демократии «нашим учредительным собранием».

Народные социалисты были чужды этому своего рода «советскому психозу» и не потому, что представители радикальной интеллигенции, вошедшие в партию, как пытается утверждать автор «рождения революционной России», принадлежали к группе «промежуточной между буржуазной и социалистической» – идеологически последовательные социалисты (правда, не по формуле Интернационала), обосновывавшие свою догму не на стихийной борьбе классов и выдвигавшие интересы человеческой личности на первый план, вожди партии видели в советском принципе нарушение демократических заветов, угрожающее народовластию и органу его выражающему, т.е. Учредительному собранию. И не только грядущему Учр. собранию, но и стоявшему в ближайшей очереди демократическому общественному самоуправлению (своим параллелизмом). Поэтому, не игнорируя советы, как революционные организации, стихийно созданные жизнью, партия оставалась к ним хладной и относилась с осторожностью: когда сконструировался окончательно Петербургский Исп. Комитет, в нем не оказалось представителей народных социалистов – Станкевич (тогда трудовик) отмечает, что Мякотин и Пешехонов, т.е. признанные вожди партии, «старательно подчеркивали свою чужеродность». Это ставило партию как бы вне советской общественности. Вероятно, такую позицию надо признать тактической ошибкой, ибо партия лишалась возможности своей интеллектуальной силой оказывать непосредственное влияние. Но более серьезной тактической ошибкой являлся отказ возглавить инициативу возрождения в середине марта старого крестьянского союза – наследия того же 1905 года. Отказ мотивировался нежеланием дробить революционные силы. Произошло как раз обратное тому, что рассказывает в своих воспоминаниях Суханов о «попытке» захватить Крестьянский Союз группой радикальной интеллигенции, руководившей Союзом в 1905 году и не желавшей теперь контакта с Советом Крестьян. Деп. Крестьянский Союз должен был возникнуть как постоянная организация, а не по типу временных соединений для «политико-революционной борьбы» в схеме советской организации. Он все-таки возник, попал в руки людей более или менее случайных и неопределенных по своей общественной позиции, и не получил широкого распространения. Между тем при более авторитетном руководительстве он мог не только иметь умеряющее значение в противовес крестьянским советам, попавшим в орбиту партии с.-р.535, но и сыграть самостоятельную, значительную роль при выборах в Учр. собрание.

Мы вкратце остановились на народных социалистах, потому что в дни мартовской общественности только эта группа могла выступить как организованная единица. Впоследствии вне советской общественности оказалась плехановская группа (сам Плеханов был избран железнодорожниками в Совет, но представители группы «Единство» не были допущены), равно как вне ее были, в сущности, так называемые соц.-дем. «оборонцы», руководителем которых следует признать одного из наиболее выдающихся идеологов и марксистских публицистов Потресова. К этим общественным подразделениям социалистического характера надо отнести и «трудовиков», выступавших после революции в качестве самостоятельной единицы. Назвать «трудовиков» партией в точном смысле слова нельзя было, ибо эта группа – скорее своеобразный политический блок, рожденный в бытовых условиях думской работы, – в сущности, не имела еще своей цельной и разработанной идеологической программы и тактики, – ее думский лидер Керенский официально числился в рядах соц.-революционеров. Народнический оттенок трудовой группы естественно толкал ее на соединение с народными социалистами. Это соединение и произошло в конце июня не без трений, ибо у этих политических группировок было в первое время разное политическое восприятие революции. Трудовики оказались более радикальны в программных требованиях536 и более эластичны в тактике, приноравливая ее в основных линиях к фронту «советской демократии», в делах которой центр принимал живое участие, составляя ее «правое» крыло: в петроградский Исп. Ком. входили Чайковский, Брамсон и Станкевич.

