Вечером мать позвонила мне и сообщила о смерти деда.

— Бедненький… Всю жизнь работал, — прорыдала она в трубку. — Света белого не видел… И всё ради семьи, ради единственного внука…

Последнее время сам по себе голос матери вызывал у меня рефлекторное чувство вины, как свет лампочки — отделение желудочного сока у собаки Павлова. Но сейчас это был просто выстрел в сердце. Я мгновенно возненавидел себя за то, что недостаточно ценил деда, недостаточно проводил с ним времени, недостаточно внимательно выслушивал пересказы любимых им книжек про попаданцев… Не принёс деду арбуз в этом году. Не купил новый планшет, хоть собирался. Не сумел уговорить его обследоваться вовремя. И, главное, не мог теперь исправить ничего уже!

— Обои собирались переклеить, — добавляла мать, тем временем. — Ждали-ждали, когда ты поможешь… Да так дед и не дождался! И правнуков тоже не дождался. А ведь он так мечтал о них!

Что и говорить, в вопросе производства правнуков я оказался просто полным бездарем. В свои сорок лет ни разу не женился. Даже серьёзные отношения у меня были всего одни-единственные: с Иркой Поляковой из соседнего подъезда. Одно время мы с ней даже жили вместе, но не заладилось. Ирка была слишком уж повёрнута на своей внешности: видимо, насмотревшись глянцевых журналов, она без конца говорила о том, что должна похудеть, садилась на «пэпэ», потом срывалась, потом снова начинала, а заодно принималась ещё морить голодом и меня — типа для профилактики. Ещё хуже было то, что её загоны по поводу своего тела распространялись на нашу интимную жизнь: находиться при мне голой Ирка не могла категорически, да и вообще была в сексе удручающе стеснительной. Впрочем, я и сам-то не сказать, чтобы гигант… Но это я понял уже много позже, когда мы расстались. А тогда поначалу надеялся, что найду кого-нибудь получше. Потом с удивлением обнаружил, что очередь из девчонок ко мне не строится, потом пробавлялся случайными связями, потом загрустил, а потом и забил на всё это, придя к выводу, что никакая женщина не сравнится с правильно подобранной кинолентой из интернетика и своей родной рукой… Так что в этом плане я и правда всех подвёл.

— Я, наверно, тоже уже внуков не дождусь, — расходилась мать больше и больше. — У Наташки Супруновой уже двое… У Гали уже старший в школу пошёл… Да вон, твоя сестра, уж на что непутёвая, тоже родит через месяц! Будет внук у Кольки… Одна я вечно последняя, брошенная и ненужная никому!

Моей сестрой, отчего-то избегая её имени, мать называла Юлю — дочь моего отца от второго брака. Развелись родители в девяносто первом году, в последние месяцы жизни СССР. Юлька родилась уже в новой России, в девяносто третьем, то есть, была меня младше на десять лет. Думаю, мать раздражало то, что вторая семья у отца получилась удачней, чем первая: жили они до сих пор, не скандалили (по крайней мере, Юлька так рассказывала), да и в материальном плане, похоже, были довольны. Правда, пришло это довольство далеко не сразу: за полгода до развода с матерью отца сократили со старой работы, и несколько лет он, инженер с красным дипломом, вынужден был то наниматься на сбор апельсинов в какие-то тёплые края, то делать за деньги ремонты, то писать курсовые оболтусам, то ходить по центру города с рекламой подозрительной конторы по сбору ваучеров, кинувшей в итоге и его тоже… Лишь в конце девяностых он с приятелем решился открыть небольшую фирму, занимавшуюся сборкой и ремонтом компьютеров и оргтехники. Теперь эта фирма переросла в интернет-магазин — не самый раскрученный, но приносящий достаточный доход для того, чтобы досрочно выплатить ипотеку за трёшку, а теперь ещё и Юльке взять квартиру в новостройке… Я же после того, как мать переехала к деду, чтобы за ним ухаживать, жил всё в той же однушке, куда меня сорок лет назад принесли из роддома, и даже не помышлял о ремонте.

— И вовсе ты не ненужная, — ответил я матери то, что она, очевидно, хотела услышать.

— Да речь сейчас вообще не обо мне! Ты, что, не понимаешь?!

— Ну ты же сама начала…

— Не цепляйся к словам!.. Ох… Да что там… Тебе ж говорить бесполезно! Для тебя деда давно не существовало! Есть он, нет ли — всё равно!

Признаюсь, последнее время дед не был моим излюбленным собеседником. Да и то, что он скоро умрёт, было ясно. В свои восемьдесят восемь он уже постоянно всё забывал, путался кого и как зовут, часто называл мать именем бабки, умершей от рака в девяносто втором году, и всё хуже различал прочитанное в книгах, увиденное по телевизору и произошедшее в реальной жизни. Признаюсь, последнее время я редко навещал их с матерью в том числе потому, что с трудом переносил злобные вопли, несущиеся из постоянно включённого телевизора и бесконечные разговоры деда о том, как он спас бы СССР, если бы перенёсся на несколько десятилетий назад. Кстати, он и мать на попаданцев подсадил. Они вместе обожали пересказывать мне разные сюжеты про мужиков, оказавшихся в брежневских временах и прокручивавших там разные мутные схемы с перепевом чужих песен, переписыванием чужих книг и даже строительством бизнес-империи при развитом социализме. На мои замечания о том, что эти схемы как-то не айс, они дружно злились. И всё же это вовсе не означало, что о смерти деда я не горевал. Просто от того человека, который во многом вырастил меня и даже заменил мне отца, по сути уже мало оставалось…

— Мне не всё равно, — сказал я спокойно, как мог.

— Да конечно! «Не всё»… Три недели почти тебя не было! Дед же о тебе только и спрашивал! Всю жизнь положил на твоё воспитание, можно сказать! Во всём себе отказывал… На море сколько не был!

— Я вам летом предлагал поехать в Турцию.

— Какую ещё Турцию?! Смеёшься? В его возрасте! Тоже мне, вспомнил!

Я просто вздохнул, не стал спорить.

— Машину тоже так и не купил, — продолжила мать, всхлипывая. — Всю жизнь о ней мечтал! Говорил: «Вот будет у меня машина, посажу вас всех в неё и повезу в путешествие на Кавказ!».

— Для машины он уж старый был, — заметил я.

— Причём тут это?! Старый или нет — какая разница?! О, Господи! Естественно, сейчас это было бы уже невозможно! Я тебе о чём талдычу?! Про его мечту вообще! По жизни!!! Ясно?

— Ясно.

— Так вот, — сказала мать, чуть успокоившись. — О машине он мечтал всю жизнь. Сколько я себя помню. Но жили-то мы бедно, уж какая там машина… Я когда росла, мне то пальто надо новое, то сапоги… А потом стал откладывать, заявку отправил, накопил в основном, вроде… В январе девяностого года пришло приглашение. Пришлось отказаться. И всё…

— Почему пришлось отказаться? — Спросил я в надежде увести разговор с критики моей личности на безобидные семейные воспоминания.

— «Почему, почему»?! Потому что денег не было, почему же ещё-то! Он на «Москвич» рассчитывал, а пришло почему-то на «Жигули».

— И поменяться нельзя было?

— Нет, конечно! — Мать фыркнула. — Ты вот этого не знаешь ничего! Раньше-то машины просто так не продавали! Очереди иной раз годами ждать приходилось! А как придёт — со всех ног надо бежать и покупать! Иначе пропадёт! Ну а дед купить не мог.

— Взял бы в долг.

— Постеснялся. Папа очень скромный человек был… Решил: «Ладно, не судьба сейчас, займу очередь снова, а тем временем скоплю уже на „Волгу“!». Скопил! Как же! Через год дерьмократы украли всё! Всё прахом пошло! Все запасы! Из-за этого чёртова Ельцина деньги, на которые машину купить можно было, стали стоить как две палки колбасы!

— Грустно, — сказал я.

— «Грустно»! Тебе грустно вот, а у людей вся жизнь под откос пошла! Ты мелкий был, не знал ничего этого, не чувствовал… Мы тебя оберегали… На себе экономили… Старались, чтобы ты ни в чём нуждался… А машина, думали, ну ладно, ну потом… И так и всё… Мои все накопления в «МММ» сгорели…Папа твой нас бросил, как ты знаешь, положиться было не на кого… А притом ещё мамин диагноз…Нам сказали, что лечиться уже поздно…

Мать снова зарыдала. Не знаю, зачем, но она принялась перебирать в памяти все беды, постигшие её за последние тридцать пять лет. Мне было больно, что она на меня нападает, больно от смерти деда, больно от того, что больно ей, но я не смог придумать ничего лучше, чем молча выслушивать поток её самоистязательных речей. Она словно била меня словами подобно тому, как иные люди в бессильном отчаянии бьют кулаком стену, дверь или что-нибудь вроде того. Оставалось лишь надеяться, что так ей было легче. Что об меня она вроде как притупляла своё горе.

Наконец, я услышал в трубке дверной звонок, взволнованное материно «кто там?», лязг замков и обращённое ко мне:

— Это из морга. Забирать его приехали… Хотя тебе, конечно, наплевать… Сейчас по телевизору как раз была передача про молодёжь. Вам сейчас вообще на всё плевать. Вам всё — игрушки…

Когда разговор закончился, у меня не осталось сил ни на что, кроме как упасть на свой продавленный диван и сделать то, чему я, казалось, давно разучился — заплакать. В интернетах пишут, что плакать якобы полезно, что воздерживаться от этого чревато сердечно-сосудистыми заболеваниями, что от слёз бывает легче… Ну, не знаю. Лично я только почувствовал себя ещё большим ничтожеством, чем перед этим. Хотя — куда уж больше…

Я был главным проектом в жизни и моей матери, и деда, и бабки, пока та была жива. Они хотели видеть меня успешным, семейным, способным обеспечить продолжение рода для себя и приятную старость для них… И я всех их подвёл! Они сложили все яйца в одну корзину, а эта корзина оказалась ни на что не годным куском говна, которому лень даже найти потрахаться, не говоря уж о бизнесе или о просто толковой работе!

Чёртов неудачник! Ненавижу!

Если бы только можно было вернуться обратно и всё исправить!.. Да что там… Исправить хоть что-нибудь! Пойти после школы в другой институт. Активнее искать себе девчонку, пока внешность позволяла. Или, в конце концов, деду машину купить, пока тот ещё мог сам водить её!

Надо же, он всю жизнь мечтал о машине, и так и не вышло…

Всю жизнь вкладывался в меня и так ничего и не получил взамен…

Господи! Если Ты есть! Дай возможность вернуться назад! Хоть немного улучшить жизнь деда! Клянусь, я бы не вернулся обратно, пока не нашёл бы способ раздобыть ему хотя бы «Запорожец»…

Ох, блин, что я несу? Я же в бога не верю.

Какое я чмо. Ещё чмее, чем думал до этого.

Я столько раз слушал россказни деда про попаданцев, что тоже сдвинулся разумом на этой почве…

Всё же, Господи, прошу тебя, пожалуйста…

Я жалок.

Если б всё начать с начала!

Если б только…

Проснулся я от того, что меня гладили чьи-то огромные руки. А потом нежный голос, знакомый и незнакомый одновременно, произнёс:

— Вставай, Андрюшенька! Надо в садик идти! Зубки чисть, одевайся, давай!

Я открыл глаза и увидел маму. Только не ту, с которой разговаривал накануне, не ту, которую разочаровал и которая десятками минут объясняла мне тот факт, что со мной говорить бесполезно, а молодую. У неё были белые руки без морщин, объёмные химические кудри под Пугачёву на природно рыжих волосах, и улыбка — не жалобная старушачья, а искренняя, энергичная, полная оптимизма. Огромные висячие серьги доставали почти до надставленных ватными увеличителями плеч кокетливой блузки с большими воланами на груди… Я помню эту ткань, я же ею стол на кухне вытирал совсем недавно!

Или это мне приснилось?

На вид маме не было ещё и тридцати. А мне, выходит… Я оглядел свои непривычно нежные руки странной формы, заметил, что наша единственная жилая комната стала вдруг непривычно просторной, потом обратил внимание, что лежу в детской кроватке, окружённой со всех сторон деревянными рейками. Правда, я из неё уже вырос, поэтому в противоположном от головы конце этой напоминающей звериную клетку конструкции, часть палок была спилена и приделан кусок ДСП. Так что мои ноги высовывались сантиметров на десять за границы этого младенческого лежбища…

Но от этого было не легче.

Я, значит, ребёнок?..

Значит, бог, в которого я не верю, всё-таки типа услышал мою типа молитву, так, что ли, получается?

Приколоться решил?!

В детских сад меня кинуть?!

Это что же, всё теперь с начала? Первый раз в первый класс? Десять лет сидеть в школе?! Потом снова не спать ночей и зубрить, поступая в ненужный мне институт?! Пересиливать стеснение, первый раз подходя к девушке, а потом ругать себя последними словами после отказа?!

Нет, нет, только не это!!!

Это, блин, злая шутка какая-то!!!

Бог, верни меня немедленно обратно!!!

От ужаса случившегося внутри у меня что-то переклинило, и я неистово зарыдал: не просто заплакал слезами, как это случилось со мной взрослым после смерти деда, а прямо-то истошно завопил. Более того, от звука собственного рёва мне вдруг сделалось так жутко и накатило такое чувство беспомощности и безнадёжности, что я стал рыдать ещё сильнее.

— Ну-ну, — сказала мама. — Ну не надо. Я понимаю, что в садик не хочется. Но что поделаешь? Нам с папой тоже не хочется на работу. Но, Андрюша, есть же слово «надо»! И потом, сегодня четверг, завтра пятница. Всего два дня осталось, потом будут выходные!

— Ну потом-то снова будет понедельник! — Прорыдал я.

— Так это нескоро!

С этими словами мама обняла меня, почесала спинку, прижала к себе. Удивительно, но ужас отступил. Я почувствовал, как будто то кошмарное, что угрожало мне минуту назад, отступило, и я спасён. Мне стало легче. Прижавшись к тёплой маме, я подумал, что, быть может, жить жизнь заново — не так уж это плохо.

Из зеркала в ванной на меня посмотрел белобрысый ребёнок с заплаканной рожей — тот самый, фотография которого стояла у мамы на тумбочке, когда я последний раз навещал их с дедом. Подумалось, что это тело подходило мне даже больше, чем прежнее: я ведь и в сорок лет предпочитал игры всем остальным занятиям, женщинами особо не интересовался, карьерных устремлений не имел…

А может, в том и дело, что мне, детсадовцу, просто приснилось, что я взрослый дядька? Может, у меня не было взрослой жизни и взрослых достижений именно тому, что им просто ещё неоткуда взяться было?

Сорок лет, надо же… Это почти как сто. Или миллион.

Я поелозил во рту зубной щёткой и только потом вспомнил, что забыл положить на неё пасту. Увидел жёсткий алюминиевый тюбик «Чебурашки». Выдавил немного себе на язык — оказалось вкусно. Чистить зубы второй раз мне было лень, поэтому я начал просто размазывать комок пасты по рту языком, одновременно играя зубной щёткой с красивой струёй воды, разбивающейся о поверхность старой толстой синей раковины, и наблюдая за тем, как здорово сыплется время в песочных часах, находящихся здесь же. Мне стало спокойно. Паста во рту съелась, я лизнул ещё комок и очень захотел сделать ещё что-нибудь интересное с этой волшебной субстанцией. Было бы неплохо, например, намазать кран и посмотреть, как она будет пениться, а потом…

— Андрюша! Ты снова ешь пасту?!

— Нет, я просто…

— Мы же договаривались! Зубную пасту едят только маленькие детки, а ты уже взрослый, ведь правда?

— Я взрослый, — повторил я.

Кажется, детский организм пытается взять верх над моим взрослым разумом. Надо почаще себе повторять, что я взрослый! Раз уж так вышло, что я попал в прошлое, надо всё-таки суметь как-то воспользоваться преимуществами своего послезнания…

После водных процедур мама велела одеваться. Честно скажу: больше всего смутили меня колготки. Не носил я их уже примерно тридцать лет и три года — и надеялся, что больше не придётся. Однако главную премудрость детсадовского одевания моя память сохранила превосходно: одна полоска — спереди, две — сзади.

Блин, я чувствую себя как извращенец…

Надо будет как-нибудь аккуратно разузнать, нельзя ли ходить в садик без колготок… Но это потом, не сейчас. Сейчас главное освоиться и не вызывать лишних вопросов.

Натянув поверх колготок шорты, а на верхнюю часть тела — фланелевую рубашку с жёлтыми уточками, я отправился на кухню. Старый белый гарнитур с красными часиками, пузатый холодильник с ручкой-рычагом, разноцветные эмалированные кастрюли и такой же чайник для плиты, огромная бело-оранжевая лампа над столом, похожая на летающую тарелку и позволяющая опускать или поднимать себя… Ничего этого я, оказывается, не помнил, но узнал тотчас же, как увидел — это словно были вещи из старых, забытых, но сохранённых в укромном уголке моего мозга снов.

За столом сидели родители и доедали перловую кашу. Сейчас, продрав глаза, я заметил, что мать ещё краше и улыбчивее, чем мне это казалось из кровати. Отцу на вид было лет тридцать. Среди его чёрных волос ещё не было ни одного седого; странная рубашка с мелкими психоделическими рисунками и странными длинными концами воротника обтягивала его стройную фигуру и точно не налезла бы мне в сорок; огромные квадратные очки в толстой оправе к удивлению не портили лица. Но главное — отец был вместе с матерью. А ведь я почти не помнил, как всё было до развода…

Я подошёл к отцу и уткнулся ему в подмышку.

— Сейчас-сейчас, Андрейка, — сказал он. — Две минуты доедаю и идём.

Я не стал говорить ему, что вовсе не тороплюсь в свой дурацкий садик, а просто ужасно рад видеть. Просто чуть-чуть подышал ему в бок, пощипал, потом обнял… Потом снова огляделся. Над головами родителей висел календарь на 1989 год с Аллой Пугачёвой. Интересно, актуальный или старый?..

В поисках ответа на этот вопрос я обратил взор туда же, куда вместе смотрели родители — на маленький чёрно-белый телевизор в то ли деревянном, то ли имитирующем дерево корпусе. Там под надписью «120 секунд» и рядом экраном, показывающим часы, как в программе «Время», сидели какие-то люди и не по-телевизионному тихими, расслабленными, я бы даже сказал, задушевными голосами обсуждали проблему возвращения советских пленных из Афганистана. Один из участников передачи сказал, что его коллеги уже обращались за посредничеством к госпоже Беназир Бхутто, а вскоре планируют говорить и с товарищем Наджибуллой.

— Бросили наших ребят, — буркнул папа. — Затеяли эту дурацкую войну и бросили их там…

— Ничего, — сказала мама. — Это в прошлом. Теперь новое мышление, и больше так не будет.

А я сперва сразу напрягся от того, какие опасные политические разговоры они водят, а потом осознал, что надо будет осваиваться не только в новом-старом теле, но и в новой-старой реальности. Внутри заворочались воспоминания. Кажется, мне знакомы эти ведущие, эта картинка из телевизора, этот тон, это название…

— Сто двадцать минут… — пробормотал я, таращась в ящик.

— Молодец, Андрейка, — сказал папа. — Ты, оказывается, уже все буквы знаешь!

— И все цифры, — ляпнул я.

— То есть, в школу уже можно не ходить, — сострила мама, и родители засмеялись.

— А сто двадцать минут это сколько часов? — спросил папа.

— Сколько часов? — Растерянно переспросил я.

Всё ещё взбудораженный тем, что со мной случилось, я не очень хорошо соображал.

— Три… Нет, десять!.. А, нет, два.

Я почувствовал себя идиотом, но родители, похоже, ожидали от детсадовца чего-то в этом роде — и довольно засмеялись.

— А что больше: сто двадцать минут или шестьсот секунд? — Продолжал допытываться папа.

— Шестьсот секунд?.. — Пробормотал я, соображая, что как будто где-то слышал это словосочетание. Но где же?

— А вот и неправильно! — Тут же среагировал отец.

— Коля, прекрати ребёнка мучить, — встряла мама. — Это слишком сложные вопросы для шестилетнего.

Десять минут спустя я, одетый в детский вариант ботинок «прощай, молодость», именуемый «валашками», тяжёлое негнущееся пальто и дурацкую синюю шапку с завязками и белой полосой вдоль лба, уже шёл вместе с папой в детский сад. От мысли о том, что придётся провести среди малышни целый день, меня подташнивало. Кроме того, по рукам и загривку очень уж неприятно елозила резинка, на которой крепились варежки: собственно, они и не требовались ещё, судя по погоде, был сентябрь или начало октября, и температура, кажется, пока не опускалась ниже нуля… Но родители считали по-другому.

Жёлтые листья, покрывающие деревья и землю, показались мне самым ярким элементом пейзажа, такого знакомого и незнакомого одновременно. Одинаковые серые девятиэтажки, идущие друг за другом и опирающиеся одним концом в серый асфальт, а другим — в столь же серое, низко висящее небо, выглядели чистыми и новыми, но какими-то пустыми без знакомых глазу вывесок «Пятёрочки» и «Вилдберрис», без реклам на окнах, стендах и трамвайных остановках, без натыканных почти что в каждом доме барбершопов и кофеен. Ярких пластиковых горок и качелей во дворах, как я с сожалением обнаружил, тоже не было. Вместо них стояли облупленные металлические агрегаты, смотревшиеся ввиду моего нового размера грандиозно, но уныло. В одном из дворов незнакомая девочка с утра пораньше уже качалась на больших, когда-то бывших красными качелях, оглашая всю округу зловещим скрипом. В общем, немудрено, что надпись «Прячьте спички от детей» на одном из домов показалась мне очень красивой и интересной: она так интригующе светилась красным в утренних сумерках!

Мы с папой миновали несколько одинаковых серых дворов и подошли к железной дороге. Неподалёку от неё стоял релейный шкаф: я вспомнил, как обычно до дороге в сад любил прислушиваться к тому, что гудит он внутри или не гудит, и, чтобы папа не заподозрил, что в теле его ребёнка теперь сидит разум какого-то сорокалетнего мужика, повторил этот ритуал. Для перехода через пути имелся большой серый мост, но по нему надо было долго подниматься, а потом долго спускаться, так что мы предпочитали прямой путь, если конечно, дорогу не загораживал какой-нибудь стоящий товарняк. Так было и сегодня. Держа меня за руку, папа перешёл через первый путь в расчёте что состав, идущий по второму, вот-вот закончился. Мы встали между двух пар рельс, дожидаясь, когда иссякнет бесконечно движущаяся перед нами цепь бензиновых цистерн. Но тут оказалось, что сзади, по первым рельсам, уже тоже приближается состав. В общем, пару минут мы стояли между двух едущих поездов, слушая их равномерный грохот, наслаждаясь ароматом креозота и надеясь, что оба железных зверя не надумают остановиться. Я крепко сжал папину руку. Потом немного подумал и обхватил его всего руками за пояс. Как много лет у меня уже не было этой возможности!

— Страшно было? — спросил папа, когда поезд из цистерн, наконец, кончился, и мы двинулись через второй путь.

— Ну так, — сказал я, глядя на переливающееся всеми цветами радуги масляное пятно в луже между рельсами. — А вот знаешь, у нас у одного мальчика в садике что случилось?

— Что?

— Родители разошлись, — осторожно произнёс я то, о чём размышлял почти непрерывно с той секунды, как проснулся в этом теле. — Его папа к другой тётеньке ушёл.

— Ну надо же!

— Вот так вот.

— Так случается, Андрейка, — сказал папа.

— И у нас так может быть? — спросил я тихо.

— Нет, у нас-то нет, конечно! — был ответ.

Я знал, что это наглое враньё, но не стал спорить. Было бы, конечно, интересно знать, не крутит ли он уже сейчас с той бабой, со второй женой, мамашей Юльки… Но как нормальный ребёнок без послезнаний и разумный попаданец, я смолчал.

Детский сад встретил меня запахом мокрых колготок, манной каши, ячменного «кофе» и скверно работающей канализации. От вида «собратьев по разуму», копошащихся в раздевалке, мне стало жутковато. Целый день в компании полутора десятков шестилеток! Бог, которому я молился вчера перед сном, точно решил приколоться надо мной за моё нытьё и неверие одновременно…

Зато шкафчик свой узнал я сразу: уверенным шагом дошёл до него, находящегося в самом конце длинной пеналообразной комнаты и обнаружил внутри смутно знакомые коричневые сандали. Папа остался у входа и лишь одобрительно помахал, глядя, как ловко я раздеваюсь и обуваюсь самостоятельно. Малышня никак особо на меня не реагировала: значит, выглядел я нормально, не примечательно, и шкафчик выбрал правильно, при том, что заметьте, не знал, что на нём нарисовано! Да-да, мой шкафчик один на всю группу был, можно сказать, без рисунка: дело в том, что его дверца когда-то давно застряла между стеною и батареей в открытом виде, так что узнать, что там изображено с другой стороны, было невозможно, равно как и закрыть шкаф… Как видите, я с детства был «везунчиком».

Вид помещения группы вызвал у меня желание заплакать и засмеяться одновременно. Эту комнату я помнил превосходно. Дело было, наверное, в том, что когда мы в садике изучали понятия «лево» и «право», воспитательница сказала, что первое — это в сторону окна, а второе — в сторону туалета. С тех пор, соображая, куда повернуть и в какой стороне что находится, я был вынужден снова и снова представлять себя в детском саду и припоминать расположение отхожего места. Кстати говоря, оно тут было примечательным: со стенкой, наполовину нормальной, а на вторую, верхнюю, половину, сделанной из стекла. Возможно, это помещение с этим туалетом предназначались для каких-то совсем маленьких детей, я без понятия: наша подготовительная группа базировалась именно здесь и играми «в доктора» по понятным причинам не увлекалась.

На завтрак были, как все, вероятно, уже поняли, манная каша с кофейным напитком, а также хлеб с маслом. Попрощавшись с папой, я уселся над тарелкой и стал грустно месить наполняющую её комковатую субстанцию. Повздыхал, потом съел одну ложку. Разгрызать комочки было любопытно: я бы сказал, они чем-то напоминали паровые булочки из корейского ресторана. В целом же вкус был уныло-противным: именно таким, какого я надеялся никогда больше испытывать, став взрослым в прошлой жизни. Чем есть это, уж лучше было просто посмотреть по сторонам: я переводил взгляд с одного ребёнка на другого, силясь сообразить, кого как зовут, но почти что безрезультатно: вроде, вспомнил только парочку имён. Сами лица одногруппников по большей части казались мне смутно знакомыми, но не ассоциировались ни с чем. Интересней, чем детей, было разглядывать располагавшуюся недалеко от моего стола кукольную комнату с роскошными игрушечными вещами — шкафом, кухонным гарнитуром, столом, стульями, посудой как настоящая — и тремя куклами ростом почти что как мы. «Вот это великолепие! — Подумалось мне невольно. — Всё большое, всё как настоящее! Не то, что дурацкая Барби и её дурацкий розовый мирок!». В таком домике и мне, парню, поиграть было бы не западло! «Если девчонки на роль папы позовут, то соглашаюсь», — решил тут же про себя. Правда, в кукольной комнате царил подозрительно идеальный порядок и даже куклы сидели так, словно позировали для фотографий, а не служили игрушками…

— Голосов, активнее едим, ворон не считаем! — Крикнула из-за спины воспитательница.

Я вздрогнул. Все дети тут же уставились на меня, а я обернулся и, в свою очередь, уставился на неё. Звали её Илиада Михайловна — это я помнил великолепно — и лицо её было таким же пугающим как перспектива читать поэму Гомера в переводе Гнидича (или как его там зовут?), а не в пересказе для детей.

— Что уставился как баран на новые ворота? Первый раз в жизни увидел? — Тут же выдала она.

Вся группа засмеялась над этой остротой, а я, получив, на всякий случай, напоминание, что, если каша не будет съедена, то окажется у меня за шиворотом, повернулся обратно к тарелке, решив, так и быть, поесть, но потом освоиться, собраться с силами, может быть, вырасти и отомстить воспиталке… Минуту спустя Илиада и нянечка уже забыли обо мне и обсуждали цены на колготки в кооперативном магазине, а я уже проглотил три ложки проклятой каши, решив покончить с ней как можно быстрее, когда вдруг оказалось, что девочка, сидящая за столом рядом со мною, хлюпает носом.

— Ты чего? — спросил я её тихо и вдруг понял, что лицо этой девочки выглядит для меня знакомее, чем все остальные.

— Я испугалась, что она и правда тебе на голову… — Зашептала соседка испуганно.

Её прервал суровый возглас Илиады:

— Полякова! Почему опять ревём?!

От этого страшного звука моя соседка заплакала во весь голос.

Под новый взрыв ругани воспитательницы ко мне пришло осознание: это же Ирка! Моя бывшая… В смысле, будущая! Надо же, а я-то и не помнил, что мы вместе в сад ходили, думал, во дворе уже в пятнадцать познакомились… Хотя, конечно, ровесники, из одного дома — мы же просто обязаны были оказаться и в одной группе детского сада! И уже тогда Ирка была не в меру мнительной и нервной… Зато она получалась вроде как самым близким для меня человеком в этом заведении. Стоило держаться к ней поближе: ведь хоть с кем-то мне надо общаться.

Я погладил Ирку по руке и сказал, как мог ласково, что воспитательница на самом деле не будет никому ничего выливать за шиворот: это она так шутит. Ирка помаленьку успокоилась. Воспиталка постепенно оставила её в покое. Я кое-как доел кашу и решил вознаградить себя за это хлебом с маслом: уж они-то не могли быть настолько невкусными! Правда, засада оказалась в том, что масло выдавалось в виде холодного твёрдого кубика, а никакого ножа для намазывания его на бутерброд не выдавалось: очевидно, из опасений, как бы мы друг друга не порезали. Мазать ложкой было жутко неудобно: куб выскальзывал. Я решил, что попробую пальцем: от тепла тела масло как раз же и размягчится.

— Явно он с моста-то неспроста упал! — Послышалось сзади, от воспитательского стола. — Утопить хотели!

— Кто? — Спросила нянечка.

— Известно кто! Враги демократии и плюрализма! Те, из-за кого сейчас в магазинах шаром покати! Белых детских носков днём с огнём на найдёшь! Специально их прячут! Мне одна женщина рассказывала, что в лесу гору таких носков видела гниющих дефицитных — их там вывалили, чтоб они народу не достались…

— Чёртовы спекулянты, — вздохнула нянечка. — В общем, да. Наверно, так и есть. Я слышала, когда он в Свердловске работал, то по магазинам ходил, продавщиц всё заставлял из-под прилавка доставать и отпускать народу…

— Точно! — Поддержала Илиада. — Потому враги Перестройки его и ненавидят! Перестройка это ведь что? Это продолжение Октября! А он за народ, коммунист настоящий… ТАК! Голосов! Ты зачем там пальцем масло ковыряешь?! Ешь нормально!

После завтрака были занятия. Столы, сдвинутые попарно для еды, были разъединены и превращены в парты.

Блин, а как я радовался, когда закончил свою идиотскую «академию менеджмента», что мне никогда больше не придётся сидеть за партой!

Ладно, по крайней мере, у меня впервые в жизни есть реальный шанс стать лучшим в классе… Выделиться умом среди шестилеток…

Первой шла математика. Илиада Михайловна велела нам по очереди придумывать задачи на сложение, а потом решать то, что придумали другие. Честно скажу: это было скучнее, чем самые ненавистные логарифмы! Сначала один мальчик предложил сложить одно яблоко и ещё одно. Потом одна девочка предложила прибавить одну куклу к двум. Следом шла очередь Ирки:

— В очереди на бесплатный санаторий стояло сначала три ликвидатора, а потом к ним подошёл ещё один, — принялась сочинять Полякова.

Задача зашла хорошо, её быстро решили. Я тоже решил выдать актуалочку и, подняв руку, начал:

— Булка хлеба стоила три рубля, а потом стала на два рубля дороже. Спрашивается: сколько…

Илиада Михайловна сразу меня перебила. Оказалось, моя задача ни на что не годится: во-первых, булка стоит слишком дорого, во-вторых, подорожать она не может, потому что цены вечны, в-третьих, задачи нужно придумывать только на прибавление единицы, поскольку двойку прибавлять уметь детсадовцам ещё не полагается. И хоть сосед по парте и шепнул мне «пять рублей», я пришёл к выводу, что нужно не выпендриваться.

Дальше было рисование. Нам раздали акварельные краски, кисти, наполненные водою баночки из-под белковой икры и велели нарисовать, как мамы следующей осенью поведут нас в первый класс. Пожалуй, это было пока что самое приятное за день. Рисование здорово оттягивало, а притворяться более ребёнком, чем я есть на самом деле, во время этого занятия не приходилось: обращаться с красками я толком не умел никогда, да к тому же новые детские пальцы оказались крайне неуклюжими. Тем не менее, фигурки мамы и моя к концу занятия на моём листке появились: они шли, взявшись за руки, с портфелем и гладиолусами из правого конца бумажки в левый. Доволен своим рисунком я был ровно до того момента, как сосед, ещё недавно ловко сложивший три и два, не начал над ним смеяться, вопрошая почему у моих персонажей по одному глазу и носы не посередине, а сбоку. Его собственная мать и он, конечно, шли, вывернув лица в анфас к наблюдателю. О том, что такое «профиль», в нашей группе никто не имел понятия, а над тем, что я изобразил уродов, вскоре хихикал весь ряд. Так я понял, что не выпендриваться надо ещё уметь.

После занятий мы кое-как оделись, выстроились парами на крылечке и отправились гулять на свою площадку. Чтоб гулять было не скучно, нам была выставлена пластиковая корзина с потасканными, порой сломанными игрушками: я вспомнил, как по мере их полной утраты нам время от времени велели приносить из дому новые и сдавать в общее пользование. Таким образом, прогулочная корзина была чем-то вроде пенсии для разлюбленных или обещавших в скором времени прийти в негодность игрушек. Впрочем, нет, скорее эти игрушки были рекрутами, сданными в солдаты, потому что их не жалко: перед неминуемой гибелью эксплуатировались они нещадно.

Играть без компьютера я разучился, так что, хотя и не стал пренебрегать содержимым корзины, чтобы не выделяться, но лучшие игрушки уступил братьям по разуму, практически опустошившим хранилище в течение пары десятков секунд. В итоге мне досталась пластмассовая лягушка с двигающимися, похожими на таблетки в блистерах, глазами. Я немного поковырял ей как совком в песочнице, но быстро заскучал и отправился на лазалки, на которых в течение следующих нескольких минут повисел вверх головой, вниз головой, боком, другим боком, дважды застрял, но сам выбрался и пришёл к выводу, что в этой жизни непременно буду вести самый что ни на есть активный образ жизни, чтобы к сорока годам быть огурцом, а не тощим жирдяем с хилыми ручонками и мягким белым пузом… Кстати, наблюдение: если в прошлой взрослой жизни от любой активности сразу хотелось лечь и поотдыхать, то в этой, детской, от любой пассивности, напротив, накатывало желание поскорее вскочить и побегать.