Все указанные группировки могли создать единый общественный фронт, к которому должны были присоединиться выделившиеся, в конце концов, в самостоятельную группу «воленародцы» из партии соц.-революционеров. Медленно происходившая в процессе революции дифференцировка партийных группировок ко благу страны была бы ускорена, если бы революционное правительство с первого дня родилось в коалиционной тоге. Все попытки сохранения единого революционного фронта – соединить разнородные элементы в единой партии с.-р. и перекинуть мостик к двуединой уже социал-демократии – имели пагубный результат уже потому, что делали бесплодной идейную и практическую борьбу с большевизмом, порождая сумятицу в уме неиспытанного в партийных тонкостях «простолюдина»537. Что было общего между будущим левым с.-р. Мстиславским и Бунаковым-Фондаминским, объединившимися в одном партийном органе? Что было общего между Черновым, как две капли воды похожим на Ленина, наряженного в «селянский» костюм, и Авксентьевым, вошедшим в одно коалиционное правительство? Только то, что некогда и Потресов с Лениным сидели за одним партийным столом, объединяло этих общественных антиподов. Ясное расчленение противоестественных политических соединений и способствовало бы выявлению того подлинного «коллективного ума», который, по слову культурнейшего апостола анархизма Кропоткина, необходим в революции, – когда-то в своей «Анархии» он писал: «Вся история нам говорит, что никогда еще люди, выброшенные революционной волной в правительство, не были на высоте положения». При настроениях мартовских дней, сказавшихся даже на эволюции большевистской «Правды», существование договорившегося социалистического блока привлекало бы к себе людей, и это не дало бы возможности родиться противоестественному явлению, когда пария соц.-рев., по злому современному замечанию Потресова, разбухла в первые месяцы революции до размеров грандиозного538. Соглашение с демократическими элементами партии к. д. могло бы дать прочную основу для тактического блока и с цензовыми элементами, или, по другой терминологии, с буржуазией, без активного участия которой в революционном процессе при неизбежном экономическом кризисе в стране, которая переживала политический и социальный катаклизм во время войны, социалисты могли дать, как выразился позже в заседании Московского совета меньшевик Исув, «лишь уравнительный голод». Вопреки здоровому политическому расчету жизнь пошла не по этому пути и превратила в дни существования первого революционного правительства одну партию народной свободы в партию как бы «правительственную».

Съездом «правительственной партии» и назвали некоторые газеты (напр. «Бирж. Вед.») собравшийся в канун марта в Петербурге съезд партии народной свободы. По существу это было не совсем так уже потому, что, по признанию Набокова, самым влиятельным лицом в Правительстве был Керенский, которого поддерживало большинство министров. Наблюдавший Правительство в «контактных» заседаниях Суханов говорит, что «левая семерка» – в составе обоих Львовых, Керенского, Некрасова, Терещенко, Коновалова и Годнева539 – почти всегда была в «оппозиции» к Милюкову, которого демократический «День» называл позже «злым гением» революции. Следовательно, трудно назвать первый период революции «милюковским», как это часто делается в литературе, и видеть в лидере к. д. «фактического главу» Врем. правительства первого состава. Поскольку с первым периодом связан пафос революции, он ярче выражался в личности Керенского540. Но вовне Временное правительство представлялось правительством «цензовым». Так как правая общественность исчезла с поверхности общественной жизни, то партия к. д. тем самым становилась выразительницей буржуазных настроений, противопоставляемых советской демократии. Это была одна из аномалий на заре обновленной жизни страны, исказившая демократический облик заслуженной партии русской интеллигенции. В «страшной и красивой грозе, в которой пришел новый строй» (слова Милюкова на съезде), «надклассовая» партия с компромиссными традициями прогрессивного блока не могла уже выполнять функции «арбитра» – этого тогда не хотел понять общепризнанный глава партии541.

Партия к.-д. была противопоставлена демократии, хотя первый ее съезд после революционного переворота пытался перебросить мост к советским элементам. Он осторожно подошел к вопросу о двоевластии. «Велика заслуга петроградского Совета Р. и С. Д. в революционные дни, – говорил докладчик по тактическим вопросам Винавер, – но, к сожалению, он вышел за пределы своих функций. Создалась опасность многовластия, опасность чрезвычайно грозная». Совет не должен издавать распоряжений, имеющих характер правительственных актов. Но член Правительства Некрасов тут же опасения Винавера сводил на нет, говоря о «так называемом двоевластии» и представляя это «двоевластие» естественным выводом «революционной психологии», – не для того же свергнут один самодержец, чтобы создать таких 12542. Советам на съезде было произнесено много комплиментов. Так, сам Милюков признавал, что, «если бы не было товарищей слева, никакие наши предвидения не помогли бы свергнуть самодержавие». Поэтому резолюция съезда лишь иносказательно и туманно намекала на двоевластие. Она говорила: «Приостановление нормальной функции народного представительства не требует организации на иных началах общественного мнения, осведомляющего Правительство и выражающего отношение общества к мероприятиям и общему направлению деятельности Врем. правительства. Однако организации, существующие и могущие для этой цели возникнуть, должны оставаться в пределах указанных целей и не претендовать на функции власти исполнительной, вводя население в соблазн многовластия, вредного как для внешней обороны, так и для укрепления нового строя…»543

Комплименты «истинным представителям революции» были, конечно, в значительной степени тактическими приемами, так как съезд переходил на республиканские рельсы544. Решение это было принято Цент. Ком. партии уже 11 марта, – съезд должен был провозгласить ту самую «демократическую парламентскую республику», к которой так отрицательно относился Милюков. Дух времени требовал такого решения. «Бурю рукоплесканий» вызывали на обывательских митингах слова: «Пусть партия к. д. похоронит § 19 своей программы в той же могиле, где похоронено самодержавие». И партия спешила с этими похоронами. Если старый Петрункевич, не присутствовавший на съезде и присоединивший заочно свой голос за демократическую республику, писал: «монархия морально покончила самоубийством и не нам оживлять ее», то официальный докладчик на съезде Кокошкин обосновал новое положение аргументами другого свойства и несколько странными для государствоведа: население не нуждается больше в монархическом символе – «во время войны оказалось, что нельзя быть за царя и отечество, так как монархия стала против отечества545. Кн. Евг. Трубецкой говорил о «единой национальной воле», диктующей новую форму правления. Резолюция о республике была принята единогласно – к ней не только присоединился Милюков, но и «глубоко» радовался государственно мудрому решению о форме правления, становясь в резкое противоречие с пророческой «проникновенной речью» на Миллионной 3 марта, обрекавшей Россию без монархии «на гибель и разложение». Так быстро шло приспособление к окружающей политической атмосфере. Можно признать, что в нормальных политических условиях форма правления сама по себе еще не служит мерилом демократизма и в партийных программах подчас является вопросом не столько принципиальным, сколько тактическим. Съезд к.-д. стоял перед неизбежным распадом партии, если бы принял монархическую ориентацию… Мы имели уже случай убедиться, что настроения в партии далеко не соответствовали позиции, которую пытался занять Милюков в первые дни революции546. Еще раз эти настроения подчеркнул Кизеветтер, приветствуя 9 апреля приехавшего в Москву после съезда Милюкова. Он отмечал значительную роль, сыгранную лидером партии в перевороте, но роль именно революционную, которая определялась думской речью 1 ноября 1916 года о германофильской партии Царицы. И… тем не менее единогласие в признании республики выражением «единой национальной воли» останавливает на себе внимание. Конечно, требовалось известное гражданское мужество для того, чтобы пойти против течения и открыто заявить в революционное время о своем монархизме, который, естественно, воспринимался лишь в формах легитимных. Между тем публичное исповедание убеждений, шедших вразрез с настроением улицы, могло содействовать оздоровлению политической атмосферы и смягчать революционную нетерпимость к инакомыслящим. Формальное декларирование «прав человека-гражданина» далеко еще не означает осуществление подлинной политической свободы. Русская революция не представляла исключения. Россия была лишь на пороге того «храма свободы», о котором говорила ветеран русской революции Брешко-Брешковская в приветствии, обращенном к Совещанию Советов. Гражданского мужества политические деятели, убежденные в целесообразности конституционной монархии, не проявили547. В демократических кругах республиканское единодушие «цензовой общественности» склонны были считать внешним флером, навеянным моментом, который и нововременцев превращал в «республиканцев». Милюкову много раз приходилось опровергать «вздор», заключавшийся в утверждении, что партия к. д. оставалась по существу конституционно-монархической: «Мы совершенные и верные республиканцы. С конституционной монархией покончила революция», – категорически заявлял лидер партии548.

На седьмом съезде партии к. д. можно отметить и еще некоторые черты, характеризующие тенденцию перебросить мост к революционной демократии. Винавер в докладе по тактическим вопросам считал основной задачей партии в данный момент отпор «контрреволюционным силам», которые могут во имя старого посягать на новый строй… Его содокладчик Шаховской предлагал дать директору Ц. К. «искать соглашение налево», «наших соседей справа мы можем на первых порах оставить», т.е. ликвидировать прогрессивный блок. Некрасов попытался дать директиву Ц. К. и в области социальной. Только путем социальных реформ, говорил он, можно «обойтись… без социальной революции»: «Меньше всего можно говорить – сначала политика, а затем социальные вопросы. Старый режим путем этого лозунга привел нас к революции». «Вдохновенные слова» Некрасова, по отзыву «Рус. Вед.», были встречены шумным одобрением. Но они не превратились в директиву и не сделались постулатом текущей политики, хотя в первом своем воззвании после переворота, 3 марта, партия широковещательно говорила, что «новая власть первейшей заботой своей сделает обеспечение рабочих и крестьян». Дело на съезде ограничилось академическим рассуждением на тему о лозунгах в духе английского фабианского эволюционного социализма и столь же теоретическими рассуждениями в печати будущего «социалистоеда» Изгоева на тему о близости социалистических идей партии. Аграрный вопрос был отнесен на следующий партийный съезд. Партия народной свободы не спешила с разрешением социальных вопросов: в резолюции Ц.К. 11 марта, в которой провозглашался республиканский принцип, говорилось, что аграрный вопрос подлежит разрешению после войны. Лидеры партии настойчиво затем проводили в своих публичных выступлениях мысль о недопустимости социальных реформ до Учред. собрания. Революционная романтика, проявившаяся в настроениях съезда, настолько не встречала уже сочувствия, что автор первой истории революции впоследствии даже не упомянул в своем тексте о съезде, протоколы которого дают, однако, яркий документ для характеристики эпохи, когда еще светило «солнце мартовской революции».