Наскучив лазаньем, я заметил, что Ирка играет одна и решил к ней прибиться: одиноко было очень, если честно, да и странным необщительным типом прослыть раньше времени не хотелось (к сорока всё равно таким стану, но в эту вторую попытку попробую быть дружелюбным). У Ирки был резиновый медведь в резиновом народном сарафане и с огромной дыркой посередине морды.

— Хочешь, поменяемся? — Галантно предложил я. — Смотри, у меня есть лягушка. И она совсем не сломанная. Она лучше, чем рваный медведь. Хочешь?

— Нет, — сказала Ирка.

Она потрясла своего медведя вверх ногами, и вскоре из дыры в его башке выпал маленький обрывочек бумаги. Ирка подняла его и гордо показала мне: это было изображение ягодки, вырванное из фантика от конфеты «Клубника со сливками».

— Медведь ягоду ест, понимаешь? — сказала она. — Покормить его хочешь?

Я не стал отказываться и несколько раз покормил медведя бумажной ягодой, а потом достал её обратно. Наверно, опыт сорока лет, прожитых в предыдущей жизни меня испортил, но эта милая изобретательная игра наводила меня на мысли о пищевом расстройстве… Или это Ирка уже в этом возрасте показывала склонность к отклонениям в этой сфере?

— Ир, а ты конфеты любишь? — Спросил я.

— Люблю, а что? — Произнесла настороженно моя будущая бывшая.

— Да так просто… А колбасу любишь? Копчёную, например?

— Очень… — Ответила Ирка мечтательно.

В будущей жизни конфеты и колбаса будут для неё едва ли не ядом, причиной скандалов, источником нервяков и вечно угрожающими врагами.

— А тебе их много есть дают? — Спросил я следом.

— Нет. Не очень.

— А когда вырастешь, станешь сама себе главная, будешь их есть, сколько влезет?

Ира посмотрела на меня с непониманием. Не ответила.

— Ну когда станешь взрослая, ты будешь есть много конфет и колбасы? Или не будешь? — Сформулировал я заново, попроще.

— Конфет и колбасы много нельзя есть.

Узнаю свою сожительницу!

— Это почему же?

— Потому что дефицит! — Сказала Ирка, заставив меня почувствовать себя мелким, сопливым, не знающим жизни придурком.

Решил сменить тему:

— Ирка, угадай, а вот что больше: сто двадцать минут или шестьсот секунд? — Загадал я ей папину утреннюю загадку.

— Шестьсот секунд больше, — утверенно ответила собеседница. Чуть позже добавила: — Бабушке.

— Что значит «бабушке»?

— Моей бабушке больше нравится «Шестьсот секунд». Потому что там про веру и народ русский, — явно не своими словами сказала Ирка. — А ты что, не смотрел?

Я растерянно почесал репу и тут же сделался Ирке неинтересен. Сообразил только, что речь, видимо, шла о какой-то телепередаче, которой я категорически не помнил. Кажется, в эту эпоху для молодёжи не смотреть телевизор это всё равно, что в мою эпоху — смотреть. Моя будущая бывшая опознала во мне отсталого человека и, не мешкая, умчалась на веранду — играть с более продвинутыми детками. Я не сдался и поплёлся следом.

Оказалось, что на веранде — так, если кто не знает, называлась крытая деревянная площадка со скамьями, где с малышнёй можно было проводить какое-нибудь мероприятие на свежем воздухе, — сидел какой-то парень, которому Илиада Михайловна велела там оставаться в наказание за бросание песка в лицо товарищам. Когда я приблизился к месту заключения, оказалось, что Ира и её подружка затеяли игру в зоновскую столовую и уже угощают сидельца (они называли его «тюремником») песочными куличиками. Мне было сказано, что в тюрьму, то есть, на веранду, я заходить не могу, если не сижу и не работаю там, и так как повар — это женская работа, мой единственный шанс подключиться к игре — это охранять заключённого, пока тот «ест» из пластиковой формочки. Я не захотел быть вертухаем и ушёл.

Следующим моим развлечением стало наблюдение за завозом товара в овощной магазин, находящийся около садика. Вместе с троими другими любителями зрелищ мы стояли, прижавшись лицами к детсадовскому забору и смотрели, как из огромной машины происходит выгрузка картошки. В ходе этого процесса начал накрапывать дождь. Воздух вокруг запах мокрой землёй, подгнившими овощами и тленом. Впрочем, моих товарищей это совершенно не огорчило: они начали по очереди цитировать фразу из «Винни-Пуха»: «Кажется, дождь собирается», причём делали это с каждым разом всё громче и громе, всё возбуждённее и возбуждённее.

Дождь усиливался тоже.

В конце концов, нас всех погнали прочь с площадки, не дождавшись положенного по расписанию момента окончания прогулки.

Обед был ещё не готов, так что в ожидании его нам было велено посидеть на выставленных в два ряда стульях и поиграть в молчанку. Правила этой увлекательно игры были несложны: все молчат, а ведущий смотрит, кто молчит лучше других, молча указывает на него пальцем, а потом меняется с ним местами.

— Обожаю эту игру! — Промолвила Ирка, услышав задание.

Честно говоря, мне она тоже понравилась: целых десять минут можно было сидеть в тишине, прерывавшейся разве что пару раз чьими-то шепотками и суровыми окриками Илиады.

На обед был рассольник, хвост жареной рыбы с пюре и компот.

— Суп едим ложкой, а рыбу руками. Припиваем компотом, — проинструктировала всех нас воспитательница.

К концу обеда тех, кто с ним не справился, соседи по столам немного покормили насильно, а потом воспиталка с позором оправила доедать на мойку — маленькую комнатку при группе, куда мы были приучены относить грязную посуду и где имелась большая кастрюля с объедками. Запах в этой комнате стоял примерно такой же, какой бывает из посудомоечной машины, куда несколько дней назад насовали тарелок и так и не вымыли.

Те же, кто как я, ел эффективно, отправились в спальню.

Ненавижу тихий час!

Вернее, всегда его ненавидел и знаю ни одного человека, придерживавшегося в детском саду иного мнения.

Но делать было нечего. Пришлось раздеться, лечь и замереть. Последнее было необходимо для того, чтобы не привлекать внимания и грубых замечаний Идиады. В начале тихого часа она обычно сидела рядом со своей любимицей девочкой Олей (которую вообще-то всегда называли Ольгой, полным именем, как бы отдавая должное тому, что она выше остальных детей), орлиным взором озирала нас, лежащих, и время от времени делала замечания:

— Маша, не шевели рукой! Петя, не шевели ногой! Вася, глаза не закрыты, ты думал я, что, не увижу?!

Между собой воспитательница и нянечка называли этот процесс: «Пойду усыплять этих».

Я зажмурился, застыл и стал обдумывать случившееся. Раз уж так вышло, что разум мой помещён в тело ребёнка, а тело ребёнка — в детсадовскую кровать, надо было как-то с пользой провести это время вынужденной пассивности. В общем, я дождался, когда все уснули, а воспиталка ушла, и стал строить план действий, задумчиво выдёргивая из сурово жёсткой подушки колючие перья одно за другим…

Если бог действительно существует и он услышал мою молитву, то, наверное, он принял во внимание и клятву не возвращаться обратно, пока я не обеспечу деду автомобиль. Скорее всего, на это должны были уйти годы… Мне придётся еще много месяцев таскаться в этот проклятый садик, десять лет оттрубить в школе, пять лет в институте, потом устроиться на работу, позволяющую каким-то образом накопить на машину деду в ускоренном темпе… И это в начале двухтысячных… Может, заделаться в какие-нибудь профессиональные патриоты? Вступить в «Идущих вместе» или «Наших»? Нет, морока… Лучше просто уйти после девятого класса, поступить в техникум и потом сразу же на работу — так и быстрее и денег уж точно не меньше, чем я зарабатывал после своей «академии менеджмента», служа то продавцом в «Связном», то звонильщиком и предлагальщиком кредитов в колл-центре банка, то рекламщиком рекламных же услуг, то выдавальщиком заказов в пункте выдачи заказов… Хотя не факт, что толковый сварщик или автомеханик из меня выйдет. Кроме того, в любом случае на то, чтобы встать на ноги и начать зарабатывать, уйдёт не менее пятнадцать лет, а дед к этому времени станет уже слишком старым, чтобы учиться водить машину…

Значит, надо добыть её здесь и сейчас: уже в детском саду, в СССР. Но каким образом? Мама что-то рассказывала о том, что для приобретения автомобиля надо было занимать очередь за несколько лет и ждать какого-то там приглашения… Но это если новую. А с рук? Что, если дать объявление, что дедушка купит машину б.у.? Пускай это даже будет «Запорожец»! Если ему позвонит какой-нибудь человек, увидевший это объявление и желающий эту самую машину продать, дедушке наверное будет психологически не так-то просто отказаться. Ну, а если откажется — ему потом позвонит и ещё один продавец! В том же случае, если дедушка примется отказываться упорно, надо будет как-то повоздействовать, намекнуть ему, что жизнь не вечная и советские цены — тоже не навсегда. Шестилетке, конечно, никто не поверит… Но, может, я всё же придумаю, как убедить его?..

Я принялся прокручивать в голове различные изощрённые интриги, при помощи которых можно было убедить деда потратить скопленные на машину деньги уже сейчас, да так, чтобы эта идея бы исходила не от детсадовца, от кого-нибудь умного, взрослого. Увы, ни одна из идей не выглядела реализуемый теми средствами, которые имелись у меня в распоряжении: без Интернета, компьютера, телефона и взрослых связей. Я, однако, не сдавался: думал, думал снова, так и этак…

И уснул в конце концов.

Вечером, к тому времени, как папа пришёл забирать меня, мне казалось, что я уже год как тусуюсь в этом дурдоме с идиотской малышнёй. Две последние попытки весело провести время на вечерней прогулке кончились фиаско.

Сперва я попытался сорганизовать ребят на игру в прятки и даже первым вызвался водить. Когда они спрятались, первым моим желанием было проверить хорошенький маленький деревянный домик, расположенный на площадке нашей группы. Однако как только воспитательница — это уже была не Илиада Михайловна, а другая, пришедшая работать после тихого часа, — сразу же стала кричать на меня: оказывается, ходить в этот домик строжайше запрещалось. Я понятия не имею, почему. Подозреваю, что дело было в общем угнетательски-тоталитарном характере СССР. А мне же ещё досталось за то, что воспитательнице с нянечкой пришлось искать попрятавшихся детей всю следующую четверть часа.

Когда вся эта тема успокоилась, я предложил поиграть в догонялки и сам же в процессе её навернулся и шмякнулся в лужу всем своим вновь обретённым двадцатикилограммовым существом. Это тело было слишком неуклюжим! Да ещё и обращаться с ним я толком не умел ещё…

В общем, папа забрал меня из садика расстроенным, мокрым и по уши вымазанным в грязи.

Впрочем, кричать на меня он не стал. Он вообще словно думал о чём-то своём всю дорогу. Наверное, о той бабе, к которой он скоро свалит от нас с маманей.

Перед тем, как идти домой, мы зашли в тот самый овощной магазин, завоз в которой я сегодня наблюдал. Товаров там было немного: несколько печальных вилков белокочанной капусты в больших металлических клетках, сотни банок капусты морской, расставленной по всем доступным витринам и полкам, почему-то веники на стенах и картошка. Последняя подавалась по специальной трубе откуда-то недр магазина, высыпаясь с диким грохотом прямо на весы к продавщице. При этом от картошки отфильтровывалась — хотя и не полностью — земля, которая ссыпалась в специальную коробку, выставленную прямо в торговом зале. Я, решив, раз грязный уже по уши, и терять особо нечего, присел над этой коробкой и принялся изучать её содержимое, пока папа ходил на кассу и рассчитывался за суровые плоды советской земли. В куче гумуса мне удалось отыскать оброненную кем-то двухкопеечную монету, а также крохотную, размером с помидорку черри, картофелинку, проскочившую сквозь фильтр. Лишней не будет, решил я и спрятал добычу в карман.

Возле магазина была будка с телефоном-автоматом.

— Пап! — Попросил я. — Можно деду с бабой позвонить? Смотри, у меня как раз есть две копейки!

— С чего это вдруг? — Удивился отец.

— Ну соскучился просто, — ответил я честно.

Папа не стал возражать. Он набрал номер (это позволило мне проследить и вспомнить, каким был у родителей моей матери в 1989 году: 23-32-55) и сунул мне трубку. Вскоре в ней раздался голос бабушки.

Услыхав его, я сразу же расплакался. Я не слышал её тридцать лет.

— Баба, я тебя люблю, — пробормотал я, стараясь, чтобы на том конце не было слышно моих слёз.

— Я тоже тебя люблю, Андрюшенька! — Отозвалась бабка. — А что ты такой грустный-то?

— Ночью снилось плохое, — сказал я туманно.

— Что ж такое тебе снилось-то?

— Как будто вы с дедушкой умерли, — выпалил я.

— Ты мой заинька! Не плачь, это всё глупости! Мы с дедом ещё долго будем жить! Ещё очень-очень долго, понимаешь?

— Угу, — сказал я.

Ей осталось три года.

— Дай деда.

Когда дед взял трубку, я тоже первым делом признался ему в любви. Мы поболтали о том, о сём: про то, чем кормили в саду, про игрушки, про прятки, про мои археологические изыскания в земле из-под картошки. Голос деда был бодрый, не то, что в той жизни, где я две недели назад говорил с ним. Общаться с ним было легко и уютно: я с приятным удивлением заметил, что за пять минут общения дед ни разу не принялся пересказывать мне свои книжки про попаданцев, теленовости, план Даллеса или ещё какую-нибудь очередную теорию заговора. А потом я спросил:

— Дед, о чём ты мечтаешь?

— Мечтаю, чтобы ты вырос хорошим человеком и был счастлив, — сказал дед.

Вот так задачка! Это будет посложнее автомобиля!

— А я думал, ты мечтаешь о машине.

— О машине само собой, — усмехнулся дед. — Кто ж о ней не мечтает-то?

— А очередь за ней ты уже занял? — спросил я.

— А как же! Полгода назад.

— А как думаешь, когда она дойдёт?

— Ну, к концу следующего года, наверное. А может, уже в девяносто первом. Или даже в девяносто втором. А что? — Спросил дед.

— Да я так. Скажи, а раньше может?

— Раньше вряд ли.

— А вдруг она дойдёт, например, уже в январе?

— Нет, Андрюша, в январе она ещё не дойдёт. Так быстро не бывает. К тому же, ещё денег накопить надо. А к январю мы с бабулей ещё не накопим. Знаешь, сколько машина-то стоит?

— Сто тыщ!

— Нет, не сто. Восемь тысяч — «Москвич». У нас только пять с половиной пока. Это, Андрюша, большие деньги, но надо ещё подкопить. Пока рано.

— А если не «Москвич», а что попроще? «Запорожец»?

— Ну зачем нам «Запорожец»? Мы с бабушкой работали всю жизнь не для того, чтобы в старости ездить на «Запорожце»! Нет, Андрюша, мы уж лучше подождём. Знаешь, в серьёзных делах лучше не торопиться! Не брать, что попало! Уж пока пешком походим, а потом…

— А если не получится потом?

— Ну что ты говоришь? Как «не получится»? Что может этому помешать?

— Ну мало ли… Случится что-нибудь…

— Ничего не случится, Андрюша. Не переживай. Знаешь, плохие сны бывают у всех. Но если такой сон рассказать, то он уже не сбудется, знаешь?

— Ясно… Дед, а если бы прямо завтра кто-нибудь предложил купить машину? Ну, допустим, не такую, как ты хочешь, но дешевле…

— Ну что ты заладил одно и то же?! — Дед начал злиться. — Никто мне не предложит, не выдумывай. Я занял очередь на «Москвич», значит, его я и жду. Вот и всё.

Я решил не доставать его вопросами, а просто пообещал, что, если найду ещё одну двухкопеечную монетку в земле или, например, в песочнице, то добавлю к его накоплениям, а не стану просаживать на телефонные разговоры. Потом трубку опять взяла бабка:

— Андрюша! Я чуть не забыла! Передай маме: в воскресенье по телевизору будет выступать один очень интересный человек! Как Чумак, только лучше! Врач-психотерапевт! Целитель из Киева! Если посмотреть его выступление, то у твоей маме может рассосаться рубец от аппендицита! В девять-сорок вечера по первой! Ты запомнил?

— Угу, — сказал я, очень сильно подозревая, что уже знаю, что за «врач» это такой.

После этого мы распрощались и пошли вместе с папой домой.

По дороге обратно я, уже немного пообвыкнувшийся в новом теле и новой реальности, подмечал всё новые и новые детали окружающего меня мира. Любопытно было, например, как мало машин стояло во дворах и как странно выглядело то, что они были субъективно старинными для меня и при этом объективно новыми сами по себе. Если в привычном мне мире бесконечные ряды чёрно-серых автомобилей всегда были тем, что загромождает двор и мешает по нему перемешаться, то здесь редкие коробочки красных, жёлтых, зелёных и синих легковушек были скорее украшениями, приятными цветовыми акцентами в сером пейзаже.

Ещё повсюду почему-то былои голубятни. Я не знал, зачем советской власти нужно столько голубей. Спросил даже у папы — он не знал. Тем не менее, факт остался фактом: эти синие и зелёные кубы на ножках были практически в каждом дворе. По дороге из детского сада я насчитал четыре штуки.

Очень непривычно выглядели и не закрывающиеся на замок подъезды. В наш, к примеру, вела обычная деревянная дверь с висевшим на ней объявлением «Меняю 5 стиральных машин „Малютка“ на одну пишущую». В том, как колыхались на ветру множество хвостиков с телефонами этого объявления, было что-то очень трогательное, очень мимолётное и очень одинокое. Если бы я был каким-нибудь писателем-пошляком, то непременно сморозил бы что-нибудь наподобие: «язычки объявления, как руки, махали, прощаясь с уходящей эпохой».

Внутри подъезда было много облупленной голубой краски, много подпалин от спичек на стенах и потолке, много толстой дерматиновой обивки на дверях. На стене напротив первого пролёта было написано «Света я тебя люблю ты самая лучшая». Почтовые ящики тоже ещё не закрывались на замки: некоторые из них просто висели распахнутыми настежь. В большинстве этих открытых ящиков, а также в тех, что были закрыты, но позволяли понять, что внутри, благодаря нескольким дыркам в нижней части, лежал один и тот же экземпляр журнала. Не знаю, что за журнал такой: назывался он «Семена» или как-то так. Но вместо семян на обложке был изображён советский воин-интернационалист в зелёном бушлате, закрывший лицо руками и будто плачущий. От вида целого взвода этих солдат, плачущих из почтовых ящиков, мне стало малость не по себе.

Впрочем, папу это зрелище совсем не впечатлило. Он просто взял свой журнал, и мы двинулись к лифту.

Дома после ужина родители уселись смотреть телевизор, а я потребовал принадлежности для рисования и уединённо разместился с ними за кухонным столом. Половина тонкого альбома, выданного мне мамой, оказалась уже изрисована тем, настоящим ребёнком, чьё создание было теперь выдавлено из этого тела моим. Танчики… камазы… иллюстрация к недавно прочитанной сказке… первомайская демонстрация… Работы меня мелкого так вдохновили меня теперешнего, что я взялся малевать про сегодняшний день в детсаду: сперва думал, что делаю это, чтобы меня не разоблачили, но потом так увлёкся процессом, что с ужасом поймал себя на том, что детский мозг, кажется, снова пытается взять верх над моим взрослым сознанием. А что, если со временем я окончательно растворюсь в этом шестилетке, забуду всё, что знал про XXI век и свою взрослость?.. С одной стороны, это, конечно, будет неплохо: стану хоть своим среди детсадовцев и больше притворятся не придётся… С другой же, получится, что я буду обречён снова и снова повторять свои ошибки взросления, и в конце концов снова окажусь перед смертью деда одиноким сорокалетним оболтусом.

На случай такого исхода событий я решил сам себе набросать план действий будущие годы — тут как раз и альбом пригодился, и карандаши. Надо сказать, что писал я как курица лапой: неуклюжие детские пальцы, кажется, впервые выводили буквы, тем более, не печатные, а письменные. Однако взрослый разум, тоже малость отучившийся писать из-за компьютера, всё же помнил этот навык и решительно диктовал маленькой руке делать неведомое… В общем, вышло вот что:

1. Заставить деда купить машину до 91 года.2. Заставить мать не класть деньги в МММ.3. Убедить купить на ваучеры акции «Газпрома».4. Купить биткоинов, как только их придумают.5. Не поступать в академию менеджментаб. Не начинать играть в WOW7. Учить английский! И вообще учиться.8. Не покупать пейджер.9. Не давать Толяну свою игру про волка с яйцами: он её не вернёт.10. Когда Таня Козлова предложит мне секс, не стесняться.

Наверное, это были не все пункты, которые не следовало иметь в виду в последующие годы, но, по крайней мере, основные. Ладно, ещё вспомню и дополню, если в голову придёт. Надо сделать теперь объявление…

Я вырвал из альбома два куска листа: со своими заметками и с пустой. На втором ярко-розовым карандашом написал:

Я хотел ещё добавить, что машина должна быть не дороже пяти с половиной тысяч, но решил, что, если в объявлении будет эта информация, то дед догадается, что разместил его именно я. Пусть уж лучше думает, что это какое-то необыкновенное совпадение, чудо, волшебник на голубом вертолёте или ещё что-нибудь в том же духе. О цене и так, пожалуй, сговорятся.

После этого я спрятал свой список в коробку с игрушками, объявление положил в карман пальто, надеясь завтра улучить какой-нибудь момент, чтобы повесить его, и пошёл к родителям.

Пришёл я как раз вовремя: по телевизору начинались «Спокойной ночи, малыши!». Пропустить эту передачу было никак нельзя: родители знали, что, если я соглашусь лечь спать, не посмотрев её, со мной что-то не так. И дело было, конечно, не в том, что меня интересовали всякие глупые хрюши-каркуши: думаю, и настоящий шестилетний я уже вырос из них; просто «СНМ» было единственным местом, где можно было увидеть мультики. Кроме этой передачи, их показывали только рано утром в воскресенье, когда ради просмотра могли встать разве что самые решительные. Больше мультиков увидеть было негде. Кажется, уже сейчас, после каких-то двенадцати-четырнадцати часов в новом теле, я ощущал их такую нехватку, что с интересом смотрел даже пластилиновую заставку малышовой передачи.

Вместо обычных «тёть» и «дядь» в этот раз передачу вёл Эдуард Успенский, и снималась она, кажется, у него на даче. Как выяснилось, в предыдущей серии Хрюша приехал к нему в гости и остался ночевать. Я подумал, что это звучит как-то странно, двусмысленно и даже, не побоюсь этого слова, предосудительно, но промолчал. Потом выяснилось, что на следующий день, проснувшись в доме литератора, телеведущий ещё и помогал ему по хозяйству: подметал пол, ходил по магазинам и сбрасывал снег с крыши. Я подумал, что эта странная передача зачем-то учит взрослых эксплуатации детского труда, а детей и того хуже — слепо доверять незнакомым взрослым мужикам, если они всего-навсего знаменитости, и не только ночевать у них в домах, но и прислуживать, позволяя нарушать свои границы, а также подвергать себя опасности, зимой лазая по крышам без страховки… Да, я понимаю, что всё это было не по-правде, но этой передаче определённо требовалась пометка «18+».

Мультик был интересный, такого я раньше не видел. Назывался он «Ивашка из дворца пионеров». Главный герой, попаданец в какое-то Тридевятое царство, ловко нагибал всех тамошних Кащеев и Змеев Горынычей с помощью прихваченных собою технологий из века двадцатого. В общем, мода на сюжеты за прошедшие десятилетия не поменялась. Да и на одежду не особенно: главгерой в круглых ботанских… нет, дизайнерских очочках и хипстерских кедиках показался мне классово близким.

После «Спокойной ночи» предполагалось, что я сразу пойду спать, но я и в настоящем детстве не ложился в девять вечера, и в этом, втором, разумеется, не собирался. Тем более, комната у нас была одна на всех, телевизор тоже, а от просмотра программы «Время» отказаться родители не могли. Так что, когда на экране возникли часы, а потом под музыку Свиридова стеклянная звезда с верхушки кремлёвской башни понеслась вокруг земли, мы сидели возле ящика втроём.

— Добрый вечер, — сказала ведущая.

— Здравствуйте, товарищи, — ответил я ей тут же.

— Здравствуйте, товарищи! — Подтвердил мою догадку диктор Кириллов.

Чего только ни хранится в моей памяти!

Новости были душевные, неторопливые. Меня вновь поразили спокойные, родительские интонации ведущих и убаюкивающе-домашние — репортёров. В привычном мне будущем мире, где магазины ломились от продовольствия, шмоток было носить — не переносить, а благодаря интернету имелась возможность вообще не вылезать из-под одеяла целыми днями, телевизор обычно давил, запугивал, накручивал и оставлял ощущение последних времён. Здесь же, где магазины стояли полупустыми, детсадовцы уже знали слово «дефицит», а впереди была полная катастрофа, телевизор намекал, что всё в порядке, что процесс идёт, всё ладится, хотя работы много: голоса из него были задушевными, уютными; в худшем случае серьёзно-озабоченными; но не агрессивными — конечно, не считая, тона Хрюши-гопника.

Михаил Сергеевич Горбачёв посетил Малайзию с дружественным визитом и Раисой Максимовной: этот визит должен был укрепить дело мира и разоружения. Верховный совет СССР обсуждал новый налог на кооперативы и предлагал ежемесячно публиковать списки трудовых коллективов, которые не выполняют план и тем самым несут ответственность за нехватку товаров народного потребления. Верховный совет РСФСР упорно работал над укреплением суверенитета республики и демократизацией выборов. Рабочие ЗИЛа были недовольны медленным выполнением продовольственной программы, но надеялись, что второй Съезд Народных депутатов с этим разберётся. Шахтёры бастовали, но не ставили под сомнение достижений социалистического строительства. Азербайджанцы отстаивали свой национальный язык, но отнюдь не высказывали сепаратистских настроений. Заводы переходили на хозрасчёт, но вовсе даже не отказывались от госзаказа…

В общем, честно признаюсь: слушая программу «Время» в детстве, я не просекал смысла и половины слов; теперь, со взрослым разумом, история не сильно поменялась. Что именно происходит в стране, я из этих новостей ни черта не понял. Осталось ощущение, что раньше всё было плохо, теперь ещё хуже, но очень скоро станет иначе, хотя неизвестно — как именно. Разве что на чемпионатах и шахматам и по художественной гимнастике всё было более-менее ясно и не пугающе.

Когда программа «Время» кончилась, и по телеку пошёл какой-то скучный концерт памяти неизвестного мне мужика, родители принялись раскладывать диван, а меня погнали чистить зубы.

После того, как все улеглись и свет был выключен, я стал, как вчера, молиться богу, чтоб вернул меня обратно. Обещал устроить деду самые шикарные похороны, лишь бы не переться в детский сад снова и снова, лишь бы в школу не идти на десять лет, лишь бы заново не переживать всю эту тягомотину… Господи, да, я всё понял! Можно мне обратно моё тело? Я и к бабушке на могилку обязательно съезжу, и на отца дуться больше не буду и сам позвоню ему, и вместе с матерью буду смотреть Киселёва… Ой, нет, это слишком! Я того, что не смогу, не обещаю. Лучше повезу её в санаторий! Ты слышишь, Господи!? В самый лучший, дорогой! Чтобы с бассейном! И без телека!

На следующее утро я проснулся в том же теле. Бог, видимо, считал, что я раскаялся недостаточно. Либо ему просто нравилось со мной играться и смотреть, что из этого выйдет. В общем, так или иначе, мне опять было шесть лет, над моей кроваткой вновь стояла мама и, как прежде уговаривала встать, чтоб пойти в садик. Делать нечего.

Умывшись и одевшись, я, как и вчера зашёл, на кухню. Родители снова завтракали, сидя перед телевизором, по которому шёл репортаж об экономических проблемах чукотских костерезов. Через несколько секунд он уже кончился — стал петь Валерий Леонтьев. Кстати, одет он был почти прилично: в полосатую футболку и такие же лосины. Эту пижаму дополняли суровые элементы из чёрной кожи: широченный ремень, наколенник, байкерская перчатка в единственном экземпляре и ещё непонятная штука на тулове, нечто среднее между фартучком, жилеткой и портупеей. Цепи на шее певца колыхались к такт жёстким гитарным риффам. В общем, выглядел он как непримиримый глэм-рокер или, может, даже панк. Я даже засмотрелся. Ничего так! Хорошо ведь пел, зараза!

— Будем ждать балет и клоуна смешного, пусть они весной приедут сно-о-о-ова! — Вывел Леонтьев.

На этих словах меня настигло отрезвление, и я даже испугался. Что такое? Мне, что, нравится, Леонтьев? А что, если при переносе моей души в это детское тело во мне повредилась часть разума, отвечающая за ориентацию?! Или в этом альтернативном СССР изначально родился альтернативно одарённый и альтернативно ориентированный я?..

Впрочем, и папа, и мама взирали на ревущего, извивающегося и трясущего рокерскими патлами певца благосклонно, так что я сделал вывод, что зря волновался. Пришло время спросить то, зачем пришёл:

— Пап, мам, а у нас клей есть где-нибудь?

— ПВА на балконе полбанки, — ответил отец. — Только там кисть присохла.

— А тебе зачем? — спросила мама.

— В детсаду велели принести, — соврал я.

На самом деле клей, конечно, был мне нужен для объявления, изготовленного вчера и по-прежнему ждавшего своего часу в кармане пальто.

— Довели коммунисты страну! — Буркнул папа. — Детсады не могут клеем обеспечить! На днях только бумагу покупали, пластилин… А дальше что?! Прикажут идти со своей манной кашей?

— Ну Коля, перестань! — Сказала мама. — Ты зачем при ребёнке говоришь такое? А если он в садике повторит?.. И вообще. Сам знаешь: это всё вышло из-за чрезмерной бюрократизации, недостаточной механизации и неправильного планирования! Вот скоро перейдём на хозрасчёт все…

— Ну-ну, — сказал папа.

— Вот тебе и «ну-ну»! Перейдём на хозрасчёт, станут трудовые коллективы сами руководить производством, как то Ленин завещал — и заживём! Будет у нас как в Америке — тридцать сортов колбасы, покупай не хочу. Осталось потерпеть ещё немножко.

— Ну-ну, — сказал папа ещё раз. Потом обратился ко мне: — Ты что раньше молчал-то? Магазины сейчас все закрыты…

— Да как-то не сообразил раньше, — уныло признался я.

— Ты, Андрюша, не грусти, — сказала мама. — Можно, знаешь, мылом клеить. Бумагу оно держит! Не отлично, но сгодится для поделок. Мы же окна им заклеиваем…

— Кстати, их заклеивать пора, — заметил папа.

— Да, пора. — Сказала мама. — А я и газет накопила. Андрюша, ты же любишь резать белые газетные поля, да?

Я кивнул. Попросить у родителей кнопок? Нет, точно решат, что хочу положить их на стул Илиаде… Придётся придумывать что-то ещё с тем, как вешать моё объявление…

В саду на завтрак в этот раз была ячневая каша и такой же замороженный кубик масла к хлебу, как и прежде. Не оставив попыток намазать его по-человечески на бутерброд, я решил в этот раз использовать не палец, а тепло кофейного напитка для размягчения: положил масло в ложку и стал держать над стаканом. К сожалению, оказалось, что напиток не такой уж и горячий, чтоб быстро дать нужный эффект. Замаявшись ждать, я попробовал наклонить стакан, чтобы опустить дно ложки в жидкость, но неуклюжие детские пальцы опять подвели: масло выскользнуло, плюхнулось в напиток, забрызгав частью стол, частью меня, и стало плавиться внутри.

— Эльвира Равильевна! А Андрюша с едой играется! — Тут же проинформировала воспитательницу сидящая напротив меня девочка Алёна.

Моих объяснений про то, что размягчённое масло можно было бы худо-бедно намазать ложкой Эльвира Равильевна слушать не стала, а просто сразу же наехала на меня со словами, что надо ценить труд тех, кто делает масло, и что при царе у детей его не было вовсе. После этого мне пришлось даже встать в угол. Правда недолго: пять минут спустя я объявил, что всё осознал и очень сильно хочу кушать. Так как каша моя была ещё совершенно нетронутой, лишить ребёнка завтрака воспитательница не посмела. Правда, эта склизкая субстанция досталась мне на этот раз ещё и совершенно остывшей.

Первым занятием на этот раз у нас шла политинформация. Да-да! А я к сорока годам-то почти и забыл, как нам в детском саду регулярно втирали различные байки про дедушку Ленина. Особенно воспитательница упирала на то, что Ильич придумал детские сады и школы, до него их якобы и не было: работницы, уходя на фабрики запирали детей одних дома, вешали на дверь большой замок, а дети без присмотра непременно устраивали пожары, повествовала Эльвира Равильевна. Судя по лицам моих одногруппников, эта история мало кого впечатляла: подозреваю, что они слушали таковую уже не в первый, не второй и не в третий раз. Разве что у Иры, сидевшей со мною за партой, вид был более-менее заинтересованный.

— И компьютер тоже Ленин изобрёл, — шепнула она вскоре мне на ухо.

— Какой ещё компьютер? — Удивился я. — Ты о чём? Ты, что, решила, он изобретатель? Он политик!

— Сам ты политик, — ответила Ирка. — Вчера по телевизору сказали, что скоро везде будут компьютеры, и поэтому всё станет очень по-ленински, ясно?

Я не выдержал и засмеялся. А Ирка обиделась:

— Что тут смешного?! Дурак ты! Ты даже не видел компьютер! Я вот видела у мамы на работе! А ты вообще и не знаешь, как он выглядит!

Разумеется, уже в следующую секунду нам обоим влетело от воспиталки. Правда, Ирка стала ныть и очень сильно извиниться, так что ей удалось усидеть на стуле. Я же дальше слушал из угла.

Остаток лекции про Ленина сводился в целом к следующему. Раньше люди делились на богатых и бедных, причём богатые были злые, а бедные добрые. Под командованием Ленина бедные однажды собрались все вместе и выгнали богатых. И так стало хорошо. «И все стали только бедные», — хотел добавить я, но промолчал. Выяснение того, что тебе сделают, если ты похулиганишь в тот момент, когда УЖЕ стоишь в углу, решил отложить.

А потом мне наконец стало везти.

Вторым занятием оказалась лепка! Это означало, что нам выдали пластилин! Я благополучно слепил кота, которого на этот раз даже не засмеяли и не признали каким-то неправильным, а по ходу дела припрятал немножечко пластилина к себе в карман. На него ведь, как на жвачку, тоже можно было клеить объявление!

Оставалось улучить момент во время прогулки. Дыру в заборе сада я нашёл ещё вчера: она была за верандой, возле дорожки, по которой мы шли на площадку и с обратной стороны от того места, где был вид на продуктовый.

На прогулке нас внезапно озадачили работой: надо было вырыть из песочниц все игрушки, потерянные там в течение тёплого сезона. Через пару дней ящики с песком надо было закрывать до весны. Так что поначалу прогулка состояла в том, что все мы разместились по периметру песочниц и отчаянно копались в них, как горе-египтологи в болоньевых штанах. Находок было не то, чтобы много, хотя один совок и одно колёсико от машинки всё-таки обнаружились и были встречены с бурным восторгом. Потом большинству надоело копаться в песке, и народ разбрёлся кто — висеть на лазалках, кто — кто крутить скрипучую карусель, кто — через ограду переговариваться с узниками соседней детсадовской площадки. Рыться в песочнице осталась одна Ирка: я ещё когда жил с ней, заметил, что она любит всё скучное и монотонное, но только теперь осознал, насколько сильно. С самого начала прогулки она снова возилась со своим дырявым резиновым медведем, и, по-моему, как раз закапывала его вместо того, чтобы откапывать игрушки.

Я подошёл и дружелюбно поинтересовался, что это она делает.

— Изаура в берлогу спать ложится, — пояснила моя будущая бывшая. — Медведи же спят зимой, знаешь?

Иркина игра была логичной, не возразишь. А вот Алёна, которая настучала на меня воспитательнице сегодня утром, отыскала в песочнице пятикопеечную монету и уже минут десять без устали полоскала её в луже, гордо сообщая каждому проходящему мимо ребёнку:

— Мне с тобой играть некогда! Видишь: деньги отмываю!

Закончилось это тем, что мальчик Рома подбежал к Алёне с игрушечным пистолетом и выкрикнув, что он комиссар Каттани и борется с мафией, выстрелил в отмывательницу денег несколько раз.

— О-о-о, я умерла! — Простонала Наташка, поддержав новую игру и повалившись наземь.

К её несчастью, повалилась она прямо в лужу, в которой только что проворачивала свои тёмные делишки. Через несколько секунд её пальто насквозь промокло, и Алёнка во весь голос заревела. На её крик подбежала воспитательница…

Тут-то я и понял, что настало моё время!

Пока Эльвира Равильевна отчитывала Рому и выясняла, можно ли ещё просушить Алёну, или надо тащить её в группу обратно, я бросился прочь. Вышел из детсада через дырку и пластилином прилепил объявление к ближайшему гаражу. Потом сделал шаг назад, полюбовался… Вечером, когда пойдём домой, надо будет глянуть, не отвалится ли. Если будет висеть, то, пожалуй, к понедельнику мне стоит изготовить и развесить ещё с десять экземпляров. Если уж браться за дело, то надо масштабно, не так ли?..

Вернувшись на площадку не замеченным, я увидел, что Рома сидит на веранде наказанный, Алёны нет, а Ирка исступлённо ковыряется в песочнице.

— Что, уложила Изауру на зиму? — Спросил я, подойдя.

— Да, — грустно ответила Ирка. — Но я передумала… Соскучилась по ней. Найти поможешь?

Я повёл себя как джентльмен и откопал свой будущей бывшей её медведя, а потом, за обедом, ещё и помог ей достать из волос большой ком пластилина, который, как оказалось, находился там в течение всей прогулки.

В этот раз программу «Время» мы с родителями смотрели, отрезая от газет длинные белые поля. Я, как быстро стало ясно, резал криво, поэтому сгодился лишь для складывания бумажных лент более-менее аккуратной стопкой. Горбачёв, тем временем, посетил с визитом ГДР, литовский завод микросхем вышел из подчинения союзного министерства, челябинские металлурги жаловались в Верховный совет на отсталую технику и отсутствие механизации, Азербайджан объявил себя суверенным, Латвия планировала выйти из союза, где-то что-то взорвалось, где-то фонило, где-то утекло, а на чемпионате мира по шахматам царили нешуточные страсти.

Когда я сообщил родителям, что очень хочу поехать к бабке и деду на выходные, они удивлённо переглянулись, но, конечно, отговаривать не стали. Не стали они и спешить с тем, чтобы лечь спать. Ведь сегодня была пятница! А что это значит? Значит, во-первых, завтра суббота и можно поспать подольше. А, во-вторых, ближе к ночи по телевизору будет программа «Взгляд»!

По-моему, ни на одного видеоблогера, ни на одного инфлюэнсера в моё время не будет смотреть молодёжь с таким пиететом и упоением, как мои родители на Листьева, Любимова и всю эту компанию! Они вперились в ящик ну чисто какой-нибудь геймер в «Варкрафт» или в «Доту»! Даже велели мне перестать играть заводным петухом, который после пары поворотов ключика полминуты мог ритмично добить клювом пол, как перфоратор: дескать, шумно, им мешает. Пришлось занять руки резиновым красным богатырём на такой же лошади и аналогичным зеленым рыцарем: честно говоря, я соскучился по компьютерным играм и пытался заменить их хоть чем-нибудь. Между тем, от острых тем деваться было некуда. За следующий час я поневоле выяснил, что вся еда отравлена нитритами-нитратами, экологическая обстановка в некоторых районах Москвы несовместима с жизнью, аварийных домов с каждым годом всё больше, а товаров на полках всё меньше, СПИД не спит, а Моссовет ещё и притесняет кооператоров. Всё это перемежалось музыкальными клипами самого странного свойства: в лучшем случае это был какой-нибудь второразрядный западный софт-рок 80-х, в худшем же — похожие на вызов дьявола крики на эстонском языке на фоне пламени, безмолвно движущихся людей и сломанных манекенов. Когда во время сопровождавшегося тревожными звуками бас-гитары репортажа о кооперативном абортарии мурашки побежали по спине моей, я сам не мог сказать, откуда это: от холодного осеннего ли воздуха, задувающего через не заклеенные окна или от общего ощущения приближающегося конца света. Кажется, зайди сюда сейчас странник из будущего да скажи мне: «Ой, ладно тебе, нулевые не за горами: гламур, смс-ки, свобода, еда!..» — не поверил бы!

Чтобы хоть как-то отвлечься от всей эту дичи, я начал играть в бегемота. Ну, знаете, желтый, пластмассовый, с булкой во рту? Если вытащить булку и оттянуть её на верёвке как можно дальше, бегемот начинал дрыгать всеми ногами, притягивая её назад, пока не заглатывал обратно. Делал это он с ужасным стрекотом — таким, что после третьего захода папа не выдержал и накричал на меня. Было это как раз в тот момент, когда в телевизоре какой-то мужик демонстрировал электрический термопот как чудо техники, которое стоит освоить военным заводам.

— Ну, это наше далёкое будущее, — скептически заметил ведущий, глядя на круглые, напоминающие робота из «Звездных войн», бока чайника-термоса.

— Коля, не кричи на ребёнка, — попросила мама папу.

— Ведь сказали ему не шуметь, — буркнул тот.

— Ты злишься из-за чайника.

— Неважно.

— Конверсию не он придумал.

Папа промолчал.

А, я сорокалетний дошкольник, даже и не врубился, о чём они говорили. Конверсия… Ну надо же… Конверсия это же доля купивших товар от зашедших на сайт! Но здесь нету Интернета… Вот загадка! И при чём вообще тут чайники?..

Я не стал допытываться, а отложил бегемота и, забившись в уголок за дальним креслом, стал листать вчерашний журнал с плачущим солдатом. Первая же статья, которая мне попалась, была про проблему распространения наркомании среди проституток, манерно именовавшихся «ночными бабочками». С этим журналом я провозился до того момента, как в телевизоре появилась настроечная таблица. После этого родители, наконец, погнали спать и меня, и себя самих, не забыв заметить, что журналы — не игрушка, а картинки смотреть лучше в книжке про Буратину.

В темноте, когда все улеглись, и прошло время, за которое я должен был уснуть, мама спросила:

— Ты вчера хотел… Сегодня хочешь?.. Я подумала, что можно…

— Давай в другой раз, — буркнул папа. — А то он и правда проснётся… Да и настроения нет от этих новостей…

Утром субботы я подтвердил своё пламенное желание оказаться у деда с бабкой. За прошедший день мне и правда искренне захотелось туда поехать: если честно, я устал от полного отсутствия личного пространства в родительской квартире. У старшего же поколения квартира была, по крайней мере, двухкомнатной, и меня там клали спать в гостиной на диване, так что хотя бы ночью можно было побыть одному.

После телефонного звонка через соседей и выяснения, что бабушка с дедом не против принять меня, я был отправлен к ним. Родители остались дома заклеивать окна и, надеюсь, веселиться.

Увидев живых деда с бабкой, я снова расчувствовался. Думал, что уже привык к реальности восьмидесятых годов и себя шестилетнего — но оказалось, что нет. Только тогда, когда я обнял бабушку, почувствовал под руками её тёплые, живые бока, до меня дошло, что всё по-правде, что игра, в которую я играл два последних дня с родоками и Илиадой Михайловной, это вовсе даже не игра, а настоящая реальность. Мне дан второй шанс. Я запорол прохождение жизни, но, к счастью оказалось, что кто-то умный сделал сейв, тогда, когда главные квесты ещё не провалены, а спутники живы…

В общем, я опять чуть не заплакал. Чтобы дед и бабка не подумали, что внук слетел с катушек, пришлось убежать в ванную и долго-долго, пока лицо не примет нормального вида, плескаться там под предлогом, что в детском саду рассказали о важности гигиены, и теперь я решил подходить к ней ответственно.

Собственно, квартира деда с бабки не так уж и изменится за следующие тридцать с чем-то лет. Когда три недели назад, в прошлой жизни, я был тут последний раз, то видел ту же стенку, те же кресла и диван, то же трюмо, тот же кухонный гарнитур… Правда, обои ещё не так выцвели, и неровность в коридоре ещё не была завешена предвыборным плакатом из нулевых. Ретрофутуристические часы из 60-х, венчающие стенку из ГДР, ещё выполняли своё назначение — ходили, а не просто оставались, потому что жалко выбросить. Ковёр в спальне был новым, и даже тот факт, что висит он на стене, почти не портил его. Кровать пружинила. С кресел не свисали куски обивки. Безделушки в серванте сами по себе не изменились ничуть, но то ли из-за того, что не были покрыты пылью, как в будущем, то ли из-за детского мозга в моей крошечной головёнке выглядели не как давно знакомый мне пластмассовый мусор, а как красивые и интересные вещи. Пузырьки с советским лаком для ногтей возле трюмо смотрелись так, словно ещё не засохли; словно ими правда можно было что-то красить, а не только использовать в играх в качестве пассажиров моих машинок. Словом, вся квартира была та же, но другая. В ней чувствовался не дух безнадёжной старости и запустения, заставлявший меня взрослого сводить визиты к деду к минимуму, а созданный ещё не растерявшим энергии опытом бабушкинский уют. Уж не знаю, было ли дело в объективных фактах или в моём восприятии… Может, просто день сегодня выдался солнечный. Может, мне из-за размеров моего нового тела эта квартира казалась просторнее, а потому и роскошнее. А может, дело было в запахе блинов, которые я потребовал тотчас же, как бабушка спросила, что приготовить…

Со сметаной и сгущёнкой уже были перебои, но варенья в бабушкином «хрущёвском холодильнике» ещё оставалось хоть отбавляй, а один из неочевидных плюсов моего нового возраста состоял в том, что можно было есть что угодно, не боясь потом не влезть в очередные штаны. В общем, к двум часам, когда из телевизора заиграла знакомая музыка Поля Мориа, открылись кованые ворота, заплясали аисты, промчались антилопы, затем обезьяны принялись летать между лианами, словно птицы, а потом ещё только начинавший стареть Николай Дроздов заговорил про лежбища сивучей на Курилах, я ел блины со сливовым вареньем и был счастлив.

После еды бабушка повела меня гулять. Сначала в свой двор. Там я чуть-чуть покачался на скрипучих качелях, а потом решил было залезть в маленький домик на площадке — оказалось, что нельзя. Бабушка почему-то запретила мне забираться в это самое привлекательное для игр место на всей площадке — так же как это было с воспитательницей и аналогичным домиком в детском саду. После этого в домик мне захотелось, естественно, ещё больше. Однако спрашивать, почему туда нельзя, я не стал, подозревая, что за этим может крыться какой-то секрет эпохи, незнание которого разоблачит меня как чужеродную душу внутри дошколёнка. В общем, я сказал, что этот двор неинтересный, и мы с бабушкой пошли по направлению к другому, где имелись не скрипучие качели.

По дороге мы зашли на рынок, где с недавних пор осуществляли индивидуальную трудовую деятельность соседские бабушки. Одна продавала маленькие алоэ и фикусы в майонезных баночках; вторая — самовязаные носки и пинетки; третья — собрание сочинений Аркадия Первенцева. Возле четвёртой торговки мы остановились. Это была бабушкина подруга. Она продавала пойманную мужем рыбу, а также полученные по талонам её непьющей и некурящей семьёй водку и сигареты. Старушки разговорились. Пока они обсуждали катастрофический дефицит белых ниток, а также рациональность продажи водки за рубли по сравнению с возможностью использовать её как валюту, я скучал и таращился по сторонам. В итоге мой взгляд зацепился за книжки, выложенные на прилавок соседней женщиной. Назывались они «Источник вечного наслаждения», «Бхагават-гита как она есть» и «Кришна — верховная личность бога». На обложках был синий индийский мужик. Я задумался о том, что, если в самой читающей стране мира такое кто и купит, то исключительно от дефицита нормальной литературы. Однако продавщица опиума для народа приняла мой взгляд, от скуки скользящий по её товарам, за увлечённый.

— Вот ребёнок книжечками интересуется! — Обратилась она к моей бабушке. — Чувствует, где правда! Дети, они же не испорченные, у них чистая душа, они всё чуют!

Бабушка посмотрела на продавщицу, потом на книги: сперва недоверчиво, потом с любопытством. Советские издания редко баловали яркостью красок, так что индийское разноцветие поневоле приковывало внимание.

— Говорят ведь: устами младенца глаголит истина. Это потому что у детей с рождения часто бывает открыт третий глаз, который со временем закрывается. Ну, в смысле, многие дети экстрасенсорными способностями обладают.

Я хотел было сказать, что, во-первых, уже не младенец, а, во-вторых, ничего не глаголил, а просто смотрел. Не успел: заговорила моя бабушка.

— А это кто такой синий? — Спросила она.

— Иисус Христос, — ответила продавщица, не моргнув глазом.

— Да ладно!

— Вы не верите, а так оно и есть. Сегодня многие иностранные учёные говорят о том, что у Христа был голубой цвет кожи. А в СССР информация об этом только-только начала просачиваться.

— Ну да, — вздохнула бабушка, — от нас же всё скрывали! И про НЛО, и про бога! Мы боялись ведь!

— Угу, — сказала женщина. — Берите, пять рублей.

— Я когда у родителей спрашивала про бога да про религию, они мне ведь не рассказывали даже! Говорили — засмеют! И страшно было! Так и выросли мы неучами!

— Теперь-то уж можно. Берите, берите! Смотрите, ребёнок вот тянется!

— Так, что, это детская Библия?

— Вроде того. Но для всех. Детям тоже подходит. Я у своей дочки в детсаду читаю, в группе, с удовольствием все слушают! Все три — за двенадцать рублей.

Я не выдержал:

— Вы зачем неправду говорите? Никакая это не Библия. Вот, русским языком же написано: «Бхагават-гита». И какой-такой Иисус, когда тут Кришна?

— Батюшки! — Ахнула бабка. — Читать, что ль, умеешь? Да ещё такие сложные слова! Когда это ты научился-то? Где?

— Ну так в садике… — Ляпнул я первое, что пришло в голову, досадуя на себя за то, что так прокололся. — С нами там занимаются, знаешь? Цифры, буквы, Ленина показывают…

— Буквы я тебе ещё в три года показала, только проку от этого было как от козла молока… А теперь — вот те на те!

— Так это у ребёнка сверхспособности проснулись от общения со святыней! — Тут же вклинилась торговка. — Бог наш Кришна не то ещё может. Такие творит чудеса!..

— Чудеса? — Бабушка даже растерялась. — Что, Андрюша, это правда что ли чудо? Или всё же ты сам научился?

— Да сам, сам! Пошли, баб, — сказал я. — Двенадцать рублей это дорого. Я лучше «Чиполлино» почитаю.

С тем, что двенадцати и даже пяти рублям можно найти лучшее применение, бабушка согласилась, и с рынка мы ушли. Правда, она по дороге принялась рассуждать о том, что я демонстрирую очевидную тягу к вере, и меня, наверно, надо покрестить, лучше до школы:

— Чтобы Бог тебя в школе берёг. И потом, пока можно! А то могут опять запретить… Ты только крестик потом не носи. А то дети засмеют, когда увидят.

Мне все религиозные разговоры надоели в ту же секунду, как начались, поэтому я стал думать, как бы мягко отвлечь бабушку от них. Сперва попробовал рассказать что-то из вчерашних событий в садике; но бабушка не унималась, продолжая жаловаться на то, что информацию о синеве Иисуса от неё сперва всю жизнь скрывали, а теперь заламывают за неё такие цены, что только спекулянтам по карману.

— Уж лучше я эти двенадцать рублей тебе на будущее отложу!

— Деду на машину, — сказал я, прекрасно зная, что такое будут в будущем эти жалкие советские рубли.

— Или так, — сказала бабушка. — А всё же тебе надо покреститься. Больно часто болеешь… Сейчас-то хоть соплей нет?

— Здоров я.

— Хорошо. Чуть не забыла! У меня же для тебя вода заряженная! Дед хотел её выпить, но я не дала. Надо в нос тебе будет закапать для профилактики. Соседка ей рассаду поливает, говорит, она растёт как на дрожжах! Они всей семьёй закаляются этой водой…

— Баб, может, в магазин вон в тот зайдём? — Почти безнадёжным голосом предложил я, кивнув на галантерейный.

Женщины ведь любят магазины, верно? Может, бабушка начнёт там всё рассматривать и хоть на время прекратит нести всю эту ахинею?..

— Да ну, что там делать? Я на днях заходила, так резинок для трусов, и тех нет в продаже. Белых ниток вообще днём с огнём не найдёшь в наше время…

— А вдруг появились?

— Да как же! Если бы их выбросили, Андрюша, тут бы уже очередь стояла до самой до трамвайной остановки!

— Всё равно давай зайдём! — Канючил я.

Мне показалось, что я уже сбил бабушку с дурацкой темы, и, если она окажется в магазине, то уже точно не вернётся к ней, по крайней мере, до конца прогулки. Пусть хотя бы говорит о дефиците. Это всё же адекватнее.

Дальше я стал апеллировать к тому, что на магазинных окнах очень красивые рисунки с мужчиной с портфелем и женщиной в бусах, так что пройти мимо него, не зайдя внутрь, мне уж никак нельзя. Потом пообещал, что не проведу внутри больше пяти минут и не буду просить ничего-ничего, даже ножик складной. Если будет, и я им просто полюбуюсь…

В общем, бабка согласилась.

— Нет, ты представляешь, — рассказывала она деду за ужином несколько часов спустя. — Сперва к богу потянулся. Дальше оказалось, он читать уже умеет! А потом уговорил меня зайти в магазин, где, оказывается, только что выбросили в продажу белые нитки! Там ещё даже очередь выстроиться не успела! Я подозреваю, что Андрюшка — вундеркиндер!

— Да ну, глупости. Просто совпало.

— А вот и не совпало! Сердцем чую: это не случайно! У него есть способности.

— Способности у всех есть, да, Андрюшка? — Отозвался философски дед. — Другое дело, надо ещё вырасти, чтобы понять, какие именно из них тебе достались. А читать я тоже начал в шесть.

— Вундеркиндерам не надо вырастать, — сказала бабушка. — Их по-особенному воспитывать надо, а не грести под одну гребёнку со всеми, как в наше время делали! Между прочим, ты бы тоже это знал, если бы прочитал ту статью в «Огоньке», которую я тебе тогда подсовывала! Шире надо на вещи смотреть! Прогрессивнее! А то закоснел в своём материалистическом мировоззрении как мамонт и думаешь, что лучше всех всё знаешь!

— Да про этих вундеркидов я давно знаю! — Ответил дед. — Тоже мне, новость! Их ещё в пятидесятые в МГБ разводить пытались, чтобы против ЦРУ потом использовать! Мне Анатолий Степаныч рассказывал.

— Ну вот. А от нас как всегда всё скрывали, — резюмировала бабушка. — В общем, ты как хочешь, а к ребёнку надо будет приглядеться. Он у нас несколько месяцев не был, а так измениться успел, повзрослел прям!

— Ну так что же, растёт! — Сказал дед. — Толковый, весь в меня, Андрюша, да? На прочитай-ка! Что написано?

Он сунул газету мне под нос.

— Настучу хуш сызду касс, — прочёл я по слогам, стремясь вернуть себе реноме нормального шестилетки.

— Сызду касс! — Дед рассмеялся. — Про хуш никому не скажи, смотри! Тут написано «На встречу двадцать восьмому съезду КПСС», понял? Видишь, Машка, никакой не вундеркинд, обычный парень!

Бабушка хотела сказать что-то недовольное в ответ, но тут зазвонил телефон. Аппарат висел тут же, на кухне.

— Алло! — Сказал дед, снявший трубку.

Несколько секунд он что-то слушал, а потом как закричал:

— Хватит звонить! Что за шутки дурацкие?! Вы думаете, кто тут, спекулянты?! Мандаринщики?! Я милицию вызову, ясно?! Нашлись шутники!

— Это кто? — спросил я не без страха после того, как он в раздражении бросил трубку и вернулся к нам за стол.

— Да придурки какие-то! Второй раз уже звонят, машину какую-то предлагают! Якобы я объявление где-то повесил, что с рук покупаю! Понятия не имею, что это за идиотские розыгрыши! Что я им, миллионер подпольный, что ли?

— Почему миллионер? — Не понял я. — Ты же хочешь машину купить? Они, что, какую-то роскошную предлагают? Иномарку?

— «Иномарку»! — Усмехнулся дед. — Ишь, слов-то понабрался в детском садике! Я не знаю, что они там предлагают. Я нормальный человек и коплю на то, чтобы купить нормальную машину у государства по нормальной государственной цене!

— Машина с рук, Андрюша, это очень дорого, — пояснила бабушка. — Сам-то подумай, кто будет продавать свою ласточку, в очереди на которую числился много лет? Если только за огромные деньжищи! За такие могут покупать только грузины-мандаринщики или кооператоры-спекулянты.

Вот я лохонулся! Полез помогать, называется! Это ж надо быть таким болваном! Одно слово: шестилетка! Сунулся не в своё дело, так перед этим даже мозгой не пошевелил, в реалии эпохи не врубился! Тьфу, дурила!

— А что, если из органов звонили? — Спросил дед внезапно.

— Ну тебя! Какие ещё органы?

— Обычные. Я думаю, взялись за спекулянтов! Вон, слышала во «Взгляде», что за деньги у них крутятся? Эти хапуги себе миллионные зарплаты выписывают в своих кооперативах и хоть бы хны! Вот Гдлян и Иванов их так и ловят. Звонят кому попало, предлагают купить что-нибудь роскошное и тех, кто согласился — хвать за шиворот!

— Но мы же не узбеки… И потом, этих Гдляна и Иванова съезд ещё летом изобличил в нарушении социалистической законности…

— Ну а это, что, не нарушение?! — Дед кивнул на телефон. — Изобличай, не изобличай, а такие у них нынче методы! Выполняют план, как могут! И доказывай потом, что ты не узбек…

— Батюшки! — Охнула бабушка. — Думаешь, это из-за того, что я тогда швейную машину продала?..

— А я откуда знаю? — Буркнул дед. — Говорил же: не верь этой «гласности»! Народ начнёт болтать чего попало, тут болтливых и повяжут! Как в Китае! Зря они, что ли, с Китаем-то, вон, задружились? И с торговлей всей такая же ловушка! Спекулянты носы повысунут, кооперативов наоткрывают — да тут им и крышка! Увидишь!

Не знаю, как далеко завели бы деда его фантазии, если бы тут не раздался опять телефонный звонок.

— Чёртовы шутники! Ну, сейчас я всё им выскажу! — Взревел дед и кинулся к телефону.

Впрочем, через несколько секунд после свирепого «Алло» его тон поменялся на расслабленно-виноватый. Оказалось, в этот раз звонили не насчёт машины: это была тётя Зоя Буренкова, бабушкина подруга. Дед отдал трубку жене и вскоре ушёл в комнату к телевизору. Я остался на кухне, поближе к варенью, и сделался невольным слушателем разговора. Беседовали бабушка и Зоя обо всём: о Чумаке, о дефиците, о нитритах и нитратах, о летающих тарелках, о болячках; об испортившихся нравах молодёжи, которая взяла манеру трясти нечёсаными длинными волосами и всё время ждать каких-то перемен. Эта последняя тема логически повлекла за собой разговор о Наташке — младшей дочке тёти Зои, на которую та обожала жаловаться.

— Из училища хочет отчислится? С ума сошла! — Поддакивала бабушка. — Она за своего этого-то замуж-то собирается выходить? Или так позориться и будет?.. Ой, не говори, как можно слушать эту чушь, не понимаю! Огурец алюминиевый, ну! Наркоманы поют, одно слово! Про таких по телевизору недавно говорили, в вену колются… Твоя-то хоть не колется ещё?.. Проверь, проверь!

Я с грустью подумал о том, что, наверное, скоро тёте Зое уже не придётся жаловаться на дочь: в прошлой жизни я несколько раз видел бабушкину подругу живьём и знал, что её Наташка погибла — разбилась на машине, когда ехала с нетрезвыми друзьями ночью на какой-то рок-концерт. Подробностей я не знал. Помнил вроде только, что за рулём был её парень со смешным именем Виленчик, что случилось это, кажется, в начале девяностых, и что лет Наташке было вроде только девятнадцать. «Совсем не успела пожить моя лапушка», — рыдала тётя Зоя всякий раз, вспоминая о дочери. Но это горе ещё впереди. Сейчас она, кажется, с большим удовольствием перемывает кости своей «лапушке», выставляя её в самом неприглядном свете перед, в общем, посторонним человеком.

— На какой ещё концерт? — Спросила бабушка. — На ночь глядя! С ума посходили!

Я услышал это и напрягся. Не перепутал ли? Может, не в начале девяностых, а уже?..

Я вышел из-за стола, обнял бабушку, положил голову ей на грудь. Она меня погладила. В общем, приласкался, но не просто так: между делом максимально приблизил свои уши к телефонной трубке. Теперь я мог слышать слова тёти Зои.

— Да я тоже говорю ей: «Поезжай хотя бы утром!». Ни в какую. Сама знаешь: друзьям раз приспичило ехать, так и моя ни за что теперь дома не усидит уж! Через час за ней сказали, что заедут, сейчас вещи собирает.

— Я бы ей запретила, — заметила бабушка.

— Запретишь им нынче, как же! Дома, что ли, запирать? Они же все такие теперь пошли, что куда тебе! Если что не по ней — угрожает из дома уйти. Я ж боюсь, что если запрещу ей, так вообще дочь потеряю!

— Ну, Зоя, ну, не знаю… А друзья-то как, надёжные?

— Да те же, что обычно. Славка, Ленка… Да Виленчик этот тоже как обычно… Она ж без него никуда…

Моё сердце заколотилось. Да! Та самая поездка! Ни до Наташки, ни до её матери, мне, в сущности, не было никакого дела… Это с одной стороны. А с другой: не мог же я равнодушно смотреть на то, как погибнет ни в чём не повинная девушка! Выходило, что её судьба в моих руках. Я сознавал, что пророчества шестилетки не примет всерьёз ни один здравомыслящий человек, но при этом и чувствовал, что никогда не прощу себе, если не попытаюсь.

— Бабушка! — Затараторил я. — Скажи, скажи ей срочно! Пусть Наташку не пускает! Пусть хоть в комнате запрёт, хоть что угодно! Если поедет, она разобьётся, ты слышишь?

Бабушка удивлённо уставилась на меня:

— Андрюшка, ты о чём?

— Я серьёзно, бабуля! Мне… — Я помедлил, сочиняя приемлемую легенду. — Мне сон был! Как будто Наташка с Виленчиком ехали на рок-концерт и разбились! Скажи тёте Зое!

Бабушка чуть-чуть поудивлялась, поморгала, но потом сказала в трубку:

— Слушай, Зоя… Слышала ты про так называемых экстрасенсов?.. А про вундеркиндов не слыхала?.. У меня, похоже, внук такой… Ага! Сам читать научился. И к богу сам тянется… Нет-нет, мы не крестили, да ты что, мы не такие!.. А ещё он мне сегодня предсказал, что магазине нитки белые выкинут! Ага! Представляешь! Ухватила пять катушек, и без очереди!.. В общем, феномен! Так вот знаешь, что он мне сказал насчёт Наташки…

И бабушка пересказала подруге моё «пророчество».

Не знаю, удалось или не удалось её убедить. Я решил, что сделал то, что должен был и, устав слушать бабскую болтовню, пошёл к деду в гостиную. Там сел в уголок и стал складывать дом из конструктора: в детстве у меня никогда не получалось достроить его до конца, так что я решил проверить, помогут ли мои сорокалетние мозги теперь решить эту задачку.

Дед смотрел программу «Время». Он хмурился при сообщениях о брожениях в Югославии и конфликте в Западной Сахаре; когда же сообщили, что Венгерская социалистическая рабочая партия переименовалась в просто «социалистическую», без рабочей, и объявила о переходе на рельсы социал-демократии, дед вообще пробормотал: «Нехорошо!».

— Почему? — Спросил я.

— Ну неправильно это, — сказал дед туманно.

Его внимание уже было поглощено репортажем о праздновании 40-летия ГДР. В телевизоре показывали движущиеся под торжественную музыку танки, которым махали ручками Хонеккер, Горбачёв, Ярузельский, Чаушеску и ещё какие-то типы, чьи фамилии мне не запомнились. Потом показали демонстрацию, размахивающую портретами генсека и кричащую по-русски: «Перестройка! Горбачёв!». Дед расплылся в улыбке:

— Вот! — Сказал он. — Немцы понимают, что за нас держаться надо! Вон они как любят нас, смотри-ка! А то дураки говорят, будто там демонстрации антисоветские. Ничегошеньки подобного! Вон, видишь?

Я кивнул. На экране мелькнули кадры того, как кричащих «Перестройка» демонстрантов бьёт полиция. Дед сказал, что если в ГДР и есть антисоветские элементы, то их совсем мало и скоро совсем обезвредят.

— В общем, скоро всё закончится, Андрюша, не волнуйся, — заключил он.

На чемпионате по шахматам снова кипели страсти. А я понял, что конструктор несобираемый, потому что в нём явно нет части деталей.

В воскресенье мы с бабушкой снова пошли гулять, но быстро вернулись обратно: пошёл дождь, а зонтов у нас не было. Я, в общем-то, не сахарный, да ещё в болоньевой куртке был, мог бы ещё погулять. Но бабушка сказала, что дождь наверняка кислотный, и от него я могу облысеть, а то что и похуже. Пришлось возвращаться. И мне даже в лужи ступать нельзя было обратной дорогой: ведь кто знает, как действуют на ребёнка и на с трудом добытые ботинки из ГДР кислотные лужи?..

Потом к нам пришёл дядя Гена Осинцев — друг дедушки. Он работал на приборостроительном заводе и поделился с моими предками секретом о том, что планирует открыть кооператив по торговле счётчиками Гейгера. Дело обещало быть прибыльным: за своё короткое пребывание в XX веке я успел уже раз пять услышать или прочесть где-нибудь слова вроде «ликвидаторы», «ядерный загар» и «период полураспада». Первая партия счётчиков была у дяди Гены уже на руках: правда, откуда взялась, он умалчивал. Как я понял, явился к нам кооператор не просто так: кажется, его интересовали знакомства моих деда и бабки, могущие быть полезными для подыскания покупателей. В общем, он пришёл пиарить свой товар: приволок нам счётчик Гейгера и принялся измерять им уровень радиации в нашей ванной, в сортире, в кровати, у телека — всюду.

Деда с бабкой эта рекламная акция увлекла не на шутку. Кажется, они сами не знали, как жили раньше, не зная, сколько микрорентген в их ковре, сколько в серванте, сколько в радиоприёмнике. Больше всего, как оказалось, фонили мои гэдээровские ботинки: бабушка сразу же сделала вывод, что кислота, выпадающая с дождём, радиоактивна. Ещё у кочана капусты, заготовленного для борща, уровень излучения почему-то оказался выше, чем свёклины, лежащей с той же целью. Тут дело, по общему мнению, было в нитритах и нитратах, которыми с недавних пор отравлены все плоды земли-матушки. Впрочем, избавляться от капусты не решились, это было расточительно. Просто вымыли с мылом кочан. Мои ботинки от интенсивного взаимодействия с водой наверняка бы испортились, так что бабушка просто протёрла их водкой. И с продажей счётчиков дяде Гене дед тоже помочь обещал за вознаграждение: несмотря на всё то, что вчера я слыхал от него о кооператорах.

Потом мы вместе пили чай, а дядя Гена хвастался своим сыном Пашей, который с освобождённого комсорга при университете уже вырос до секретаря райкома.

— Глядишь, и на съезд ВЛКСМ скоро поедет! — Сказала бабушка восхищённо. — А потом и до генсека дорастёт, да, Генка? — Дед довольно рассмеялся своей шутке, а потом велел мне брать пример с этого Пашки, очевидно, достойного человека и патриота.

А когда дядя Гена ушёл, мы уселись смотреть Кашпировского.

Я был прав: именного его сеанс бабушка так настойчиво велела рекомендовать маме во время нашего первого в этой реальности телефонного разговора. Судя по репликам предков и по вопросам, которые они с любопытством адресовали друг другу, я попал на премьеру.

Не стану пересказывать, как Кашпировский таращился в камеру, бормотал сонным голосом разные очевидные вещи, у кого что рассосалось, у кого стал расти волос, у кого включился внутренний будильник… Мне, если коротко, всё это действо напомнило выпуск с Ютуба одного из тех ораторов, кому я и верить не верю, но слушаю, чтобы уснуть. Кашпировский подействовал так же: от скуки и монотонного голоса я очень быстро свернулся клубочком на кресле и отрубился.

…Разбудили меня крики бабки с дедом: что именно они кричат, я спросонья не понял, но среагировал на интонацию. Она была странной: одновременно и радостной, и испуганной, и возбуждённый, и нервной. Кашпировский уже кончился, и голоса предков звучали с кухни. Я отравился туда.

Увидев меня, бабушка бросилась навстречу и принялась расцеловывать:

— Андрюшенька! Родненький наш вундеркинд! Тебя бог к нам послал, не иначе! Зойка говорит, что по гроб жизни благодарна тебе будет! Ты провидец!

Оказалось, что пока я спал, звонила тётя Зоя Буренкова. Вчера она прислушалась к моим якобы снам: на самом деле заперла Наташку в комнате, не отпустив на концерт. А теперь стало известно об аварии: и Виленчик, и Ленка, и Славка погибли. Я же то ли действительно снискал себе славу малолетнего экстрасенса, то ли оказался на шаг ближе к разоблачению…

— Андрюша, потрогай мне ручками бок… Здесь вот, да, — Сказала бабушка. — А то болит частенько.

— Счётчики Гейгера тоже ему надо дать, чтоб потрогал, — сразу же сообразил дед. — Пусть зарядит на продажу!