То, что могло быть, не относится к ведению описательной истории. Социалистические наблюдения ведут нас уже в область «философии истории». Неписаная конституция, установленная жизнью, заменила юридическую концепцию, данную актом отречения 3 марта, фактически иной конструкцией власти. Самодержавие «12-ти» контролировалось Советом посредством контактной комиссии. «Цензовая общественность» – «единственно организованная» в дни формирования Временного правительства – через короткий промежуток оказалась хуже организованной, нежели демократия социалистическая. Предположения докладчика по организационному вопросу на Совещании Советов Богданова совершенно не оправдались. Ему казалось, что «цензовые элементы… в стадии революции группируются и оседают» на местах в исполнительных комитетах общественных организаций. В действительности общественные комитеты умирали естественной смертью по мере того, как дифференцировались элементы, в них входившие, – эти объединенные комитеты никогда не были представительством «цензовой общественности». Если бы «цензовая общественность» в марте сорганизовалась в нечто подобное тому, что представлял собой впоследствии московский Совет общественных деятелей, его представители могли бы войти в «контактную комиссию» на тех же условиях, что и представители советские.

Временный Комитет Гос. Думы, поскольку он находился вне этой организованной общественности, не мог служить противовесом «давлению» и «контролю» над правительством со стороны советской демократии. Милюков говорит, что члены Времен. Комитета «обыкновенно» участвовали во всех важнейших совещаниях Правительства с делегатами Совета для того, чтобы уравновесить «давление» и «контроль» Совета над Правительством. О том же упоминает Суханов. Оба историка-мемуариста обобщили факты. Совместные заседания никаких следов не оставили – по-видимому, комбинированное совещание было созвано два раза в апреле в связи с осложнениями, возникшими вокруг «займа свободы» и ноты Правительства по внешней политике549. От нас пока ускользает повседневная практика в отношениях между Правительством и Временным Комитетом, ибо протоколов заседаний последнего не имеем (кроме отдельных эпизодичных выписок). Из протеста Родзянко, посланного кн. Львову 17 марта по поводу телеграфного распоряжения министра земледелия Шингарева о реквизиции хлеба у землевладельцев, посевная площадь которых превышала 50 десятин550, явствует, что между Правительством и Временным Комитетом существовало определенное соглашение, по которому Временный Комитет должен был осведомляться о важнейших решениях Правительства. Родзянко, настаивая на немедленной отмене распоряжения министра земледелия и на передаче вопроса «на разрешение местных компетентных учреждений, которые могли бы разрешить его не на основании теоретических соображений», в заключение выражал сожаление, что «указанные меры были приняты Врем. правит. без предуведомления о них Временного Комитета вопреки состоявшегося соглашения и надеялся, что Врем. правит. «впредь не откажется придерживаться порядка, установленного по взаимному соглашению его с Врем. Ком. Гос. Думы».

Это соглашение было уже прошлым, которое при осложнившихся отношениях политических групп не отвечало уже ни потребностям момента, ни психологии главных действующих лиц. Поэтому «Государственная Дума» и оказалась «неподходящим средством для того, чтобы разделить контроль над Правительством» (слова Милюкова в «Истории»). В дни правительственного кризиса мысль невольно обратилась к фактическому первоисточнику власти, т.е. к первичному соглашению Временного Комитета и Совета. Другого формального выхода просто не было. Политическая роль Врем. Комитета в эти дни была и его лебединой песней, поскольку значение этого учреждения, рожденного революцией, определялось мартовским «соглашением». Набоков рассказывает, что в позднейшей беседе с Милюковым (он относит ее к апрелю 18 г.) ему пришлось коснуться вопроса – была ли «возможность предотвратить катастрофу, если бы Временное правительство оперлось на Государ. Думу» и не допустило политической роли Совета. По мнению мемуариста, эта возможность была «чисто теоретическая». Милюков держался иной точки зрения и считал, что момент был упущен. Таким образом задним числом Милюков присоединялся к неосуществившимся проектам Родзянко и Гучкова.