Не знаю, какой дичи напридумывали бы ещё дед с бабкой, но за мной пришёл отец. Он, конечно, тут же выслушал рассказ о моих пророчествах. А потом мы вместе с ним пошли домой…

На улице папа спросил:

— Ты, что, правда пророк? Во снах будущее видишь?

— Иногда, — ответил я уклончиво.

— А недавно ты говорил, будто тебе снилось, что дед с бабкой умерли, — вспомнил отец вдруг телефонную беседу из моего первого дня в этой реальности.

Говорит он со страхом или же наоборот с надеждой, я не разобрал и решил эту тему не развивать:

— Это просто сон. Не вещий.

— Понятно. А вещие были ещё? Обо мне тебе что-нибудь снилось?

Я опять-таки не понял, шутит он, просто поддерживает ничего не значащий разговор или действительно впечатлился бабушкиными россказнями. Само вырвалось:

— Приснилось, что ты с мамой разведёшься.

— Что это ты про развод мне всё время талдычишь? — Напрягся отец. — Тебе же шесть лет всего! Рано ещё! Что, из «Взгляда» нахватался этой темы?! Слишком много смотришь ящик!

— Нет, это у нас в садике родители развелись у одного мальчика, — сказал я. — Ну я ведь говорил уже. Оттуда вот и знаю.

— А! Понятно. Ну так это тоже просто сон. Не вещий. Ты, наверно, сочувствовал очень этому мальчику. Вот и приснилось.

— Ну может.

— А про мою работу тебе снились какие-нибудь сны? — Вдруг спросил отец.

— Нет. Пап, ну сам-то подумай: как мне может сниться про твою работу, если я там ни разу не был?! — Принялся я канючить, чтобы не выглядеть слишком взрослым и чтоб отвести разговор от дурацких пророчеств. — А вот Вову Батракова его папа на работу брал два раза! У них там компьютеры! Вова в колобка играл и в принца!

— В какого ещё колобка?

— Как в какого?! Тараканов ест который! У нас в группе Вову очень уважают, потому что он в компьютере играл! А вот я уже шесть лет живу на свете, а компьютера не видел!

— Ну Андрюха, ведь я говорил уже: на наше военное предприятие запрещается пускать посторонних! У твоего Вовки отец, наверно, табуретки проектирует или ещё ерунду какую! А у нас завод серьёзный, малышне туда нельзя!

— Я не малыш!

— Ну тем более! Чужих взрослых туда тоже не пускают.

— А по телевизору говорят, что теперь все за мир и войны уже больше не будет.

— Угу. В том-то и дело, сынок, — сказал папа со вздохом.

На милитариста он был не похож. Только тут до меня наконец-то допёрло: отец постоянно переживает, как бы в связи со всеобщим разоружением и конверсией его оборонное предприятие не закрыли, а специальность его не осталась бы бесполезной. Вот почему папа так разозлился, когда в пятницу во «Взгляде» какой-то чел вещал о том, что в связи «конверсией» военные заводы должны перейти на чайники! Если бы я мог спокойно объяснить ему, что он напрасно переживает, что в новой жизни со своими познаниями в электронике он отлично устроится! Может, опять изобразить пророчество и вещий сон? Нет, тупо… Терпеть не могу веру в колдунов и не хочу к ней приучать свою семью! К тому же я только что говорил, что никаких снов о папиной работе у меня не было…

…А как было бы хорошо уговорить его не дожидаться сокращения с завода, а уволиться прямо сейчас и заняться компьютерами не в конце девяностых, когда таких фирм уже будет навалом, а прямо сейчас! Только как это сделать?..

Я принялся думать. Остаток дороги шли молча. Уже почти ночной октябрьский воздух был холодным; подмораживало. Я всё время жался к папе, чтоб согреться. Когда мы приблизились к дому, тоскливый ветер, до того гонявший по дворам мёртвые листья, стих, и стало потеплее. В штиле, воцарившемся вокруг нас, мне почудилось какое-то тревожное ожидание. У соседнего дома прорвало трубу отопления: весь двор там был залит зловонной горячей водой и застлан густым паром, словно сцена на концерте Пугачёвой.

«Ну что же с нами будет да-а-альше? Мы привыкаем к этой фа-а-альши!» — пела Алла Борисовна из чьей-то квартиры с открытой форточкой. Я опознал её по голосу, хотя раньше этой пророческой песни не слышал. Звучала она жёстко, по-рокерски. Звуки электрогитары напомнили мне скрип не смазанных качелей. Впрочем, может, это самый он и был.

Когда мы подошли к своему дому, одна из трёх скамеек, располагавшихся на площадке возле него, оказалась вырвана из земли и повалена спинкою вниз.

Две следующих недели прошли быстро и однообразно: думаю, я привык и к своему детскому телу, и к окружающей действительности. Временами даже казалось, что я никогда и не покидал её, что не был в своей жизни ещё никем, кроме как ребёнком Перестройки, выучившим слова «гласность» и «дефицит» сразу следом за «папа» и «мама»; будто и девяностые, и нулевые, и всё, что потом, было сном одинокого шестилетки. Ещё всё происходящее напоминало какую-то старую компьютерную игру, которую я будто бы не мог пройти подростком, когда ставил с пиратского диска и мучился из-за отсутствия гайдов и переводов; а теперь словно скачал, уже с исправленными багами, нашёл русификатор, прохождение погугил — и тащусь…

Нет, это слишком. Тащиться от ежедневного посещения детского сада я был не в силах ни в том детстве, ни сейчас. Зато в узнавании старых игрушек, полузабытых образов, прежних видов родного города, которые помимо моей воли сохранились в моей памяти, было нечто ностальгически приятное — как всегда приятно перечесть любимую книгу, переслушать любимую песню или иным способом погонять нервные сигналы в мозгу проторенными дорожками…

Вокруг всё было как всегда: другими словами, шло в известном направлении. Прибалты рвались из состава Союза, восточные немцы — в Польшу, Горбачёв — в очередную заграничную поездку, демонстрировать жену и миролюбие. Мои родные никуда не рвались и пребывали в благополучном бездействии: мама ждала съезда депутатов и того, что скоро будет как в Америке, папа — что его вот-вот уволят и конец всему, бабушка — новых чудес от меня и из телевизора, дед — машины и того, что скоро станет всё, как раньше. Выпал первый снег. В США упал индекс Доу-Джонса. В ГДР пал режим Хонеккера. Окончательно пала в моих глаза Илиада Михайловна, при всех обозвавшая одного из мальчиков идиотом. Падали остатки листьев и как листья же валились самолёты: сначала в Кировобаде столкнулись два, через несколько дней ещё один, с десантниками, в Баку, через два дня — под Ленинаканом, ещё через день — под Тегусигальпой. Наконец, в двадцатых числах, упала вторая скамейка в нашем дворе. Так как первую упавшую чинить никто не думал, оставалась лишь одна.

В садике я в целом адаптировался: запомнил имена всех ребят в группе, научился рисовать как шестилетний, спать днём, играть в сифу, есть рыбу ложкой, не блевать от макаронной запеканки из вчерашних макарон и намазывать масло на хлеб без ножа. Ещё я узнал, что роскошные куклы в кукольном домике, находящиеся в помещении нашей группы, для игры не предназначены, и ими позволяется лишь только любоваться; выяснил, что привилегия кормить рыбок в детсадовском аквариуме пожизненно принадлежит Ольге Комаровой (Илиадиной любимице); подметил, что для поднятия личного авторитета в детском сообществе нужно носить с собой в садик игрушки получше; а также понял, что когда нам выдают цветную бумагу и ножницы, в ответ на вопрос, что мы будем делать на сегодняшнем занятии, надо отвечать не «вырезать», а «вырезывать» — почему-то Илиада Михайловна предпочитала выражаться именно так и всегда поправляла, когда говорили не по-её. После того, как немцы уволили Хонеккера, а американцы запустили шаттл «Атлантис», я умудрился даже ни разу не оказаться в углу.

Впрочем, главной моей заботой было разумеется, не это. Я крепко озаботился тем, как бы стимулировать отца уйти из военной отрасли и заняться компьютерным бизнесом прямо сейчас. Ведь получалось, что если он станет кооператором и начнёт серьёзно зарабатывать, решится проблема и с дедовским автомобилем: ведь не откажутся же дочь и зять спонсировать старшее поколение! Или хотя бы дать в долг деду с бабкой, когда им придёт приглашение на машину раньше времени. Тем более, никаких внятных способов в обозримом будущем обеспечить деда колёсным транспортом я так придумать и не сумел.

Однако и с отцом дела не шли. Рекомендовать ему что-то в лоб я, конечно, не мог: кто всерьёз принимает детсадовца? Магическим мышлением папа не отличался, так что и байка про вещий сон ему, скорее всего, не зашла бы. Оставалось только раскладывать на видных местах разные журналы, раскрытые на статьях о кооперации и компьютерах. Рассказывать, вроде как невзначай, всякие истории о вымышленных родителях одногруппников, преуспевших в торговле оргтехникой. Я умудрился даже провернуть две довольно сложные операции. Во-первых, вырезал бланк для частных объявлений (иногда имевших очень странный характер) в местной газете, тайно написал туда призыв к инженерным кадрам идти в кооперацию и двигаться навстречу ЭВМ и улучил момент закинуть бланк в почтовый ящик. Как ни странно объявление напечатали. Я показал его папе, тот — маме. Они долго потешались. Более никакого эффекта эта афера не возымела. Во-вторых же, я повторил номер с коротким побегом из детского сада и размещением ещё одного объявления на гараже. В этот раз объявление гласило: «Кооператив предлагает к покупке компьютеры: пи-си, эй-ти, экс-ти и периферию». Сам не знаю, из каких закромов памяти всплыли у меня эти античные названия устройств. Но главная проблема была в том, что на правдивом объявлении должен был быть номер телефона. Написать любые цифры от балды было нельзя: я опасался, что, если папа воспримет идею всерьёз, он может захотеть позвонить в это предприятие, чтоб узнать, что да как. В итоге я сварганил объявление, у которого все язычки с телефонами были вроде как уже оторваны: это не только объясняло отсутствие номера, но и очевидно доказывало наличие ажиотажного спроса на ЭВМ. По дороге из садика я обратил внимание отца на объявление, якобы заинтересовавшись, что там написано и попросив его прочитать. Тот прочёл вслух, поставив в «пи-си» ударение на первый слог, смутился и сказал, что дурацкие объявления на гаражах совершенно бессмысленны. После этого мы пошли дальше. Про «эй-ти» и «экс-ти» папа больше не вспоминал, а я уже совсем пал духом.

Всё-таки я полный неудачник. Сорок лет жил кое-как, а потом получил второй шанс — да и тот идиотский! Нет, чтобы попасть в тело какого-нибудь десантника, наследного принца, гардемарина или молодого будущего генсека, как это бывает с персонажами романов, обожаемых моим дедом! Одного меня судьба закинула в младенца, который всё, на что способен, это не подавиться манной кашей и проситься на горшок, пока не обмочится! Тьфу, гадство!

Вся описанная ситуация напрягала меня тем более, что ссоры родителей, как я подметил, случались частенько, и вызваны они были зачастую именно папиным плохим настроением, проистекающим, в свою очередь, из страха потерять работу вскоре.

Окончательно его переживания я понял, когда однажды ночью, в полудрёме, случайно подслушал такую беседу родителей:

— Галя, а если меня уволят, и я стану безработным, ты разлюбишь меня? — Спросил папа.

— Не уволят, что за глупости.

— Ну всё-таки — а если?

— Папа тебе на свой завод поможет устроиться. Он же начальник цеха, — сказала мама, избегая прямого ответа.

— Ну конечно! — Ответил отец в полный голос. — Для того я пять лет учился на инженером, чтобы потом крутить гайки под началом собственного тестя! Вот спасибо!

— Тсс, ребёнка разбудишь!

Они замолчали. Я вспомнил о том, что в будущем между сокращением отца и разводом пройдёт всего несколько месяцев. Любопытно… Мне всегда казалось, что отец ушёл от нас, так как нашёл кого получше… Может, что-то я не понял? Может, всё было иначе? Может, если я налажу карьеру отца, то спасу и их брак?..

Безнадёжно… Шестилетка-попаданец как собака: всё понимает, а сказать так, чтобы слушали, не может.

Разве только чудо нам поможет…

В один из дней родители как обычно собирались на работу, глядя «120 минут», и на экране там между сюжетом о трезвости и песней Валентины Толкуновой появился молчащий Аллан Чумак. К счастью, мои родители его творчеством не увлекались; ну, я — тем более. Однако в тот момент меня вдруг охватило такое отчаяние, что я мысленно взмолился этому пророку новой эпохи: «Чумак, если сделаешь так, чтобы папа мой сделался кооператором, обещаю: я в тебя поверю!». Тот, понятно, не ответил.

Но в тот же день со мной начали происходить чудеса.

Утром в садике случился форс-мажор. Не знаю, кто и как собирал Ирку, но она умудрилась прийти без юбки: в одной кофте и колготках под пальто. Обнаружив этот казус, моя будущая бывшая расплакалась. Разумеется, Илиада Михайловна не придумала ничего лучше, как накричать на неё за это. Однако криком делу не поможешь: теперь задачей воспитательницы стало придать ребёнку адекватный вид. Илиада раздела одну из огромных «запретных» кукол, сидевших в своём домике за столом и ежедневно манивших девчонок (а может, и пацанов). Размеры этих неприкосновенных драгоценностей в самом деле могли сравниться с размерами живой девочки — лет четырёх или, может, пяти… Не шести. В общем, Ирке наряд не налез.

— Вот ты жирная, — бросила Илиада.

Ирка разрыдалась пуще прежнего, а я на секунду буквально потерял дар речи от такой наглой токсичности. Вот блин, даже и не помнил, что Илиада была настолько неадекватной!

В конце концов, выяснилось, что в шкафчике одной девочки, которая писалась временами, как раз имелась запасная юбка. А через несколько минут, когда Ирка была уже одета, за завтраком, я шепнул ей:

— Ирочка, не плачь!

Она повернула ко мне своё измученное красное личико. В заплаканных глазах читались удивление и мольба о помощи.

— Не жирная ты вовсе! Ты красивая… Как Алла Пугачёва… — Сообщил я ей. Потом подумал, правда, что Алла всё-таки уже и в эту эпоху не первой свежести. Исправил: — Как Маша Распутина!

Ирка сквозь слёзы заулыбалась, но ответить не успела. Вместо неё тут же отреагировала сидящая за нашим столом Алёна:

— А Андрюша в Иру влюбился! Он с ней кокетничает!

Четырнадцать пар глаз тут же повернулись ко мне — в ожидании, наверно, что я зареву. Не дождётесь! Детские реакции тела я уже научился подавлять почти превосходно. Поэтому не проронил ни слезинки даже тогда, когда за спиной Илиада дала команду:

— Голосов! Молча едим! «Когда я ем, я глух и нем» — знаешь такую пословицу? Жуём с закрытым ртом! Кокетничает он тут… Дома пококетничаешь!

— Кокетство недостойно советского человека, — глубокомысленно добавила нянечка и рассмеялась.

А Ирка прошептала:

— За то, что ты в меня влюбился, я тебе на прогулке расскажу один секрет!

Она не соврала. Когда все разбежались по площадке, Ирка подошла ко мне, задумчиво крутя на пальце Изауру, насаженную на дырку, ставшую за эти две недели ещё больше, и сообщила:

— Сказать секрет? Игрушки запрещают!

— Что значит «Игрушки запрещают»? — Обалдел я.

— А вот. Играть детям нельзя будет. Наверно, Верховный Совет так решил.

— Какой ещё совет?!

— Такой. Верховный! Депутаты там верховные сидят! Про них ещё передача есть специальная: «На сессии Верховного совета»! Ты, что, не смотрел? Моя бабушка любит…

— Это там, что ли, сказали?

— Нет, не там. Это в журнале «Огонёк» было. Что игрушки отберут и в мусор выкинут… Мне это бабушка тоже давно обещает.

Звучало как бред, но я всё же спросил:

— В каком номере?

— В самом новом. Вчера принесли.

До вечера я мучился догадками. «Огонёк» мы не выписывали, поэтому как только папа пришёл за мной, я тут же потянул его к газетному киоску. Сообщением о том, что в главном перестроечном журнале пообещали запретить игрушки, папа был заинтригован даже больше моего.

— «Огонёк» свежий дайте, пожалуйста, — сказал он продавщице, отдавая пятьдесят копеек.

На обложке журнала был нарисован печальный мальчик, уже наполнивший мусорное ведро игрушечными пистолетикам и теперь выбрасывающий последний. Сверху значилось: «Малыши всех стран, разоружайтесь!».

— Да это опять про конверсию, — произнёс отец разочарованно. — Игрушки никто не запрещает, Андрей. Это оружие хотят запретить. Скоро негде работать мне будет…

— Ты другую работу найдёшь, ты же умный, — сказал я как будто бы невзначай. — А внутри журнала точно про игрушки нет? Проверь.

— Ну спасибо на добром слове, — отец улыбнулся. Потом перелистал журнал. — Нет, нету.

— Повнимательней прочти! Вдруг пропустил!

— Это уж дома.

Дома отец повторно изучил журнал. О запрещении игрушек он ожидаемо ничего не нашёл, зато увидел большое красивое объявление: рядом с компьютером на полу сидела красивая манекенщица в туфлях на каблуках, блестящем мини-платье с огроменными плечами и с начёсом; вокруг нее валялись пачки денег. «Кооператив, специализирующийся на продаже компьютеров и оргтехники, приглашает к сотрудничеству инженеров-электронщиков на выгодных условиях!».

— Ишь ты! — Сказал папа сам себе. — Может, попробовать?..

— Дааа! — Закричал я. — Давай!

Мама вроде тоже эту мысль не осудила. Отец аккуратно вырезал кусок страницы с телефоном из журнала и сказал:

— Позвоню завтра.

— Сегодня позвони! — Сказал я. — А то вдруг найдут кого другого!

— Да поздно уже… У них, наверное, рабочий день уже закончился… Да и соседей беспокоить не хочется лишний раз. Всё же завтра позвоню. Из автомата.

Буквально через минуту в дверь позвонили. Это оказалась соседка — легка на помине!

— Вам там ваша бабушка звонит! — Сказала она.

Родители заволновались и сразу подумали, что приключилось что-то ужасное. Мама была так уверена, что услышат плохие новости, что побоялась идти брать трубку. В результате пошёл папа.

Через десять минут он вернулся и сообщил:

— У меня для вас две новости!

— Давай сначала плохую, — сказала мама.

— Не могу. Они обе хорошие. Во-первых, оказывается, бабушка написала на телевидение про Андрейку, что он у нас предсказатель. Им там стало интересно. Сообщили, в ноябре сюжет снимать будут!

— Сюжет?! Про Андрюшу?! По телевизору?! — Ахнула мама.

— Ага. А потом я подумал, что раз уж к соседям пришёл, позвоню и в тот кооператив.

— Ну и как?

— Оказалось, что это домашний телефон, так что мне ответили. Мы поговорили… Ну и в общем… — Отец улыбнулся. — Приглашают уже лично пообщаться!

Я запрыгал бы от счастья до потолка, если бы не эта странная история с телевидением. Попадать в ящик я вовсе не планировал. К тому же, кто его знает, что ждут от меня телевизионщики? Если новых предсказаний, то они им не понравятся…

На следующие после двух судьбоносных звонков выходные я опять поехал к деду с бабкой — не мешать личной жизни родителей и, главное, готовиться к приезду телевизионщиков. Бабушка решила, что раз уж ей достались внук-экстрасенс и минута славы на голубом экране, надо подойти к этому делу обстоятельно. Спасение от гибели Наташки всех, конечно, впечатлило; однако теперь, по прошествии двух недель, казалось уже недостаточным поводом, чтобы тревожить властителей дум с Академика Королёва. В общем, до приезда зомбоящичной бригады, надо было накопить ещё чудес.

Теперь на протёртой клеёнке на кухне, между бабушкой и мной, лежал коробок спичек. На нём был нарисован синий лыжник. «Трезвость — норма жизни! Цена 1 коп.» — значилось под лыжником.

— Давай, — сказала бабушка. — Андрюшенька, попытайся. Сосредоточься и попробуй силой мысли притянуть его к себе! Только ручками не трогай!

— Бабуль, я не могу! Пойми ты это!

— Нинель Кулагина может, а ты что — хуже? Ты ведь даже не пробовал!

— Ба, это глупости!

— Ничего это не глупости! Нам вон тоже всю жизнь внушали, что бога нет и что к восьмидесятому году коммунизм построят. Ну и что теперь? И где мы оказались?

Я вздохнул. Сделал максимально сосредоточенную, серьёзную физиономию, совершил пару пассов руками, как будто тяну коробок на себя за верёвку. Всё тщетно.

— Видишь, бабушка, я это не умею!

— Ладно, ладно… Просто видишь ли, Андрюшенька: в историю со спасением Наташки телевизионщики могут и не поверить! Они же её только со слов Зои Буренковой да моих узнают, верно? А если решат, что мы врём, как докажешь? Надо будет продемонстрировать им твои выдающиеся способности прямо перед камерой. Или хотя бы побольше рассказов набрать о твоих предсказаниях… Кстати, новых вещих снов ты не видал?

Укреплять бабушку в её мракобесные взглядах не хотелось, но обидеть её или подвести не хотелось ещё сильнее. Получалось теперь, что если я не явлю каких-нибудь новых чудес или предсказаний, получится, что она напрасно писала на телевидение. Ладно, её старую, наверное, всё равно бесполезно перевоспитывать! Не хочу, чтобы бабушка опозорилась перед репортёрами. Так и быть, пускай у меня ещё один вещий сон будет…

— Ну вот помнишь соседку моих родителей, тётю Валю? У неё через полгода сын родится, — сказал я, припомнив, что у Артура, из-за воплей которого за стеной мне несколько раз приходилось звонить ментам, и который в том году осчастливил весь подъезд тем, что откинулся, день рождения со мной был в один день (только я на семь лет старше).

— Ой, а разве она ждёт? Я и не знала! Ну спрошу её при случае… Хотя, наверно, нет… Некрасиво будет спрашивать такое, это личное. Да и к приезду телевизионщиков она всё равно ещё не успеет родить, так что твоё предсказание не проверить… Ты вот что, Андрюша, скажи лучше! НЛО к тебе случайно не прилетало?

— Какое ещё НЛО? — Буркнул я.

— НЛО, Андрюша, это значит «неопознанный летающий объект»! Другими словами, это космический корабль инопланетян! Знаешь, кроме Земли, есть другие планеты. Они находятся далеко-далеко в космосе, за много километров от Солнца! И вот иногда оттуда к нам прилетают жители этих планет, чтобы навести на Земле порядок. Особенно это случается, если люди плохо себя ведут, если греха на них много…

Я невольно сделал жест «рука — лицо», но бабушка приняла его, видно, за позу мыслителя.

— Вспоминай, Андрюша, вспоминай! Что, видел, нет? Ты не бойся, я смеяться ведь не буду, если видел! Это раньше над таким принято было смеяться, потому что от народа всё скрывали! Теперь-то уж открыто говорят! С месяц назад инопланетяне в Воронеже приземлялись, с детьми общались. Летом в Вологде были — и тоже их видели дети! Говорят, они затем и прилетают, чтобы молодёжь наставить на путь истинный. Способности детям дают — чтобы те нас спасли ото всей этой белиберды! Потому что на взрослых-то нет уж надежды… Ты вот тоже другим стал как раз этой осенью… Словно эти пришельцы тебя подменили…

Вот тут я напрягся.

— Кто знает, может, они не только в Воронеж-то приезжали? — Продолжала рассуждения бабушка. — Может, у них всесоюзный десант был? Может, и здесь они были, тебя обработали… А?

— Ба, никто меня не обрабатывал, — сказал я. — И никто не подменял. Я просто вырос. В моём возрасте человек очень быстро развивается! Нам так с мамой в поликлинике сказали.

— Вырос-то вырос, а всё ж… — Кажется, бабушка была раздосадована отсутствием инопланетян в моей жизни. — С НЛО всё же было бы лучше… Впрочем, ты, конечно, можешь и не помнить…

— Нет, я помню, что этого не было, бабушка! Точно!

— Да ты хоть подумай!

— Подумал.

— Ты вспомни! Постарайся хоть!

— Да нечего мне помнить!

— Вот упёртый ты… Ну точно весь в папашу!.. Или в деда…

— Уже сразу прям и в деда! — Сказал дед, входя на кухню. Не мудрено, что он слышал весь наш разговор из соседней комнаты. — Хватит ребёнку мозги засорять мракобесием!

— Мракобесие это то, что Нина Андреева твоя любимая пишет, — Ответила бабка. — Сиди там да читай свою «Советскую Россию»! А мне ребёнка надо изучить! Он же ещё маленький, и сам своих способностей пока понять не может! Помочь ему надо!

— Да ты не помогаешь, а просто твердишь ему всякую ахинею про идиотские летающие тарелки, — заметил дед. — Ребёнок тебе русским языком сказал, что никаких инопланетян он не видел! Так нет, ты всё одно талдычишь: «Вспомни, вспомни!».

— Ну так надо ж объяснить его способности!.. И потом: мне, что, должно быть приятно, что у других дети видят этих пришельцев, а наш — ни в какую?..

— Так что ж, ему соврать, чтобы тебе приятно сделать, что ли?

— Мне-то что? Мне-то уж всё равно! Я старая, — ответила бабка, закатывая глаза. — А вот как приедут с телевидения, им можно было бы и присочинить бы немножко про НЛО. В таких делах не грех прифантазировать! Чтоб перед людями стыдно не было!

В общем, через полчаса мы с бабушкой уже сочиняли легенду о том, как инопланетяне высадились около нашей дачи и наделили меня сверхспособностями.

А когда легенда была готова, дед повёл меня на прогулку, велев бабке пока что готовить еду и сказав, что изымает меня из-под пагубного влияния лженауки.

Я обрадовался.

Зря.

Едва мы оказались на улице, как дед поинтересовался, успешно ли продвигается в нашем детском саду подготовка к главному празднику всего года — 7 ноября. Я сразу заподозрил неладное и сказал, что всё нормально, а потом как ни в чём не бывало предложил поговорить о сюжете «Ну, погоди!». Дед этой инициативы не поддержал и принялся расспрашивать, какое стихотворение я готовлю к красному дню. Я ответил, что никакое и мне не надо: мол, и так уже задействован в танце осенних листьев. Это была чистая правда: движения этого глупого танца я уже задолбался повторять на уроках музыки, а родители наверняка задолбались вырезать из ватмана и красить жёлтым листья для костюма, обещавшего стать чем-то вроде одеяния туземца или Адама после грехопадения в средней полосе. Однако деду этого показалось мало:

— Танец танцем, но и стихотворение выучить надо обязательно! Это что же за 7 ноября без стихотворения!? Вот твоя мама, когда маленькая была, она обязательно каждый год учила стихотворение на этот великий праздник! Например, давай такое: Ленина оденем в ярко-красный клён, обовьём листвою мы со всех сторон…

Я уже успел прийти в ужас от необходимости учить эту белиберду, но тут, к счастью, оказалось, что дед забыл, как там дальше. Однако радоваться было рано. От идеи забить в мою голову какой-нибудь нелепый пример детской пропагандистской поэзии он не отказался:

— Давай лучше вот это. Оно для любого праздника подходящее. Повторяй за мой! — Велел дед и начал декламировать. — Мы в родном колхозе нашем дружно, весело живём: вместе сеем, вместе пашем, вместе песенку поём… Ну, что молчишь?

— Это какое-то глупое стихотворение, — сказал я. — Зачем мне про колхоз? Я ж вообще-то в городе живу.

— «Глупое!» Ишь! — Сказал дед. — Где ты вообще нахватался таких суждений? По телевизору, что ли? Ты кого попало-то не слушай, молодёжь сейчас пошла недалёкая, хоть и самонадеянная! А стихотворение это, чтоб ты знал, самое лучшее! Оно на любой праздник подойдёт: хоть на 7-е ноября, хоть на 1-е мая, хоть на 9-е… Да и на 23-е февраля даже можно! Универсальная вещь! Оно тебе и в школе пригодится! Когда станешь октябрёнком, блеснёшь на каком-нибудь мероприятии!

Деваться было некуда, и я несколько раз повторил идиотские строки за дедом, делая вид, что на самом деле учу их, но вскоре заметил, что вправду уже запомнил. Тот, тем временем, пустился в рассуждения, как весело будет, когда я заделаюсь октябрёнком: принялся рассказывать об этой организации, а потом загорелся идеей заранее заставить меня выучить октябрятскую клятву.

— А то бабка говорит, ты вундеркинд! Вот и посмотрим… Может, раз так, тебя сразу во второй класс переведут, а то и в третий! Значит, надо быть готовым сразу стать и пионером! Ты готов?

— Нет, — отозвался я вопреки ожидаемому ответу. — Пионером быть я маленький ещё.

— Эх ты! — Дед усмехнулся. — Да разве вундеркинды так рассуждают? В общем, ладно, не дрейфь, подготовим тебя к октябрятам, и к пионерии… И к телевидению подготовим, чтобы бы там что-нибудь политически ошибочное не ляпнул. А то смотришь «Взгляд», небось, с родителями да набираешься там всякой белиберды!

После этого дед принялся читать мне какую-то политическую лекцию вроде тех, что я уже несколько раз слушал в детсаду и успел научиться, как и все, не воспринимать всерьёз.

— Ты там всяким «Взглядам»-то не верь, — повторял дед. — Это всё ненадолго. Вон, «Прожектор перестройки» уже прикрыли. Скоро и остальное прикроют. Коммунисты вернут всё как было, а кооператоров пересажают. Они будут плакать, а мы с тобой будем сидеть да посмеиваться — потому что всё заранее понимали!

— Откуда ты знаешь?

— Да знаю уж! Я живу подольше некоторых! Смотрю вокруг, читаю, анализирую! Понимаю, что от силы пара лет — и всё закончится… Кстати, если телевизионщики будут у тебя спрашивать про будущее страны, то ты так им и отвечай. Смотри, глупость какую не ляпни!

— Хорошо, — ответил я. — Не ляпну.

И вдруг страшно захотел рассказать деду, как всё будет на самом деле. К чему были все эти ухищрения с объявлением, все эти лялечные интриги, все эти бесплодные раздумья о покупке биткоина?.. До приглашения купить машину оставалось два-три месяца. Конечно, если папа на самом деле устроится в кооператив, это будет большое подспорье, но мало ли что… Лучшее, что я могу сделать для деда и его будущего автомобиля это сказать правду. Пусть покрутится эти два месяца, в долг возьмёт всё-таки, счётчиками Гейгера побарыжит вместе со своим другом!.. А то прямо видеть не могу, как он пребывает в плену заблуждений!

— Про страну мне, кстати, вещий сон недавно был, — заметил я.

— Да ну? И что там?

— Да вот снилось мне, как будто скоро деньги обесценятся…

— Что значит «обесценятся»? — Не понял дед. — Что, всё бесплатно станет? Коммунизм наступит, что ли, в смысле?

— Нет, как раз наоборот. Всё станет дорого. И кто что накопил, на эти деньги ничего купить не смогут. Булка хлеба будет тысячу рублей, а машина… — Я подумал о том, что надо не забывать притворяться ребёнком. — А машина тыщу миллионов!

— Ну-ну, — сказал дед. — А ещё что там было?

Звучала эта фраза недоверчиво, но я решил сделать вид, что не замечаю его иронии, и продемонстрировать уверенность, продолжая стоять на своём.

— А ещё настал капитализм. Союз распался. Все республики стали отдельно и…

— Ты, что, с ума сошёл?! — Заорал дед так неожиданно, что я вздрогнул и отшатнулся.

Несколько прохожих повернулись в нашу сторону и пронаблюдали, как дед залепил мне по заднице. Было неприятно, но болоньевый костюм смягчил удар.

— Никогда не смой такое говорить! — Продолжил дед. — Не дай бог, услышат люди, так проблем не оберёшься! Особенно в садике! Слышал?! Ты болтал такое в садике? Ну! Отвечай! А то снова получишь!

— Не болтал, — буркнул я.

— Вот и впредь не болтай! Ишь, удумал… Совсем уж… Позорище… Где ты такое услышал?! Скажи честно: родители слушают по ночам какие-то голоса про радио?! Это там было, да?!

— Ничего они не слушают. Мне сон был, говорю же.

Дед, конечно, не поверил. Вскоре в наказание за антисоветские речи он повёл меня домой, не дав ни на качелях покататься, ни ещё раз испытать удачу с просьбой слазить в деревянный детский домик. Всю дорогу обратно дед не прекращал скандалить. Я шёл молча и лишь тихо ненавидел свой детский облик. Честно говоря, очень хотелось подойти к деду на равных, взять за шиворот, ответить оплеухой на шлепок и проговорить: «Для тебя же бестолкового стараюсь, остолоп ты краснопузый!». Но сил противостоять крупному пятидесятилетнему мужику у меня, конечно, не было. Оставалось только утешать себя мыслью, что если бог не смилостивится надо мной и в ближайшее время не вернёт обратно, то через два года, когда всё действительно кончится, и плакать будут отнюдь не кооператоры, я смогу свысока заявить, что предупреждал, и расхохотаться.

Дома дед пожаловался бабке на моё предсказание и стал орать дальше, начав обвинять заодно и её, что недосмотрела за политическим воспитанием сначала матери, а следом и моим. Бабка обиделась и заняла мою сторону:

— Напустился на ребёнка, старый хрен! Да сейчас по телевизору, по радио такое говорят, чёрт ногу сломит! Ну, услышал мальчик глупость от каких-то депутатов, ну бывает! Близко к сердцу это принял, вот и снится ему всякое! А тебе уже и слова не скажи — всё антисоветчина!

В ответ дед уже принялся обвинять моего папу в том, что тот якобы смотрит не те передачи, и те плохо на меня влияют:

— Когда Галка привела этого Кольку, я сразу понял, что мутный он тип, подозрительный! Это ты всё защищала, защищала, мол «любовь»-шморковь!.. Тьфу! Вот, дозащищалась! Смотри, как бы передачи носить вскоре зятьку не пришлось!

— Я тоже люблю передачи, — встрял я, чтоб вызвать умиление и сбить накал страстей. — Лично моя любимая — «Сельский час». И «Спокойной ночи, малыши» ещё, конечно.

Подействовало или нет, я не понял, но внимание к себе опять привлёк. Бабушка потребовала деда не скандалить при ребёнке и не пугать его, а потом повела меня на кухню, где принялась жалеть и утешать с помощью пастилы в шоколаде «Сластёна» с котом Леопольдом. А когда пастила была съедена, и бабушка решила, что я уже достаточно отошёл от стресса, она вытащила из-под кухонной клеёнки какую-то газету с нарисованными в ней уродливыми рогатыми существами. Над ними была подпись:

— Вот, видишь, какие они бывают, — сказала бабушка. — Рассмотри внимательно. А то вдруг тебя спросят, как выглядят инопланетяне, а ты и рассказать не сможешь. К интервью надо серьёзно подготовиться!

В общем, весь тот день я приготовился к интервью, уча разные ненужные для жизни и не имеющие отношения к реальности вещи…

В воскресенье вечером мы снова посмотрели Кашпировского, после чего бабушка заявила, что и у меня тоже теоретически могут иметься целительские способности. Вот только проверить их мы не успели: за мной пришёл папа.

— А у меня интересные новости, — радостно объявил он, переступив порог бабко-дедовский квартиры. — На новую работу приглашают! И платить там будут вдвое больше против нынешнего!

— Ну-ка, ну-ка, — сказал дед.

— Уж не на тот ли приборостроительный завод, где Генка работает? — попыталась угадать бабушка.

— Нет! На кооперативное предприятие по реализации компьютеров с оргтехникой! — Сказал отец торжественно. — Сходил сегодня, с ними пообщался. Говорят, я подхожу им. Так что буду я теперь кооператором!.. Если, конечно, решу согласиться…

— Да боже тебя упаси соглашаться! — Возопила бабка с ужасом.

— Каким кооператором?! — Повысил голос дед. — Ты, что, смеёшься?!

— Не смеюсь. А что такого-то?

— «Что такого»?! Ну, Колька! Ну выкинул фортель! Я считал, что ты умнее!

— Да, я тоже! — Не отстала бабушка.

— Ты, что спекулянт или авантюрист какой в шарашкиной конторе работать?! Да всё это же прикроют через месяц! С голой задницей останешься!

— Ты, Коль, не обижайся, но ты ж взрослый человек! Тебе надо семью содержать как-никак…

— Да вот именно! Нашёл время скакать, менять места! Летуном решил заделаться?! Смотри! На улице останешься — помочь тебе не сможем! Мы же копим на машину!

— И тебе ж не восемнадцать! Тебе за настоящую работу держаться надо, за серьёзную! Ты же инженер с красным дипломом! Зачем тебе быть торгашом, опускаться?..

— Не торгашом, а техническим специалистом! — Ответил папа. — И почему-то «опускаться», мне интресно? Вы же, МарьПетровна, Иван Фёдорыч, и сами не гнушаетесь торговли! Мне Галя рассказывала, как вы счётчиками Гейгера помогаете…

— Это другое! — Прервал его дед.

— Ты, что, разницы не понимаешь?! — Наехала бабка. — Ой, не думали мы, Коля, что наивный ты такой у нас, не думали!..

— Я счётчики только из вежливости и взял!

— Да вот именно! На базаре один продали — и только ради дружбы с человеком!

— Ты не будь таким наивным, Коль! Не думай, что сейчас раз разрешают, так всегда будет!

— Это, Коля, не серьёзно. НЕ СЕРЬЁЗНО! Продал раз, продал два, а потом что?!

— Потом ничего.

— Да, потом ничего! У тебя же есть нормальная работа, с государственным окладом, на солидном предприятии, а ты что?..

— Да не будет её скоро, той работы! — Закричал отец, не выдержав. — Слухи ходят, на кастрюли перейдём! А ракеты наши государству не нужны больше! Конверсия! Не слышали? Скоро выпнут — вот тогда я и останусь с голой задницей! Небось, только и останется, что красным дипломом прикрывать её…

— Слухи, слухи, — ответила бабушка. — Ты слухам-то не верь! Зря ты, Коля, такой легковерный!

— Ты, что, не понимаешь, что вся эта болтовня про конверсию нужна только для того, чтобы обмануть американцев?! Они разоружатся — а мы тут как тут! — Добавил дед. — Наивный ты, зятёк!

— Нельзя, Колюня, быть таким наивным! Газеты читать надо, думать! Не «Взгляд» свой смотреть!

— Да уж, «Взгляд» мозги тебе промыл изрядно! Да притом ещё ребёнка задурил!

И дед начал выговаривать отцу за то, что тот якобы слушает антисоветскую пропаганду и растит меня антисовечиком, которому снятся антисоветские сны. Папа на это совсем разозлился и повышенным тоном стал сам выговаривать деду, что знает, какие приписки допускаются у него на заводе, а точней, в руководимом им цеху, и что именно из-за таких приписок в стране вечный дефицит, а в экономике застойные явления. И вообще, продолжил папа, за компьютерами будущее, и партия признала этот факт на прошлом съезде; а такие, как дед, которые саботируют решения партии и мешают научно-техническому прогрессу, это как раз настоящие антисоветчики и вредители. Тогда дед вовсе вышел из себя и стал кричать, что папа отщепенец и таких, как он, скоро сажать будет, а мама всё равно с ним разведётся. Дальше папе надоело с ним ругаться: он забрал меня и вышел из квартиры.

На улице я сказал папе, что поддерживаю его и что думаю, что прав он, а не дед. Он сказал мне «спасибо» и обнял. А позже спросил:

— Тебе, что, правда снилось, как будто распался Союз?

— Да, — сказал я. — И как будто наступил капитализм.

— Завидую детской фантазии, — сказал папа. — Я бы да такого не додумался. А вот ты как выдашь что — хоть стой, хоть падай!

Дома за ужином мы рассказали маме про мой якобы сон, и она совсем не расстроилась. Сказала, если вещий, то отлично. При капитализме будет очень хорошо:

— Как в кино американском будем жить! Прислуга за меня всё делать будет. А стану только жизнью наслаждаться, да ходить по супермаркетам, колбасу из тридцати трёх сортов выбирать.

— Из тридцати трёх? — Удивился папа. — Разве много так бывает? Зачем столько?

— Эх ты, ничего-то не знаешь! — Ответила мама. — На западе сейчас тридцать три это самый минимум! Есть такие магазины, где и сорок, пятьдесят! Никакого дефицита! Никогда!

— Если бы Ленина слушали с самого начала, у нас бы тоже уже так было, — отозвался папа. — Впрочем, можешь считать, что первый шаг к тому, чтоб жить как барыня, ты сделала!

— Какой?

— За меня вышла замуж. Я теперь кооператор буду! Нэпман!

И папа рассказал про собеседование и про то, что в компьютерном кооперативе его приветили. Мама эту новость и вдохновила, и напугала одновременно. Они оба понимали, что военный инженер в любой момент может остаться без работы. И всё же менять сферу деятельности, тем более, переходить в частный сектор было, конечно же, страшно.

— А как кооператив-то называется? — Спросила мама.

— МММ, — ответил папа.

Тут я чуть не поперхнулся макаронами.

— Как-как?

— Эм-эм-эм, — ответил папа со значением. — Хорошее название, да? Модное. Звучит по-современному! Так коротко и броско! Я спросил, как расшифровывается, они сказали — никак. По моему, это смело, молодёжно.

— Это да, — сказала мама. — Хорошо звучит. По-западному. Не то, что наш какой-нибудь унылый «Совснабсбыт». Или «Мосгалошторг».

— Ага. Или «Газпром», — ответил папа. — Там мужик-организатор такой бодрый оказался! Дружелюбный. Вовкой звать. Сразу видно: деловой и энергичный.

— Папа, а ты уверен, что это серьёзное предприятие? — По-взрослому спросил я. Информация о том, что отец угодил в финансовую пирамиду, и по моей вине, взволновала меня так, что я даже забыл прикидываться ребёнком.

— В нынешнее время, Андрейка, ни в чём нельзя быть уверенным, — сказала папа. — Разве только в том, что нашему заводу скоро крышка.

Поздно вечером, когда мы залегли, и родители решили, что я сплю, я опять подслушал конфиденциальный разговор их:

— Так ты что, всерьёз решил менять работу? — Шёпотом спросила мама папу. — Может, всё-таки не стоит? Риск большой… Бог их знает, эти кооперативы. Ведь в любой момент прикрыть же могут вправду.

— Это верно. Я, может, и сам отказаться уж думал, не лезть на рожон, но тут видишь ли что… Мне твои родители такой скандал устроили, когда я рассказал им…

— Неудивительно.

— Ну не удивляйся. Только мне, знаешь, от этого не легче! Как на школьника орали! Унижали при ребёнке! Вывернули всё так будто я идиот, летун, антисоветчик и ещё чёрт знает кто!

— Забудь. Через неделю они будут разговаривать с тобой как ни в чём не бывало.

— «Забудь»! Ты смеёшься?! Они — как ни в чём не бывало, а я что — утрусь и спасибо скажу?! Мне, что, надо принимать это как должное?!

— Да ладно тебе.

— Нет, не ладно! Галь, ты понимаешь, что после этого цирка я просто не могу отказаться от кооператива! Это будет значит, что я как бы их послушался! Что они с помощью таких вот скандалов будут решать, как мне жить, где работать и всё остальное! Ну, нет! Докажу им! И всем докажу!

— Коленька, ты вовсе не обязан никому ничего доказывать. Главное, постарайся сам для себя ответить: насколько этот кооператив заслуживает доверия?

— Да заслуживает. Всё там с ним нормально. Это только твои драгоценные предки считают, что я обязательно останусь с голой задницей! Ещё знаешь, что сказали? «Помогать, мол, мы не сможем, мы же копим на машину»! Тьфу! Я, что, просил их?..

— Да у них про эту машину разговоры, сколько я себя помню. По-моему, они и покупать-то её толком не хотят, мечтают просто. Папа сам говорил, что не уверен, сможет ли научиться вождению…

— Вот и пусть мечтают дальше! Я им тоже не помощник! Если выгорит дело, начну зарабатывать — я им припомню! Сам первый машину куплю! А они пускай там копят, сколько влезет.

— Нам машина, конечно, нужнее, — ответила мама. — Им ездить-то некуда. Вечно копят, копят всё, как куркули… Лучше б внуку на сберкнижку положили!

— Сами справимся.

Минула ещё пара недель. В магазинах закончилось мясо. На Камчатке упал самолёт. Таиланд смыло тайфуном. Венгрия отказалась от социализма. Темнело всё раньше, светало всё позже, вставать в садик мне было всё тяжелее. Идти туда каждое утро сквозь тьму и мороз было так тошно, что, если бы не возможность наступать на хрустящие лужи, да не папины рассказы про компьютеры и новую работу, я бы, наверно, не выдержал и взбунтовался.

Да, работу папа поменял. Теперь каждый вечер он сидел, изучая какую-то компьютерную документацию, осваивая новую профессию. Как ни странно, за две недели МММ его не кинуло. Вообще, оказалось, что это и в самом деле кооператив по продаже оргтехники. Финансовой пирамидой эта контора, видимо, собиралась стать в светлом ваучерном будущем, в 90-е; или, может быть, в другой реальности. Что чувствовать по поводу того, что мой отец — теперь друг и соратник Мавроди, мне было неведомо. Так что я решил вообще не думать на эту тему, а лучше сосредоточиться на размышлениях о том, как бы примирить родителей со старшим поколением, чтобы, когда вторые получат своё приглашение на машину, то первые им всё же помогли бы.

Между тем, жизнь текла своим чередом. Наступил ноябрь. В день икс я пришёл в сад не только с кучей бумажных листьев для выступления, но и с красным бантиком, пришитым на груди. Накануне вечером мама судорожно искала какую-нибудь картинку с Лениным, чтобы выяснить, справа или слева следует размещать эту идеологическую деталь. Теперь, за завтраком, мы все сидели с этими бантами, выясняя, чей же лучше. Ну, то есть, я-то, как всегда сосредоточенный на размазывании кубического масла по хлебу, не принимал особенного участия в этой модной дискуссии, а вот девчонки за моим столом были полностью ею поглощены. В итоге пришли к выводу, что самый лучший бантик у Алёны, потому что ленточка, из которой он сделан, не советская, а импортная. Меня, к слову, попытались дразнить за то, что я, мальчик, ношу на груди украшение для девочек: в самом деле, мой кусочек кумача явно первоначально был предназначен для чьих-то косичек, а не для символов коммунизма. Но на навязывание мне гендерных стереотипов я не повёлся, и обсуждение за столом вскоре переключилось на жалкую малышню из соседней группы, которая ходит не с тканевыми, а ничтожными бумажными бантами.

После завтрака был утренник. Под звуки марша нам пришлось несколько раз обойти по периметру музыкального зала, а потом выстроиться рядами, как на параде. Я со своим дурацким танцем осенних листьев отстрелялся в самом начале, но после этого ещё кучу времени вынужден был выслушивать всякие речи, стихи и унылые лозунги про коммунизм. На фоне как обычно свирепой физиономии Илиады, восхвалявшей Великий Октябрь, даже Ленин на портрете на стене был симпатичным. «Когда я вырасту, то выйду замуж за Ленина», — шепнула мне Ирка, заворожённая зрелищем празднества. Я не стал говорить ей, что Ленин умер, чтоб не плакала. Что касается остальных одногруппников, то они Иркин восторг не разделяли. На их лицах в основном читались скука (у тех, кто не выступал) или же волнение (у тех, кому эта повинность ещё предстояла).

После утренника мы немного погуляли под зябким ветром и снегодождём. А потом был обед. На обед дали худшее кушанье в мире — рыбных ёжиков.

Рыбные ёжики были единственным блюдом, которое Илиада Михайловна разрешала не доедать, потому что сама не могла его вытерпеть. Представляли они собою котлеты из рыбы, пропущенной сквозь мясорубку со всей требухой и — главное — со всеми костями. Я узнал их тут же, как увидел. За тридцать лет и три года, отделявших меня от прошлого, изначального, детсадовского детства, я не смог о них забыть. Ситуация, когда после откусывания самого крохотного кусочка котлеты необходимо несколько минут вытаскивать изо рта мелкие и колючие фрагменты рыбных костей, а потом долго растирать внутри языком оставшуюся гадкую массу, проверяя, безопасно ли глотать её, отпечаталась в моей памяти на всю жизнь. Есть эту дрянь, к слову, нам надо было, конечно же, ложкой: вилок детям не давали, потому что те опасны.

В общем, ёжиков я есть не стал, как и большинство моих благоразумных соседей по столу. Из всех нас тут сидевших пятерых мучиться с рыбными отходами решила только Ирка — видимо, из соображений послушания и охоты быть хорошей девочкой.

— Грех еду не доедать. Мне это бабушка сказала. — Поделилась она с нами. — Читали про Ленина «Общество чистых тарелок»? Эх вы! Не читали! Ну вот и не суйтесь!

Я не стал спорить, а просто, неторопливо размазывая картофельное пюре, решил послушать разговоры воспитателей.

— Слава богу, отстрелялись, — поделилась Илиада. — Хоть теперь до декабря можно расслабиться.

— А там Новый год, будь он неладен, — поддержала её нянечка. — Ой, слушай, кто придумал эту дрянь? Они сами-то хоть ели своих ёжиков?..

— Нет, конечно! Тащат сумками домой — а нам отбросы! Небось, не «Макдональдс»!

— А что за «Макдональдс» такой?

— Ты, что, не слышала? Ресторан роскошный американский. Там быстро и вкусно. Они все питаются там.

— Раз роскошный, так там дорого, наверно.

— Так в Америке ж богатые все!

— Ну!

— А как же. У нас скоро тоже откроют. В Москве будет. Мне соседка их рекламу приносила — умереть не встать реклама! Блюда все не наши, да такие, что слюнки текут от самих фотокарточек! У меня этот проспект лежит на кухне под стеклом. Принесу, хочешь?

— Да ну, только душу травить! — Махнула рукой нянечка. — Мне такие яства всё равно не по карману!

— Хоть посмотришь. Отдохнёшь душой от этих, — Илиада имела в виду нас, детей.

После этого нянечка что-то ответила, но её голоса я разобрать уже не сумел: прямо над моим ухом во весь голос заревела Ирка.

Оказалось кость из ёжика впилась ей прямо в нёбо. Я попытался помочь, но не смог. Вскоре подоспела Илиада, которая оттолкнула меня и спасла Ирку, попутно обозвав её толстухой и идиоткой:

— Говорили же, не надо это есть! Ну чем ты слушаешь?!

В тихий час я стал думать о том, откуда у воспитательницы отчётливая неприязнь к моей будущей бывшей и к её фигуре в частности. Ведь и толстой Ирка не была — ну кто может быть толстухой в шесть-то лет?! Максимум, что можно было ей предъявить это некоторую детскую округлость, обещавшую со временем стать склонностью к полноте, но пока ещё ничуть её не портящую…

Интересно, как часто Илиада Михайловна обзывала Ирку толстухой за эти годы, если лишь моё тут недолгое пребывание она уже оскорбила мелкую не в первый раз?..

А я снова смолчал.

Растерялся.

Побоялся воспиталки, потому что она громче и крупнее.

Но, в конце концов, мужик я или кто? Это пусть шестилетки молчат. Я не стану.

Я дал себе слово вступиться за Ирку, если Илиада Михайловна снова начнёт применять к ней психологическое насилие.

Вечером папа забрал меня как обычно и мы пошли по украшенным флагами, плакатами и снежной жижей улицам домой.

— Как отметили 7 ноября? — Спросил отец.

— Ну так. Нормально.

— Говорили вам про Ленина?

— А как же. Про него нам постоянно говорят.

— И что ты понял? Что тебе о нём известно?

— Ну, что раньше были бедные и богатые. Бедные были добрые, а богатые злые. И случилось революция: бедные собрались и прогнали богатых, — пересказал я типичную садиковскую политинформацию.

— Всё наоборот, — ответил папа. — Это бедные злые. Потому что голодные.

«Всего несколько дней в МММ, а уже рассуждает как типичный кооператор», — подумал я.

Когда мы пришли домой, в квартире пахло жареной курицей, а мама сидела возле проигрывателя и гоняла пластинку с какой-то черносотенной песенкой про тетрадь расстрелянного генерала, золотой век Екатерины, колокольный звон над златоглавою Москвою и вандалов-иуд, которым не давала покою вся эта идиллия, в связи с чем они связали Россию-матушку кумачом и опустили её на колени.

— Это что за антисоветская пропаганда? — Спросил отец.

— Это не пропаганда, а новый модный певец, Игорь Тальков зовут, — сказала мама. — Вот, смотри, какой красавчик!

Она показала конверт от пластинки.

— На премию к седьмому ноября купила. Всё равно ничего из того, что мы планировали, в магазинах днём с огнём не сыщешь…

— Так что будешь тратить на красавчиков теперь? — Спросил папа насмешливо.

— Не ревнуй, — сказала мама. — Это просто увлечение. Культурное.

— Не нужна там такая культура. Ведь правда, Андрюша?

— Да, — ответил я искренне.

— Ах, пожалуйста, не надо приплетать сюда ребёнка! И вообще! Вот в Америке поют о чём хотят! И потом, эта песня всем нравится! Вот увидишь, она будет на концерте в День Милиции!

Папа не стал спорить и пошёл снимать одежду и мыть руки. Потом мы сели в комнате у телека, где шла программа «Время», и принялись отмечать годовщину Великой Октябрьской Социалистической революции при помощи праздничной курицы, праздничной картошки, праздничной солёной капусты и праздничного компота из черноплодной рябины с дачи моего дедушки.

На трибуну Мавзолея поднялись товарищи Горбачёв, Зайков, Слюньков, Воротников…

— Современный человек может веселиться без алкоголя, — процитировал папа какой-то плакат, разливая компот по бокалам.

…Крючков, Примаков, Рыжков и другие товарищи.

— Поздравляю! — Сказал папа, поднимая свою порцию компота.

— За Россию! — Предложила мама. — И за то, чтобы мы жили, как в Америке!

— Странный тост седьмого ноября, — заметил папа. — Предлагаю лучше за торжество ленинской идеи НЭПа, усиление роли советов и плюрализм!

— Поскучнее ничего не мог сказать? — Спросила мама. — Тебе, видно, партсобраний не хватает в кооперативе!

— Вон, на Историческом музее, что написано, видала? «Самоуправление, демократизация, гласность, октябрь»!

— Прекрати! 7 ноября — семейный праздник!

— Ну и что же?

— Ну и то! Надо говорить что-то домашнее, понятное ребёнку!

— За всемирную победу коммунизма! — Сказал я, подняв бокал.

Родители дружно рассмеялись, не восприняв этого предложения всерьёз.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал генерал армии Язов.

— Здражлатвагва!

— Поздравляю вас с семьдесят второй годовщиной Великой Октябрьской Социалистической революции!

— Ураааа! Урааа! Урааа!

— Ладно, — сказал папа. — В общем, будем здоровы!

— Дай Бог, дефицит прекратится, — ответила мама и перекрестилась.

Она взяла крыло, мы с папой — ножки. Генерал армии Язов поднялся на трибуну Мавзолея и сказал, что Великий Октябрь положил начало новой эпохе общественного прогресса, а решения XIX Партийной Конференции и сентябрьского пленума Центрального Комитета получили широкую общественную поддержку. Потом папа немного рассказал нам о компьютерах и о том, что не собирается мириться со тёщей и тестем, а мама — о том, что и не просит это делать, и о новых сапогах своей подруги.

Курица кончилась раньше, чем парад, так что прохождение техники мы смотрели уже за чаем и праздничными конфетами «Птичье молоко» из коробки: я надкусил четыре штуки в поисках белой начинки, но попадались всё время коричневая и жёлтая. К тому времени, как пошла демонстрация трудящихся, иссяк и чай, но мы не заскучали: в телевизоре как раз началось самое интересное.

— Если ты ненавидишь насилье и ложь и без страха за истину битву ведёшь, если зло стороной обходить не привык, значит ты коммунист, значит ты большевик! — Пел за кадром Кобзон.

Между тем, телекамера перебирала одинаковые очкастые головы в одинаковых чёрных шляпах, торчащие из мавзолейной трибуны, рабочий Бородулин говорил репортёру, что партии пора повернуться лицом к человеку, диктор слал праздничный привет трудящимся Гагаринского района, а народный депутат Павел Бунич рассказывал Дмитрию Киселеву о необходимости уже сейчас реализовать ленинский принцип «землю — крестьянам», раздав колхозную собственность арендаторам. В море лыжных шапок-петушков и серых широкоплечих плащей торжественно плыли букеты бумажных цветов, гроздья шариков и лозунги: «Стратегию Перестройки поддерживаем», «Рабочий класс против демагогии и славословия», «Революция продолжается», «Сломаем командно-административную систему» и «Советам — реальное полновластие». Признаюсь, мне понравилось. В своём XXI веке я не привык к таким шоу, а за месяц здесь соскучился по краскам и веселью. Под конец шло интервью, которое Горбачёв давал во время демонстрации с трибуны Мавзолея. Картинка в телевизоре позволяла любому рабочему представить, будто он в одном ряду с партийными начальниками взирает на движущуюся внизу народную массу, а, значит, сам является хозяином страны, и до торжества ленинских идей уже буквально рукой подать.

А через пару дней меня повезли к деду с бабкой — сниматься для телека. Решено было, что раз именно бабушка решила оповестить мир об обнаружении вундеркинда, то её квартире в передаче и сниматься: тем более, как я уже сказал, она просторнее родительской.

Когда я переступил порог жилища предков, оказалось, что, хотя телебригада ещё не приехала, народу там уже не протолкнуться. Если честно, мне ужасно захотелось развернуться и дать дёру. Кроме тёти Зои Буренковой, которая ожидаемо схватила меня и принялась расцеловывать со словами благодарности, и густо размалёванной патлатой Наташки, отказавшейся снять кожаную куртку в помещении, в квартире собралась ещё толпа каких-то тёток: видно, бабушкиных родственниц, подруг, коллег, знакомых и знакомых их знакомых. Я понятия не имел, зачем они заявились: видимо, хотели все попасть на телевидение. Дедов друг дядя Гена Осинцев и сын его Паша тоже не пропустили мероприятие. Когда я прибыл, они втроём с дедом курили на балконе: сунувшись туда, я стал свидетелем разговора о том, что якобы предсказал очень скорое окончание Перестройки:

— Да я тоже думаю, что долго эта гласность не протянет, — сказал Гена.

— Год-другой ещё — и всё! — Ответил дед. О, а вот и предсказатель! Ну иди сюда!

Он положил сигарету и взял меня на руки.

— Ты смотри, Андрюшка: если спросят о политике, так ты им не забудь сказать, что мне сказал!

— А что я тебе сказал?

— Ну как что? Что Перестройка скоро кончится! И что капитализму скоро крышка. Ты забыл, что ль?

Я не хотел позорить деда на глазах у друзей и сказал:

— А… Ну да.

— Успевать надо, — заметил дядя Гена, видимо, имея в виду торговлю самозарождающимися в его квартире счётчиками Гейгера.

— А меня в ГДР в командировку отправляют, — невзначай похвастал Паша. — Ну то есть, по комсомольской линии!

— Наведёшь у них порядок, — усмехнулся дядя Гена. — А то, ишь ты, взяли моду безобразничать!

— А мне кожаный плащ привези, — Сказал дед. А потом обратился ко мне: — Ладно, внутрь ступай, а то замёрзнешь.

И спустил меня на землю.

Внутри меня сразу же сцапала бабка.

— А вот он, мой сладенький! Знаете, девочки, что я заметила? — Обратилась она к подругам, демонстрируя меня, словно какую-то импортную игрушку. — У меня вот начал бок побаливать. Так Андрюша ручку как приложит — сразу легче!

Она тут же показала всем, как якобы выглядит излечение.

— А с коленом больным он сработает? — Сразу же поинтересовалась одна из бабок.

— А давление снижает? — Тут же вставила другая.

Меня начали тут же прикладывать к разным старухам, как лечебного кота или заряженную мазь от Чумака.

— Не забудь сказать про инопланетян, — шепнула бабушка.

Я подумал, что, если претерпеваю такой позор ещё до приезда бригады из зомбоящика, то дальше, очевидно, меня ждёт худший день во всей жизни.

Наконец, зомбобригада прибыла.

Меня одели во всё лучшее, расчесали и усадили на стол. Выгнали из кадра лишних бабок. Врубили прожектор. Несколько раз переставили мебель, наладили звук, поснимали репортёра с разных ракурсов… И начали.

— Сегодня мы включили свои камеры в обычной N-ской квартире, — начал подводку корреспондент в уже ставшей привычной мне доверительно-задушевной манере. — Здесь живёт Андрюша Голосов — на первый взгляд ничем не примечательный воспитанник детского сада. Но это лишь на первый! О таких, как он, у нас долгое время было не принято говорить… На Западе подобных людей называют экстрасенсами, то есть сверхчувствительными, и давно с интересом исследуют. У нас же им пока что нет названия — ибо как в одно слово вместить столько качеств: целитель, пророк, ясновидящий и одарённый ребёнок?..

Я немного офигел от таких громких характеристик своей персоны. Ладно бы назвали вундеркиндом, да спросили бы, куда впадает Волга, да таблицу умножения, да жи-ши, да всё такое… Я готов был помочь бабушке и, раз уж ей так хотелось, блеснуть кое-какими недетскими знаниями, но планка с самого начала была задрана так бессовестно, что когда корреспондент сходу спросил, как проходила моя встреча с инопланетянами, я так смутился, что просто дар речи утратил. Надеялся, что просто как-нибудь невинно намекну на встречу с НЛО, и тут же скажу, что не помню подробностей. А тут от меня требовали сходу откровенного вранья, ещё в деталях.

— Стоп! — Сказал репортёр. — Так. Ребёнок не готов. Он вот-вот расплачется, по-моему.

Бабушка, конечно, стала спорить, что я не плакса и готов как никогда, но телевизионщики решили побеседовать сначала со взрослыми. Меня же велели убрать из кадра и расслабить с помощью вкусняшек. Дед унёс меня на кухню и стал кормить конфетами и россказнями о коммунизме. Между тем, было слышно, как в комнате записывают беседы с бабкиными подругами. Сначала тётя Зоя Буренкова и Наташка рассказали о моём спасительном предсказании — ну что правда, то правда, тут ладно. Потом бабушка принялась рассказывать про белые нитки. Я думал, репортёр посмеётся над этим «чудом», но ему, похоже, нравилось. Рассказы о том, как я продемонстрировал повышенную духовность, посмотрев на кришнаитские книжонки, ему тоже прокатили. Потом бабушка стала рассказывать, что я якобы излечиваю её и от панкреатита и язвы желудка наложением рук… Это, конечно, было странно, но куда страннее стало, когда ещё пара незнакомых тёток принялись рассказывать про свои якобы чудесные излечения от меня. Потом выяснилось, что одной я предсказал выигрышный номер в «Спортлото», другой усилил рост волос, а третьей помог забеременеть. Дикость какая! Понятия не имею, как и зачем бабушка подговорила их выдумать всю эту околесицу! Если бы я только знал, что вся эта история обернётся таким глобальным очковтирательством! Блин! Надо было мне клювом не щёлкать, а сразу всё взять в свои руки! Не позволять себя на кухню утащить, а всё как есть сказать! Опять я тупанул!

В гостиную я был возвращён в полной решимости разоблачить мракобесов и сказать миру правду. Но первый же вопрос корреспондента вновь поверг меня в растерянность:

— Андрюша, твоя бабушка уже нам рассказала, что твои особенные способности появились этим летом после встречи с инопланетянами на даче. Расскажи, пожалуйста, как они выглядели?

Что?! На даче?! Летом?! Бабушка уже и все эти выдуманные подробности успела выложить?! То есть, она врёт, а я выкручивайся?! Но… Ведь я люблю её! Ей и так уж мало жить-то остаётся… Не могу ж я подвести её… При всех так опозорить… И потом… Ведь я же маленький! Всё детское нутро во мне вопило: ссориться со взрослыми опасно! Особенно с родными, и особенно когда их не один! Ведь если обидят чужие, то свои заступятся, а вот от своих-то уж никто не защитит! Так что взрослым надо нравиться! Иначе я не выживу! Я обязан делать так, как мне сказали…

— Они были зелёные, с большими головами, очень длинные, — сказал я то, что сразу пришло в голову, позабыв о рисунках в газете.

— Как в американских фильмах! — Раздался за спиной чей-то восхищённый шёпот.

— А от нас-то это всё скрывали! — Подхватил его ещё какой-то голос.

Репортёр попросил взрослых не шуметь, чтобы не портить звук, и задал следующий вопрос:

— Андрюша, а на каком языке они говорили?

— На лучшем, чем ваш, — брякнул я, сам не зная откуда возникшую фразу.

По комнате пошёл довольный гул. Неплохо я, кажется, сказанул. Прям вот-вот сойду за мудреца.

— А что это значит: «На лучшем, чем ваш»? Как ты с ними общался? — Спросил репортёр.

— Как-как?! Ясно же! — Не выдержала бабушка. — Телепатически! Инопланетяне на любом языке общаться могут! Они к человеку прям в душу глядят!

— Так и есть, — поддержал я. — От них никакого греха не укроешь. Они всевидящи, всеведающи и всемогущи.

На этот раз после моего ответа в комнате на несколько секунд повисла недоуменная пауза. Кажется, я слишком активно вовлёкся в бабушкин религиозный бред и заговорил шибко по-взрослому. Ну ладно. От меня ж это и требовалось вроде?..

— Неожиданный ответ, — промямлил телевизионщик. — А скажи… Тарелка, получается, приземлилась возле вашего садового товарищества?

— Да, — сказал я. — На поле.

— Колхозном?

Тут я решил, что уже слишком долго со всеми соглашаюсь и от этого, наверное, выгляжу ненатурально.

— Нет, — ответил я. — Не на колхозном.

— Что ж, на частном?

— Да… На фермерском!

Надеюсь, здесь есть фермеры?

— Вот так вот! — Сказал репортёр, глядя в камеру. — Долгие годы, пока в нашем сельском хозяйстве господствовала только одна-единственная государственная форма собственности, да не слишком отличающаяся от неё колхозно-кооперативная, никаких пришельцев к нам не прилетало. Однако стоило принять закон о равенстве пяти форм собственности на землю и вспомнить о прочно забытых с 20-х годов единоличных хозяйствах, как Советский Союз друг за другом почтили визитом сразу ряд инопланетных экипажей! Остаётся только гадать, какой межгалактический аншлаг мы обнаружим у себя над головой, когда полностью перейдём на хозрасчёт!

Я не понял, прикалывается он это или всерьёз. А подумать было некогда: за сентенцией о собственности сразу пошёл следующий вопрос:

— Так какое же поручение дали тебе инопланетяне, Андрюша? Что они вообще о нас, землянах, думают?

— Думают, что глупые земляне, — заговорил во мне наконец-то сорокалетний мужик. — Им болтают чепуху. Они и верят! А советские вообще как дети малые!

— Это верно, — сказал репортёр. — Например, нам так долго внушали, что выборы на безальтернативной основе это хорошо. Или что контроль партийных органов над советами — и есть реализация идей великого Ленина! Да что там говорить, ведь и продовольственную программу мы всё ещё воспринимаем всерьёз! Но сегодня благодаря Перестройке советские люди всё-таки учатся мысль критически! Так что есть у нас успех на этом фронте… А скажи, Андрюша: правда, что ты ещё лечишь людей теперь? Инопланетяне ведь дали тебе и такие способности?

— Так на советскую медицину надежды мало! — Выдал я, разошедшись.

— Андрюшка, что несёшь?! — Воскликнул дед. — Ты, что, с ума сошёл?!

Телевизионщики на время выключили камеру и попросили его не вмешиваться в процесс съёмок.

— А немного общественной остроты и самокритики это сейчас очень даже зрителем востребовано! — Пояснил репортёр.

Потом он вновь и вновь стал задавать мне всякие безумные вопросы, на которые я давал ещё более безумные ответы, и они всякий раз ему нравились. Я молол чушь про телекинез, про телепатию, про геопатогенные зоны и полтергейста, которого пообещал подселить тем из зрителей передачи, кто не поддержит решений грядущего съезда… Наложил руки на оператора, заявив, что у того было повышено давление, а теперь оно нормальное. Поразил всех невиданным для советского ребёнка знанием Библии: «Аврам родил Исака, Исак родил Якова, а там уже вскоре и до меня дошло». Потом сообщил, что с разоружением и новым мышлением никак нельзя медлить: инопланетяне говорили, что подумывают о завоевании Земли, и с американцами как никогда нужно объединяться. Так, слово за слово, мы добрались до политики.

— Андрюша, дай прогноз: как долго продлится Перестройка? — Спросил репортёр. — И насколько успешной получится?

— Ещё два года, — сказал я, как велел дед, — и всё закончится.

— А чем?

— Большим сюрпризом!

— Ну, надеюсь, инопланетяне нас всё-таки не уничтожат?

— Сами справимся.

— И верно. Мы, советские люди привыкли полагаться только себя, на свои трудовые качества: и в труде, и в бою, и реализации программы партии! Кстати, вот ещё вопрос о близком будущем. Сейчас вся страна замерла в ожидании Второго Съезда Народных депутатов. Многие поговаривают о том, что там должен быть поставлен вопрос от отмене шестой статьи Конституции. Как ты думаешь, это случится? Инопланетяне ничего не говорили на этот счёт?

— Знать не знаю такую статью, — буркнул я.

Чокнутый телевизионщик! Нашёл, что спросить у детсадовца! Он, что, думает, что я в шесть лет всю конституцию наизусть знаю, что ли? И статьи по номерам! С ума сошёл?!

— Итак, представители более продвинутых цивилизаций говорят о шестой статье уже как о несуществующей, — подытожил репортёр. — Что же, нашей власти стоит сделать выводы из этого!

Я не понял, как он это вывел, но смолчал.