Впоследствии сам Милюков охарактеризовал достаточно определенно всю иллюзорность такого плана, назвав в эмигрантской полемике с Гурко Государственную Думу после революции «пустым местом». Нетрудно установить момент, с которого лидер партии народной свободы в 17 году изменил свой взгляд на роль, которую может сыграть Государственная Дума в революционное время, – это был день, когда Милюков, покинув ряды Врем. правительства, впервые, по словам Бубликова, появился на частном совещании членов Думы и стал определять свое отношение к коалиционному правительству уже в соответствии со «знаменитой формулой» Совета: «постольку-поскольку»551. Это был день, когда Милюков, по мнению Палеолога, впервые заколебался в своем оптимизме относительно исхода революции.

Можно отметить в дальнейшем усиливающуюся в среде «цензовой общественности» тенденцию гальванизировать «политический труп», как выразился депутат Бубликов в одном из ранних «весенних» газетных интервью. 2 июня Родзянко обратился ко всем членам Думы с письмом, в котором просил их «выезжать из Петрограда только в исключительных случаях, а отсутствующих – принять меры к возвращению в Петроград». «Политические события текущего времени, – писал Родзянко, – требуют, чтобы гг. члены Гос. Думы были наготове и на месте, так как, когда и в какой момент их присутствие может оказаться совершенно необходимым, установить невозможно. Эти обстоятельства могут наступить внезапно…» В июльские дни после краха той генеральной репетиции октябрьского переворота, которую пытались устроить большевики, в частном совещании Думы заговорили и более определенно. Открыто высказался за созыв Думы, которая должна превратиться в организующий центр, депутат Масленников: «Стыдно Гос. Думе сидеть где-то на задворках. Пора Гос. Думе, которая возглавила революцию, нести и ответственность за нее…» Депутат просил председателя «вызвать всех членов Гос. Думы не на частное и подпольное заседание, а на настоящее заседание Гос. Думы», и потребовать, чтобы сюда явилось все правительство в полном составе и доложило бы о состоянии страны. Тогда Гос. Дума укажет этому правительству, что делать и как это правительство пополнить и заместить»552. «Да здравствует Государственная Дума, единственный орган, способный спасти Россию», – провозглашал Пуришкевич. Чтобы избежать «черных дней» контрреволюции, когда остервенелый народ взбунтуется против того, кто обманул его ожидания, нужно, чтобы «Гос. Дума, к которой неслись все народные чаяния и любовь народа, заговорила громко… и властно». Милюков, выражавший в большей степени настроение цензового, нежели демократического крыла партии к. д., тактически был более осторожен. Признавая «юридическое положение», установленное актом 31 марта, «недостаточно ясным», он считал, что Дума была права, «сохраняя себя про запас», и не осложняла положения «выходом» на первый план, пока правительство было «сильно, обшепризнано и имело всенародную поддержку». Но «я должен сказать, что я представляю себе момент, когда Гос. Дума может сыграть роль и в лице ее временного комитета, и в лице, может быть, самой себя, как учреждения. Это в том случае, когда власть Временного правительства не только лишится всенародного признания, которого оно, по моему мнению, уже лишилось сейчас, но и потеряет всякий авторитет…» В заключение Родзянко, принципиально соглашаясь с мотивами Масленникова, полагал, что поднимать этот вопрос в настоящее время еще не следует: «Я принадлежу к тем из вас, которые уже давно разделяют точку зрения члена Думы Масленникова, но я согласен с Милюковым, что еще не настал тот исключительный момент, когда Гос. Дума, как таковая, должна быть созвана».

Именно эта тенденция восстановить Думу, как государственно-правовое учреждение, а вовсе не то, что Временный Комитет делал доклады на частных совещаниях членов Гос. Думы, вызывала «раздражение» революционной демократии553. Уже июньское циркулярное письмо Родзянко вызвало резолюцию собравшегося в начале июня съезда Советов против попытки группы бывших членов Гос. Думы выступить от имени Гос. Думы и, «используя положение, занятое ею в первые дни революции», «стать центром для собирания сил, действующих против революции и демократии». Резолюция устанавливала, что «революция, разрушив основы старого режима», упразднила Гос. Думу и Гос. Совет, как органы законной власти, и лишила их лично состояния звания, дарованного им старым порядком, и полагала, что «в дальнейшем отпуск средств на содержание и функционирование Гос. Думы и Гос. Совета, как законодательных учреждений, должен быть Врем. правит. прекращен», и что «все выступления бывших членов Гос. Думы и Гос. Совета являются выступлениями частных групп граждан свободной России, никакими полномочиями не облеченных». На съезде вопрос о Думе был поставлен по инициативе большевиков, требовавших «немедленного и окончательного упразднения Гос. Думы и Гос. Совета». Бесспорно, большевики – и не всегда только большевики – были склонны раздувать в демагогических целях «контрреволюционную» опасность, но в данном случае созыв в дни революции старой Думы в ее целом, Думы по закону 3 июля 1907 года, «бесстыжему по пренебрежению к интересам народа» – так характеризовал его в докладе на съезде Советов председатель Чр. Сл. Комиссии Муравьев554, – действительно становился в глазах демократии символом той контрреволюции, борьбу с которой ставил основной своей задачей мартовский съезд партии к. д. И не только мартовский: на следующем съезде партии в мае, когда докладчиком о текущем политическом моменте выступал сам Милюков, отмечались «течения контрреволюционные», пытающиеся «под влиянием испуга» вернуть революцию назад»555. Сказалась ли здесь только «мания», только сознательное злоупотребление «призраком», который в разной степени захватывал круги социалистические и «цензовые», поскольку последние были связаны с революцией? Реальные опасения революционной демократии в отношении к Гос. Думе во всяком случае не были только «призраком»: Гучков впоследствии рассказал (в посмертных воспоминаниях), как он пытался сорганизовать «кадры для похода на Москву и Петербург» под флагом Думы, а Деникин сообщает, что Пуришкевич носился с идеей переезда Гос. Думы на донскую территорию для организации противодействия Временному правительству.

Мы заглянули уже в будущее. При таком ретроспективном обозрении прошлого, вышедшего из-под пера современников событий, никогда не надо забывать, что описанное, поскольку речь идет о мартовских буднях, принадлежит к другой уже странице в истории революции. Тогда, в сущности, вопрос шел о коротком промежутке времени до созыва Учредительного собрания, в период которого надо было осуществить полумеры, удовлетворившие бы жажду народного нетерпения и противодействовавшие бы социальной демагогии. Когда наступал срок обязательства, принятого Временным правительством и «закрепленного присягой»? Его никто вполне не пытался установить. В каком-то сравнительно отдаленном времени рисовался этот созыв председателю Временного Комитета в момент его переговоров с генералами на фронте в ночь на 2-е марта. Французский посол утверждает, что на высказанное им сомнение о возможности созыва У. с. во время войны Милюков в беседе с ним доверительно сказал, что он старается не принимать никаких обязательств относительно точной даты выборов. Набоков – тот самый Набоков, под руководством которого был выработан наисовершеннейший избирательный закон, – считал, как мы видим, подлинной трагедией созыв Учр. собрания во время войны (какой это символ для Врем. правит.!). Так было за правительственными кулисами. Открыто общественная мысль усвояла другое – мысль о созыве Учр. собр. в самое ближайшее время. 4 марта в Москве происходит собрание деятелей земского и городского союзов, на котором обсуждается воззвание к населению. Видные кадеты Кизеветтер, Котляревский, Тесленко с горячностью возражают на «оборонческие» взгляды представителей «демократии» и доказывают, что вопрос о войне нельзя откладывать до Учр. собрания, которое соберется через «1—2 месяца» (!). Подготовка к созыву Учр. собр. начнется – уверял Керенский в Москве 7 марта – в «ближайшие дни». 13 марта представители Совета настаивали перед Правительством на скорейшем созыве Учр. собрания. Правительство в ответ заявило, что срок созыва «должен быть возможно более близкий», «война ни в каком случае не может помешать созыву Учр. собрания», – «разгар военных действий» может лишь «задержать открытие заседания У. с.». «Во всяком случае, предельным сроком У. с., по предположению Врем. прав., является середина лета». Представители Совета находили, что этот срок представляется «слишком отдаленным». Созыв У. с. откладывался, и наблюдательный французский журналист Annet, имевший постоянные частные разговоры с ответственными политическими деятелями, спешил информировать общественное мнение во Франции, что загадочное Учредительное собрание отложено ad calendos grecqos. В действительности лишь постановление об образовании Особого Совещания по выработке закона о выборах в У. с. было вынесено Вр. правительством к концу марта (25-го). «Вещь совершенно неосуществимая» – созвать У. с. через 2—3 месяца, – компетентно разъяснял Кокошкин на съезде к. д. Так можно было решать «с жара», «не отдавая себе отчета», – объяснял, в свою очередь, докладчик по Учр. собранию в Совещании Советов Станкевич. Ближайший срок – это сентябрь. Милюков в «Истории» поясняет, что созыв У. с. «не мог состояться до введения на местах новых демократических органов самоуправления»556.