— Ну что ж, Андрюша! Позволь самый последний вопрос! В эти дни одна за другой приходят тревожные новости из ГДР…

Последний вопрос! Эта фраза меня отрезвила. Интервью почти закончено — и на что я потратил единственный шанс достучаться до взрослых? Нёс в угоду им всякую ересь! В общем, клоуна корчил! Болван! Я торчу в этом времени уже месяц — и что я сделал, чтобы обеспечить деду машину?! Ничего вообще не сделал! Ничего! А что могу? Только и могу, что рассказать ему о будущем, заставить торопиться! Если один на один он не слушает, то пусть хоть в присутствии репортёров, хоть потом по телевизору воспримет! Ведь наверняка с телеэкрана я серьёзней буду выглядеть…

— Послушайте! — Прервал я. — Наплевать на ГДР. Я должен сообщить всем что-то важное.

— Что-то, что сказали тебе инопланетяне?

— Планетяне-шманетяне! — Отмахнулся я. — Не важно. Слушайте! Я сказал, что через два Перестройка закончится. Но вы должны знать, что вместе с ней закончится и всё остальное! И СССР, и коммунисты, и мороженое по 18 копеек, и колбаса по 2-20… Понятно?

— Хочешь сказать, гости из космоса всё же собираются атаковать Землю? — Спросил репортёр по-прежнему задушевно и на полностью серьёзных щах.

— Да нет же! Союз распадётся!

— В каком это смысле?

— Андрюшка! Опять ты?!.. Не смей!!! — Заорал дед в углу.

Я, пока он мне всё не испортил, спешил продолжать:

— Скоро никакого социализма не будет, КПСС свергнут, все на рынок перейдут, цены поднимутся до небес, сто рублей уже будут не деньги! Кто копил, они всё потеряют! Так что, люди, не тяните! Хватит жизнь свою откладывать!!! Тратьте деньги, если есть, а то не будет!

— Андрюшка, а ну рот закрой немедля!!! — Завопил дед пуще прежнего.

— Стоп! — Скомандовал интервьюер. А потом сказал деду: — Да вы не волнуйтесь. Мы это всё вырежем.

Дед унялся. А я приуныл. Так что, когда снова включили камеру, решил больше никому не угождать, а отвечать правдиво, резко и неприятно.

— В эти дни одна за другой приходят тревожные новости из ГДР, — вновь завёл телевизионщик свою шарманку. — Восточные немцы всё больше и больше стремятся попасть в ФРГ через Польшу и Венгрию. Недавно пришли новости о том, что поставлен вопрос о открытии для граждан ГДР пропускного пункта в Берлинской стене. Разумеется, мы приветствуем реализацию права людей на свободное перемещение. Однако возникает вопрос: не приведёт ли это к дестабилизации в Европе и ослаблению ОВД? Вот ты, Андрюша, что бы посоветовал товарищу Эгону Кренцу? Открыть дверь в стене или стеречь свои границы?

Я выслушал всю эту околесицу, презрительно глянул на журналиста и произнёс:

— Да падёт скоро эта стена.

— Как — падёт?

— Да разломают её к чёрту, — сказал я, отнюдь не помнящий, конечно же, когда это случится, но общую историю представляющий. — Германия скоро единая будет, вот так-то!

— Что ж, вот такая беседа у нас вышла с особенным представителем юного поколения, — произнёс в камеру репортёр. — Как её воспринимать — судите сами. От себя скажем только одно. Думается, что воспитателям в детских дошкольных учреждениях следует больше внимания уделять как политической подготовке детей, так и тому, чтобы не раньше не времени не учились выражаться, скажем так, слишком по-взрослому!

Когда телевизионщики и гости освободили квартиру от своего присутствия, бабка с дедом начали скандалить. Сперва они кричали друг на друга, а потом взялись и за меня. Выходило, что приглашение репортёров было худшим решением в их жизни, которое они теперь приписывали друг другу, а я гадкий ребёнок, опозорил и подставил их обоих. Дед уже представлял, как его уволят с завода за мои «предсказания». А, поскольку папа перешёл в кооператив, то выходило, что вскоре нам всем пятерым жить останется только на мамину зарплату и бабушкину пенсию: другими словами, мы вот-вот пойдём по миру, и всё из-за проклятых болтунов-антисоветчиков, засоривших мозги мне и папе.

— И как тебе только в голову взбрело такую чушь нести?! Ну совсем без мозгов! — Кричал дед.

— Андрюша, расскажи-ка, это кто тебе сказал, что в Германии стену снесут? — Допрашивала бабушка в роли доброго полицейского.

— Да кто, кто! — Отвечал дед за меня. — Понятно, кто же! С этим ясно всё!

— Андрюша, её не могут снести, понимаешь? Она нужна! Это как сказать, что в нашем доме снесут стену! Сам подумай, как же жить тогда? К нам же воры полезут, ведь верно? Вот и в Берлине, если снести эту стену, то полезет к людям всякий сброд, он жить не даст!

— Да что ты объясняешь?! Бесполезно! Он уж дряни нахватался! Твоя школа! Сперва Галку упустила, а теперь… Вот результаты!

— Ничего не бесполезно! Андрюша, ты понял, о чём я сказала? Если бы в садике или ещё где-нибудь будешь повторять, что снесут Берлинскую стену, люди подумают, что ты дурачок! Мы ведь не хотим этого, верно?

— Да поздно Боржом пить! Дурачок, не дурачок! Подвёл ты нас, Андрюха, под монастырь! Посадят теперь нас за это!

— Ладно, может быть, ещё и не посадят…

— Да как пить дать!

— Может, всё это вырежут…

— Как же! Держи карман шире!

— Может, эту передачу закрыть раньше успеют, чем наш сюжет выйдет!

— Ага! Ещё скажи: «может, ещё конец света наступит»! — Парировал дед. — Ну, Андрюшка, ну что ты молчишь-то?

Я демонстративно отвернулся, не желая оправдываться.

— Видела, видела? Этот сопляк нас теперь игнорирует!

— Не смей бить ребёнка!

— Хорошая затрещина на пользу только будет!

— Прекрати!

— Дозаступалась! Твоя школа! Вот, приехали!

Они ругались ещё некоторое время, пока в дверь не позвонили: это видимо, за мной приехал папа. Дед и бабушка отправились в прихожую. Через минуту их крики и обвинения, теперь уже в адрес отца и того, что он внушил мне ахинею об объединении Берлина, звучали оттуда. Чтобы чем-то забить эти звуки, оставшись один, я включил телевизор.

Шли новости.

Спустя, несколько мгновений, когда дед, отец и бабка, не прекращая ругаться, вернулись в гостиную, взорам их предстала следующая сцена. Изрисованный какими-то каракулями бетонный забор на экране осаждали толпы людей: кто взбирался, кто пинал ногами, кто бил молотком, кто чем ещё. Потом бульдозер выломал один бетонный блок. Тот свалился под общий восторженный крик; по ту сторону нарисовались растерянные физиономии пограничников.

Взрослые все разом замолчали.

Да я тоже офигел, чего уж там.

Четверть часа спустя, когда мы с папой вышли на улицу, возле подъезда я обнаружил страстно целующихся Пашу Осинцева и Наташку Буренкову. Видимо, Виленчика она уже забыла. Ну и ладно: хоть кому-нибудь какая-нибудь польза изо всей истории с телевизором.

На другой день поменялась власть в Болгарии: в отставку ушёл Тодор Живков, простоявший куда дольше, чем Берлинская стена. К сносу последней приступили уже официально, и, судя по выпускам новостей, стабильности послевоенных границ это не мешало и линии КПСС ничуть не противоречило: наоборот, свидетельствовало о том, что Перестройка семимильными шагами топает про планете. Дэн Сяопин вроде тоже засобирался на пенсию. В Чехословакии забастовали студенты, а затем их поддержали и рабочие: с каждым днём телевизор показывал всё более и более многолюдные демонстрации в Праге. Грузия решила больше не признавать союзных законов; прибалтийские республики объявили себя экономически независимыми. К войне в Нагорном Карабахе добавилась ещё одна — в Южной Осетии: это было очень странно, и я слышал, как Илиада Михайловна недоумевает, каким образом союзные республики могут воевать между собой или внутри себя, когда они входят в одно государство; нянечка советовала ей не думать о войне, а сосредоточиться на поисках дефицитных зимних сапог и капроновых колготок. На этом фоне даже первые демократические выборы в Бразилии, революция в Сальвадоре, переворот на Коморах, убийство ливанского президента и смещение Ганди в Индии остались незамеченными: уследить за всем и сразу не могли бы даже взрослые. Когда умер князь Лихтейнштейна, мальчик Рома в садике сказал, что это наверняка от удивления по поводу происходящего. Я был с ним солидарен: кажется, попытки осмыслить всё творящееся вокруг нас, отследить все тектонические плиты, разом пришедшие в движение, не выдержал бы ни один человеческий разум. Так что мы решили просто ничему не удивляться, ничего не замечать и ни на что не реагировать. Ну подумаешь, упал самолёт на Советск. Ну, подумаешь, ещё один в Колумбии взорвали мафиози. Ну, подумаешь, проснулись мы от грохота однажды и увидели идущую через всё небо чёрную полосу.

— У моей бабушки окна повыбило дома! — Заявила Алёна за завтраком.

В её словах слышалась странная гордость вроде той, с какой некоторые дети рассказывают о своих болезнях.

— Везде самолёты падают, вот и у нас упал, — поддержала её Ира. — Мы не хуже, чем другие.

— А я тоже буду лётчиком, — заметил Рома. — Когда вырасту. Вот полечу — и бабах!!!

Вскоре из разговора Эльвиры Равильевны с нянечкой стало известно, что никакого самолёта на этот раз не упало, а просто на вокзале по недосмотру диспетчера поезд, гружёный взрывчаткой, заехал в другой. Несколько близлежащих домов сделались непригодными для проживания, и вечером мы с мамой собирали помощь погорельцам, размещённым в местных школах. Положили несколько полотенец (их у нас был запас до скончания века, посчастливилось купить однажды сотню), постельного белья (заметил пару комплектов, которыми буду пользоваться в альтернативном XXI веке и на одном из которых лишу девственности Ирку); детских варежек, самовязаных носков и самошитых семейных трусов. Ещё мама хотела положить детскую шапку, из которой я уж вырос, но нигде не могла отыскать её. Как позже она вспомнила, ту шапку уже пожертвовали в прошлом году — пострадавшим от землетрясения в Армении.

Словом, жизнь до конца ноября шла своим чередом.

А в тот день, когда в Чехословакии отменили статью конституции о главенствующей роли КПЧ, нам в садике объявили, что завтра придёт проверяющая комиссия, так что выглядеть всем обязательно хорошо, штаны не забывать ни в коем случае, в кармане держать носовой платочек, и вести себя так, чтобы мышь носа не подточила. В противном случае, намекнула воспитательница, будет что-то неопределённое, но страшное. Я, признаться, внимания этому сообщению не придал и почти сразу выбросил его из головы. Во-первых, я и так всегда отлично выгляжу и веду себя как взрослый. Во-вторых же, очевидно: проверяют-то не нас, а воспитателей!

Тем не менее, утром следующего дня, ещё до завтрака, я ощутил, что сегодня всё как-то не так, как обычно. Сначала нам с папой ещё у входа попались какие-то надушенные тётеньки в пышных шубах, пришедшие без детей и на детсадовских работниц не похожие. Воспитательницы были сразу обе: Илиада и Эльвира. Вели они себя нетипично: смущённо демонстрировали, будто жутко рады нашему приходу, рвались помочь раздеться и ни разу за всё утро ни на одного из нас не наорали. Завтрак был подан на новой посуде, расписанной зайками и медвежатами. В каше не было комочков, вместо ячменного кофе дали сладкое какао, а бутерброды с маслом были не только любовно намазаны, но и имели поверх себя сыр!

Я подумал: интересно, понимают ли другие дети причины таких неожиданных изменений.

— Как ты думаешь, теперь Илиада Михайловна всегда будет такая добрая? — Спросил я тихонько у Ирки, жующей свой бутерброд с нарочито закрытым ртом и ответственным видом, как будто она на экзамене.

— Т-с-с! — Ответила она.

— Что «тсс»-то сразу?

— Проверка! Нельзя за столом говорить! — Процедила моя будущая бывшая сдавленным голосом и каким-то паникёрским тоном.

— Ты дурак? — Спросила Яна, девочка, которая обычно никогда была не против за едой поговорить.

— «Когда я ем, я глух и нем»! Ясно, Голосов? Молча едим! — Процитировала Илиаду Михайловну любительница пожаловаться Алёна.

— Да, девчонки, вы, что испугались?! — Спросил я со смехом. — Это ж проверяют-то не нас! Это же воспитателей проверяют! Смотрят, как они заботятся о нас, не обижают ли! Это им бояться надо, а не нам! Мы сегодня наоборот можем делать, чего хотим!

Увы, моя воодушевляющая проповедь нужного действия не возымела.

— Ты тупой? — Перефразировала Яна, посмотрев на меня, словно старшая сестра на мелкого брата.

— Голосов, не умничай! Умничать дома будешь! — Добавила Алёна, полностью вошедшая в роль Илиады Михайловны.

А Ирка прошептала:

— Что вы делаете?! Срочно прекращайте разговаривать! Сегодня надо хорошо себя вести! За столом болтать нельзя! Это же проверка не простая, из РайОНО!

На лице Ирки было написано, что она так боится начальства, что вот-вот расплачется от ужаса. Так что я решил не нервировать её лишний раз, а опять смириться с поражением. Насильно, как известно, никого облагодетельствовать нельзя. И раз уж мои товарки в тот редкий день, когда они избавлены от хамства воспитателей, сами для себя решили стать Илиадой Михайловной, то, значит, моё дело сторона…

— А у меня в РайОНО бабушка работает, — внезапно сказал мальчик Рома.

Все девчонки тут же уставились на него такими восхищёнными взглядами, что я даже чуть-чуть заревновал.

После завтрака было ещё одно чудо: нам разрешили поиграть запретными куклами в запретном домике и ещё кое-какими игрушками, к которым в обычной жизни было нельзя прикасаться. Вернее, не разрешили, а назначили играющих и проинструктировали, как именно нужно играть, чтобы создать для комиссии необходимое благообразие. Разумеется, дозволение прикоснуться к роскошным куклам получила Илиадина любимица Ольга; к ней присоединились её подруги. Простым омежкам вроде Ирки и меня такие блага были недоступны даже в дни проверок. Но и нам кое-что перепало: в углу нашей группы стояло игрушечное парикмахерское кресло с зеркалом и всеми принадлежностями, в обычные дни тоже запрещённое. Вот в него как раз меня и усадили. Ире выпало играть роль парикмахера.

— Ты по-настоящему-то волосы не режь, — напомнил я, с тревогой слушая, как она возится с пластмассовыми ножничками.

— Не бойся, я всё знаю, я не маленькая. У меня мама папу стрижёт, — сообщила Ирина. — А то парикмахерская поблизости только кооперативная.

В разгар «игры» комиссия действительно зашла в группу, и я спиной почувствовал, как застучало от страха Иринкино сердце. Хотел сказать ей что-то успокаивающее, но та в ужасе перед начальством зажала мне рот.

Занятия тоже прошли при комиссии. Сначала мы лепили пингвинёнка. Вопреки обычной практике, когда задание слепить тот или иной объект отдавалось в начале урока приказным тоном, в этот раз Илиада Михайловна сделала вид, что пытается рассказать нам сказку:

— Далеко-далеко, на льдине, жил-был маленький пингвин… — Елейным тоном завела она, напомнив мне кассиршу из «Теремка», приученную говорить «Сударь, чего изволите?».

Дети все сидели, словно в рот воды набрав и не шевелясь. Даже не знаю, было ли дело в том, что они также, как Ирка, благоговели перед начальством, или в том, что были в шоке от внезапной перемены в воспитательнице.

На прогулке тоже творилось невероятное. Во-первых, корзина с игрушками оказалась наполнена не привычным поломанным хламом, а невесть откуда взявшимися практически новыми машинками, зверями и формочками. Во-вторых, Эльвира Равильевна взялась нас развлекать. Сначала симулировала какую-то унылую игру на веранде, а потом предложила водить хороводы и петь. Правда с тем, какую песню выбрать, вышел некоторый затык. Воспитательница предложила «Чунга-чангу», но мы хором заявили, что это надоело, скукота и подобает только младшей группе. Ира предложила песню из «Трёх мушкетёров», но сделала это настолько робко и тихо, что услышал только я. Алёна захотела спеть «Не сыпь мне соль на рану», но эта песня была объявлена слишком взрослой. Яна сказала, что её любимая песня это «Конфетки-бараночки», но её, как оказалось, при комиссии петь было вообще никак нельзя. «Солнечный круг, небо вокруг» и «Весёлый ветер», разученные нами на музыкальных занятиях, а теперь предложенные Эльвирой Равильевной, были отвергнуты как категорически надоевшие. Группа загалдела: почувствовав вкус демократии, мы принялись шуметь и спорить, как народные депутаты. Думаю, в этот момент воспитательница почувствовала себя как Горбачёв, сам начавший Перестройку и сам же её испугавшийся: по крайней мере, так я слышал от мамы и межрегиональных дяденек в телевизоре. В итоге она сказала нам петь, что хотим, только прекратить галдёж и не портить её хоровода перед начальством. Мы послушно сцепились руками и побрели, как заключённые, по кругу, тоскливо затянув с чьей-то подачи:

— Лавааанда, гооорная лавааанда… Наших встреч с тобой… Синие цветыыы…

Правда, полностью слов песни никто не знал, поэтому вскоре «синие цветы» превратились в «розовые розы», потом в «яблоки на снегу», а следом в «ягоду-малину». Мы перебирали всё, что лезло в голову.

Десять минут спустя мы всё ещё брели хороводом, медленно и грустно, будто бурлаки на Волге завывая:

— Музыка нааас связала… тайною нааашей стала… всем разговорам твержу я в отвеееееет… Нас не разлучат, неееееет!

После этого Эльвира Равильевна пришла к выводу, что мы уже достаточно показали организованную игру, и разрешила просто погулять и поиграть в игрушки — только аккуратно! Мы накинулись на корзину с новинками, как очередь у гастронома на последний батон колбасы.

Я схватил лопатку, Ирка — форму для куличика. Заметив, что она бродит сама не своя и, кажется, не знает, чем заняться, я предложил объединить наши инструменты и лепить куличики из снега: он как раз недавно выпал, и лежал хороший, белый, чистый; песочницы на зиму были закрыты. Но Ирка сказала, что при комиссии играть нужно правильно, и, раз куличикам полагается быть из песка, делать их из снега мы не можем. Я пытался переубедить её, но тщетно. Потом Ирка вовсе расклеилась: захлюпала носом и призналась мне, что расстроена тем, что в корзине не оказалось её Изауры. Я хотел её утешить и сказал, что при комиссии не плачут. Наверно, это было обесцениванием и токсичным запретом на чувства, но я сообразил это слишком поздно, только когда увидел, как Полякова стискивает зубы и сжимает кулачки в промокших варежках. Из бесед воспитательниц я подслушал, что комиссия уйдёт после сончаса. Впрочем, Ира была так напряжена, что даже эта информация не помогла мне её расслабить.

За обедом, во время которого комиссия сидела в нашей группе и надзирала, Полякова так разнервничалась, что буквально не могла съесть ни кусочка. В другой раз Илиада на неё бы наорала и отправила на мойку — но не в этот. Я буквально видел, как обеих воспитательниц распирает от злости и непонимания, что с Иркой теперь делать. В итоге после обеда, когда сначала девочки, а потом мальчики дружно пошли в обязательный перед сном поход до туалета, Полякову подозвали к себе тётки из комиссии и стали расспрашивать, как она себя чувствует. Признаться, я прямо разволновался за свою девушку, когда вместе с пацанами шёл к прозрачному вольеру с тремя дырками в полу. Быстренько пописал и вернулся в группу: не терпелось узнать, как там Ирка. Ну, вроде в порядке. Я понял, что тётки из комиссии сообразили, что она просто стесняется посторонних, и отвязались. Ладно, тут, кажется, без проблем…

Потом мы все разделись и легли, Илиада Михайловна вместо того, чтобы требовать не шевелиться, принялась читать нам сказку…

Я заснул с ложной мыслью, что всё хорошо.

Я ошибся.

За сончас Ирка описалась.

Почему-то ни мне, никому из взрослых не пришло в голову, что пока её расспрашивали тётки из комиссии, она пропустила обязательное посещение туалета! Её попросту забыли. А попроситься сама постеснялась: как призналась сама Ирка, ей казалось, что проситься при комиссии — плохое поведение, неприличное. Но это было уже потом, в конце дня. А сейчас я проснулся от плача и крика.

— Ну всё промочила безмозглая! Всё промочила! И трусы, и майку! И матрас! Это же насколько идиоткой надо быть, чтобы в шесть лет такое делать?! Да у нас в младшей группе никто уж не ссытся!

О том, что комиссия уже ушла, и говорить не стоило: это было вполне понятно по поведению Илиады. Напряжённая из-за проверки всю первую половину дня, она теперь вышла из себя так, как никогда прежде, бессознательно мстя девочке за стресс от появления начальства.

— Снимай это! И это всё снимай! — Гремела Илиада. — Ты смотри, это ж надо ж устроить! Совсем нет мозгов! Вот дебилка! Что ли, в море искупаться захотелось?!

С разных сторон спальни стали слышаться смешки. «Искупаться захотела», «поплыла», «Ирка безмозглая», «морячка-с-печки-брячка» — принялись соревноваться в остроумии дети, уже знающие, что такое власть, но ещё не доросшие до сочувствия. Ну всё, подумал я. Теперь молчать не стану! Я обязан заступиться! Стал придумывать, как бы так сказать, чтоб было действенно, однако не по-взрослому, подумал, что в крайнем случае можно просто сотворить что-нибудь такое, чтоб переключить гнев воспиталки на себя… Но не успел. Всё было хуже, чем я думал.

— Иди мыться, зассыха! — Скомандовала Илиада Михайловна, имея в виду небольшой поддон с душем в комнатке между группой и туалетом. — Так теперь и иди, как есть, голая! Будешь знать, как писаться в постель!

Заплаканная Ира в ужасе оглянулась по сторонам. Она не посмела ослушаться. Даже прикрыться руками не догадалась. А в её взгляде, затравленном, беспомощном, наполненном безнадёжностью и стыдом, я вдруг узнал ту девушку, которая будет бесить меня глупым стеснением, психовать при попытках раздеть её и тянуться к выключателю, как только у нас что-нибудь наметится… О, Господи! А я-то, дурень, всю жизнь думал, что дело было глянцевых журналах и в чём-то подобном!..

Моя будущая бывшая послушно побрела между кроватей к двери спальни под смех сверстников, а я, поражённый отвратительностью происходящего, просто не смог больше медлить. Не смог тратить время на то, чтобы подобрать нужную фразу, оставаясь в образе ребёнка. Просто крикнул Илиаде:

— Ах ты жаба престарелая!!! Да как тебе не стыдно над ребёнком издеваться?! Ты, чего, не видишь, она плачет?! Неужели ты действительно настолько идиотка, что всерьёз считаешь, что она описалась специально?! Или просто мразь и любишь унижать тех, кто слабее?!

Да-да, знаю, можно было бы сказать и как-то лучше! Наверное, это прозвучало слишком напыщенно, многословно, вяло… Недостаточно хлёстко… Но придумать хлёсткую фразу сходу не получилось, а ругаться языком я, если честно, не приучен: срусь обычно всегда в Интернете, там можно обдумать, исправить, в крайнем случае, указать оппоненту на орфографические ошибки. Короче, сказал как умел. Для того, чтобы Илиада сагрилась на меня, оказалось вполне достаточно:

— Это кто это там вякает? Ты, Голосов? Смотрите-ка, язык из жопы вытащил!

Все в спальне засмеялись.

— Так засунь его обратно! — Продолжала Илиада. — Захлопни пасть и заруби себе на носу: со взрослыми надо разговаривать уважительно! Ты никто, чтоб мне тут вякать, это ясно? Ещё раз пасть вонючую раскроешь…

— Раскрою, и дальше? Убьёшь меня, что ли?

— Ты ещё мне тут хамить будешь, сопляк?! Забыл, как общаться со старшими?

— Ага, забыл, вообще, — ответил я. — Зато вспомнил, что в Уголовном кодексе есть такая статья — за самоуправство! А ещё за истязания! А ещё за совращение малолетних!

Илиада побледнела.

— Заставлять маленькую девочку ходить голой это насильственное действие сексуального характера в отношении ребёнка, — завершил я. — А ты, Ир, не стой так, не слушай её! Завернись в покрывало!

Как обычно послушная, Полякова взяла покрывало с ближайшей кровати и завернулась. Всё это она проделала в тишине: Илиада, напуганная и удивлённая моими словами, буквально зависла; дети, повторявшие за ней, как один пялились на меня, наверно, гадая, на каком я языке заговорил.

— Что, Илиада Михайловна, язык проглотили? — Не смог я удержаться от того, чтобы ещё поговорить с ней в её собственной манере. — Или тоже куда-то засунули?

— Ты, что, блатной, гадёныш? — Срывающимся голосом предположила она.

— Нет, обычный ребёнок. О чём вы? Вообще не пойму. Мой дедушка товарищ Слюньков, — я взял самую запоминающуюся фамилию из слышанных по телевизору. — Мой дедушка слову «блатной» не учил меня. А ещё он учил, что настоящие коммунисты всегда защищают слабых и не позволяют окружающим творить плохие вещи.

Илиада посмотрела на меня так, будто пыталась просветить меня насквозь и выяснить, всерьёз я или всё же издеваюсь. Бьюсь об заклад, она даже заподозрила, что я не настоящий ребёнок, а скрывающийся его шкуре взрослый мужик, только высказать это бредовое предположение вслух не могла, разумеется. В конце концов, мы с ней обменялись ещё несколькими колкостями и грубостями, после чего Илиада сказала, что ей давно нужно домой, поручила мытьё Ирки нянечке, а затем ретировалась.

Что же касается меня, то я простоял в углу до самой вечерней прогулки, гадая, про что сейчас думает Полякова, и про то, как Илиада будет мстить мне.

До конца дня Ира выглядела жалкой и подавленной. На вечерней прогулке я, наконец, смог подойти к ней, в одиночку копошащейся с Изаурой (нам вновь дали корзину со старьём) и попытаться разговорить. Сперва она зажималась, потом призналась, что не смогла побывать в туалете из-за комиссии. Сказала, что теперь переживает, как бы дома не узнали и не ругались. Спросила, почему я заступился.

— Потому что это было подло и несправедливо! Ты ни в чём не виновата! А Илиада просто злая и глупая! И вообще, тебе надо не бояться, что дома узнают, а самой сказать про всё родителям! Она тебя обидела! Пускай её накажут!

— Но она же воспитательница. Воспитателей не наказывают. Это детей наказывают. Если плохо ведут себя.

— Наказывают ещё как! Пускай твои родители заявят на неё в милицию! Тогда знаешь, что будет? Её станут судить и посадят в тюрьму…

На лице Ирки, до этого будто бы успокоившейся немного, вновь изобразился ужас.

— Тише, тише! Ты что?!

— А что такого?

— Нельзя звать милицию! Тогда меня же тоже арестуют и посадят!

— Не выдумывай.

— Сам не выдумывай! Милиция забирает детей, которые плохо себя ведут! Мне бабушка рассказывала. Всем это известно! Эх ты, в школу уже скоро, а не знаешь!

— Но ты-то нормально ведёшь себя, — я не осмелился слишком резко покушаться на Иркину картину мира.

— Ничего не нормально… В младшей группе не ссутся, а я…

Ирка снова заплакала.

— Ну Ира, ну, не надо! — Попросил я. — Ну зачем же ты винишь себя всё время, что ж такое…

Может, как-то отвлечь её? Я порылся по карманам и не нашёл там ничего интересного, кроме подобранной месяц назад в магазине микрокартошечки. Она была уже не первой свежести, но основных своих картошечных свойств ещё не утратила.

— Смотри, Ир! Вот картошка. Настоящая. А малюсенькая — будто бы игрушечная! Правда интересно?

Полякова приостановила плач и пристально осмотрела предложенный корнеплод.

— Это для куклы как будто, — со знанием дела заявила она.

— Ага. Для Барби.

— Барби?! Ты, что, её видел?!

Кажется, я опять сморозил глупость. Господи, восемьдесят девятый год на дворе! Кукол Барби у нас ещё нет…

— Ты видел?! Скажи!!!

… но о них уже слышали. И, кажется, любое упоминание этой заветной куклы вызывает у девчонок реакцию, как сообщение о прошедшим мимо каком-нибудь рок-певце у его фанаток!

С другой стороны, почему бы и не использовать этот факт для подъёма своего авторитета?

— Видел, да, — ответил я. — И много раз.

— Ты за границей был?!

— Знакомые бывали. Привозили. — Отозвался я небрежно.

— И какого она роста? — Вопрошала с трепетом Полякова.

— Ну такого вот примерно, с твою руку…

— Нет! Не правда!

— Почему?

— А она ходит?

— Ну если ей руками ноги двигать…

— А сама?

— Сама нет…

— А умеет она «мама» говорить?

— Ну, Ирка, ну это же кукла! Она не ходит и не говорит, но это ей и не надо! Интерес в том, что она очень красивая, с длинными волосами и с бюстом. Она в виде взрослой женщины, понятно?

— Не выдумывай, Голосов! Вечно ты врёшь! Кукла Барби с меня ростом, она ходит, говорит, может есть кашу, даже ходит на горшок! Вот такая она! — Описала мне Ирка своё божество. — Но ты мальчик и не можешь это знать. Ты не видел её. И не ври!

— Да я не вру!

— Вот и не надо. Знаешь, есть такая газета — «Правда»? Там пишут только правду. А врать — стыдно. Я вот сдам тебя в милицию — узнаешь!

Полякова отвернулась, демонстрируя, что общение со мной ей больше не интересно. Из-за её клетчатой спины красно-синем пальто я увидел, как Ирка суёт мою микрокартошку в разорванную пасть своей Изауры. В этом жесте мне привиделось предсказание нашего с ней будущего союза… Нет, глупость, конечно. Надеюсь, что картошка хоть немножко отвлечёт её от полученной сегодня психологической травмы… Сколько же сеансов у психолога понадобится?..

— Поверить не могу, что ты просто так взял и нагрубил воспитательнице! — Восклицала мама со слезами в голосе.

В этот раз из садика вела меня она. Отдавая ребёнка, Эльвира Равильевна рассказала ей о сегодняшнем инциденте — разумеется, так, чтобы выставить свою коллегу в лучшем свете…

— А я и не просто так. Я заступился за девочку!

— Представляешь, каково мне было выслушивать все эти вещи о твоём поведении и краснеть!? Да я чуть со стыда не провалилась!

— И не слушала бы.

— Как тут не послушаешь? Я рада бы не слушать — да нельзя! Думала, у меня нормальный ребёнок, хороший, добрый… Думала, такое бывает только с плохими родителями, которые плохо воспитывают своих детей…

— Неправда, — выдавил я, ощущая, как чувство вины снова тянет холодные пальцы к моему горлу.

— Что неправда? Что, хочешь сказать, это не ты ругался отвратительными грубыми словами на воспитательницу?! Папа в ужасе будет, когда всё узнает. Он же так гордился хорошим поведением сына. И тут вдруг…

— Прекрати!

— Что значит «прекрати»?! — Возмутилась мама. — Ты как с матерью общаешься?! Совсем от рук отбился! Неудивительно, что в саду на тебя жалуются! Сняли для телевизора один раз, а ты уже и зазнался!..

— Ничего я не зазнался.

— … Вот в годик такой милый, такой ласковый был котик! А теперь!.. Как ты в школе-то будешь учиться с таким поведением? Там-то всё серьёзно! Там учителя не такие добрые, как ваши воспитатели! Нянькаться не будут, просто сразу двойку влепят — и привет!

— В школе оценки за знания ставят вообще-то.

— И что?! Тебе бабка внушила, что ты вундеркинд, так думаешь, в школе на тебя все умиляться будут и пятёрки ставить за красивые глаза? Думаешь, учиться уже не надо будет и вести себя можно будет как попало? Как бы не так! Испортила бабка тебя! Надо будет сказать ей…

— Мам!

— Ну?

— Ты бы лучше спросила, из-за чего у нас с Илиадой Михайловной ссора возникла, чем сразу вот это вот всё, а?..

— Ну и из-за чего у вас, как ты выражаешься, «возникла ссора»? — Спросила мама, вложив в эту фразу весь возможный скептицизм.

Я наконец изложил всё, как было. Выслушав мой рассказ, мама немного подуспокоилась, перестала нападать, но до конца мне не поверила.

— Тебе что-то показалось. Воспитатели не могут так вести себя.

— Не могут?! Мам, она нас за людей-то не считает! От неё доброго слова не услышишь!

— Ты преувеличиваешь.

— Ничего я не преувеличиваю! Она постоянно кричит, унижает…

— Ой, да ладно «унижает»! Слов набрался! Это взрослое слово, и детям оно не подходит! А что кричит — так вы её доводите. Думаешь, легко ей с вами, с оравой хулиганов, целый день сидеть?

— И что, ей теперь, значит, девочек мучить позволено?

— Да никто её не мучил. Илиада Михайловна просто её чуть-чуть заругала. Признайся, что тебе нравится эта девочка! Вот ты это всё и принимаешь близко к сердцу.

— Даже если и нравится, — сказал я, решив не принижать свои грядущие отношения, — от этого разве заставлять девочку ходить при всех голой это нормально?!

— Так она же описалась, сам говоришь. Её просто подмыть надо было.

— Не просто подмыть! Это чтобы унизить!

— Да нет же. Наверно, ты из-за возраста слишком много думаешь об этих вещах… Хочешь больше знать, как девочки устроены, да?

— Мам!

— Вы там в доктора случайно не играете?

— Ни в кого мы не играем! Илиада специально стремилась унизить Ирку, я говорю тебе! И она её всё время унижает! То уродиной, то жирной обзовёт, то там ещё чего…

— Но Ирка-то не худенькая!

— То есть, можно над ней издеваться?

— Да что ты заладил одно и то же?! «Издеваться», «издеваться»! — Начала беситься мама. — Какая нам разница, в конце концов, до этой Ирки? У тебя, может, таких, как она, ещё сто будет!.. Очень глупо было, знаешь ли, из-за неё портить отношения с воспитательницей! Я в тебе разочарована!

Я хотел сказать «а я в тебе», но удержался. Вместо этого серьёзно сообщил:

— А ты не думала о том, что вот я, допустим, вырасту, допустим, решу на Ирке жениться, а она будет всё ещё думать, что с ней что-то не так! Она же нас обоих будет этим изводить! С ума сведёт!

В ответ мама рассмеялась. Потом потрепала меня по голове и сказала:

— Ах ты мой жених! Да не переживай ты так! К тому времени, как ты вырастешь, Ира давным-давно забудет и детский сад, и все эти обзывательства. Так что просто не волнуйся!