С другой стороны, «хотя Правительство обязалось также привлечь к выборам и армию, но у первого состава Врем. пр., – продолжает Милюков, – сложилось убеждение, что это можно лишь в момент затишья военных операций, т.е. не раньше поздней осени». Все сознавали, что произвести выборы в Учр. собр. без участия армии фактически невозможно. «Где вы найдете такую силу, которая решилась бы устранить от участия в выборах в У. с. ту стихию, которая нам создала и обеспечивает самый созыв этого Собрания», – говорил докладчик в Совещании Советов. Вместе с тем производить выборы в «боевой обстановке», когда невозможна предвыборная кампания (дневник ген. Селивачева 10 марта), казалось ненормальным, и с фронта действительно поступали депутатам, объезжавшим действующую армию, отдельные ходатайства об отложении выборов даже «до окончания войны» ввиду невозможности агитации. Однако и созыв юридического Особого Совещания затормозился. Милюков объясняет задержку тем, что Совет вначале не отвечал на предложение определить численность представителей в Совещании от демократических организаций, потом оспаривали эту численность. Дальше пошли проволочки с посылкой делегатов, и вместо 25—30 апреля, как предполагала юридическая комиссия при Правительстве, работа Совещания так и «не началась» при Временном правительстве первого состава. Правительственная декларация нового коалиционного кабинета подчеркивала, что все усилия Правительства направлены на скорейший созыв У. с. Но лишь 25 мая было «опубликовано положение» об Особом Совещании и началась работа Совещания. «Сентябрь», таким образом, отдалялся на ноябрь. В Киеве в Комитете общ. организаций Керенский мотивировал эту отсрочку другими соображениями, чем те, которые выдвигали представители «цензовой общественности», – невозможностью предвыборной кампании в разгар сельскохозяйственных работ.

Так или иначе совершена была величайшая, роковая и непоправимая тактическая ошибка революции – совершена была и bona fide по догматике государствоведов, и mala fide по близоруким соображениям оттянуть решительный момент в надежде на изменение условий, при которых соберется решающее законодательное учреждение. Давление, которое в этом отношении на Врем. правительство оказывали социально-экономические привилегированные группы, не подлежит сомнению. В июльские дни после большевистского выступления требование отсрочки У. с. становится общим местом почти всей тогдашней правой общественности, определенно высказывавшейся в этом отношении в частных совещаниях членов Гос. Думы. Совет Союза казачьих войск ходатайствовал перед Керенским об отсрочке выборов на срок «не ранее января» ввиду «непрекращающегося на местах большевистского и анархического движения», которое делает «совершенно невозможной правильную работу по подготовке выборов…» Милюков считает (в «Истории») «политическим грехом» первого коалиционного правительства назначение выборов в У. с. в явно невозможный срок «в угоду левым социалистам». Убеждение, что «отложение созыва У. с. понизит то настроение, которое теперь имеется», разделяли и в демократических кругах. Эту тезу, между прочим, развил в Совещании Советов делегат Вологды Серов: настроения – «огромный фактор», поэтому затягивать созыв У. с. нельзя. Депутат из губернии с развитой сетью кооперативных организаций вместе с тем с некоторым пессимизмом оценивал революционные настроения современной деревни, откуда война изъяла наиболее сознательный элемент. Серов видел главную опасность со стороны деревенской женщины, которая в «большей части до сих пор еще плачет, что нет на престоле Николая Романова: они говорят, что хорошо, чтобы царь, хоть плохенький, но царь». Серов делал отсюда лишь вывод, что «огромная работа» по строительству «новой деревни» не терпит отлагательства.

Никто, конечно, не мог предвидеть возможности разгона Учред. собрания теми, кто требование скорейшего его созыва превращали в свою агитационную платформу. Но не так трудно было предугадать роль, которую в выборах должны были сыграть «истинные представители революционного народа» в Советах. Для докладчика в Совещании Советов трудовика Станкевича одна сторона вопроса решалась «просто»: «Советы Р. и С. Д., – говорил он, – не могут на время выборов отказаться от роли наблюдения и контроля и обеспечения правильности выборов»557. Эта формальная задача представлялась докладчику столь важной, что он боялся усложнить ее другими задачами. Он ставил «под сомнение» возможность для Советов, как выразителей «мнения российской демократии», выступить на выборах в У. с. со «своей платформой, платформой блока (?) социалистических партий». Самостоятельное выступление «трудно примиримо с функцией контроля», нуждается в «соглашении» с партиями, что и «сложно и щекотливо». Докладчик от имени Исп. Ком. предлагал вопрос не решать, а оставить его «открытым, не связывая свободы местных организаций». Какой-то злой иронией отзывается тот факт, что решение руководителей советского центра, отнюдь не склонных удовлетвориться только ролью технических инструкторов в «избирательной кампании в Учр. собрание, – решение в облике двуликого Януса – должен был обосновывать представитель трудовой группы. Вмешательство Советов в избирательную кампанию, наряду с политическими партиями, искажало лишь «волю народа», ибо фикции выдавались за действительность.

Скорейший созыв Учредительного собрания был в интересах всей страны. Подобную мысль в июльские дни в противность петербургским настроениям высказали в Москве «Русские Ведомости». «Учредительное собрание, – писала газета, – последняя ставка для тех, кто не хочет гражданской войны». «Если есть мирный выход, то он в Учредительном собрании». Старый, либерально-демократический орган, очень близкий партии к. д. по персональному составу своих руководителей в это время, но никогда не терявший характера «независимого органа свободной русской общественной мысли» (Розенберг), предпочитал выборы «несовершенные» отсрочке «избирательной кампании». Мне кажется этот вывод совершенно непреложным и в дни первого революционного Правительства. Быть может, глубоко прав заместивший Палеолога на посту французского посла в Петербурге Нуланс, написавший в своих воспоминаниях, что Россия избегла бы октябрьского переворота, если бы не было отложено Учредительное собрание. Страна не могла жить месяцами в революционной лихорадке только в ожидании. Каждый день ставил и новые испытания «самодержавию» Временного правительства. Жизнь превращала в идеологический мираж требования не предвосхищать решений Учред. собрания, как «выразителя народной воли». Такие требования формулировал Ц. К. партии народной свободы 6 мая в дни, последовавшие за апрельским правительственным кризисом. Отвлеченность «требований» настолько была очевидна, что тот же Ц. К. партии в своем заявлении делал оговорку, сводящую почти на нет принципиальную позицию, когда речь шла о директивах членам, вступающим в коалиционное министерство: «впредь до созыва» Уч. собр. партия считала возможным «содействовать проведению в жизнь всех неотложных мероприятий» с целью «установления разумной и целесообразной экономической и финансовой политики, подготовки к земельной реформе, направленной к передаче земли трудовому земледельческому населению», и т.д. «Неотложные мероприятия», «разумная и целесообразная экономическая политика» допускали широкое и субъективное толкование.

На восьмом съезде партии к. д., который происходил в мае, т.е. тогда, когда Милюков покинул ряды Правительства и был лично в оппозиции кабинету, создавшемуся на коалиционной основе, он говорил, что Временное правительство первого состава, «созданное Думой и освященное силами революции, пользовалось непререкаемым авторитетом». Временное правительство слишком преувеличивало свою популярность – скажет Родзянко в воспоминаниях; оно видимые признаки единодушия приняло за реальность, и это было «зловещей иллюзией» – подведут итоги первые историки революции. Одно мы можем сказать: революционное правительство на гуре стране не сумело в значительной степени по собственной вине воспользоваться той исключительной популярностью, которую ему дали настроения «мартовских дней». Историк не сможет согласиться с записью в дневнике ген. Куропаткина под 18 марта о том, что «авторитет Временного правительства» был «чрезвычайно мал».

В «Истории революции», написанной Милюковым в обстановке, казалось бы, недавних переживаний 17-го года, Временное правительство представляется каким-то комитетом по созыву Учредительного собрания: «Все его очередные меры были чисто формальные и подготовительные. Оно просто готовило условия для свободного выражения народной воли в Учр. собр., не предрешая по существу, как выразится эта воля относительно всех очередных вопросов государственного строительства – политических, социальных, национальных и экономических». Едва ли это соответствовало действительности, и приходится усомниться в том, что руководящее ядро в Правительстве сознательно шло на политическое самоубийство558.

Правые круги как раз обвиняли Вр. пр. за то, что оно вышло за пределы формальной подготовки созыва Учред. собрания.