— А вот буду! — Я насупился. — Мам! Илиада ведёт себя просто ужасно! Она всех нас мучает! И знает это! Сегодня в садик приходила проверяющая комиссия, и перед ней она вела себя совсем, совсем по-другому! Мам, она плохая воспитательница! Мы должны написать на неё заявление в милицию.

— Ой. Ну выдумаешь тоже.

— Ничего я не выдумываю! Если бы ты видела своими глазами, то тоже сказала бы, что её следует наказать! Давай напишем, правда!

— Прекрати, Андрей.

— Что «прекрати»-то?

— Не в сталинское время, чай, живём — доносы строчить!

— Не «доносы», а защита своих прав!

— Да каких ещё «прав»!? Нахватался словечек из телека!

— Если видишь зло и насилие, то нельзя обходить его стороной, помнишь, как на параде пели? Коммунисты защищают слабых, верно?

— Ой, Павлик Морозов нашёлся! Ну, нет уж! Мы не стукачи и никогда ими не будем! И вообще запомни: быть доносчиком и жалобщиком — гадко! Это фу!

— А вот в Америке люди не стесняются обращаться в полицию, когда видят несправедливость, — попробовал я оседлать любимого маминого конька.

— Никто не знает, что там в той Америке, — ответила она по-философски. — Ты там был? Вот и я не была. А в садик в этот, к твоему сведению, ходят дети трёх моих коллег. И ещё не хватало, чтоб на работе все считали меня жалобщицей! Нет уж!

Я понял, что всё бесполезно.

Некоторое время мы шли молча. Подошли к железной дороге, увидели, что там стоит поезд, который не обойти. Пришлось тащиться через мост, по лестницам. Когда мы добрались до самого верха, состав поехал и через минуту уже закончился. От этого настроение у обоих испортилось ещё больше.

И всё же я решил не поддаваться тоске, а сменить тему и поговорить с мамой о том, что ещё меня беспокоило.

— А вы с папой с бабушкой и дедом помирились?

— Ты к чему это?

— Да просто интересно.

— Вряд ли «просто». Рассказывай!

— Ну, я тут думал… Вот дед очень хочет машину. Денег-то он на неё пока что не накопил. А если приглашение, допустим, через месяц или два придёт…

— То что тогда?

— Ну… Вы ему поможете? Ведь папе же зарплата позволяет?

Мама остановилась.

— Это бабушка тебя подучила для них попросить, да? — Спросила она.

— Нет, — сказал я. — Я сам. Очень хочется кататься на машине.

— Ну конечно! Сам! Ха! Так и я поверила! О, Господи, они с этой машиной мне всю плешь проели! Лучше бы нашли себе какое-нибудь полезное занятие, чем ребёнком манипулировать! Манипуляторы хреновы… — Тут мама спохватилась. — Это слово никогда не повторяй за мной! Ты понял?

— Понял, понял…

Я вздохнул.

— Можно в домике в том поиграть?

— Нет, конечно! Ты же знаешь: в них всегда накакано!

Когда мы пришли домой, я ждал, что мама расскажет папе, и меня будет ждать новый поток нотаций. Но так не случилось: когда мы пришли, по телевизору как раз начиналась программа с моим участием. Мы прильнули к экрану и смотрели её, не отрываясь, а потом обсуждали весь вечер, пока не уснули.

К сообщениям о том, что Горбачёв встречался с Папой Римским, а в ГДР, как и накануне в Чехословакии, отменили руководящую и направляющую роль какой-то-их-партии, мы остались совершенно равнодушны.

На другой день в детсаду я был звездой. Это почувствовалось уже тогда, когда мы с папой поднимались на второй этаж в нашу группу, и взгляды всех попавшихся по дороге людей — и больших, и маленьких — были обращены в мою сторону. Стоило нам войти в раздевалку группы, как все находившиеся там замолчали разом. А потом опять заговорили — обо мне.

— Ты правда предсказатель?

— Ты волшебник?

— Инопланетянин?

— Можешь сделать жвачку «Дональд Дак»?

— Нет, лучше «Турбо»!

— Можно даже без жвачки, одни только вкладыши! Можешь?

— А мне куклу Барби!

— Камаз! Настоящий!

— И вырасти прямо сейчас!

— Чтоб родители не разводились!

Кое-как мне удалось ослабить ажиотаж и при помощи папы разъяснить присутствующим, что я всего лишь землянин, материализацией объектов не занимаюсь, только вот могу немножко будущее видеть. Для детей это будущее было довольно-таки абстрактным понятием, поэтому то, что на четырнадцать просьб предсказать его я четырнадцать раз ответил: «пойдёшь в школу, потом в институт, а потом на работу», всех удовлетворило. Только девочке Алёне, раздражавшей меня своим самомнением и стремлением стучать на ближних воспитательнице, я в отместку за её противность предсказал не институт, а техникум. Впрочем, тут же пожалел об этом: до самого вечера Алёна хвасталась всем и каждому, что пророк предсказал ей особенную, отдельную, отличающуюся от всех остальных судьбу.

Но это было лишь начало. Как человек, побывавший в телевизоре, я внезапно был признан всем детским коллективом за вожака. Все хотели играть со мной. Все хотели сидеть рядом за едой, на занятии, во время молчанки — за стул рядом постоянно шла борьба! Мальчик Костя предложил вместе поиграть принесённой им из дома машинкой. Мальчик Слава обещал назавтра принести свою, ещё лучше, если я обращу на него внимание. Мальчик Рома объявил, что только он может играть со мной, так как, во-первых, он единственный мальчик, который испокон веку ел со мною за одном столом, и, следовательно, имеет особенные права на меня; а, во-вторых, его бабушка — из РайОНО. В конце концом, даже «властительница группы», Ольга (Илиадина любимица) предложила уступить мне право кормить рыбок в обмен на дружбу.

Я подумал, что было бы хорошо каким-нибудь образом перенаправить всё это внезапное обожание на Ирку: передать ей рыбью привилегию или велеть поклонникам добиться сначала расположения моей дамы сердца, чтобы мочь претендовать на моё собственное… Но сегодня Полякова не пришла. Думаю, она либо сказалась больной, либо на самом деле заболела из-за вчерашнего унижения. Ирка пропустила тот самый день в садике, когда могла бы вместе со мной насладиться высоким статусом: что тут говорить, она была ещё более невезучей, чем я.

За завтраком я слышал, как нянечка и Илиада обсуждают вчерашнюю передачу: хотя они ели совсем неподалёку от меня, но по обыкновению большинства взрослых вели себя так, словно я их не слышу (или слышу, но по-русски не врубаюсь). Словом, меня обсуждали при мне же. Нянечка говорила с любопытством; Илиада — со злостью и неким завистливым уважением вроде того, какое испытывают к ненавистным начальникам или несправедливо богатым людям. Из речей обеих выходило, что в мои экстрасенсорные способности они личности здравомыслящие, современные и горячо ожидающие второго Съезда Народных Депутатов, веруют безоговорочно. В основном разговор шёл о том, как бы обернуть эти способности себе на пользу, не огрести от них неприятностей и не следует ли мне как сверхчеловеку разрешить играть игрушками получше.

В конце концов, нянечка не выдержала, подошла ко мне и прошептала:

— Андрюша, а ты правда экстрасенс? Скажи мне честно!

Нянечка была толстой, неуклюжей, всегда пахнущей потом, а часто ещё и кухонным отбросами женщиной, так что я её часто жалел. Кроме того, она ни разу ничем меня не обидела. Так что нянечка заслуживала правды.

— Нет, — сказал я.

— Ну не вредничай! Я ж видела программу.

Я вздохнул. Как и большинству людей, нужна ей была не правда.

— Андрюша, а ты видишь моё будущее? Можешь предсказать? Хотя… — Она задумалась. — Хотя и так понятно, что мне ждать особо нечего… Может, видишь будущее Димки?

Димка был сын нянечки, второклассник. Несколько раз он околачивался у нас в группе, важно рассуждал про октябрятскую жизнь, а в стильной синей форме, с пиджаком повторяющим фасон джинсовой куртки, и будучи на голову выше среднестатистического из нас, смотрелся просто взрослым мужиком. Что я мог предсказать? Я не знал о нём ничего, кроме имени и того, что позавчера она принёс пятёрку по математике. И всё же…

— Димка будет жить неплохо. У него будет свой собственный компьютер. Ещё у него будет такой карманный микрокомпьютер, совмещённый с телефоном, позволяющий звонить и смотреть фильмы. Он будет ходить в супермаркеты и сможет выбирать колбасу из тридцати трёх сортов. Для него не будет дефицита. А ещё он сможет есть в Макдональдсе хоть каждый день…

— Ого! В Макдональдсе каждый день! — Нянечка просияла. — Ох, Андрюшка! Уж не знаю, врёшь ты или нет, но нравится мне твоё предсказание! Так что же, Димка, получается, будет жить не в СССР?

— Не в нём. И вы тоже.

— Слава богу! — Прошептала няня еле слышно. — Уедем с ним, стало быть! Лишь бы границы открыли! Ну и как там будет нам, в другой стране?

— Первые лет десять тяжело и даже очень, — сказал я. — А потом уж наступит стабильность.

— Десять лет не страшно! Мы потерпим! — Сказала нянечка.

После этого она подарила мне дополнительный бутерброд с маслом, уже размазанным по куску хлеба.

— Спасибо, тётя Нина, — сказал я, благосклонно приняв этот дар. А потом добавил громко: — В общем, у вас всё будет отлично! Хорошо, что Илиада Михайловна у меня ничего такого не спрашивает. А то как бы я сказал ей, что она ни разу в жизни не поедет за границу, не поест в Макдональдсе, а умрёт от струйного поноса одна дома!

Надеюсь, Илиада всё услышала, но точно я не понял. Было бы классно, если бы она поверила в моё предсказание и наделала от ужаса в штаны ещё сейчас. Вероятно, эта самая мерзкая женщина на земле была парализована ужасом, вследствие чего ни за предсказание, ни за вчерашний скандал отомстить не пыталась. Она лишь бросала на меня злобные взгляды, стараясь держаться подальше, не контактировать и, видимо, опасаясь, как бы я не превратил её в свинью. Честно, я бы это сделал, если мог бы. Однако моих заурядных детских возможностей хватало только на то, чтобы отбиваться от новоявленных друзей, тоже мрачно поглядывать на Илиаду, надеяться, что моё пророчество сделало должное впечатление, да ещё раздумывать, куда и как пожаловаться начальству на воспиталку.

Придя домой в тот день, я улучил момент и изложил на бумаге свои претензии к Илиаде. Оставалось только спрятать эту «заяву» в чуть-чуть отошедшей подкладке искусственной желтой шубы, в которую я уже успел перебраться из демисезонного пальто, и ждать момента, когда подвернётся адрес нужной конторы или чиновник, которому можно будет её подсунуть.

— А мне предскажешь будущее? — Спросила меня бабушкина соседка Любовь Егоровна.

В следующие после триумфального появления на телевидении выходные я опять гостил у старших предков — и опять был объектом повышенного внимания. Со мной уже погуляли и провели по всем точкам в округе, где бабушка хотела утереть кому-то нос или похвастаться. В галантерейном я был продемонстрирован продавцам как надёжный источник информации о том, когда в продажу выбросят тот или иной товар: уж с таким-то внуком её больше не смогут обдурить, спрятав какой-нибудь дефицит по прилавок и сказав, будто его не завозили, объявила торжественно бабушка. На рынке меня снова подвели к торговке книгами при Кришну, и ей было авторитетно заявлено, что, во-первых, её макулатура не стоит тех денег, какие за неё просят, а во-вторых, контактёру надёжно известно, что Иисус синим не был. Затем мы подошли к бабушкиной подруге, продававшей рыбу, водку и сигареты, и потрогали товар моей рукой для увеличения продаваемости. Да-да, я понимаю, как конченно это выглядело! Будь я взрослым сорокалетним мужиком, то поднял бы на смех двух бабок, которые прикладывают ребёнка к бутылке водке, считая это мистической процедурой. Но ведь я был шестилеткой и просто не мог противостоять двоим взрослым — особенно когда те после первого отказа принялись меня стыдить и обвинять в том, что я якобы зазнаюсь из-за передачи…

А теперь мы снова были дома и общались, как я уже рассказал, с бабушкиной соседкой. Они с бабушкой не очень-то дружили и не то, чтобы стремились друг у друга зависать: но не почтить визитом семейство известного экстрасенса Любовь Егоровна, разумеется, не могла.

— Ну надо же, какой вундеркинд! — Умилялась она, наблюдая как я уплетаю кусок принесённого ею пирога с черноплодной рябиной. — И даже про Германию предсказал! Мой-то внук в свои семь даже и знать не знает, где она, Германия…

— Да ты что, Андрейка умный, он все флаги уже знает! — Хвалилась бабушка. — А как сказал про Германию, дед сразу начал ругаться! А говорю: погоди ты, лапоть сталинистский, коней не гони! Нынче, говорю, политика партии изменилась! Нынче всё к тому идёт, чтоб стену снять! И точно! Я ведь тоже чуяла, что дверца-то скоро откроется!

— Точно! И я! — Поддержала соседка. А потом как раз ко мне и обратилась с теми самыми словами, с каких я начал: — А мне предскажешь будущее?

— Я не Нострадамус, — постарался отвертеться я.

— Смотри-ка, и Нострадамуса знает! Вот это ум! — Умилилась ещё раз Любовь Егоровна. — А мой семилетней ещё про такого и слыхом не слыхивал! Он, по-моему, даже Кашпировского не знает! Только всё машинки да машинки…

— А наш знает много, да вредный, — ответила бабушка, посмотрев на меня укоризненно-многозначительно. — Очень любит, чтоб его упрашивали!

— Не люблю я это вовсе.

— Любишь. Любишь!

— Не люблю.

— Не спорь! Знаешь, Андрюша, хоть ты и знаменитый у нас теперь, а правила хорошего тона никуда не девались! Спорить со взрослыми — очень невежливо! Вот смотри, Любовь Егоровна пришла к нам, время тратит, пирог испекла тебе… А ты ей даже будущее предсказать ленишься! Ну подумай, что люди-то скажут!

Я вздохнул. Деваться снова было некуда. К счастью, с семьёй Любови Егоровны я был знаком и в прошлой, взрослой жизни: её внук в следующем веке так и жил в её квартире. Жил он относительно неплохо, и о нём я что-то знал. Так что мог, не кривя душой, дать правдивое предсказание:

— Вы будете жить ещё долго, умрёте в глубокой старости. Ваш внук Ваня станет автослесарем. У него будет собственная автомастерская. Он разбогатеет.

— Ну надо же! Кооператором будет!

— А ты говоришь, мол, машинки, машинки…

— Ну я же не знала! А сын что?

— Разведётся…

— Славатебегосподи!

— Потом защитит диссертацию!

— Ой, ну надо же! — Соседка поразилась. — Я тебе не рассказывала: он же на днях как раз говорил мне, что хочет в аспирантуру!

— Вот! — Сказала бабушка. — А я что говорила! Настоящий пророк! Павел Глоба! Наградил нас Господь Бог и зелёные человечки!

Я сообщил Любови Егоровне ещё несколько деталей о будущей жизни её и её семьи, выбирая, конечно же, только хорошее или нейтральное. Та пребывала всё в большем и большем восторге: предсказания выглядели логично, понятно, закономерно. Потом вспомнила, что судя по тому, что говорили в телевизоре, я вроде как ещё и целитель. Пришлось сделать несколько пассов руками и погладить Любовь Егоровну по позвоночнику в районе грыжи под бабушкины рассказы о встрече с инопланетными существами, как будто бы даровавшими мне сверхспособности. Следом бабушка сама решила показать, как она лечится об меня и потребовала прижаться к больному боку. Эта деталь окончательно покорила Любовь Егоровну: она вытащила из кармана халата смятую трёшку и выложила на стол.

— Это вам за сеанс, за работу.

— Ой, да что ты, неудобно… — Начала отнекиваться бабушка.

Впрочем, отнекивалась она недолго и не особенно правдоподобно. Вскоре трёшка была принята нами. А когда Любовь Егоровна ушла, бабка сказала:

— Ты мой заинька! Уже и зарабатываешь.

— Это тебе, — не стал жадничать я.

— Слыхал, дед?! Андрей три рубля заработал!

— Торгаши, — отозвался с презрением тот с кухни.

— И вовсе не торгаши. Это называется индивидуальная трудовая деятельность. Кто за линией партии следует, тот разбирается, — гордо ответила бабушка. А потом добавила. — Андрейка, подержи ещё мне ручку на боку! Всё болит, болит, никак не отпускает…

— Бабушка, хватит глупить, — сказал я.

— Ох и вредный ты стал!

Не слушая моих возражений, она сама взяла мою руку и приложила к боку.

— Ба, ты же сама придумала про инопланетян! Ты, что, забыла?! Я никого никогда не лечил! Это выдумки!

Бабушка взглянула на меня недовольно. Руку позволила отнять, вроде, что-то вспомнив, но не удержалась от того, чтобы сказать:

— Мал ты ещё о таких-то вещах-то судить! Думаешь, если ты своим детским умишком собственного лечебного дара не разумеешь, так его и нету, значит? Ерунда! У тебя, Андрюша, может быть куча разных способностей: в физике, к математике, к сочинительству… Просто ты пока что не умеешь их раскрыть, потому что не знаком с этими науками. А бабушка давно живёт на свете, видит кое-что.

— Ничего ты не видишь, — ответил я резко. — Тебе просто хотелось, чтобы они были у меня, и ты их придумала. А теперь поверила сама же!

— Ой, вы посмотрите, какой у нас материалист растёт! — Всплеснула руками бабушка. — Дед, ты слышал, что им в садике внушают?

— Ничего нам не внушают, — попытался возразить я, но мой голос потерялся в крике деда из-за стенки:

— Ну и правильно! Я когда был октябрёнком, тоже проводил со своей бабушкой атеистическую пропаганду! Хоть один будет нормальный человек к этой семье!

— «Нормальный», ну тоже мне! — Крикнула бабушка. — Атеизм, атеизм, а что толку?! Вот и пусто в магазинах, атеисты! Трусы продают без резинок! Правильно Невзоров говорит: к русской духовности давно пора вернуться!

— Твой Невзоров — еврей! — Крикнул дед.

— Ну и что теперь?! — Парировала бабушка. — Русский бог, он за дружбу народов! А вот вы Христа распяли, коммунисты!

— Бабушка, бабушка, ну перестань! — Попросил я её, не желая стать причиной и свидетелем скандала. — Не ругайтесь, пожалуйста! Мне страшно, когда взрослые ругаются! Ответь лучше: что тебе доктор сказал насчёт бока?

— А что он мне скажет? Нахамит да миллион анализов сдавать пошлёт! Знаю я этих всех докторов!

— То есть, ты не обращалась? Ба, сходи! Не хочу тебя пугать…

И себя пугать я тоже не хочу, но…

— … Мне приснилось, что, если ты не будешь вовремя ходить в поликлинику, то можешь очень сильно заболеть, — закончил я.

Бабушка взглянула на меня так, словно на неё вылили ушат холодной воды. Несколько секунд она молчала, странно глядя на меня и не обращая внимания на продолжающее бухтение деда из-за стены. А потом произнесла:

— Ну вот, Андрюша. Так ты всё-таки целитель. Я права была.

Я за голову схватился:

— Никакой я не целитель! В поликлинике целители, понятно?! Ты должна пойти к врачу и поскорее!

— Да у моей матери такое тоже было. Желудок устал. Попоститься пару дней и всё пройдёт… А-ну дай ручку.

— Бабушка, ступай к врачу! Сейчас же!

— Не командуй. Вот зазнайка ты стал… Мал ещё командовать!

— Я не командую! Я за тебя беспокоюсь!

— Паникёр. Весь в Галину. Она тоже чуть что — и визжать. И мышей, и тараканов — всех боится…

— Бабушка, я говорю не про мышей и тараканов! О твоём здоровье речь идёт! Если ты считаешь, что у меня есть особенные способности, то почему так упорно не замечаешь то, что я тебе советую?! Сходи к врачу! Пожалуйста!

— Ладно, ладно… — Бабушка вздохнула.

— И сегодня же! Сегодня поликлиника работает?

— Ты простой такой! «Сегодня же»! Талон ведь надо взять!

— Ну тогда сходи сегодня за талоном!

— Ты пристал, как банный лист!

— Ладно, я лист. Я не против. Я и в садике листом был, ты же помнишь? Хоть листом готов быть, хоть горшком, лишь бы спасти тебя…

— Что ты такое болтаешь?! — Бабушка напряглась. — От чего ты там спасать меня собрался?

— От чего-то нехорошего, — ответил я уклончиво.

Бабушка напряглась ещё больше. Кажется, до неё, наконец, дошло, что в словах младенца может быть какой-то резон.

— Ладно. Запишусь сегодня, — согласилась бабушка.

Тут зазвонил телефон.

Оказалось, это была только что ушедшая Любовь Егоровна. Она всё ещё находилась под впечатлением от моих «чудес» и спрашивала разрешения привести к нам сегодня свою подругу и подругу той подруги — получить их порцию пророчеств. Так как говорила с нею бабушка, я об этих планах узнал уже только тогда, когда она дала согласие на визит и консультацию. Стал протестовать, конечно, сразу же:

— Бабушка, я их не знаю! Я понятия не имею, что их ждёт!

— Про Любу так же говорил. А теперь она вон как довольна!

— Про Любу я говорил, потому что не люблю все эти гадания, а про этих я правда не знаю! Я же их увижу первый раз!

— И что с того? А ты мысленно помолись инопланетянам, они тебе истину и откроют!

— Инопланетянам не молятся, они же не боги! И вообще, это так не работает!

— Ну уж, как там что работает, не знаю я, тебе это виднее. А если ты не сможешь предсказать их будущее точно, то скажи что-нибудь общее, приятное. Ну вроде как, что дети их получат образование, женятся… доживут до коммунизма… Им понравится!

— Это нечестно.

— Всё честно. И потом, Андрюша, шесть рублей, они там лишние не будут… Хотя… — Бабушка задумалась. — А может, по пятёрке запросить?

— А в поликлинику?

— Андрюша, не успею! В понедельник уж! Какая поликлиника, сам видишь, к нам придут сейчас! Прибраться надо малость… И потом, знаешь, как ты мне ручку-то приложил, так болеть уж и перестало!

На визиты жаждущих пророчеств и желающих взглянуть на вундеркинда ушла вся суббота. В воскресенье их явилось ещё больше. К вечерним новостям по телевизору оказалось, что у меня уже полная запись и на понедельник и вторник, так что бабушке пришлось позвонить соседям моих родителей, попросить маму к телефону и ангажировать юного «экстрасенса» на эти дни. Мама спросила, уверен ли я, что желаю остаться у деда и бабки на несколько дней и воздержаться на это время от посещения детского сада. На второй вопрос было безоговорочное «да». Что до первого, то эта перспектива пусть в восторг меня не приводила, но сулила нехилые барыши: за одни выходные мы насобирали с любителей экстрасенсорики двадцать рублей.

— Тебе точно это нравится? — Спросила мама в трубку.

— Это лучше, чем в детском саду, — сказал я. — Интереснее. Только можешь сказать бабушке, к врачу чтоб записалась? А то у неё бок болит всё время, а поликлинику она идти не хочет.

Мама обещала с бабушкой непременно поговорить, спросила, что я ел, какую шапку носил на улице, достаточно ли плотно натягивал её на уши и как в доме предков с отоплением. Потом трубку снова взяла бабушка:

— Здоров, а как же! Да, не больше двух конфет в день, это помню… Ой, да глупости… Побаливает… Так… Ну ты же знаешь… Эти дети вечно всё преувеличивают! Да, лечусь, лечусь. Анальгина вот выпила. Да скоро ещё будет Кашпировский, посмотрю и всё пройдёт, не беспокойся!.. Да-да, видишь, экстрасенсы существует, ну ещё бы! А от нас-то всё скрывали!..

В этот момент я почувствовал себя маленьким и бессильным как никогда. Кажется, загнать бабушку к врачу обещало стать самой трудной задачей, какая мне тут выпадала… Что ж, по крайней мере, радовало, что я смог добыть для неё с дедом денег. Сейчас, сидя перед телевизором они пересчитывали добычу и чувствовали себя, кажется, самодовольными капиталистами. Дед улыбался: даже торгашами и спекулянтами он нас с бабушкой за сегодня ни разу не обозвал. Да что там! Даже на новость о том, что политбюро СЕПГ было уличено в коррупции и в полном составе ушло в отставку, он не отреагировал: а ведь была уже вторая смена власти в ГДР за два месяца и всё очень подозрительно попахивало какой-то там демократией. Только когда в телевизоре появились Горбачёв и Буш, находящиеся на Мальте и как влюблённые не могущие оторвать друг от друга глаз и расцепить рукопожатие, он слегка насторожился. А когда два президента объявили, что Холодной войне отныне положен конец, заявил неожиданно:

— Ну, вот и правильно! Работать надо, а не воевать! Обогащаться! Да, Андрюша? Верно?

— Ага, — пискнул я.

— Слава богу, Андрюша, — заметила бабушка. — Всё это кончилось! Как же я мечтала, чтобы тебе никогда не пришлось пережить никакой войны! Вот мечты мои, похоже, исполняются… Хотя…

— Что «хотя»? — Спросил дед.

— С Петровой надо больше было взять, — сказала бабушка, ещё раз осмотрев кучку купюр.

В понедельник я и погулять-то не успел: настолько плотной была запись. Теперь уже к нам шли не бабушкины подруги и подруги их подруг, а совсем незнакомые люди, узнавшие о нас какими-то окольными путями: через торговку Кришнами, тёток из магазина или рекламные объявления, которые бабка велела развесить деду на ближайших гаражах и остановках. Предсказывал я всем одно и то же: долгую, благополучную жизнь, стандартные биографии для детей, какие-нибудь среднестатистические материальные блага. Джинсы и кроссовки пророчил каждому, кроме старых бабок, — и, знаете, не было способа проще обрадовать человека! Если расспрашивали про достаток, то я, не вдаваясь в подробности, говорил, что можно будет расхаживать по супермаркетам, складывая в тележку всё, на что глянет глаз, и кататься в Турцию на море. Многажды повторённое обещание возможности питаться в Макдаке хоть ежедневно тоже всем обычно очень заходило. Если спрашивали, будет ли война, я отвечал, что в Афганистане был последний военный конфликт, где участвовал СССР, — и клиенты не скрывали своей радости. Несколько человек спросили, доживут ли они до коммунизма, и даже не расстроились от отрицательного ответа.

Некоторым я давал особенные прогнозы, которые им, как я чувствовал, хотелось услышать. Одному демократу пообещал многопартийность; одному коммунисту — благополучное продолжение чиновничьей карьеры; одному ненавистнику Перестройки — скорое свержение Горбачёва; одному кооператору — полную свободу предпринимательства; одному поклоннику Америки — снятие железного занавеса; одному сталинисту — возвращение памятников его кумиру, одну монархисту — торжественные похороны царя, одному чекисту — приход к власти.

— Ну ты жук! — Сказала бабушка, когда ушёл последний. — И откуда только всё это выдумываешь?!

Она даже понятия не имела, что я ни разу ни в чём никому не соврал. А заругала меня за моё предсказание всего один раз: когда одной тётке, копившей деньги и спрашивавшей, будет ли у неё миллион рублей к 1995 году, я сказал, что да, но на эти деньги она сможет приобрести комплект мягкой мебели в лучшем случае, так что стоит не копить сейчас, а тратить. Тётка ушла очень недовольной, а бабушка сообщила мне, что на слове «да» уже надо было бы и заткнуться.

Нам самим миллион не грозил, но дела шли отлично. Бабушка сказала, что за эти дни мы заколотили более ста рублей. К исходу вторника оказалось, что поток клиентов не иссякает, и меня отпросили у родителей ещё на несколько дней.

Потом ещё.

Потом опять.

И снова.

Десять дней я проработал без выходных. Бабушка дважды поднимала цену — народ это не отпугивало. Похоже, в ситуации, когда у людей деньги были, а покупать всё острей и острей было нечего, многие считали знание о будущем, пускай и научно не проверяемое, самым лучшим вложением. Если так посудить, то и правда: уж лучше было потратиться на общение с необычным мальчишкой со взрослым мозгом, чем спустя пару лет потерять эти деньги вообще просто так…

…Хотя может, этим рассуждением я просто оправдывал своё собственное участие в оболванивании народа?

Я ведь не вредил никому, правда? Я ведь делал то, что должен? Я обязан был хотя бы заработать предкам денег! Ну хотя бы! Ведь загнать бабушку к врачу у меня не получалось категорически: все последние дни она считала себя обязанной присутствовать на моих сеансах и времени на докторов не имела совсем…

Ну зато мне купили «Бархан». Кто не в курсе — это такая жутко трескучая инерционная машинка-внедорожник типа «Нивы». По вечерам я расставлял на полу солдатиков и запускал «Бархан» так, что он их всех посбивал. Бабушка говорила, что это жестокая игра, дед — что нормальная. А я, если честно, ужасно соскучился по компу и по ГТА.

— Лююююди гииибнут заааа металл! Люююди гиииибнут зааа металл! — Пели по телевизору Маски-шоу.

На слове «металл» размалёванный клоун показывал рокерскую «козу». В прозрачной коробке металась голая женщина. Под противогазом у снявшего его человека оказывался нарисованный череп.

— Сатана там правит бааал! Там правит бал!

С кухни пахло беляшами. За окнами уютно стучал трамвай. Валенки сушились на батарее. В свете фонарей были видны кружащиеся снежные хлопья.

Поток клиентов спал только тогда, когда в продуктовых появились мандарины, за окнами соседей — разноцветные гирлянды, в телевизоре — второй съезд депутатов, а у всех на устах — смерть академика Сахарова. По всему выходило, что он был отравлен, непонятно только, кем: бабушка считала, что врагами Перестройки, которые злоумышляют против народа Страны Советов; дедушка же — что наоборот антинародными элементами, которые и затеяли эту самую Перестройку. Так или иначе, за трансляциями Съезда дед и бабушка следили безотрывно: вторая программа, по которой с утра до ночи толкали речи народные депутаты, была включена у нас безотрывно; бабушка даже третью серию «Возвращения Будулая» по первой — и ту пропустила, заслушавшись речами о секретных протоколах Молотова и Риббентропа. Ради приёма людей для моих сеансов она еле-еле отрывалась от экрана. И, самой собой, времени на поликлинику не было!

Видимо, то же самое произошло и с большинством людей, обитающих вокруг нас: все настолько залипли на Съезде, что улицы опустели, как при ковиде. Немногие теперь находили время, чтоб отнести свои денежки юному экстрасенсу и выслушать его сомнительный лепет. Родители сказали, что, раз так, то хватит мучить молодое дарование, и затребовали меня обратно домой. Я и сам был рад уж отдохнуть от этой дури. Но как раз тогда, когда предсказания стояли мне уж поперёк горла, и я радовался, что вот-вот завяжу с ними, именно они подарили мне встречу, о которой я до сих пор тщетно мечтал.

В последний день перед отбытием от бабушки и дедушки на мой сеанс явилась дама предпенсионного возраста в богатой ондатровой шубе. Я сразу почувствовал: где-то её уже видел! Минут через пять смог дотумкать: да в нашем же садике!

— А вы в РайОНО работаете? — Спросил я.

— Откуда ты знаешь? — Она поразилась.

— Инопланетяне нашептали. Они также говорят, что будущее для вас будет благоприятно, если вы будете качественно трудиться и принимать меры против недобросовестных воспитателей… Подождите, я сейчас кое-что принесу!

Пока тётка и бабушка приходили в себя от моего внезапного прозрения и витиеватой речи, я сгонял в коридор и принёс свою уже порядочно потрёпанную жалобу на Илиаду Михайловну.

— Это что? — Удивилась клиентка.

— Посмотрите дома, — ответил я ей, опасаясь, как бы бабушка не попыталась пресечь моё поползновение к доносительству. — Только обещайте, что серьёзно отнесётесь!

Она обещала. Потом я дал ей пару общих предсказаний, как и всем. А когда две синие пятёрки легли на стол, а дверь за тётенькой из РайОНО закрылась, бабушка спросила меня:

— Что это ты дал ей?

— Это мой рисунок, — сказал я. — Её портрет. Она приходила с проверкой к нам в садик, тогда я его и сделал. Представляешь, совпадение какое!

— Так вот, откуда ты знаешь, что она работает в РайОНО! А каких-то инопланетян ещё придумал! Вот врунишка! Ты же знаешь: врать нехорошо! Эти люди не за ложь нам деньги платят!

Вскоре в Румынии начались какие-то беспорядки, и Чаушеску ввёл там чрезвычайное положение, а я вернулся в дом родителей и снова пошёл в садик.

Там меня ждал огромный сюрприз.

Илиада исчезла!

Я спросил у нескольких ребят, куда она делась, и почему теперь вместо неё какая-то новая воспиталка по имени Татьяна Сергеевна, но большинство из них лишь равнодушно пожали плечами, а мальчик Рома сказал, что она улетела на Альфа-Центавру. До середины дня я ломал голову над тем, что произошло, перебирая в голове варианты разной степени кровожадности и приятности. Нарисовал вместе со всеми зимний пейзаж, используя для изображения снега зубную пасту. Поиграл с надувным дисковым телефоном. На задание назвать зверя на букву «Д» сказал «дятел»: очередь дошла до меня одним из последних, и повторяться после того, как Алёна уже сказала «дельфин», Костя — «динозавр», а Ирка — «депутат», мне не хотелось. И всё это время я думал: неужели моя жалоба подействовала? Неужели Илиаду отстранили?

Да, Ирка, кстати, снова появилась. Мне хотелось знать, как она себя чувствует. И вообще, я, к удивлению своему, по ней соскучился. На прогулке немного побегал с парнями, в снежки поиграл, а потом пошёл к ней.

Ирка играла Изаурой, кубиком из набора и красной пластмассовой лошадью. Медведь размещался за кубиком как за трибуной, а лошадь, поставленная на задницу и до половины вкопанная в снег, составляла вроде как президиум.

— Выступает депутат Топтыгин, подготовиться Конягину, — сказала Ирка. — О, Андрюша! Хочешь тоже поиграть?

— Ну, в общем, можно…

— Тогда выступает депутат Топтыгин, а подготовиться Голосову! — Поправилась девочка.

После этого она начала жамкать с боков дырку в морде у медведя, чтобы выглядело так, словно его губы шевелятся, и он что-то говорит. Потом Ирка смачно зевнула.

— Не выспалась, что ли?

— Ага. Все не выспались. Вчера же депутаты заседали сто часов, так что «Спокойной ночи» отложили аж до полуночи!

— А без Хрюши и Степаши ты не спишь?

— Конечно, нет!

— Понятно… А не знаешь, куда делась Илиада Михайловна? — Спросил я.

— Говорят, она уволилась, — ответила Ирина. — Жалко, правда?

— Жалко?! Шутишь?! Она же тебя обижала! В прошлый раз, когда я был, она вообще жутко обидела тебя!

— Не помню этого.

— Как не помнишь? Ну это… когда ты описалась!

— Я не писаюсь никогда! — Обиженно ответила Ирка. — И вообще! Слушай речь депутата! Прекрати перебивать!

Я замолчал. Депутат Топтыгин предложил сделать так, чтобы в магазинах всегда была колбаса, красная лошадь поставила этот вопрос на голосование, Ирка пригласила поднять мандаты, а я воздержался. Потом предложил:

— А мож, в другое поиграем?

— Можно в очередь, — с готовностью ответила подруга.

— Нет, в очередь я не хочу. Может, слепим снеговика?

Она оказалась не против. Мы стали катать снежные шары и делали это так неистово, что добрались аж до слоя земли, отчего снеговик вышел несколько черноватым, а наши варежки быстро намокли, а следом заледенели.

— В магазинах шаром покати, — выдала Ирка фразу, видимо, услышанную от кого-то из взрослых и всплывшую в её голове по ассоциации.

— Ну их, эти магазины, — сказал я, боясь, что мне опять предложат играть в очередь. — Давай лучше этого снеговика как-нибудь назовём.

— Давай назовём его Депутат Алкснис, — с готовностью отозвалась девочка.

— Это, что ли, твой любимый депутат?

— Нет, не мой. У тёти Маши он любимый. А наш с бабушкой любимый — это Ельцин!

— Почему? — Мне правда было интересно.

— Потому что он когда в Свердловске жил, то в магазины заходил, строго смотрел на продавцов — и они всё сразу из-под прилавков доставали и народу продавали. И там не было дефицита! — Ответила Ирка нравоучительно. — Кстати, хочешь, поиграем в дефицит?

— Ну Ельцин там действительно самый лучший. Единственный, кто за народ! — Заявила мама, когда я пересказал ей историю с Ирой и снеговиком. А потом продолжила, уже обращаясь к отцу: — Лишь бы тоже его не убили! Такой обаятельный!

— Это редкий случай, когда я с тобой согласен, — сказал папа. — Ельцин это настоящий коммунист! Вот если бы… ну… чисто гипотетически… если бы он пришёл к власти, у нас получилось бы именно такое государство, как задумал Ленин!

— Ой, и не мечтай! — Сказала мама. — Бюрократы не допустят!

— А что мне мечтать? У меня же свой домашний предсказатель есть! — И папа подмигнул мне. — Что, Андрейка, как там инопланетяне говорят: придёт Ельцин к власти-то?

— Это очень может быть, — ответил я туманно, как полагается экстрасенсу.

Папа усмехнулся и перевёл взгляд со стеклянной шишки на телевизор.

На экране телевизора был мёртвый Чаушеску, а мы наряжали ёлку.

Я и мама подносили папе игрушки, а он вешал по своему усмотрению, поскольку был самым высоким и мог распределить их равномерно. Правда, мне разрешалось подносить только игрушки из пенопласта, не стеклянные: лыжник, красноармеец, сова, белка и чукча уже заняли свои места на ёлке; оставались ещё снегурочка, гриб, утёнок, пара енотов, слон и заяц с морковью во рту. Я не спешил: кайфовал от семейной идиллии. Радовали не только знакомые ватная балерина, младенчики в разноцветных конвертах, стоящий на прищепке очкастый парень или крокодил с гармонью цвета сине-зелёный металлик: родители последние два месяца почти что не ругались. Папа после первой и весьма внушительной зарплаты в МММ стал более уверенным и спокойным. Мама после моих возвращений от бабушки выглядела довольной и загадочной. В общем, кажется, мой план давал плоды. Кстати, их отношения с дедом и бабкой тоже стали налаживаться: увидев зарплату отца и присоединившись к нему на ниве частного бизнеса, старшее поколение уже не настолько рьяно осуждало кооператоров — и даже, как говорят, почти извинилось перед отцом.

Кадры с мёртвым Чаушеску сменились на видео из Бухареста: там, на фоне выбитых окон и сгоревших машин, люди под большой нарядной ёлкой зажигали свечи в память о погибших. Как Румыния сменилась на Панаму, я поначалу и не заметил даже: в телевизоре вместо одних кадров развалин и пепелища возникли другие такие же — это американский Санта-Клаус, летя на упряжке оленей, разбомбил владения диктатора Норьеги, торговавшего наркотиками, а теперь носился над посольствами различных государств, высматривая его самого. Зато в Чили светило солнце и также сияли и лица людей, освободившихся от Пиночета: на днях здесь впервые за шестнадцать лет прошли демократические выборы президента, и наконец-то повеяло свежим воздухом. Моя семья, похоже, тоже возрождалась и оживала, как страна после свержения диктатора. Повесив на нижнюю веточку ёлки игрушечного космонавта, привязанного за шею на ниточку, я представил, как тоже вздёргиваю на фонаре какого-нибудь диктатора. Правда, предкам не стал говорить — не пугать чтоб.

— Андрюша, тебя бабушка опять к себе зовёт, — сказала мама. — Она там ещё несколько человек нашла желающих предсказание получить. Съездишь на несколько дней?

Я насупился.

— Поработаем ударно, чтобы в новый год войти с чувством выполненного долга, — сказал отец. — Давай, Андрюш! Немножко ещё надо.

— Скоро про тебя все забудут, но пока это не произошло, мы должны воспользоваться шансом, — продолжала мама.

— А давайте так, — ответил я. — Вот как бабушка сходит к врачу, так я к ней и поеду! А то у неё бок болит-болит, а она ничего с ним не делает!

— Да сходит она, сходит, — сказала мама. — Мы с ней об этом уже говорили. Она взрослый человек, всё понимает. Просто некогда.

— Что-то ты взял дурную манеру командовать взрослыми, — заметил папа.

Мы немного попрепирались. Потом он пошёл к соседке говорить по телефону и вернулся с сообщением, что в поликлинике бабушка уже побывала — как раз сегодня. Я обрадовался.

Красный флаг над заснеженным куполом Сенатского дворца делал вид, что вьётся по-прежнему горделиво, но, кажется, уже подозревал, что висеть ему остаётся считанные месяцы.

— Дорогие товарищи! — Заговорил Горбачёв, и мы затаили дыхание. — Истекают последние минуты тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. А с ним и в историю уходит целое десятилетие. Мы вступаем в девяностые годы — последние десятилетие двадцатого века. В такие минуты мы как бы заново переживаем всё, что с нами произошло; с надеждой смотрим в будущее.

Отмечали мы у бабки с дедом. Настенный ковёр уже несколько дней был задекорирован мишурой и пластмассовой гирляндой в виде звёздочек; на фикусах висели облупившиеся бусы и сталинского времени игрушки из посеребренного картона; но с наряжанием ёлки тянули до моего приезда. Тридцатого, под новости про успехи колхоза «Ленинский путь», мы с дедушкой развесили по фольгяным лапам искусственного дерева какое-то количество шаров, красноармейцев и чипполин. После этого я принял последнего клиента: бабушка посетовала, что моя популярность сходит на нет, и на девяностый год никто не записался. Ну и хорошо, подумал я — и потребовал пообещать мне, что в январе бабушка всё же пойдёт в поликлинику сразу, как та заработает. В ответ на это по секрету мне было сообщено, что в соседнем дворе есть одна ясновидящая и контактёрка, которая лечит боли гораздо лучше всяких докторов, и вот к ней-то бабушка как раз уже записана. Я пытался доказать, что это глупости, но тщетно. Оставалось только надеяться, что, убедившись в неэффективности колдовства, она всё же возьмётся за голову — и за талон в поликлинику.

— И каждый, кто чувствует и мыслит как гражданин, не отделяет свою судьбу от судьбы Отечества, — продолжил генеральный секретарь. — Какой бы стороной ни оборачивалось к нам и нашим близким время — радостной или горькой — каждый человек принимает на свои плечи то, что переживает вся страна…

После последнего приёма бабка с дедом сели смотреть фильм: судя по всему, какой-то очень современный и остро социальный. Такой вывод напросился из того, что дед во время просмотра всё время вслух ругал антисоветчиков, евреев и наркоманов, бабушка просто печально вздыхала и осуждающе охала, при этом оба они сидели, уставившись в экран безотрывно, а меня то и дело пытались куда-то услать от него: то на кухню, то в ванную. В те моменты, когда я всё-таки оказывался у телевизора, действие фильма по большей части разворачивалось в темноте. Будь он снят на цифровую камеру двадцать первого века, зритель, может быть, и смог бы разглядеть происходящее на экране; однако на советской киноплёнке выходил сплошной «Чёрный прямоугольник» Малевича. В общем, о чём именно был фильм, я, благодаря стараниям старшего поколения и вывертам авторов, так и не уловил. Почувствовал только, что он был проникнут духом тоски, разочарования, абсурдности всего происходящего вокруг и бесшабашного весёлого ожидания конца света. В общем, я заскучал, и, раз бабушка с дедом так сильно хотели сберечь мою нравственность от перестроечного кино, ушёл в кухню и стал рисовать там плакат «Трезвость и своевременное обследование в поликлинике — норма жизни».

— Позади особый год в жизни страны. Я бы сказал, самый трудный год начатой в апреле 1985 года Перестройки. Трудный, потому что мы напрямую столкнулись с рядом острейших проблем. С большим напряжением, непросто идёт экономическая реформа. Обострилась ситуация на потребительском рынке. Мы впервые пережили массовые забастовки и связанные с ними тяжелые нарушения в народном хозяйстве. Недоставало порядка и дисциплины…

Сегодня мы все выспались и были готовы праздновать до упора: было воскресенье, а, значит, деду и родителям не придётся сидеть за ночным столом с измученными после рабочей смены лицами. Лично я, выторговавший себе право, как все трудящиеся, не спать до получи, проснулся в десять с чем-то под концерт кубанского казачьего хора. Потом позавтракал, глядя «Утреннюю почту», где патлатые артисты пели под аккомпанемент наплечных синтезаторов и на фоне соплями свисающих отовсюду комьев блестящего дождика. Дальше меня повели гулять и кататься на лыжах; вернее, лыжках: маленьких, пластмассовых, которые не имели даже никаких крепежей и привязывались к валенкам в соответствии с фантазией и разумением каждого юзера. Мои были привязаны не очень. Они то и дело отваливались; да и вообще было непонятно, зачем копошиться в снегу с этими кусками пластмассы на ногах, если можно отлично провести время и без них. Дед, гулявший со мной, вслух стал жаловаться на то, что подобные лыжи продаются без верёвочек. «Сейчас трусы-то без веревочек продаются, а вы про лыжи!» — заметил идущий мимо мужик, имея в виду бельевые резинки, которые давно уже исчезли из продажи.

— …Словом, в уходящем году были посеяны зёрна, которые, можно не сомневаться, принесут всходы. Нелегко прорастают они в нашей почве, нуждаются в постоянном уходе и заботе. Но если выживут и укоренятся — а мы обязаны об этом позаботиться — то принесут всей стране и каждому человеку богатые плоды. Мы можем с надеждой глядеть в завтрашний день: сколь ни велики препятствия, стоящие на нашем пути, какой бы концентрации упорства и настойчивости они ни требовали, нашей стране по плечу эта ноша; она может и должна подняться во весь свой могучий рост, обрести большую уверенность в себе.

Когда мы двинулись к дому и проходили уединенной аллеей, дед неожиданно спросил, действительно я обладаю даром предвидения и всё-таки морочу людям голову всё время; и если второе, то как я узнал про Берлинскую стену. Я сказал ему, что вижу кое-что, и он, прежде не веривший в пророчества, впервые начал спрашивать меня, что будет дальше. Я в первую очередь, но, как обычно, несколько смягчая ситуацию, сказал ему, что бабушка рискует заболеть очень серьёзно, если не обследуется как следует. Дед ответил, что за этим проследит, но перевёл тему: ему хотелось знать не про болячки, а про судьбы Родины. Я ещё раз рассказал ему всю правду: что жить СССР осталось недолго, что случившееся в странах ОВД вот-вот настигнет Россию, что скоро всех ждут дикий капитализм и бешеная инфляция, так что деньги лучше не копить, а с важными покупками не затягивать. В этот раз дед почему-то не стал ни злиться, ни обзывать меня антисоветчиком. Он на время задумался, а потом спросил у меня, кто придёт к власти, если, как я утверждаю, Горбачёва скоро свергнут. Я честно ответил, что Ельцин. Дед спросил, надолго ли и насколько крепко. Я ответил: «На все девяностые. Единолично. Недовольных он из танков расстреляет». После этого дед задумался ещё на какое-то время, а затем признался мне, что вообще-то Ельцин ему нравится уже давным-давно; этот славный малый симпатичен очень многим на их заводе, но тех, кто пока что не осознал всего величия исторической миссии этой исторической личности, остаётся ещё достаточно, и с нами, видно, надо бы вести пропагандистскую работу. Я с недоверием глянул на деда и спросил, не перепутал ли он что-то и не хочет ли, к примеру, потратить оставшиеся два года на то, чтобы наоборот спасти СССР каким-нибудь хитрым способом. Дед спросил, кто меня научил глупым шуткам, а потом поинтересовался, в какую организацию надо вступить, чтобы своевременно оказаться на правильной — ельцинской — стороне истории.

— Уходит в прошлое послевоенный раскол континента. Прошедший год стал годом окончания Холодной войны. Девяностые годы обещают стать самым плодотворным периодом в истории цивилизации.

Когда мы пришли с прогулки, бабушка уже отварила картошку, морковку и свёклу, разделала сельдь, порезала колбасу по 2-20 и готовилась открыть банку горошка. Нас же с дедом припрягли лепить пельмени: я раскатывал тесто, а он запаковывал в него фарш. В телевизоре шло «Вокруг смеха»: унылые писатели-сатирики с тоскливыми монотонными голосами читали по бумажкам анекдоты, пересыпанные сентенциями о справках, бюрократах, партсобраниях, дефиците и других злободневных вещах; иногда они вовсе сбивались на морализаторство и рассуждения о судьбах Родины, от которых мне, знавшему будущее, делалось печально, но зал хохотал от души. Дед и бабка тоже хохотали, временами переругиваясь из-за тупых ножей и не запасённых своевременно продуктов, но не выходя из предновогоднего настроения. Раскатывалось криво: пельменные лепёшечки выходили у меня какими угодно, только не круглыми; приходилось говорить на них: «Это машина», «А это корова», «А это облако». Потом «Вокруг смеха» закончилось, и началась передача «7 дней», где под реквием стали показывать каких-то стреляющих из гранатомётов людей, потом мертвеца, потом плачущих на панихиде, потом танкистов, потом пленных в лапах моджахедов… А потом пришли мои родители, и мы стали готовить на кухне все впятером.

— На пороге 1990 год. Год больших надежд и практических деяний в революционной перестройке социализма. В новом году нам необходимы будут решительность и твердость в нашей революционной работе, соединение всех сил, выступающих за перестройку. Нам жизненно необходимы разум и доброта, терпение и терпимость: то главное человеческое, что есть, я уверен, в каждом человеке. Мы располагаем поистине уникальными возможностями: богатейшим интеллектуальным и трудовым потенциалом, огромными природными ресурсами. Используя их, мы можем и должны в 1990 году переломить ситуацию к лучшему.

— Дай-то бог! — Сказала бабушка.

Дед шикнул. Мама беспокойно бросила взгляд на них обоих: копна её свежих химических кудряшек дёрнулась и затрепетала, как стая рыбок; серьги зазвенели, задрожав в такт нейлоновым рюшам на блузке с большими плечами. Отец принёс шампанское. В моём личном бокале уже искрился гранями хрусталя приготовленный бабушкой клюквенный морс. То же самое было в бокале у мамы. Пахло майонезом, дефицитной колбасой, «Мажи нуар» и мандаринами. Ручка от пылесоса «Урал» немного врезалась в задницу, и, хотя этот агрегат замечательно прятался в нечто навроде пуфа, но сидеть на нём было не очень удобно.

— Обращаясь к вам, дорогие товарищи, я мысленно представляю, что сейчас у телевизоров в ожидании звона Кремлевских курантов собрались миллионы людей всех национальностей, населяющих Советский Союз, — женщины, мужчины и дети, представители разных профессий, со своими интересами и склонностями, планами и надеждами на будущее. На пороге Нового года больше всего мне хочется пожелать, чтобы он прошел под знаком взаимопонимания и консолидации, в которых так нуждается наше общество, все мы с вами. С Новым годом, дорогие соотечественники! Счастья вам, мира и благополучия!

— И тебе, Михал Сергеич! — Сказал дед.

— Ну всё, поехали!

— Открывай, Коля!

Папа открыл. Под бой курантов в телевизоре возникла цифра «1990».

— Ну, за то, чтобы и правда этот год стал лучше прошлого!

— Девяностые годы! Подумать только!

— Так и оглянуться не успеешь — уже двухтысячный!

— В двухтысячном году Андрюша закончит школу…

— Не гоните коней! Он пойдёт только в этом!

— Готов к школе, вундеркинд?

— Не пугайте ребёнка учёбой, успеет ещё…

— Желание, желание-то загадали?!

— Ой, а я и забыла, — расстроилась бабушка.

— Тьфу ты, и я тоже забыл! — Спохватился дед. — Заболтали меня, болтуны! Я ж хотел загадать, чтобы приглашение на машину уже в этом году пришло! Мы ведь благодаря Андрюшкиным талантам на неё уж почти накопили!

— Почти не считается!

— Ну, у Орловых немного займём, если что.

— Да зачем Орловы? Мы поможем! — Добродушно сказал папа, расплываясь в довольной улыбке кооператора. — А ты, Галя, загадала что-нибудь?

— Да я тоже не сообразила, — сказала мама, посмотрев на папу так загадочно-кокетливо, как будто это было первое их свидание. — Ладно, думаю, что чудо, которому положено произойти в этом году, благополучно произойдёт и без ритуалов!

— Правильно! Мы, коммунисты, в приметы не верим! Мы сами кузнецы своего счастья! — Сказал папа и поднял бокал.

— О! Верно, — сказал дед и тоже поднял.

— Девяностый будет годом лошади, — сказала бабушка и тоже подняла. — В газете написали, это к счастью. Лошадь умная и любит человека. Поскачем на ней все вместе в светлое будущее.

— С новым годом! — Добавила мама.

— Ура! — Крикнул я.

Кажется, я был единственным, кто успел загадать желание под бой курантов. Это желание было — вернуться обратно.

Впрочем, когда под ёлкой обнаружились набор пластиковых ковбоев, пожарная машина, игрушечная кинокамера, внутри которой показывались мультики на кассетах, и мешок конфет, я начал думать, что, может быть, в этом времени не так плохо, и покидать его в общем-то ни к чему: ну по крайней мере, до тех пор, пока не я не доем сладкий подарок.

— Кстати, кое-кому пора спать, — сказал папа. — Уговор был до двенадцати — и всё.

Я не стал спорить. Сгрёб в кучу подарки и убрался в спальню деда с бабкой. В случае чего, если станет скучно, сыграю в ковбоев на одеяле. И мультики из кинокамеры погляжу: надо срочно это сделать, пока плёнки не порвались, ведь послезнание говорит мне, что они очень и очень недолговечны! Я представлю, что гляжу Ютуб в кровати…

Я проснулся в своей собственной кровати: в смысле, на разложенном диване, купленном пятнадцать лет назад взамен родительского. Бросил взгляд на рабочий стол и компьютер: они были там же, где и всегда, на месте, где давным-давно стояла моя детская кроватка. За окном краснели знакомые буквы, составлявшие надпись «Пятёрочка». Я нащупал телефон. Почти двенадцать. Это ж надо так заспаться! И приснится же всякая дичь! Да еще и, блин, подробная такая!..

Подумав про свой странный сон, я сразу же вспомнил и о смерти деда. Словно убегая от этой мысли, поспешил встать и отправиться в ванную; но уже за чисткой зубов настигло меня и обычное чувство вины. Мало навещал… Общался редко… Ремонт не помог сделать… Машину, опять же, не обеспечил… Конечно, какая уж деду машина сейчас, но ведь он так мечтал, так мечтал… И в итоге положил всю жизнь на воспитание меня, неблагодарного оболтуса.

Наверное, сейчас надо было снова позвонить маме и спросить, какая помощь требуется от меня в связи с подготовкой похорон. Но, если честно, я не отошёл ещё от прошлого разговора. Хотелось хоть немножко пофилонить, попрокрастинировать, отвлечься ото всей этой фигни и сделать вид, что жизнь течёт благополучно. Да и по интернетику я что-то так соскучился, словно не сидел там целый месяц или больше… В общем, сделал кофе, вытащил вчерашние объедки из холодильника и уселся со всем этим за компьютер — залез, как улитка, в свой домик.

Новости на главном сайте были как обычно: Сектор Газа, Марьинка, Авдеевка, Байден-Шмайден, выборы-шмыборы, глава еврокомиссии, Медведев, посадили, объявили, запретили… Ничего, короче, нового. Больше я люблю читать на местом сайте: там больше о региональных событиях, но как-то поживее, что ли, пишут; остаётся ощущение, будто в самом деле узнал что-то новое. Зашёл туда. Так, интересно…

Ладно, ясно. Тут всё тоже как обычно. Лучше в соцсети пошарюсь: может, хоть там попадётся что-нибудь воодушевляющее…

Я пролистал ленту. Селфи, селфи, селфи… Чья-то еда… Чей-то котик… Рисунки детей… Просьба помолиться за новопреставленного… Если честно, мои однокурсники это поставщики не самого интересного контента в мире: один последние пару лет не постит ни о чём, кроме религии, другой ежедневно фонтанирует проклятиями в адрес врагов России, третий фотографирует веса, которые он тягает в спортзале, и свои мышцы, отчего я с каждым месяцем чувствую себя всё большим и большим задохликом. Ну ладно, погляжу, что Юлька пишет, сестра по отцу. Родила уже, может? По крайней мере, благодаря её усилиям, у половины моих родителей будут внуки…

Я набрал в поиске «Юлия Голосова», нашёл нужную страницу и сразу же обратил внимание, что сестра сменила фотографию. А потом я немного завис. Эта фотка была не её! Понятия не имею, зачем Юлька могла повесить на своей странице чужую карточку, но с той, что висела, смотрела какая-то незнакомка: похожая на мою сестру, с такой же причёской, одетая в её вкусе, но не она! Я сперва подумал, что Юлька сделала пластическую операцию или, может, с фотошопом перестаралась… Но, посмотрев остальные её фотографии на странице, понял, что на всех на них эта таинственная личность, а знакомого лица ни на одной нет! В поисках разгадки я изучил остальную информацию этого аккаунта. Всё как будто бы было нормально: наши общие знакомые в друзьях, тот самый муж, тот самый универ… Вот только дата рождения тоже была неправильной! Я прекрасно помнил, что Юлька родилась в сентябре девяносто третьего; здесь же был указан август девяностого! Я могу представить женщину, которая уменьшит себе возраст, но зачем же увеличивать?! И вообще, не могла же она родиться тогда, когда мой отец ещё жил с моей матерью, а не с её…

Или…

Нет!

Быть не может!

Ну не изменил же я, в самом деле, реальность во время своего этого сна!..

Так, ладно. Вот что. Напишу я этой Юльке — просто так типа. А по ходу разговора всё разведаю.

Торт? Что-то не припомню, чтобы у кого-нибудь из наших знакомых в это время день рождения был… А даже если и так, то почему его должен покупать именно я? Вот так загадка. Ладно, спросим осторожненько…

Тут я, прямо скажем, офигел. Хорошо, что Юлька была не рядом: иначе она бы увидела самую идиотскую в мире физиономию и услышала бы разом все матерные слова, какие я знаю. Это, то есть, что же получается… День свадьбы моих родителей действительно вроде как отмечался именно в это время — в середине декабря. Я это помню хорошо, потому что мне это снилось только сегодня… Или всё-таки не снилось? Неужели…

Я ещё раз внимательно всмотрелся в Юлькину фотку и явственно углядел в ней черты моей матери. На новый год мать не пила шампанского и вроде бы намекала, что в девяностом случится чудо… А до этого я специально помногу гостил у деда с бабкой, чтобы дать родителям возможность повеселиться… Неужели они так удачно повеселились, что Юлька полнородная сестра моя?..

С ума сойти.

Капец.

Умереть не встать, как говаривала Илиада Михайловна…

Значит, мы идём сегодня отмечать день свадьбы предков… Но куда?

Коттеджный посёлок! Ого! Я открыл карту, нашёл Бирюзовую улицу. Нифига себе, это ж пригород для хорошо упакованных! И Юлька тоже там же! Вряд ли муж купил: он у неё тот же самый, что и в прошлой версии жизни, отнюдь не миллионер. Значит, сами родители! Как они так умудрились?!

Стоп! Неужто МММ?!

Мой папа оказался выгодоприобретателем финансовой пирамиды!

Почему ж его тогда не посадили?

И всё же посадили, но уже успели выпустить?

Делааа…

Стоп, а что же с похоронами деда? В этой версии реальности он умер или нет?

Написал я Юльке, чтобы аккуратно прощупать этот вопрос. Но она уже была оффлайн и не ответила. Я решил подождать возвращения её, а там временем ещё чуть-чуть пошарить в соцсети.

Набрал в поиске «Ирина Полякова».

Ирка сразу же нашлась. Она выглядела так, как ей положено: детская пухлявость сменилась возрастной полнотой, веснушки — морщинами, вместо пластилина в волосах проглядывала первая седина, взволнованно-угодливое выражение личика сменилось озабоченно-усталым. Но глубоко в глазах читались та же грусть, то же одиночество, то же милое и глупое стремление быть хорошей для других, что и в детсаду. За время, проведённое во сне (я всё-таки не решался назвать то, что произошло со мной, путешествием во времени), я к Ирке так привязался, что аж самому удивительно. Кажется, в самый разгар нашего романа она не казалась не такой родной и близкой, как сейчас. Не удержался: посмотрел на семейное положение. «Не замужем». Выдохнул. Поймал себя на этом. Усмехнулся. Решил уж идти до конца. Написать ей.

Я в голос рассмеялся. Есть что-то ужасно приятное в том, чтобы вспоминать совместно приобретенный исторический опыт с человеком своего поколения. А Ирка, хоть и нервная, зато остроумная и какая-то всё же своя… Эх, была не была!

Ответа не последовало. То ли Ирку что-то отвлекло от телефона, то ли она просто не считает нужным отвечать на такие глупые предложения после всего, что у нас с ней случилось…

Ну ладно. В конце концов, у меня есть более актуальные задачи. Надо всё-таки выяснить, что там с похоронами деда, с годовщиной родителей — и вообще, что творится на свете. Может, Юлька меня разыграла? Она всё ещё не в сети. Всё-таки сорок три года совместной жизни моих родителей — это как-то очень странно… Позвоню-ка лучше маме, всё узнаю…

Я набрал.

— Алло!

— Алло. Привет, мам!

— Ну, привет. Что скажешь?

— Да так, — промямлил я. — Ничего важного… А вот как ты, например, считаешь, какой торт лучше: «три шоколада» или «красный бархат»?

— Ой, не надо, пожалуйста, тратиться! Торты ещё какие-то придумал…

— А что такого?

— Ну так дата же не круглая! А у тебя сейчас даже нормальной работы нет. Ну какие ещё торты?!

Дата не круглая… Юлька, выходит, со мной не шутила…

— У меня нормальная работа, — сказал я.

— Да прям «нормальная»! Рисуешь там какие-то рисунки за копейки раз в неделю. Сегодня заплатили, завтра нет. Все нормальные люди на пятидневке, один ты баклуши бьёшь. Устроился бы уже в нормальную фирму.

— Типа МММ? — Не удержался я и глупо захихикал.

— МММ, МММ! Умные вы все такие, я посмотрю! Сколько можно вспоминать одно и то же?! Между прочим, в восемьдесят девятом году это было ещё нормальное предприятие, которые торговало компьютерами и оргтехникой! И ты должен быть благодарен отцу за то, что ему хватило смелости уволиться с военного завода и пойти туда! Иначе нам вообще не выжить было бы!

— Я благодарен.

— Вот то-то же. А как стало ясно, что это становится пирамидой, так отец сразу оттуда и уволился, своё дело открыл… Ты вот даже понятия не имеешь, какой это был полезный опыт, это МММ! Мы хоть знали, что это такое, и деньги туда не вложили. Да знакомых всех отговорили! А иначе погорели бы, как тысячи!

— Да полезный опыт, я не спорю. Всё меняется, люди меняются, это нормально. Тебе, например, вот так нравился Ельцин…

— Никогда мне не нравился Ельцин! Не выдумывай ерунды! Я сразу понимала, что эта проклятая перестройка приведёт к величайшей геополитической катастрофе! Меченый начал её по заказу американцев, давно известно! Я-то сразу это чувствовала, только сказать не решилась! А ты тоже: «Ельцин нравился»! Вот глупость-то! Это ж надо такое сморозить!

— Ну ладно, не нравился.

— Да кому когда он нравился вообще?! Алкаш проклятый! Худшее время в моей жизни! Что Ельцин этот, что Горбачёв, одна кодла, предатели чёртовы!

— Ладно-ладно. Не спорю. Понятно… Время тогда, конечно, и правда непростое было. Как раз вспоминал. Знаешь, дед мне всю ночь нынче снился…

— Мне он тоже часто снится, — вздохнула мама. — И бабушка твоя тоже. Так рано ушли… Жить да жить им обоим ещё! Никогда себе не прощу, что мы помогли тогда деду купить эту проклятую машину, на которой он разбился… Ему ведь тогда пятисот рублей всего не хватало, так мы добавили. Надо было сказать, нету денег. Тогда бы ему пришлось отказаться от приглашения…

— Ну… зато он исполнил мечту своей жизни, — промямлил я, поражённый этой новостью.

— Какую ещё мечту?! Ты вообще, что ль, не думаешь, что говоришь?! Разбиться, не дожив даже до пенсии — отличная мечта, ничё не скажешь!

— Но я имею в виду, если бы он тогда отказался от приглашения, то другого шанса купить машину уже бы не представилось.

— Ну и хорошо. До сих пор был бы жив.

— Он бы жил с ощущением, что так и не получил того, к чему всю жизнь стремился.

— Ну конечно! Ты прям знаешь, что он думал. Ты ж вообще его не помнишь. Для тебя его как будто бы и не было никогда…

— Неправда. Помню.

— Всё равно. Ты был маленький, и для тебя они с бабушкой не люди, а какие-то абстрактные фигуры… А вот я по ним скучаю… — Мать опять вздохнула. — Бабушку, конечно, гибель деда подкосила. Думаю, из-за этого у нее рак и случился, на нервной почве. Врачи, болваны, тоже проглядели… Обнаружили уже на поздней стадии…

— Ладно, что-то мы о грустном, да о грустном, — сказал я. — Сегодня ж праздник! Дед и бабка наверняка смотрят с неба и радуются, глядя на то, как мы хорошо живём.

— Да обычно мы живём, — сказала мать. — Живём как все. У отца опять спина болит, вон. Машины обе сломались как по заказу. А клининг не приехал, приходится колготится самой. Ни на кого положиться нельзя! Чёрт те что!

— Да можешь особо не колготиться, все свои.

— Ну конечно! В праздник доме убрано должно быть. Я же не какая-то там чумичка! У меня к вашему приходу всё должно блестеть!

— Ну как знаешь. А во сколько приходить-то?

— Как «во сколько»? В пять! Мы ж договаривались!

— А, ну, да, конечно… Подзабыл я…

— Да ты вечно «подзабыл»! Всё всегда «подзабыл»! А особенно если дело касается родителей и твоих обязанностей! Мне Юля уже написала, что ты в своей компьютер до того заигрался, что уже и адрес наш не помнишь! Чисто зомби!

— А без оскорблений можно?

— Господи, да никто тебя не оскорбляет! Тоже мне оскоблённый нашёлся! Я просто констатирую факт! У Любовь-Егоровны вон внук уже сетью шиномонтажных владеет, а твой ровесник! А ты всё в игрушки играешь… дитё… ой, тебе говорить бесполезно…

— Окей.

— Вот тебе и «окей»! А ведь был вундеркиндом! Ты хоть помнишь, Андрюшка, что ты вундеркиндом-то был? Мы гордились тобой… Такие надежды подавал в детстве! А что теперь?..

— Мам, а трубку папе можешь дать? — Спросил я максимально равнодушно, так, чтобы не дать разрастись скандалу.

— Не хочешь слушать правду? Ну конечно! Коль! Тебя!

После этого в трубке послышался голос отца. Так значит, тут и правда без обмана: они вместе! Я так обрадовался, что сумел предотвратить развод, что даже от слов матери беситься перестал.

— Привет, вундеркинд! — Сказал папа. — Ну что, критикуют тебя как обычно?

— Как обычно, — подтвердил я. — Привет, папа. А, я знаешь, просто так. Голос твой хотел услышать просто.

— А! Ну вот услышал, — чувствовалось, как он улыбнулся на том конце. — Слушай, ты на мать не обижайся. Уж такой у ней характер, не исправишь. Если честно, я и сам не знаю, смог ли бы прожить с ней эти сорок три года, если б не вы с Юлькой двое… Зря она тебя ругает, мы же знаем!

— Ну как, — сказал я. — Я правда не очень удачный, сам знаешь. Сорок лет, а…

— Э, брось! Сорок лет ещё не возраст. И потом, ведь понятно, что без тебя мы бы все так хорошо сейчас не жили и дома этого не имели бы. И вообще…

— То есть как, без меня?

— Ну а что, — сказал папа. — Я же благодаря чему подняться-то смог? МММ, компьютеры, частный бизнес, это всё помогло, конечно. Но это второе. А первое что?

— Что?

— Ну как что! Ведь я рассказывал. Волшебная записочка, которую я нашёл в девяностом году в твоём ящике с игрушками. Там были написаны всякие странные вещи, в том числе, «купить акции Газпрома» и «купить биткоин, как только появится».

— И ты поверил?!

— А чего мне было не поверить? Видно же, что не просто каракули детские, а как будто какой-то гений на будущее себе заметки сделал. Ты ж как раз тогда слыл вундеркиндом. Вот я и подумал, что записочку ту надо сохранить, а содержание запомнить. Потом ваучеры выдали, так я их как раз в «Газпром» и вложил. А потом биткоин появился…

— Пап, ты гений! — Закричал я.

— А что я-то? — Отец рассмеялся. — Кто записку-то ту написал? Это ж ты? Больше ж не кому!

— Да не помню… Может быть, и я… Ну, дело давнее…

— Ты-ты. Точно ты, — сказал папа. — Уж не знаю, откуда у тебя тогда открылся пророческий дар, за который тебе бабушкины подружки понесли денежки, но никаких других предсказателей твоим ящиком с игрушками точно не пользовалось!

— Для меня то время как в тумане…

— Как в тумане? Ну-ну. А вот я до сих пор голову ломаю, отчего ты вдруг тогда стал предсказателем, и куда это предсказательство потом делось.

— Так на даче ж… инопланетяне ж… — Начал я.

— Хорош выдумывать! Скажи-ка мне, Андрейка: ты случайно никогда не возвращался в своё прошлое? Не попадал, например, вот такой, как сейчас, взрослый, в тело ребёнка?

— Ээ… Ну…

— Никому не скажу. Обещаю, — заверил отец.

Я в растерянности, как будто бы ища ответ, принялся шарить взглядом по комнате, по дивану, по всем вещам, в том числе, по экрану компа.

В этот миг на мониторе появилось: