А. Макаров, начальник УВД Ярославского облисполкома,

генерал-майор милиции

Уже одного этого по насыщенности жизни событиями, остроте переживаний, пожалуй, с избытком хватило бы для одного человека. Для Гагина все это было лишь началом, как бы предисловием перед последующей большой жизнью. В гражданскую войну Иван Алексеевич — комиссар батальона и комиссар 1-го образцового полка комбедов, а затем 52-го стрелкового полка 6-й Краснознаменной дивизии. Героическая оборона Петрограда, работа в особых отделах ВЧК—ОГПУ, войсковых частях и соединениях Западного фронта. Находясь на службе в 17-й, 8-й и 5-й стрелковых, 11-й кавалерийской дивизиях, непосредственно участвовал в боях за Советскую власть на территории Белоруссии, в разгроме контрреволюционных кулацких банд на Витебщине, Гомельщине и других районах Западного края.

С 1923 года И. А. Гагин работал на ответственных постах в органах ВЧК—ОГПУ—НКВД. С 1943 по 1950 годы был заместителем министра внутренних дел Узбекской ССР. Вовремя Великой Отечественной войны выполнял ряд особых заданий Государственного Комитета Обороны. В 1950 году уволен в запас в звании полковника.

За заслуги перед Родиной Иван Алексеевич награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Трудового Красного Знамени, двумя орденами Красной Звезды, двумя медалями «За отвагу» и многими другими, знаками «Почетный чекист», «Заслуженный работник МВД СССР».

Вот с таким человеком мы сидим в его квартире, перебираем старые фотографии, пожелтевшие от времени документы, вырезки из газет полувековой давности… Каждая из этих реликвий вызывает у Ивана Алексеевича тот первый импульс, толчок, который будоражит память, заставляет ее оживлять события тех далеких героических лет…

— Представьте себе те дни: голод, беспризорщина, забитые крест-накрест витрины магазинов, замершие заводы и фабрики, — вспоминает Иван Алексеевич, с волнением перечитав несколько раз этот извлеченный из хранилищ Государственного архива Ярославской области документ. — Городские рынки, ночлежные дома, трактиры забиты ворами, бродягами. Их и до этого было немало в стране, доведенной до нищенства царскими властями, а тут еще Временное правительство выпустило из тюрем целую армию отпетых уголовников. Свои действия оно мотивировало очень тонко: «…обновлением жизни и для тех граждан, которые впали в уголовные преступления».

На деле же это был еще один предательский удар в спину народной власти. В истощенной интервенцией и гражданской войной России появились многочисленные, хорошо вооруженные банды. Не случайно почти сразу же после Великой Октябрьской социалистической революции, в октябре 1917 года, по инициативе В. И. Ленина коллегия Наркомата внутренних дел РСФСР приняла постановление, в котором говорилось, что все Советы рабочих и солдатских депутатов учреждают рабочую милицию, что «военные и гражданские власти обязаны содействовать вооружению рабочей милиции и снабжению ее техническими силами…»

О важности борьбы с бандитизмом и другими преступными проявлениями говорит и тот факт, что в декабре 1917 года В. И. Ленин лично предложил Центробалту срочно направить в Московский уголовный розыск самых преданных делу революции, испытанных в боях моряков Балтики.

Самых надежных, испытанных своих членов направляла партия большевиков для работы в милиции и в других городах. Именно в те дни Ивану Алексеевичу Гагину и было поручено «заведование уголовным столом» в Ярославской милиции.

Немало сил и энергии отнимала борьба с бандитизмом.

Грабители производили налеты на жилые дома. Не миновала их рук и государственная собственность: они также грабили государственные магазины, склады и базы. Грабежи сопровождались поджогами зданий. Пожары вспыхивали то в одной, то в другой части города. Требовалось как можно быстрее покончить с бандитизмом. Был составлен специальный план. Он предусматривал целый ряд мероприятий, направленных на ликвидацию бандитизма и подрывной деятельности белогвардейцев. Вот некоторые наиболее важные из них. Город был разделен на оперативные участки, к каждому прикреплялась определенная оперативная группа во главе с комиссаром ЧК. Организовывались планомерные ночные облавы. Усиливалось патрулирование улиц милиционерами и красноармейцами. Создавалась домовая охрана. Укреплялась охрана учреждений, промышленных и торговых предприятий, складов и баз. К выполнению различных операций по обезвреживанию бандитских шаек привлекались силы боевого отряда ЧК, милиции и особо отобранные группы красноармейцев из воинских частей. В десятках подобных операций принял личное участие Иван Алексеевич Гагин.

В одну из ночей чекисты и милиционеры оцепили несколько участков Пошехонской, Любимской, Петропавловской и Власьевской улиц. Под покровом темноты оперативные группы появлялись там, где меньше всего их ждали. Врасплох были застигнуты в укромных местах десятки скрывшихся активных контрреволюционеров, различные деклассированные уголовные элементы.

— Немало было и таких сцен. Скажем, входим в одну из комнат, а там лежит на кровати, закутавшись с головой одеялом, какой-то человек, — вспоминает Иван Алексеевич. — Хозяева квартиры объясняют, что это один из членов их семьи, что он тяжело болен. Поднимаем этого тяжелобольного и видим перед собой не умирающего, а розовощекого здоровяка, да еще к тому же вооруженного.

— Помню, во время облавы на Цыганской и Любимской улицах, — продолжает И. А. Гагин, — мы обнаружили два воровских притона. Один из них назывался «Грековские лавры», а второй «Богдановский уют». В этих притонах были захвачены две банды, руководимые штабс-капитаном Добротиным и подпоручиком Мякиным. В бандах состояли вместе с уголовниками члены контрреволюционного «Союза защиты родины и свободы», прибывшие в Ярославль, как стало известно позднее, по заданию руководителя этой организации Б. Савинкова для участия в мятеже. При обыске у арестованных бандитов были найдены револьверы, гранаты, динамит в коробках и пироксилиновые шашки. У уголовников, кроме того, были обнаружены награбленные ими золотые и серебряные вещи. Мы тогда наглядно, во всей отвратительной наготе увидели, что поборники «свободной парламентской России» оказались в тесном содружестве с ворами.

Не все операции проходили, гладко. Бандиты часто яростно сопротивлялись. Было известно, что на Пошехонской улице находится бандитский притон, хозяйку которого звали «Сонька — Золотая ручка». Внезапно захватить этот притон не удалось. При приближении к нему чекисты и милиционеры были встречены огнем из револьверов, который бандиты вели через открытые окна. Завязалась перестрелка. Один из красноармейцев получил тяжелое ранение. Гагин, стреляя, не обратил внимания на то, что один из бандитов, пробравшись на чердак, ведет стрельбу по нему. В горячке он пренебрег мерами предосторожности и также был ранен. Несмотря на требование прекратить огонь, бандиты продолжали сопротивляться. Тогда красноармейцы бросились в дом. Ошеломленные бандиты растерялись и прекратили сопротивление.

Позднее следствие показало, что банда Добротина не только занималась поджогами и грабежами, но и распространяла контрреволюционные эсеровские листовки, призывавшие население к борьбе с большевиками.

Были вскрыты и другие притоны, где нашли убежище контрреволюционеры, вступившие в союз с ворами и образовавшие вместе с ними бандитские шайки.

Так, полуголодные и плохо обмундированные, совершенно не имевшие опыта, накапливавшие его в ходе борьбы с бандитизмом, но сильные своей большевистской правдой, верой в торжество того дела, за которое они не жалели своих жизней, воевали первые милиционеры — и среди них Иван Алексеевич Гагин — с контрреволюционерами всех мастей, погромщиками и грабителями, другими врагами народа. Своими решительными действиями большевики нанесли сокрушительные удары по бандитизму в городе и его окрестностях, в непродолжительный срок полностью его ликвидировали.

— Газета тогда не сообщала, что не прошло и полумесяца, как Сашка Рыжий из-за оплошности охранявших его милиционеров сбежал. Ох, и доставил же он нам хлопот! И все-таки мы арестовали этого бандита. Правда, было это уже летом 1918 года, незадолго до начала белогвардейского мятежа, — вспоминает Иван Алексеевич.

Сашка Рыжий орудовал в Ярославской, Костромской и Нижегородской губерниях. Был он высок ростом, широк в плечах. Своей наглостью, незаурядной физической силой, изворотливостью, ловкостью, наконец, дерзкими разбойными нападениями, о которых потом подолгу судачили обыватели на базарах и в очередях, Сашка завоевал непререкаемый авторитет в воровском мире. Еще до революции бандит неоднократно задерживался полицией, но всякий раз ему удавалось сбежать, подкупив или обманув каким-то образом охрану. Преступник безнаказанно грабил магазины, склады, взламывал сейфы. Не брезговал он и квартирами.

Особый интерес Сашка Рыжий проявлял к почтовым вагонам. Изучив тщательно дела о всех предыдущих разбойных нападениях, в которых участвовал Сашка, Гагин заметил несколько особенностей. Во-первых, в ограблении обычно участвовали три-четыре вооруженных до зубов человека, причем один из них всегда был одет в форму железнодорожника. Во-вторых, нападение на почтовый вагон каждый раз совершалось буквально в момент отхода поезда. Происходило это так. За несколько секунд до отправления поезда бандит в форме железнодорожника под каким-либо предлогом вызывал почтового служащего наружу. Когда поезд трогался, он вскакивал вслед за этим служащим на подножку вагона. Тотчас же в вагон врывались остальные бандиты, либо прятавшиеся неподалеку, либо просто прогуливавшиеся возле путей, и запирались изнутри. Все это происходило столь быстро, что никто ничего не успевал сообразить. А поезд набирал ход. В пути бандиты делали свое черное дело, а затем спрыгивали на ходу, предварительно выбросив награбленное, или останавливали поезд на глухом перегоне стоп-краном и быстро скрывались на лошадях, которые уже ждали их здесь.

И. А. Гагин и его группа поставили перед собой цель во что бы то ни стало ликвидировать банду Сашки Рыжего. У бандита появилась очередная подруга — дочь бывшего крупного домовладельца, вся недвижимая собственность которого была экспроприирована большевиками и передана в руки трудового народа. Сашка полностью доверял этой женщине, считая, что раз она пострадала от большевиков, то никогда его им не выдаст. А та очень скоро поняла, что человек, вызвавший поначалу ее восхищение своей «неутомимой борьбой с Советами», необычной удалью, дерзостью, с которой совершались его «акции против большевиков», просто-напросто обычный уголовник, что ему абсолютно все равно, кого грабить, и что захваченные им деньги уходят на пьяные кутежи…

Однажды во время очередной выпивки Сашка в пьяном угаре похвастался перед «подругой» планом очередного ограбления почтового вагона, в котором, как ему стало известно, будут отправлены в Москву ценные бумаги и валюта. Женщина, к этому времени уже согласившаяся помогать представителям народной власти, немедленно сообщила обо всем Ивану Алексеевичу. (Кстати, впоследствии она стала отличным работником угрозыска, принесла большую пользу). Гагин решил заменить почтовых служащих своими людьми.

Кроме того, зная точно время и место налета, милиционеры заранее оцепили участок, где стоял состав. Часть людей спряталась под стоящими на соседних путях вагонами, часть укрылась между ними на буферах. Остальные в штатской одежде прогуливались по перрону, смешавшись с толпой пассажиров. Чтобы захватить попавших в западню бандитов, воспользовались их же собственным приемом — ворвались в почтовый вагон следом за Сашкой Рыжим и его помощниками. Бандиты были настолько ошеломлены, что не оказали сопротивления.

Попытка ограбления почтового вагона с важными документами и валютой была квалифицирована революционным судом как особо тяжкое преступление против народа и Советской власти. Сашку Рыжего расстреляли.

Только что разгромлены основные силы белогвардейцев, которые подняли в Ярославле контрреволюционный мятеж. Шестнадцать дней значительная часть Заволжского района города находилась под их властью. Да и теперь в близлежащих лесах еще укрываются десятки бандитских групп. Они терроризируют население, вырезают семьи большевиков и тех, кто им помогает и сочувствует. На коллегию и была возложена ликвидация бандитских групп, восстановление в районе революционного порядка. Район был объявлен на чрезвычайном положении, все члены партии считались мобилизованными на борьбу с врагом. В своем распоряжении коллегия имела рабочие, красногвардейские отряды и милицейские силы.

…Пустынно, несмотря на теплый, солнечный день, на улицах Твериц. Многие дома разрушены, сгорели, у других выломаны окна и двери. На тротуарах и мостовых валяется брошенный жителями разный домашний скарб. Промышленные предприятия — Урочские железнодорожные мастерские, мельничный и валяно-сапожный заводы не работают. Их паросиловые установки, оборудование приведены в негодность, материальные ценности частью вывезены, частью уничтожены. Книги учета, документы изорваны или сожжены. Магазины, столовые разграблены, больницы закрыты.

В первый же день после освобождения Твериц Иван Алексеевич решил побывать дома. После долгой разлуки с родными, всего пережитого на «барже смерти» и в боях с мятежниками ему очень хотелось увидеть престарелых родителей и сестер.

В деревне Новое Рогово недалеко от Урочских железнодорожных мастерских, где жили тогда Гагины, Иван Алексеевич увидел еще более тяжелую, мрачную картину. Квартира, занимаемая его родителями, как и все другие, была пуста: жители скрывались в близлежащих лесах и еще не успели возвратиться. Улицы были мертвы. Многие дома рабочих разграблены, те громоздкие вещи, которые нельзя было унести, сломаны, выброшены на дорогу.

В этой мертвой, зловещей тишине Гагин вдруг услышал тихий плач, который доносился из дома соседей Калпецких. Иван Алексеевич прошел туда. Плакала мать его друга Сережи, рабочего-слесаря, который как раз накануне мятежа вернулся домой из армии. Не переставая горько рыдать, Калпецкая рассказала о том, как белогвардейцы зверски убили ее единственного сына. Убили только за то, что он дружил с большевиком.

Гагин больно переживал потерю лучшего друга. Еще больнее становилось молодому большевику, когда он смотрел на страдающую одинокую мать, понесшую невозвратимую утрату, и невольно думал о том, что таких матерей, потерявших любимых сыновей, мужей, кормильцев, были десятки, сотни, тысячи… Виновные должны были понести за свои злодеяния заслуженную кару. И это, как хорошо понимал Иван Алексеевич, в немалой степени зависело от него, Гагина. Тем более, что в те дни, когда была избрана коллегия Военно-революционного комитета, И. А. Гагин одновременно был назначен начальником находящегося в Заволжском районе Ярославля 4-го милицейского участка.

Требовалось принять чрезвычайные меры, чтобы в короткий срок ликвидировать в Заволжье все очаги контрреволюции и бандитизма, восстановить промышленные предприятия, накормить детей, больных и лиц престарелого возраста, оказать врачебную помощь населению, снабдить его необходимыми медикаментами. А самое главное — восстановить в районе твердый революционный порядок.

Прежде всего Иван Алексеевич составил план работы коллегии и милицейского участка. Этот план предусматривал: с целью выявления активных участников, организаторов белогвардейского мятежа произвести перерегистрацию всех лиц, проживающих в районе, на станциях и пристанях установить контрольные посты, тщательно проверять все поезда, проходящие через станцию Урочь, а также пароходы и баржи, проплывающие по Волге. Выезд и въезд в район разрешить только по специально установленным пропускам, выдачу их производить после перерегистрации и проверки каждого человека, обращающегося в милицию с просьбой о разрешении выезда. Для ликвидации остатков перхуровских банд и подпольных террористических групп, действовавших в деревнях и селениях, организовать конные и пешие отряды особого назначения. Командиром одного такого отряда особого назначения был назначен рабочий-большевик Иван Николаевич Кокорев, а комиссаром — бывший слесарь железнодорожных мастерских большевик Андрей Васильевич Васильев. Отряды несли охрану наиболее важных объектов, участвовали в боевых операциях по ликвидации белогвардейских кулацко-эсеровских банд в Заволжье.

Перерегистрацию населения производили специальные пункты, возглавляемые грамотными, проверенными людьми. Результаты этой меры не замедлили сказаться. Так, в регистрационный пункт при 4-м милицейском участке, руководимом коммунистом Александром Финошиным, явился некий гражданин Петров М. С. Он представил московский паспорт и попросил выдать ему пропуск на право выезда в Москву. Петров объяснил, что он приехал 4 июля в гости к своему дяде Грибкову, проживающему около разъезда Филино, что мятеж совершенно неожиданно застал его на квартире у родственников. С 4 по 26 июля, по его словам, никуда не выходил: все свободное время проводил в сосновом бору или сидел дома.

В конце дня, докладывая И. А. Гагину о людях, обращавшихся в регистрационный пункт милиции, Александр Финошин заметил:

— Большие подозрения почему-то вызывает он у меня, этот Петров. Уж больно настойчив, нагл… А в глазах затаенное беспокойство, трусливая ненависть. Думаю, что данные, которые он сообщает, надо проверить особенно тщательно.

— Правильно, — согласился с ним Иван Алексеевич. — Паспорт у Петрова, говоришь, московский? И прибыл он в Ярославль незадолго до мятежа? Уже одно это заставляет нас отнестись к Петрову со всей серьезностью. Действуйте!

Все, что рассказал о себе Петров, по указанию И. А. Гагина тщательно проверили. И что же? Оказалось, что Грибков вовсе не является дядей Петрова, что оба они активные участники белогвардейского мятежа, что Грибков находился в отряде, которым командовал подпоручик Петров. Этот отряд занимал позиции недалеко от Толгского монастыря. Позднее, под давлением собранных улик, М. С. Петров признался, что в Ярославль он прибыл по заданию главного штаба «Союза защиты родины и свободы» 4 июля 1918 года. Имел пароль и явку на квартиру прапорщика Виктора Васильевича Никитина, активного члена «Союза». Уже на другой день подпоручик Петров был представлен поручику Сергею Николаевичу Волкову, который в дни мятежа командовал Тверицким боевым участком.

Постепенно выявлялись и другие участники контрреволюционного мятежа, вылавливались скрывавшиеся в окрестных лесах банды, остатки разгромленных белогвардейских отрядов.

В августе оперативной группой милиции при содействии членов местного комитета бедноты была ликвидирована банда, действовавшая в Толгобольской волости. Она состояла из семи отъявленных головорезов — бывших членов личной охраны полковника Гоппера, командующего Заволжским боевым участком. Главарем банды был поручик Колганов, монархист по убеждениям. Совместно с сотрудниками губернской ЧК были арестованы начальник контрразведки штаба Перхурова полковник Некрасов и его помощник полковник Гияровский, скрывавшиеся в Толгском монастыре под именами «святого отца Варлаама» и «послушника Феодора Кирсанова», а также более десятка других белогвардейцев, укрывшихся под монашеским одеянием, захвачено значительное количество оружия. Операция в Толгском монастыре была спланирована столь тщательно и проведена так умело, что прошла без единого выстрела.

Не так гладко прошел арест генерала царской армии Иванова, проживавшего в деревне Рогово. Из допросов задержанных милицией белогвардейских офицеров Туношенского и Балабанова стало известно, что Иванов участвовал в разработке планов захвата белыми Ярославля, ведения ими военных операций. После разгрома мятежа в поместье генерала скрывалось несколько его участников. При аресте Иванова один из белогвардейских офицеров, отстреливаясь, пытался бежать через окно. В завязавшейся перестрелке были убитые и раненые с обеих сторон. При обыске в доме генерала были изъяты оружие, боеприпасы, контрреволюционные воззвания за подписью Перхурова и другие документы.

В селе Яковлевском оперативная группа милиции арестовала группу бывших офицеров царской армии и кулаков, которые во время мятежа с оружием в руках выступали против Советской власти, а после его подавления терроризировали рабочих и крестьян. У них отобрали до тридцати стволов разного оружия: револьверов, винтовок, обрезов.

Большую работу пришлось провести по выявлению одного из организаторов и активных участников белогвардейского мятежа меньшевика М. Н. Абрамова. Сначала стало известно, что он скрывается у кулаков братьев Хухаревых в деревне Ермолино. Оперативникам не удалось в тот раз взять ни Михаила Абрамова, ни одного из братьев. Кем-то предупрежденные о приближении к деревне милиционеров, они исчезли. И все-таки Абрамову не удалось ускользнуть от революционного правосудия. 7 сентября 1918 года он был арестован на разъезде Догадцево, где скрывался у своей сестры. По постановлению коллегии губЧК М. Н. Абрамов был расстрелян.

Во многих этих операциях Иван Алексеевич Гагин принимал личное участие. Во время операции в Толгском монастыре, например, он вместе с командиром отряда особого назначения И. Н. Кокаревым и представителем губернской ЧК Павлом Войте под видом связного полковника Некрасова заранее проник на территорию монастыря и тем самым обеспечил успех операции.

Залогом успеха являлось и то, что в своей работе коллегия Военно-революционного комитета и милицейский участок опирались на широкие массы рабочих и крестьян. Рабочие Урочских железнодорожных мастерских и других предприятий Заволжского района во главе со своими партийными ячейками вступали в милицейские отряды. Бывали дни, когда рабочие по несколько суток не появлялись в семьях: днем героически трудились, восстанавливая разрушенные белогвардейцами предприятия, выполняя срочные заказы для фронтов гражданской войны, а по вечерам несли патрульную службу, участвовали в облавах — с оружием в руках защищали завоевания Октября.

(Надпись на маузере № 446114. Этим почетным боевым оружием был награжден И. А. Гагин по решению коллегии ОГПУ в день 10-летия органов ВЧК—ОГПУ).

Это еще одна героическая страница жизни ветерана революции и милиции. Она относится к тому времени, когда по решению ЦК партии и Совета Народных Комиссаров в Красной Армии и Флоте с целью усиления борьбы с контрреволюцией, шпионажем и диверсиями были организованы в феврале 1919 года особые отделы ВЧК. И. А. Гагина приказом Политического управления Западного фронта откомандировали с Нарвского боевого участка в распоряжение командования Белорусско-Литовской армии. Там Иван Алексеевич возглавил Особый отдел дивизии, одновременно был назначен членом коллегии Витебской губернской Чрезвычайной комиссии.

Из всех оперировавших тогда на Витебщине бандитских формирований выделялся отряд численностью до 300 человек, вооруженный винтовками и пулеметами. Командовал отрядом бывший офицер царской армии в чине штабс-капитана, известный под кличкой барон Киш. Отряд барона Киша, состоявший в основном из эсеро-кулацких и буржуазно-помещичьих элементов, других убежденных врагов Советской власти, обладал крепкой военной дисциплиной. За отрядом тянулся кровавый след — вырезанные семьи большевиков, советских работников, еврейские погромы, разгромленные учреждения.

Витебским губкомом и губЧК для непосредственной борьбы с бандой Киша был выделен кавалерийский отряд во главе с сотрудником ЧК Карповым. Однако банда оставалась неуловимой. Для налаживания более действенной борьбы с бандитизмом, координации действий отдельных отрядов Красной Армии, ВОХРа и ЧОНа на место выехали член коллегии Витебской губЧК Аггей Тимофеевич Колосов, назначенный командиром сводных отрядов, и начальник Особого отдела дислоцированной тогда на Витебщине стрелковой дивизии И. А. Гагин.

Однажды ночью в штаб Карпова явилась крестьянка Адамович. Она сказала, что ее сын Николай находится в банде, и что, если ему гарантируют жизнь, он явится с повинной. Через пять дней встреча с Николаем состоялась. Так чекисты стали иметь в банде Киша первого своего человека.

Круг таких людей постепенно увеличивался. В один из налетов на склад упродкома бандиты натолкнулись на засаду и в открытом бою потерпели серьезное поражение. Вторая подобная неудача вырвала у них до одной трети личного состава. Это внесло нервозность и растерянность в ряды бандитов, встревожило и их главаря.

Операция в одной из деревень, где в это время должен был остановиться на ночь Киш с частью своей банды и лишь по случайности не остановился, арест людей, снабжавших бандитов продовольствием, окончательно деморализовали кишевцев. На ночевки атаман теперь останавливался то в одной, то в другой землянке (их было немало разбросано в разных местах леса), то и дело кочевал из деревни в деревню, из села в село.

— И все-таки как ни конспирировался барон Киш, мы были в курсе почти всех его дел, — улыбается Иван Алексеевич.

Вскоре банду ликвидировали.

Это лишь несколько страничек из боевой биографии Ивана Алексеевича Гагина. А было их, таких вот страничек, в его долгой и полной опасности жизни — не счесть! Ибо находился Иван Алексеевич всегда именно там, где был особенно нужен, как мы привыкли говорить — всегда на переднем крае.

О революционном Октябре сообщили солдаты соседнего полка. Явились они с красными флагами, с красными бантами на шинелях, радостные, горластые. Кричали, размахивая папахами:

— Кончай войну, братва! Айда с позиций! Выбирай свой ротный комитет!

Константин Иванович вспоминает, как выбрали его солдаты председателем ротного комитета. Солдаты, которые шли при тридцатиградусном морозе на штурм крепости Эрзерум, шли на проволочные заграждения Трапезунда, израненные, измученные войной, они дружно подняли винтовки, когда в круг был вытолкнут Костя Трофимов.

— Давай командуй, Трофимов!..

Команда была одна — в Россию, на помощь революции. Разделили галеты, сахар, перекинули винтовки через плечо и двинулись в порт Трапезунд. Он встретил их январским штормом и свирепым норд-остом, угрожающим молчанием пушек кораблей на рейде, а еще — серыми лавами солдат Кавказского фронта, уходящих в Россию. Штурмом взяли румынский пароход «Констанца», на нем чадно пришлепали в Туапсе. А оттуда — в теплушках через Кубань, через Дон, где уже занималось пламя гражданской войны. Сквозь открытые двери теплушек видели солдаты сполохи пожаров, слышали выстрелы. На станциях к ним подходили какие-то люди в масляных блузах: «Давай, солдаты, за пролетариат». А то врывались офицеры Дикой дивизии, требуя сдать оружие, угрожая пулеметами, наставленными на вагоны. Щетинились штыками в ответ…

«А где же мое место? Конечно же, там, среди тех, кто охраняет революционный порядок». Так думал Константин Иванович, возвращаясь в родной Ростов.

Восемнадцатого февраля 1918 года пришел он в уездное управление милиции. Выдали здесь ему винтовку, драгунскую шашку, наган с кобурой и красным, как помнится, шнуром, и пошел он на свой первый милицейский пост, первым, может быть, в уезде советским милиционером встал у вокзала. Ночью, метельной и черной, выбежала к нему какая-то женщина с узлом:

— Спаси, солдатик. Грабители, последнее отнять хотят…

Кинулся первый милиционер в темноту с винтовкой наперевес, как будто в атаку. Исчезли тени, нашел он лишь тишину. А женщина плакала от испуга и уже от радости. Вот эти-то женские слезы, может быть, и оставили в душе Константина Ивановича твердую веру в высокое призвание работника милиции, определили всю его дальнейшую жизнь раз и навсегда.

Милиция в том далеком восемнадцатом году была не такой, какой мы ее знаем сейчас. Милиционеры жили в казармах, как солдаты, и очень часто они по боевой тревоге подымались в ружье. Были случаи, когда вооруженные карабинами всех образцов, винтовками, гранатами, милиционеры цепью рассыпались у вокзала, защищали советские учреждения и граждан от озверевших подстрекателей, кулаков и белогвардейских элементов.

Летом восемнадцатого года Ростовская милиция для борьбы с дезертирством неоднократно организовывала специальные рейды в сельской местности, в большом количестве захватывая оружие и боеприпасы.

К исполнению своих прямых обязанностей агента уголовного розыска Константин Иванович приступил после подавления Ярославского мятежа, в августе восемнадцатого года. Конечно же, никакой специальной подготовки, никаких знаний ни у него, ни у его товарищей не было и быть не могло.

Первое самостоятельное дело ему выпало такое: у одного из жителей города пропала корова. Дело было после дождя. На дорогах лужи. На коленях искал хоть какой-нибудь след. Все же разглядел он капли крови в колее, по этим вот каплям вышел Константин Иванович на окраину города. Здесь следы вдруг пропали. Но ему больше ничего и не надо было. Он знал: живут здесь два вора-рецидивиста, только что вышли оба из тюрьмы. У одного из них и обнаружил он пропажу, в бочках, уже готовую для продажи.

Потом пошли и другие дела разной сложности. В 1922 году преследовал он известного в уезде бандита Савку Филина. Высокорослый, быстрый Савка легко уходил от преследователей, метко стреляя из ружья. Он совершил несколько убийств, в том числе убийство двух сотрудников Ростовской уездной милиции. Константин Иванович все же настиг его, на границе Тверской губернии в глухой деревушке. Вышел один на один с ним.

За короткий срок Константин Иванович завоевывает себе авторитет не только среди своих товарищей, но и в губернском уголовном розыске. И когда формировался отряд из опытных работников розыска для поездки в Белоруссию для организации помощи, — в отряд был включен и Константин. Он тепло вспоминал своих товарищей по оружию, с кем вместе вел яростную борьбу с бандитизмом и спекуляцией: Саросека, Шананина, Белявского, Червоткина, Козельского, Балдива.

В 1923 году Константина Ивановича, уже Орловского, переводят на работу в губернский уголовный розыск. Сначала — инспектором отдела милиции, а затем инспектором Центрального района, самого неблагополучного в губернии по статистике уголовных происшествий. Надо вспомнить, что это было за время. Расцвет частной торговли, роскошь и сытость мелкой буржуазии, заводчиков, подвалы корпусов и ночлежки, полные беспризорников-бродяг, длинные очереди на бирже труда, землистые лица голодных беженцев из Поволжья, сожженного засухой, наглые вылазки бандитских шаек.

Константин Иванович с головой уходит в работу. Его можно было видеть и в подвалах, беседующим с беспризорниками, и в воровском притоне во время облавы, на вокзалах, на пристанях, в теплушке на каком-нибудь безвестном перегоне, гоняющимся за «поездушниками», на собрании партийной ячейки и, наконец, засыпающим прямо на столе в «дознанщицкой», как звалась одна из комнат в уголовном розыске. Два-три часа сна — и снова за работу.

В 1923 году в Ярославль прибыли бывшие колчаковские офицеры. Имея своей целью бежать за границу, они организовали здесь ряд вооруженных налетов на граждан, на кассы магазинов. Бежать им все же не удалось. На их пути встал инспектор Орловский.

Недавно в областном архиве смотрел я несколько судебных дел тех лет. Во многих из них неизменно видел протоколы, составленные инспектором Орловским. Протоколы, составленные по поводу грабежа, спекуляции, содержания притона, бандитизма… А иногда — и выстрелов…

В 1925 году Константин Иванович вместе со своими товарищами-агентами вел дело Хрусталя. Хрусталь был старым питерским налетчиком, имевшим немало дел в Ленинграде и его окрестностях. Высланный в Ярославскую губернию в административном порядке, он и здесь взялся за свое обычное ремесло. В делах я видел первый протокол, составленный на Хрусталя Константином Ивановичем. В графе «прежние судимости» стояло «одна судимость за мелкую кражу». В дальнейшем из ленинградского архива было переслано старое дело Хрусталя. В нем значилось восемь судимостей за кражи, грабежи, вооруженные налеты. Числились за ним и два побега из тюрьмы. Третий он совершил морозной зимой 1925 года, бежал он из камеры, разобрав стенку, нацарапав на кирпичах стихотворение, в котором излил всю свою тоску по воле и разгульной жизни.

Константин Иванович очень точно и умело организовал поиск. Банда была ликвидирована постепенно — один за другим участники ее уходили под конвоем за решетку. Чувствуя, что кольцо замыкается вокруг него, Хрусталь с одним из соучастников решил скрыться из города. Под Костромой их ждала засада уголовного розыска. Вместе с Константином Ивановичем Орловским работали в то время надежные товарищи, верные его друзья и помощники.

Это Николай Николаевич Николаев. Он и поныне живет в Ростове Великом, на берегу озера Неро, в высоком деревянном доме, из окон которого видны густые камыши, лодки, да еще крепостной ров, оставшийся со времен татарского нашествия. Николай Николаевич — участник империалистической войны. Потом служил в уголовном розыске на Украине. Всего повидал: испытал и радость от сознания исполненного долга, и острое чувство опасности во время схваток с бандами, которых там, на Украине, в ту пору было множество. Затем вернулся в Ярославль, где жил до войны, работал в комиссии по борьбе с дезертирством. А вскоре поступил в губернский уголовный розыск. И вскоре доказал, что является опытным и трудолюбивым сыщиком.

Живет в Ярославле еще один бывший товарищ Орловского. Это Алексей Александрович Бородин. Он тоже участник мировой войны. В окопах на Двине встретил он известие о революции. Запомнились митинги тех времен: молодые офицеры из студентов — за прекращение войны, старшие офицеры — за ее продолжение. Потом эти старшие куда-то исчезли, а сами солдаты приняли решение кончать войну.

После демобилизации Алексей Александрович попадает на родину, в Ярославскую губернию. Служит в военкомате, а с 1921 года — в губернском уголовном розыске.

Недавно я побывал у него в гостях. Далеко уже отступили те годы, когда он в полушубке и шапке-ушанке, с кольтом в кармане выходил на оперативное задание по задержанию преступников, когда писал протоколы на задержанных карманников, когда сидел в засадах с Константином Ивановичем. Но вот стал рассказывать, разволновался, весь пришел в движение — вот сейчас вскочит с дивана, накинет пальто и ходом — на Большую Февральскую, где в те годы размещался губернский уголовный розыск. Значит, дорого ему все то, что было, дороги и близки те события, дороги товарищи…

Есть старинный дом на улице Большой Октябрьской, рядом с кондитерской фабрикой «Путь к социализму». Деревянная лестница ведет на третий этаж, в квартиру, расположенную как бы на антресолях. Здесь живут четыре сестры Чистяковы. Все уже старушки, живут коммуной, помогая друг другу во всем: и в домашних делах, и советами, в лечении, в ходьбе по магазинам. Кажется, старшая среди них она, Екатерина Николаевна. Сухая, строгая, она прикладывает ладонь к уху, долго думает, вспоминает тот год, когда пришла на работу в губернский уголовный розыск. Ее направили в отдел дактилоскопии. Она — живая история Ярославского губрозыска. Подумать только — проработать с 1919 по 1947 год! К сожалению, работу своих товарищей помнит плохо, да это и понятно. Ведь она сидела тогда в отделе, классифицируя тысячи отпечатков пальцев. Екатерина Николаевна, улыбаясь, говорит:

— Каждый человек имеет свой узор.

Под этим словом «узор» она имеет в виду не только отпечатки пальцев, а весь склад жизни человека, его характер, его увлечение, его судьбу.

Ее собственный «узор», как и «узоры» ее старых товарищей по работе, — красивые и правильные узоры людей, нашедших в себе силы заниматься, может быть, одним из самых трудных в то время дел — борьбой с преступностью, оставшейся нам от старого режима.

Екатерина Николаевна награждена орденом Ленина, орденом Трудового Красного Знамени за свою долголетнюю и безупречную работу в управлении внутренних дел. Я спросил ее об Орловском. Она улыбнулась:

— Костя-то Орловский? Ну, как же. Как же мне не знать его!.. Высокий такой, сильный, порывистый всегда. Входил, как ветер. И так же быстро исчезал. А вот дел их не помню, не рассказывали они об этом, помалкивали больше, да и занимались мы каждый своим.

Встречами этими я доволен по той причине, что и о Николаеве, и о Бородине, и о Чистяковой Константин Иванович отзывался с уважением, называя их своими боевыми друзьями по УРу. Это подтверждается и архивными документами. Так, познакомился я с делом о ликвидации на территории Ярославской губернии в 1927 году крупной банды Соколова. В ее ликвидации принимала участие большая группа сотрудников уголовного розыска Ярославля и Рыбинска. В списке участников рядом с фамилией Орловского стояли и фамилии его боевых товарищей.

Начались эти события весной двадцать седьмого года, когда Соколов (вторая фамилия Бутенин) со своими сообщниками бежал из тюрьмы. Банда прошла ряд уездов, оставляя за собой ограбленные почтовые отделения, сельсоветы, церкви. По пятам двигалась группа агентов, теряя следы, находя их вновь. Банда рассыпалась, пропадала в крупных городах — в Рыбинске, в Москве, в Вологде. И снова собиралась вместе, и снова шли слухи об их новых преступлениях. Но уже стали известны маршруты банды, стали известны адреса притонов, где они останавливались, были взяты на контроль все деревни и хутора, где бандиты отдыхали от налетов, лечили раны, готовились к новым нападениям.

Сначала были арестованы несколько сообщников Соколова. Сам он сумел бежать от преследования. Под контроль уголовных розысков Мологи, Углича, Рыбинска, Ярославля были поставлены поезда, гужевой транспорт, телеграф, телефон, даже многие проселочные дороги. Наконец, поступило сообщение, что Соколов должен прибыть на станцию Козьмодемьянск. В засаду ушли три сотрудника во главе с Константином Ивановичем. Несколько дней таились они в полуразрушенном старом доме возле станции, в кустах.

— А больше всего комары помнятся…

Константин Иванович даже щелкнул пальцем по столу — так сердит был до сих пор:

— Время летнее — июнь стоял, влажный от дождей. Комаров — тучи. Костра не разведешь, снадобий разных отпугивающих тогда еще не изобрели, видно. Вот и мучились, корчились, сражались втихомолку с комарьем все эти дни…

Как-то под вечер с московского поезда сошли двое — мужчина с небольшим чемоданчиком и женщина — по приметам Соколов и его последняя любовница Агафья. Быстро двинулись они по дороге на Курбу. В версте от станции около леса из кустов к ним навстречу вышли все трое агентов. На окрик «руки вверх!» Соколов, бросив чемоданчик, выхватил наган. Выстрелить ему не удалось.

Губерния постепенно очищалась от банд и другого преступного элемента, снижался процент крупных происшествий, исчезали профессиональные громилы, меньше становилось беспризорников. Большое внимание уделяли теперь милиция и уголовный розыск не только оперативной работе, но и работе воспитательной. Так, в 1926 году состоялось заседание Ярославского горкома партии, в решении было записано:

Это дело было не менее трудное, чем открытые схватки с преступниками. Надо было воспитывать, убеждать.

Константин Иванович Орловский рассказывал:

— Смотришь, бывало, на беспризорников: чумазый от угольной пыли, голодный, худущий. Руки в ссадинах, грязные, весь в цыпках. Думаешь: кто из тебя выйдет, паренек? Что будут делать твои руки: орудовать ли «фомкой», набором ключей и отмычек или же строгать, пилить, тесать? Что будут делать? А ведь этот вопрос и нам приходилось решать. И от нас зависела жизнь такого паренька или девчонки. От работников милиции, от воспитателей, просто от добрых, отзывчивых людей. Воспитатель — это тот же стрелочник. Куда повернул стрелку, туда и пошел поезд.

Работа, полная напряжения, связанная с риском для жизни, работа, по существу, без отпусков, с редкими спокойными ночами сказалась в конце концов на здоровье. В 1929 году Константин Иванович приехал по служебным делам в Рыбинск. В центре города его валит сердечный приступ на тротуар. Приказ врачей сводился к тому, что, мол, работка тебе, Орловский, нужна более спокойная теперь… Не допустим в розыск…

Константин Иванович, рассказывавший об этом, улыбнулся и добавил:

— Ну, ладно. Отдохну тогда. А еще раньше было предложение работать преподавателем в милицейской школе.

И поехал Орловский преподавателем в том же году во Владимирскую школу милиции. Но быстро заскучал он в тиши, без товарищей по уголовному розыску, без выездов и обходов. Заскучал и снова запросился в боевой строй.

В дальнейшем он работает в управлении милиции Горьковской области, потом начальником уголовного розыска Кировской области.

В годы Великой Отечественной войны Константин Иванович уходит на фронт. Судьба снова забросила его на Кавказ. Шагая в рядах бойцов истребительного батальона, смотрел он на эти горы в снежных воротниках, на парящих орлов, на белые облака, похожие на льды, сползающие бесшумно в ущелья, и видел себя тем же молодым парнем Костей Трофимовым. Вот там он — за этими горными вершинами, только обогнуть их, спуститься, — и побежит он, путаясь в длиннополой шинели, с трехлинейкой в руках, крича что-то. А впереди пулеметный огонь, проволочные заграждения, свет прожекторов…

Шагал улыбаясь, вспоминал все до мельчайших подробностей, шагал под мерный топот сапог, тихое звяканье прикладов, приглушенные команды…

Вернувшегося с фронта в сорок шестом году Константина Ивановича Орловского назначают начальником уголовного розыска Ивановской области. Что такое должность начальника уголовного розыска — лучше всего, наверное, рассказал бы сам начальник уголовного розыска. Можно только тут добавить, что о всех крупных происшествиях начальник ставится дежурным по розыску в известность. Пусть это глубокая ночь. К дому подъедет машина, и ты мчишься или на городскую улицу на место крупного происшествия, или же в район, в далекую деревню. Тебе надо организовать немедленный поиск, тебе надо использовать все для того, чтобы происшествие было раскрыто быстро, по «горячим следам».

Я перебираю в руках документы тех лет, фотографии. Высокий человек с привычно сунутыми в карман руками, строгим лицом. То ли у склада, который «обран», то ли в квартире, где случилось преступление, то ли в толпе свидетелей, то ли на заседании, среди товарищей по службе.

В 1951 году в курительной комнате Ивановского управления милиции новый сердечный приступ. Теперь уже приговор врачей окончательный: покой, покой и еще раз покой.

Но — нет! Не был он рожден для спокойной жизни! Переехав на родину в Ростов, Константин Иванович не сидит без дела. Он один из организаторов озеленения города, председатель товарищеского суда при домоуправлении, он часто выступает перед молодыми милиционерами с воспоминаниями о работе, делится опытом. Было что рассказать ему, коммунисту, полковнику в отставке.

Тридцать три года отдал он своей тяжелой работе, с восемнадцатого по пятьдесят первый. И никогда не забывал их — они приходили к нему на память средь бела дня, они будили его по ночам. Рассказывал немного с грустью: «Проснешься, начинаешь думать. Надо было бы тогда вот с этого свидетеля выходить на преступника. А ты, Орловский, кругами петлял. Вот ушло время, вот и натворил налетчик лишних хлопот. Ах, черт. Заволнуешься, встанешь, бродишь по квартире, ругаешься, переживаешь, точно ты там где-то, в двадцатых годах, в погоне за Савкой Филином»…

В одну из последних встреч он мне признался:

— Трудновато бывает, что там говорить. Иду иногда по улице и чувствую — сейчас упаду. Вцеплюсь в дерево или в решетку ограды и головой верчу по номерам домов, по вывескам. Показываю, будто дом ищу нужный. Это чтобы прохожие не видели, как слаб стал Орловский.

…Вскоре его не стало. В том письме на вопрос, что дала вам работа в милиции, он ответил:

В завершение написанного мною о Константине Ивановиче Орловском мне хотелось бы сказать вот что. Иногда ко мне, как автору двух книг «Уроки агенту розыска» и «Выявить и задержать», обращаются читатели, понятно, читатели пожилого уже возраста с вопросом: «Не есть ли главный герой этих книг Костя Пахомов бывший агент Ярославского губрозыска Константин Иванович Орловский?» Отвечу: в повестях много из того, что рассказал мне при встречах Константин Иванович, но образ Кости Пахомова — образ собирательный. В нем немало штрихов от Константина Ивановича, но есть штрихи и от биографий других бывших агентов Ярославского губрозыска. Следовать строго путем одной жизненной биографии — сильно стеснило бы меня, как литератора, в определенные рамки. А во-вторых, сам Константин Иванович просил меня не писать только о нем. «Мы все сообща делали одно общее дело, — любил говорить он, — и потому писать надо обо всех: и о тех, кто живет сейчас, и о тех, кого уже нет среди нас, а, главное, может быть, о тех, кто погиб на заре зарождения нашей славной советской милиции».

Сколько вдов и сирот нашли у него помощь! Одним он хлопотал пенсию, другим добивался помощи в ремонте дома, у третьих детей отправил учиться. Как он жалел, что сам не получил настоящего образования! Приходская школа дала невеликий запас знаний, но Михаил Георгиевич много читал, каждый день внимательно просматривал, от строки до строки перечитывал «Правду», любил «Рабочий край», свою любимскую газету «Северный колхозник». Учился бдительности. Бывало, и беседы проводил о «текущем моменте» и международном положении.

— Враги наши, — говорил он, — коварны.

Единоличники в том году еще имели за собой почти четверть посевных площадей. Им давался определенный план сева, однако некоторые под влиянием кулаков отказывались сеять, чтобы не сдавать зерно государству.

У крестьянина Ефима Гасникова была в хозяйстве лошадь, корова, другой скот, семена. Дети взрослые, помощники. А принять план посевной отказался: «Не буду сеять и все! Сажайте!»

— Злостный саботаж? — думал Михеев. — Или другое? Надо ли передавать дело в суд? Мужик-то работящий.

И Михеев беседовал с Ефимом — как друг, не как официальный представитель власти. И потом радовался, когда, засеяв свой клин, Ефим писал заявление: «Как уберу урожай, прошу принять в колхоз «Красная заря». Передам артели и тягло, и зерно…»

А Егору Кузнецову в приеме в колхоз отказали — надел велик. Егор подал заявление вторично. Рассмотрели правленцы «Красных полей» Егорову бумагу во второй раз и решили: «Вырастишь и сдашь весь лен высоким номером — посмотрим». Лен не удался Кузнецову. Он продал лошадь и купил другую — поплоше. На вырученные деньги приобрел хороший лен. Опять не приняли. Почему, спросили, хорошую лошадь продал? В колхозном хозяйстве хорошие лошади нужны.

— Что мне делать? — спрашивал Егор. — Без колхоза мне нельзя. Сыновья заели.

И Михеев шел к председателю «Красных полей» Капустину, убеждал его: «Крестьянину-середняку — место в колхозе», переламывал железный характер председателя, считая и долгом своим, и правом, и святой обязанностью участвовать в крестьянских судьбах не только по букве инструкции, а видеть жизнь, события, людей — шире.

А тут Настя пришла с жалобой из соседней деревни.

— Михаил Егорович! Без хлеба сидим. А мальчонку кормить надо! — она всхлипнула. — Помогли бы, мне лементы нужны…

— Какие алименты? — не понял Михеев.

— На Митьку моего лементы. Лексеич говорит, не заикайся, мол, а Митьку-то он прижил, ей-ей, он!.. Денег не дает, а боится, что расскажу. Помогли бы, Михаил Егорович, бесхлебные мы…

— Вот тебе и Тихомиров, — подивился Михеев. — Вот тебе и председатель Поддубновского сельсовета. За авторитет переживает. А кормить мальчишечку и впрямь надо. Поговорить с ним, что ли?.. Поднесу ему гостинец. Ничего, пущай, спесь сойдет, а то ему все нипочем, и в газете через день — лучший, передовик! Вот тебе и передовик…

— Настька? — переспросил Тихомиров и глубоко вздохнул. — Так ведь это ж — Настька, и ты, ты — поверил? Гулящая же она, стерва кулацкая, вот кто! Она к тебе с молитвой, а ты ко мне — с проклятьем?.. Эх, да что говорить, — Иван Алексеевич махнул рукой в отчаянии, и подбородок у него задрожал и заострился. — Поперек горла я у них, у кулаков да подкулачников. Куш хочет Настасья отхватить. Пауки они и есть пауки и ткут каждый день и каждую ночь свою паутину. Вокруг всей жизни нашей. Я у тебя об одном спрошу — кто будет эту паутину рвать?! Ведь не один же ты — на усталом коне, да по лесам, по болотам? Вместе надо — я, Зайцев, комсомолия и ты, участковый. Приложи ухо к земле и прислушайся. Тишина стоит, рожь спеет, наливается, земля наша родная нас греет. Мы все отдаем, нам ничего не жаль, ничего не страшно, наша земля — широкая, всех приютит. И хлебопоставки сдаем быстрее всех, и долгов по налогам нет. А им — зло-о! Им бы нашу Советскую власть губить. Пророки! Хулители!..

Михеев возвращался домой и вспоминал тихомировские слова. Корил себя за неосторожность, за торопливость. Да, Тихомиров — мужик умный, все рассудит, и в политике толк знает. Может, и впрямь Настасья напраслину возводит? Хорошо про паутину сказал и про то, что участковый — не один. Верно, не один. И колхозный председатель Зайцев Федор, и комсомольцы, и Михеев не раз ходили в рейды «легкой кавалерии», проверяли, как хранится зерно, крепки ли амбары, надежны ли сторожа. Комсомольцы жили дружно, а вот ровесника своего, Ивана Савина, не уберегли. Из Любима обоз шел порожняком — колхозники сдавали хлеб государству. Все вернулись домой, кроме Ивана и его лошади. В избе лежала больная мать, четверо малышей ждали старшенького из города. А Ивана искала вся округа. Лошадь запуталась в лесной чащобе, а возчик, Савин Иван, лежал в санях зарубленный. Стояла глубокая зима. Михеев пошел по избам. Люди хмурили беспомощные лица, отводили глаза. Он молча слушал — и уходил ни с чем.

— Напились, — объясняли ему. — Подрались, ну и поцарапали парня.

«Поцарапали», — горько кривился Михеев, вспоминая припорошенное снежком тело комсомольца Савина.

Больная, почти безумная Матрена Савина кидалась к саням, ласкала лицо и холодные руки сына, раздирающая ее мука была беспощадным судом для Михеева.

— Возьмите и меня! — шептала Матрена. — И деточек малых возьмите, ироды! Степана замучили, Ванечку порубили, нас-то зачем на белом свете оставили?..

Михеев стоял у саней, и далекое, жгучее воспоминание возвращалось к нему. …Ползут обозы, нагруженные мертвецами, стучит телеграф, надрываясь от хрипа, и не хватает у людей слов, чтобы высказать боль. Не усмирить, не успокоить это видение. Тогда, в двадцатом, из села Осека в Любим, к уездному военкомату, прошел обоз окровавленных, порубленных, изуродованных тел — то были убитые и тяжелораненые советские активисты. На Осецкую волость совершил набег лютый лесной зверь, атаман банды «зеленых» Константин Озеров. Не раз сотрясала любимскую землю озеровская лихорадка. Люди выстаивали перед голодом, болезнями, разрухой, но как устоять перед бандой Озерова, как противостоять?.. Сотрудник милиции Львов первым заметил бандитов — оборотней с документами чекистов, первым дал сигнал тревоги. Да так и застыл с открытыми глазами. Распластав руки на кровавом снежном месиве, он будто кричал: «Отомстите!» Его огненный крик унес в своем сердце Михеев, когда вскоре ушел добровольцем в Красную Армию. В жарких боях с Колчаком стоял Михеев за свою землю, сметал с ее лика нечисть и мерзость, бывал в сложных переплетах и все время видел перед собой осецкую сечу, помнил о врагах — с черными душами, тайной местью в делах и помыслах.

— Степана замучили, Ванечку порубили… — продолжала повторять Матрена…

Отец Ивана, Степан Савин, погиб, сражаясь с бандами «зеленых». Месть, великая животная ненависть к новому строю гнала бандитов на преступление, террор, насилие. Так рассудил Михеев. И следователю Николаю Елизарову, прибывшему из Любима, предложил свою версию. Убийц вскоре нашли — зарубили Степана Савина родственники «зеленых». Прошел год, бандиты понесли наказание, а мстители не унимались. Поздно вечером Михеев возвращался в Закобякино, и при въезде в село из-за сарая черной тенью обрушился на него железный лом. Лошадь рванула, сани разворотило, удар пришелся мимо, Михеев уцелел.

И вновь: «Помоги, Егорыч!»

Он помогал. Трагическое подчас соседствовало с самыми что ни на есть бытовыми заботами.

«Кто дал право издеваться мужу над женой?» — заявление участковому уполномоченному тов. Михееву М. Г. Копия: редактору любимской газеты «Северный колхозник» тов. Мартынову Т. Заявление красной женделегатки Татьяны Кузьминичны Грибовой лежало в планшете Михеева.

Еще одно заявление.

Опять Тихомиров, дался он им.

— Ты заходил бы ко мне почаще, Егорыч, — приглашал Тихомиров. — Катерина твоя за сорок километров сохнет, ты ведь, поди, по дому соскучился. А моя хозяйка угощать умеет. С деньгами у нас вот только загвоздка, не пойму, в чем дело. Ну, деньги дело наживное — сегодня нет, завтра будут.

Тихомиров работал по совместительству счетоводом в колхозе «Первое Мая». Председатель колхоза Федор Зайцев был им доволен. Однажды Тихомиров пришел к Михееву.

— Растрата у нас обозначилась, — и улыбнулся виновато. — Дело судебное. Как, погасишь эту лампаду?

Михеев насторожился. «Лампада» светила на три тысячи с лишним рублей. Приехали ревизоры. Окна в колхозной конторе мигали и по ночам. Считали — пересчитывали. Вроде все налаживалось — вкралась ошибка. Нашлись неучтенные денежные расписки.

Тихомиров работал азартно, успевал больше других. На совещаниях его ставили в пример. Хлебопоставки сдавали первыми. И Настя не появлялась у Михеева. Как-то в Любиме он встретил ее. Боты фетровые, новые, шаль пуховая. Овальный бежевый чемоданчик кладет в сани с трудом — покупки. Значит, семью устроила. Мальчишка сыт. Помог все-таки Тихомиров?..

Не раз приходилось Михееву бывать в Чернышове. Дом у Тихомирова большой, справный. Места для ночлега хватало. Не дом, а полная чаша, чувствовалась хозяйская рука, заботливый глаз.

Чаша… Когда обокрали церковь в Пречистом, Тихомиров выехал на место с участковым. Отправились в Пречистое сразу, как только мальчишка сообщил: нашел в кустах ризу, у ризы оторваны «камни» — срезаны драгоценные украшения. Там, в кустах, и подобрал Тихомиров чашу для причастия — тонко вызолоченную, украшенную гравировкой и чеканкой. По краю чаши вязью шла надпись: «Пиите от нея вси есть кровь моя изливаемая за вы за многи в оставление грехов», — прочитал Тихомиров и бережно охватил чашу ладонями. — Богатая вещь. Потеряли, сволочи… Да, в оставление грехов…

— Грехов, — усмехнулся Михеев. — Знаток! Ты лучше вокруг походи, нет ли еще чего, — и стал осматривать царапины у выломленного церковного засова, пытаясь определить форму отмычек.

— Охрану усилить надо, — твердо сказал Тихомиров. — Стариков ставим, а они спят. Скрутить их — плевое дело. Чувствую, дюжие молодцы работают. А в алтарях ценности неисчислимые. Народные ценности, на совести нашей они, не все еще понимают только.

Михеев молчал, и Тихомиров спросил строго: «Чего молчишь? Ловить надо преступников. Завтра же заставлю выделить надежных охранников, а стариков — на печку!.. Поехали ко мне, переночуешь. Отдохни, отоспись, лица на тебе нет».

В председательской избе, в Чернышове, спорили пьяные голоса. При свете керосинки Михеев узнал Ивана Рожкова из Еремейцева, известного на всю округу вора и хулигана, и кулацкого сына Цветкова. На столе — бутылки с самогоном, разносолы. Голоса басистые, злые: — Сатана! Участкового привел! — привалился к бревенчатой стене Рожков. — А ведь мне, председатель, еще пожить охота!

— Пьянствуете, дьяволы? — ругнулся Тихомиров. — А ну, выйдем в сенцы, поговорим.

— Тебя ведь и дожидались! — миролюбиво протянул Цветков, покорно уходя в сени. — Счастливо оставаться, милиция!..

Сколько раз слышал Михеев, что Тихомиров пьянствует с отпетыми, «вредными элементами», да никогда не приходилось их видеть вместе. Занервничал что-то Иван Алексеевич. О чем переговариваются там, в сенях? К Зайцеву дружков отсылает. И что общего нашли колхозные вожаки и сынки кулацкие? Почему Зайцев, председатель колхоза, так юлит перед своим счетоводом?

На столе, среди тарелок и стаканов, лежала небольшая ложка, вроде бы неприметная, но золотая — заметил Михеев — на крученом черенке. У них в доме таких отродясь не бывало. Но где он видел точно такую же? Вспомнил: лет шести, когда отболел корью, мать на избавление от новых недугов повела Мишутку в церковь, «вкушать» святые дары, тело и кровь Христово, хлеб и вино. Святой отец освобождал от грехов и болезней, обещал «вечное спасение», мать верила, что «святые дары» дадут сыну силу, ловкость, ум и хитрость. А он запомнил в руках священника ту самую ложечку — золотую, на крученой ножке, вот и все причащение.

…Когда на душе было тягостно, Михеев шел к своему верному другу — Александру Михайловичу Вавилову. Коммунист Вавилов возглавлял колхоз «8-е Марта» Закобякинского сельсовета, был знатоком сельских дел и человеком великой честности.

— Крикуны и выскочки, — говорил он, — в пустомелье лицо свое прячут. Они и нашим, и вашим служить могут.

У Михеева в «кусте», кроме Поддубновского, было еще четыре сельсовета, и он начинал сравнивать тех председателей с Тихомировым. У каждого из них были какие-то недостатки — от неопытности или неумения, но чтобы так стремились выхвалиться, любой ценой оказаться на виду, — этого не замечалось.

Вот Мария Ивановна Смирнова, акуловский председатель. Человек душевный, прямой, открытый. К ней люди идут и за советом, и за помощью. А Тихомиров чуть что — людей стращает: «К сроку не сдашь хлеб — отберем силой, не посеешь, как велено, — посажу…» А где слово доброе, партийное? Да и коммунист ли он? Не пробрался ли в партию, чтобы подрывать авторитет Советской власти, вредить изнутри? Такие ведь случаи бывают.

Всю долгую дорогу в Любим Михеев снова и снова сводил воедино все свои тревожные догадки. «После совещания сразу пойду к Буянову, расскажу», — решил он.

Совещание закончилось поздно. Михеев испытывал какую-то неловкость, когда вошел в кабинет начальника райотдела НКВД Буянова.

— Решил, значит, не по службе, а по душе? — приветливо спросил Буянов. — А-а, и по службе, и по душе!.. Ну что ж…

В кабинете Буянова было душно, июльские грозы не приносили освежающего ветерка, гнали новые и новые тучи.

— Доказательств у меня пока прямых нет, — закончил Михеев. — А чувствую безошибочно.

Он немного сбивался, Михеев, ему хотелось рассказать и про Настьку, про фетровые ее боты, про пуховую шаль, но он попросил Буянова об одном — навести справки, где служили Тихомиров и Зайцев в восемнадцатом — девятнадцатом годах, кому? Где принимали в партию, кто рекомендовал?..

И добавил, не удержался Михеев, про ложечку для причастия, которую увидал в доме Тихомирова.

— Ложечка? — переспросил Буянов. — Н-да, интересный эпизод…

Михеев подумал было, что Буянов посмеивается над ним, но вспомнил, что «интересный эпизод» — любимое буяновское выражение.

— Оговорить человека — легче легкого, — прищурился Буянов. — От искры может вспыхнуть большой пожар, а там заполыхает, разгорится, не погасишь. Боюсь я таких пожаров. Был у нас в деревне один дурачок, так он, глядя на пожар, всегда пел и приплясывал. Может, для врагов — первейшая надежда колхоз оголить, от активистов избавиться? И плясать на этом пожаре будут далеко не дураки!.. Ты бери чай, Михеев, не стесняйся… Разобраться в человеке непросто. Ведь и на тебя, Михаил Георгиевич, жаловались недавно. Гарцуешь, говорят, на лошади, как пан Закобякинский. Собаку завел черную, странную, будто бы для устрашения. А права нам превышать нельзя. Ну, а что зашел — спасибо. Дело, конечно, серьезное, решать его надобно не сплеча. Присмотримся, приглядимся, подумаем. Интуиция — вещь опасная.

Вечер Михеев провел в кругу семьи, редко выпадало ему бывать дома, здесь, в Любиме. Хлопотала Катерина, девочки Вера и Лида с рук не сходили, они любили забираться в седло к отцу-всаднику и тут все просили: «Покатай!» А он смеялся и повторял: «Завтра, завтра…» И Джек норовил шершавым языком лизнуть прямо в губы. Только в первом часу ночи Михеев лег спать, но уснуть не мог, донимали мысли, снова и снова вставал разговор с Буяновым.

В два часа ночи его поднял нарочный: «Звонили из Раслова. Ограблена церковь. Опять».

Поехали на место тотчас. Джек крутился в ногах и повизгивал, но Михеев оставил его дома: «Жалуются тут на тебя!» Выехали в Раслово втроем — Михеев, Леонид Румянцев и любимский оперуполномоченный Александр Андреев. Метод тот же, что и в Пречистом. Связан сторож, брошен в канаву. Отмычки — знакомый инструмент — кованы опытным кузнецом. Пустая церковь дохнула на них холодом. Никого. Похищены десятки серебряных сосудов, прекрасных ювелирных изделий, украшенных искусной чеканкой, гравировкой, сканью. Драгоценности с риз, окованные серебром оклады Евангелий, подсвечники. На паперти — груды медяков, воры вытащили железный сундук, разбили, увидели старинные медные монеты и расшвыряли в злобе — дешевка!.. Церковные книги в толстых кожаных переплетах разбросаны, страницы помяты, искали деньги между страниц.

На высокой телеге, говорили жители, грабители скрылись в сторону Любима. Румянцев с Андреевым поворотили лошадей на любимскую дорогу.

— Ну что ж, — сказал Михеев, — поеду на свой участок, в Закобякино. Там буду искать. Позвоню в случае чего.

Товарищи видели, как его догнал уполномоченный районного комитета заготовок Петр Иванович Зудин, и оба — верхами — Михеев и его попутчик медленно исчезли в предутреннем мареве моросящего дождя.

Жеребеночек взбрыкнул, обежал вокруг заколоченной церкви и стремглав полетел вслед за Майкой.

Через сутки в Закобякино пришла понурая и измученная Майка с жеребенком. С ней — неизвестная лошадь. Обе лошади — без седел, без седоков. Где же Михеев? Подняли людей. Прочесывали лес, поля, берега рек и речонок, правую сторону — к Пречистому, левую — к Борисовскому. Председатель Поддубновского сельсовета Иван Тихомиров создал отряд конников и лично руководил поисками пропавшего милиционера. В Закобякино выехал следователь Николай Васильевич Елизаров. В эти дни будто опрокинулось небо, дожди шли беспрестанно. Следов не было.

Дней через пять в другой сельсовет — Акуловский, пришла женщина из деревни Андрониково. Шла с мельницы тропкой, нашла плетеный шнур. Леонид Румянцев узнал — шнур от нагана Михеева. От его тульского, семизарядного. Район поиска сузился. У деревни Санино прошли болото, открылось поле, высокая стена ржи, дальше синел густой ельник. На изгороди, которая окружала рожь, Леонид приметил: одна жердь поломана. Поломана недавно. Пригляделся к траве, на которой еще не высохла роса, — тянется ряд помятых стебельков. На земле — следы подков. Подковы особые по всему району. Везде гвоздями подбивают, а милицейские подковы с винтами, покрепче. То был след михеевской лошади, шедшей уже без седока. В ельнике по деревьям густо висела белые клочья. Румянцев подошел ближе и увидел разбросанные, прибитые дождем обрывки документов.

Тут же фотографии. Михеев на коне, в седле, вместе с ним две девочки в беленьких платьицах — Вера и Лида. Вышитое Катериной полотенце. Бутылки из-под водки и ликера, огрызки селедки, окурки. Дальше, в густой траве, тщательно укрытые от глаз седла. И рядом, упираясь плечами друг в друга, лежали убитые Михеев и Зудин. Скрученные веревками-канатами намертво, они, казалось, все еще пытались разорвать страшные путы. На окровавленных руках, на лице, на шее, на гимнастерке Михеева — следы ножевых и пулевых ран.

…В почетном карауле стояли участники революции и гражданской войны, партийные и советские активисты. В городской клуб Любима проститься с жертвами бандитского нападения сплошной чередой шли и шли люди. Траурная процессия с красными знаменами протянулась по берегу реки Учи. Над открытой могилой товарищи клялись усилить бдительность. От жителей Закобякинского «куста» выступил председатель Поддубновского сельсовета Тихомиров, требуя жестоко покарать тех, кто вырвал из жизни беззаветных и преданных борцов Советской власти.

Следователь Николай Елизаров жил на квартире у старухи Марьи Вороновой.

— Не нашли убивцев-то? — спрашивала она каждый вечер.

— Не нашли, — соглашался Елизаров. — Помогаете плохо, вот и не нашли.

— Ищешь не там, — уклончиво заметила Марья. — Сходил бы, милок, к нашему кузнецу. Мужик-то он честный, да, может, припугнул кто. Он мастер всякую всячину делать.

— Кому ты, дед, трехгранный нож делал? — войдя в кузницу, спросил Елизаров. — Припомни-ка, ломики да трезубцы…

— Припоминать нечего, — сказал Кузьма. — Трактор пригнали к воротам кузни, сказали, инструмент нужен. Власть же у них. Я разве отказываюсь?..

— А может, тем инструментом…

И Елизаров направился к Тихомирову. Дом Ивана Алексеича был на замке. Ну что ж, тогда к Зайцеву. Хозяйка доила корову, в доме была девочка, дочка лет пяти. — Кукла вот, кроватка, чашки, — стала показывать она Елизарову игрушки. — Корытце, куклу мыть…

«Корытце» было латунное, с хорошим орнаментом, ковш из церковной трапезной.

— А другие игрушки, — похвасталась девочка, — еще лучше, тятька в чулане запер.

За печкой Елизаров нашел скомканную рубаху с застиранными пятнами крови.

Из Любима выехала оперативная тройка. Узел стал распутываться. Зайцева арестовали. Осложнилось дело — убежал, скрылся Цветков.

— Это же Цветков орудовал — матерый уголовник, — свидетельствовал Тихомиров. — Он не то что Зайцеву, а и мне подсовывал всякую рухлядь. Чтобы замарать. И грозил: чуть что — прирежу. Из страха терпел.

Не помогли увертки и Тихомирову. При обыске в его доме обнаружили целый склад церковного имущества.

Следствие, судебное разбирательство и рассказали о последних минутах Михаила Георгиевича Михеева.

Ждали его в лесу, где дорога петлей повертывала в сторону деревни Санино. Дождик перестал, выглянуло солнце, а маленький тощий человек в кожанке, что преградил путь Михееву, будто дрожал, рот повело на сторону.

— Слезай-ка, покурим, поговорим… — и Тихомиров протянул Михееву пачку папирос. Федор Зайцев, в брезентовом фартуке, в рубахе с засученными рукавами взял лошадь под уздцы.

— Табачок у меня свой имеется, — Михеев откинул полу плаща, занес руку к боковому карману, медленно — к кобуре. Два выстрела — и рука Михеева повисла плетью. Он увидел, как опрокинулся навзничь Петр Иванович, и кровь темной струей поползла по его лицу и шее.

— Нехорошо поступаешь, землячок, — ласково улыбнулся Тихомиров и тут же поморщился: — Вот, даже сердце схватило. Хотел угостить тебя, понимаешь, табачком, а ты свой гостинец, вижу, припас… — и он поднял с земли наган Михеева.

Майка рванулась к жеребенку. Михеев вздыбил коня, резко повернул его и спрыгнул в желтеющую густоту ржи. Навстречу поднялись двое. Третий забегал справа. Так и есть, засада. Старые приятели — Рожков и Цветков, а третий — пропойца и скандалист Пчелин, здешний пастух. И вся свора сейчас шла на него, безоружного.

Одно только знал Михеев — недолго им ходить по земле осталось. Главное он все-таки успел — сообщить в райотдел… Раскроется тайна, разберутся…

Заряд картечи прошил тело и свалил его. Потом — удары ножа, второй, третий, и небо закрыла мгла. Он увидел Катерину и дочек своих — «завтра покатаю, завтра… Ищи, Джек, ищи!»

— Сейчас связывать или когда кончится? — спросил, продолжая мелко дрожать, Тихомиров. — Вяжи, Пчелин, вяжи крепче, чтоб не ушел, он — сильный, живучий. Оживет — всем нам крышка. Да ударь еще раз! Во-он, глаза открывает! — и отпрянул в сторону.

Михеев открыл глаза и увидел васильки во ржи, тонкие ноги жеребенка, тот ошалело носился по полю, не слыша жалобного ржания Майки. Завтра, завтра…

Из полевой сумки вытряхивали бумаги. «Акт ревизии — 3851 рубль». Рви! Газета «Северный колхозник», подчеркнуто — «кулаки распоясались…» Рви!

— Глянь-ка, Лексеич, — ахнул Зайцев, — Михеев-то тебя нарисовал! И ведь похож — сказать невозможно!

Тихомиров вырвал листок из блокнота. «Зеленые», — чуял, гад, где паленым пахнет, я давно понял. Рви! В ярости и злобе они разбрасывали бумаги, утащили убитых в лес, в бурелом, а сами устроили у дороги пир. Время от времени Тихомиров подходил к убитому:

— Вроде шевелится, дышит… И все, все видит, все слышит… — и кричал Рожкову и Пчелину:

— Кончай участкового!

И мертвый, Михеев был страшен им. Уже убитого, они опоясали его толстыми веревками в несколько рядов и вывернули руки назад, сорвав с гимнастерки милицейский нагрудный знак.

По земле им оставалось ходить и впрямь недолго. Областной и районный отделы НКВД занялись этим делом вплотную. «Кулацкая месть», — заявила об убийстве газета «Северный колхозник», рассказывая о политической подоплеке этого дела.

Прошли годы. Жизнь на берегах Обноры и Учи переменилась. А в Любиме и по сей день помнят Михаила Михеева, беззаветного борца за Советскую власть, за социалистический порядок.

Живы друзья Михеева по работе и говорят о нем как о живущем среди нас, современнике. Леонид Павлович Румянцев отдал службе в милиции десятки лет: «Расправа над нашим боевым товарищем призвала нас к еще большей бдительности».

Михаил Дмитриевич Осипов, ветеран милицейской службы: «Росли мы с Мишей в Любиме, в семьях трудовых и строгих, считали честью постоять за слабых».

Мария Ивановна Смирнова, председатель Акуловского сельсовета, который входил в участок Михеева: «Нелегко было женщине возглавлять тогда сельсовет. И когда приезжал к нам Михеев, я ему выкладывала всю душу. С ним хотелось делиться самым сокровенным. И подсказать мог, и пожурить, где перегибала».

Серафима Алексеевна Чадаева, секретарь-машинистка райотдела НКВД: «Не забуду страшного дня. Привезли их с Зудиным, убитых и истерзанных. Врач заключение диктовал, я протокол составляла, а перед глазами их раны были».

Румянцев Михаил Георгиевич, тезка Михеева, его племянник, участник Великой Отечественной войны: «Мне двенадцать было тогда. Дядька Миша поручил мне Джека. Береги, говорит, тосковать будет, приласкай. А Джек не просто тосковал, рвался, вырыл огромную яму у сарая, все хотел убежать, догнать. Когда убили дядю Мишу, я обнял Джека и заплакал. Все мы плакали. Нет больше дядьки Миши…»

Екатерина Алексеевна Михеева, жена и друг его: «Всю жизнь пронесла Мишу в сердце. Детей, Веру и Лидию, учила добру. Теперь у меня взрослые внуки. У них светлая, радостная жизнь. О такой жизни мечтал Михаил Георгиевич. И жизнь отдал за эту мечту».

О Бабюке ходили легенды. Одна из них гласила, что будто бы он был из уголовного мира и оттого так легко ему удавалось раскрывать многие дела. Это в корне неверно. Николай Бабюк, я повторяю, родился на Украине, под Киевом, в селе Дзюньково. Там и сейчас стоит на краю, на отшибе, старенькая хата. В ней он жил, учил историю и географию, математику и ботанику. Возле хаты — большой сад. По весне густо и пахуче распускаются вишни и яблони, к лету подымаются травы. В этих травах бегает и резвится сейчас уже внук Бабюка…

После школы были курсы ветеринаров. Николай любил животных. Любил ухаживать за лошадьми, слушать пение птиц, возился со щенками. Потому и выбрал себе эту профессию.

В середине тридцатых годов его призвали в армию. Он закончил в Москве курсы командного состава войск внутренних дел. Из Москвы его прислали сюда, в Ярославль, на охрану важнейшего объекта. И быть может, здесь родилась у него любовь к древнему русскому городу. Шагал в предрассветные часы по широким улицам, любовался волнами реки, о которой он слышал столько песен там еще, посреди пыльных украинских шляхов, посреди садов.

В свободное время он уходил в город, бродил по улицам, по площадям. Приходил на танцы в Полушкину рощу. Здесь на танцах и познакомился со своей будущей женой Анной. Провожая, напевал песни русские, украинские, подсвистывая, улыбаясь задумчиво…

После службы, поженившись, они остались жить в Ярославле. Бабюк становится сотрудником областного управления внутренних дел, отдела уголовного розыска. Есть фотография того времени — крепкое волевое лицо, весь в каком-то напряжении, в готовности, весь сплетенный из мускулов и нервов, напоминающий чем-то боксера. Ну, он таким в общем-то и был в жизни — всегда в напряжении, всегда в стремлении идти вперед и только вперед, невзирая ни на какие опасности…

Мирный период работы в управлении был недолог — началась война. В сорок втором году организовался отдел по борьбе с безнадзорностью. В него вошли четверо — Аристов, Анна Ульяновская, учительница по профессии, Александр Рябов и Николай Бабюк. Работа у них была мучительна, работали, можно сказать, со стиснутыми зубами, с жутко напряженными нервами. Дети… На их лицах муки и страдания… В глазах пламя горящих домов, взрывы бомб. Их руки, ждущие кусок хлеба… Их одежда — рванье. Их души, искалеченные, измученные. Сотрудники отдела искали их, выброшенных войной, на берегу Волги под лодками, на чердаках, в железнодорожных тупиках, в подвалах, по поездам.

Александр Михайлович Рябов, рассказавший о том времени, в одном месте прервал разговор, попросил с виноватой улыбкой:

— Дайте я помолчу немного…

И было видно, как переживает этот уже пожилой человек, и были видны в его глазах коридоры, полные этими детьми, были видны бегущие по базарам мальчишки, были видны они сами, сотрудники, — усталые, измученные.

Странные мысли приходят в голову — ведь есть где-то мальчишка тех лет. Взрослый человек, понятно. А по тем годам мальчишка. И нет-нет, вспомнит он тот подвал, где спал, окутавшись в тряпье. Нет-нет, да и вспомнит тихие шаги и руку, которая легла ему на плечо, и голос:

— А ну-ка, парнишка…

Вспомнит, как рвался из этой руки, а голос был добр:

— Что я тебе, плохого хочу, а?..

Нет уже Аристова, куда-то далеко уехала учительница Ульяновская, на пенсии Александр Михайлович Рябов…

А тогда их пути разошлись в сорок третьем. Бабюка перевели в уголовный розыск на один из особенно опасных и тревожных участков, на борьбу с кражами. Ярославль был в непосредственной близости к фронту, по разным каналам в руки преступного мира попадало оружие.

Многие помнят его по тому времени — он ходил зимой в кубанке, в хромовых сапогах, в коротком полушубке, засунув руки в карманы. Ходил легкой походкой, кажущейся даже беспечной. Но идущий с ним рядом человек мог заметить, что он все время в тугом напряжении, что глаза его все время кого-то искали, кого-то ждали…

Это совершенно точная характеристика Бабюка.

Бывал он порой весел — где-нибудь в комнате милицейского клуба на улице Ушинского, собрав вокруг себя друзей, потешил их забавными россказнями. На каком-нибудь праздничном вечере вдруг даже отважится выйти в круг под вальс «На сопках Маньчжурии».

Но бывал угрюм и раздражен. Нередко это было связано с вестями с фронта. На Украине под оккупантами оставались его родители, как раз в это время погибла его мать. Он просился в ряды действующей армии, считая, что там его место. И когда приходила повестка из военкомата, как-то светлел. По рассказу Анны Николаевны, Бабюк собирался в военкомат, как на фронт, был праздничен, оживлен. Возвращался пасмурным, говорил:

— Управление не отпустило. Сказали, мол, ты, Бабюк, десятерых здесь заменяешь… Вот и заменяй…

И он снова выходил в свой трудный путь. Захватив в одном из магазинов однажды ночью взломщика, он не выдержал, закричал ему в лицо:

— Как же ты, паразит, можешь грабить в то время, когда народ льет кровь на войне… Как же ты можешь!..

Потом как бы опомнился, тихо сказал:

— Ну, там подумаешь… А сейчас выходи…

В один из осенних дней в квартире по улице Свободы перед ним на стульях сидели пожилые люди, которых только что под угрозой оружия ограбила шайка налетчиков. Были они родителями сына-фронтовика, орденоносца, совершившего немало военных подвигов. С какой-то укоризной, негромко и грустно говорил отец фронтовика:

— Так-то бы все ничего… Ладно уж… Но вот как он там, на фронте узнает… Что будет думать, что он будет говорить о здешнем житье…

— А вы не беспокойтесь, — сказал, наконец, Николай, — мы все вам вернем, и это я обещаю вам твердо…

Прошло несколько часов после вооруженного ограбления, а он уже шел по улице Собинова, где в одном из домов в потайном месте хранились краденые вещи. Как установил это старший оперуполномоченный, уже не узнаешь. Только одно можно сказать, что повидать ему пришлось за эти несколько часов, может быть, десятки разных людей… К вечеру того же дня милиция задержала двух грабителей, немного спустя еще семерых. Так в течение одного дня была ликвидирована шайка налетчиков из девяти человек…

Есть довольно уже тривиальная фраза — «он хорошо знал преступный мир». Бабюк не то что знал, он как бы властвовал до некоторой степени над ним, над этим преступным миром. В этом ему, видимо, способствовала и помогала та работа с беспризорными, которую он вел почти два года и от которой остались в городе и области обширные знакомства.

— На одном из вечеров, — вспоминает Александра Михайловна Соболева, — у какой-то из присутствующих девушек пропали перчатки. Поблизости оказался Бабюк. Узнав, что произошло, он тут же направился в коридор, где толкались мальчишки и подростки дворов.

— Ребята, — обратился он к ним, — здесь пропали перчатки. Их немедленно, в течение пятнадцати минут, надо вернуть…

Его пытались уверить, что никто не имел дела с этими перчатками.

— Вот что, — снова сказал Бабюк, — если не вы взяли, то кто-то, кого вы хорошо знаете. Сообщите ему, что Бабюк велел вернуть перчатки. Именно через пятнадцать минут…

Может, и не через пятнадцать минут, может, раньше или позже, но перчатки были в руках у потерпевшей.

Один из ветеранов, с которым я встречался, так сказал:

— Бабюк не работал, он воевал. Он чувствовал себя так, как будто он на фронте…

В сорок третьем году город терзали фашистские бомбы. Особенно яростным был один из налетов среди ночи. От фугасных и зажигательных бомб рушились, горели дома, стлался дым по улицам и переулкам, близлежащим к Волге, к железнодорожному мосту. Метеоритный дождь осколков метался над мостовыми, над тротуарами. Одна из бомб ударила рядом с третьим отделением милиции, дежурный отдела Корнилов был убит. Некоторые растерялись, не зная, что делать в такой обстановке. И вдруг появился Бабюк — спокойный, хладнокровный.

И вот второй пример. В городе появился дезертир, вооруженный автоматом, совершивший уже преступление по дороге. Было установлено, где он ночует. Группа оперативных работников из пяти человек окружила дом. Стали совещаться, как брать преступника. Решили было сначала пустить собаку.

— Он расстреляет собаку, только и всего, — возразил Бабюк.

— А что же тогда, — сказали ему. — Как быть?

— Самим надо. На фронте так вот и воюют… Пойду я первым…

Он вышиб дверь и кинулся в комнату, успев перехватить руку преступника, ухватившую автомат. Под подушкой обнаружили еще два нагана, гранату…

Много успел сделать Бабюк. Не все осталось известным, да оно и понятно — будни они и есть будни, которые не фигурируют в каких-то наградных документах. Все это считалось обычной работой, и кому надо было запоминать. Но вот у меня в руке пожелтевший листок, вырезка из газеты «На посту» за 1944 год. В заметке, озаглавленной «Активный борец за крепкий тыл», начальник ОУР Ярославского ГОМ А. И. Коханов рассказывает кратко о своем сотруднике Николае Бабюке. Из нее можно узнать, что «за несколько месяцев работы в ГОМ Бабюк, старший оперуполномоченный ОУР, три преступления предупредил, ликвидировал десять грабительско-воровских групп, вскрыл четыре вооруженных ограбления, несколько десятков краж, разоблачил и арестовал много уголовных преступников. Изъято большое количество вещей, свыше двадцати пяти тысяч рублей, вырученных от продажи краденого». И кончается она так:

Конечно, такая работа требовала сил, энергии, массы времени, которого почти не оставалось на семью. Но и в редкие дни отдыха он всегда был на посту. Был всегда бдителен, всегда зорок к окружающему. Придя в кино, вместо того чтобы встать за билетом, он мог подойти к подозрительному человеку и потребовать у него документ. Вспоминают, что, когда он входил, скажем, в кинотеатр «Арс» или в клуб «Гигант», в толпе начиналось движение. Кой-кто воровато пятился к дверям, кой-кто просто уходил, опасаясь «неприятного» разговора.

— Как-то поехали мы в город, — рассказывает Анна Николаевна Бабюк. — Решили купить что-нибудь из одежки. На повороте к Красной площади Николай в окно увидел человека с чемоданом. Тот шел быстро и свернул в какой-то из дворов… Вы, говорит мне, поезжайте дальше, а я пошел по делам. Выпрыгнул на ходу из трамвая (тогда еще не было автоматических дверей) и бегом побежал к тому двору… Вернулся уже вечером, пояснил, что и верно угадал он, из воров оказался тот человек…

Преступный мир боялся его. Шли всякого рода анонимки. Плелись вокруг имени Бабюка всякие нелепые слухи, сплетни, домыслы нагромождались на домыслы.

Улыбаясь, он говорил:

— Сплетня не вор, не задержишь…

В него стреляли однажды осенней ночью на улице, где он жил.

Вспоминает Анна Николаевна:

— Как-то Коля посадил на колени детей — мальчика и девочку, сказал им:

— Придет время, ребятки, и по нашему проспекту пойдут троллейбусы. Вот здесь, прямо мимо наших окон…

Бегут троллейбусы по проспекту Ленина, шурша шинами, шелестя проводами, мимо тех окон, за которыми когда-то жил Николай Бабюк…

В тот пасмурный ноябрьский день Бабюку выпало несколько свободных часов. Он поехал на вокзал, чтобы купить хлеба по коммерческой цене: с хлебом тогда было еще туговато. Возвращался домой на трамвае. На одной из остановок в вагон вошли двое. Он узнал их — оба из уголовного мира. Нет, за ними, по его сведениям, не числилось какого-то преступления. Но что-то заставило его приглядеться к ним. Особенно к одному из них, с подозрительно оттопыренными карманами. Что в них?

Бабюк ехал домой, он вез буханку хлеба, которую ждали его дети. Отвернуться к окну, смотреть, как бежит от колес город домами и улицами. Но чутье… Оно не изменило Николаю Бабюку и здесь, напоследок. Держа буханку под мышкой, он подошел к ним и сказал:

— Проверить вас надо…

Тот, с оттопыренными карманами, чуть заметно двинулся, выстрел последовал через карман пальто. Сначала один. И тут же второй. Обе пули в живот, смертельные…

Товарищи, приехавшие вскоре же в больницу, спросили в первую очередь:

— Кто стрелял в тебя, Николай?

Он ответил с мучительным усилием, но твердо:

— Я сам найду их…

В этих словах был весь Николай Бабюк — умирая, он верил, что будет жить.

…На рассвете ударила наша артиллерия. Выковыривали артиллеристы пулеметные и минометные гнезда на правобережном взгорке.

Первые отделения отплыли от берега. Не у всех гладко вышло: иные лодки стали вертеться, снова прибило их к берегу. Сергеевские ребята навалились дружно, сержант на середину выруливал. Тут этот самый дзот и заговорил. Его вчера разведка не засекла, и утром он молчал, пока первая лодка на середину не вышла. Замысел у фашистов был такой: другие пулеметы в лоб ударят, а этот в критический момент вступит и сбоку кинжальным огнем косить станет. Как начал он бить, так солдаты и легли на дно лодки.

Взялся сержант за весла. Тяжело грести, лодка крутится. Гребет Сергеев и смотрит, как пули о борт бьют и в воду шлепаются. Пулеметчик в борт целил, потопить хотел, да корд прочным оказался…

Течением отбросило лодку метров на двести. На берегу разбил сержант отделение по парам, и — перебежками к дзоту, В дзоте тоже сергеевское отделение заметили: опустили мушку и в упор стали бить.

Лежит Сергеев, в землю вжался, спиною пули чувствует. Ждет. Знает: раз огонь на себя отвлек, значит, легче тем, кто сейчас переправляется.

Умолк пулемет. Бросок метров на семь. Ложись! Снова бросок.

Гранату в амбразуру! Взрыв. Еще гранату — следом! В траншею — третью… За мной!

В траншее — несколько убитых, остальные убежали.

Собрал сержант солдат. Задача: закрепиться и держать рубеж любой ценой. Назад хода нет. Наши еще переправляются. А фашисты — вот они, во вторую траншею перебежали. Жди контратаки.

Расставил солдат. Недолго ждали: пошли фашисты в контратаку. На пятьдесят метров подпустил их Сергеев и встретил пулеметными очередями. Отошли.

Снова контратака.

Нет-нет да оглянется сержант: наши-то скоро ли? Ах, поживее, ребятки, трудно стало держаться, трое ранены, впятером остались, а фашисты с флангов зашли, вот уже по траншее бегут…

И тут сзади: «Ура-а!..»

Раненых в траншее оставили — и за ротой. Надо было углублять плацдарм. Пять километров прошли одним махом. А на лесной опушке ударило термитными снарядами самоходное орудие «фердинанд». Под его прикрытием пошли фашисты в контратаку. Отбили раз, другой. Повернул «фердинанд», за ним и пехота.

И тихо стало, так тихо, что Сергеев не решался подняться, недоверчиво прислушивался. А потом встал во весь рост и огляделся.

Кончен бой! Они стояли разгоряченные, усталые и улыбались, говорили что-то, почти не слыша, оглушенные внезапной тишиной.

Потом ротный расцелует их всех: «Спасибо, братцы, вы сами не знаете, какие вы…», Сергееву скажет: «Будем представлять к Герою». И уже официально сообщит, что плацдарм углублен на пятнадцать километров. Путь на Могилев открыт.

И будет впереди у сержанта Сергеева еще форсирование Березины, освобождение Минска, потом Литва, и тяжелое ранение на подступах к Восточной Пруссии, госпиталь в Ижевске. А в сорок пятом курсант военно-политического училища Леонид Сергеев узнает о том, что ему присвоено звание Героя Советского Союза.

Десять лет — с пятьдесят второго по шестьдесят второй — изо дня в день он являлся сюда.

Приходил и утром, и днем. Но всем было известно: около часа ночи его коренастая фигура непременно появится у этого дома. По нему можно было проверять часы. Летом и зимой, в метель и в дождь. За исключением отпуска. А бывало, и в отпуск.

Кто и когда назвал этот дом «Батумом»? Говорят, еще до революции, когда Республиканская была Духовской. Четыре этажа, а на каждом длинный сквозной коридор с двойным рядом дверей, сундуками, ларями и прочей утварью густо заселенного коммунального дома.

С виду обычный дом. Но если бы набросать нечто вроде схемки, то именно к этому дому потянулись бы стрелки от многих улиц — с той же Республиканской, Мукомольного переулка — и дальше — вплоть до улицы Некрасова. Не было, конечно, такой схемы, и стрелки эти воображаемые известны были только участковому да еще инспекторам детской комнаты милиции. И участковый инспектор Кировского райотдела города Ярославля старший лейтенант Сергеев шел туда, где сходились стрелки…

В подъезде — кучка парней. Есть постарше, есть и совсем еще пацаны. Покуривают, карты тасуют. И винишком тянет. На приветствие отвечают по-разному: одни — весело, другие — насмешливо, с вызовом. Иные хмуро помалкивают.

Вот Гаркуш — детина лет двадцати трех — прислушивается к разговору, усмехается, а лицо напряженное. Тут есть что-то. Не он ли пацана к «делу» пристраивает? Выяснить у родителей, когда тот вчера был дома, куда отлучался. Проверить в райотделе, какие вчера были заявления. Связаться с детской комнатой…

Усмехается Гаркуш. Три дня тому назад тоже усмехался, когда заявил: я, мол, старика в трамвае ограбил. Деньги тут же передал. Кому? Не помню, память плохая стала. Ищи-свищи, участковый.

— Не собьешь, Гаркуш. Веревочка-то вьется…

Кому из этих пацанов мог передать Гаркуш деньги? Думай, думай, старший лейтенант.

Еще забота: нет Рожкова. Тут уж надо на квартиру к нему. Может, все и хорошо, сидит себе дома. А может… Последний завсегдатай «батумского» подъезда уходит. Сергеев возвращается с обхода, погруженный в свои думы.

Ах, какая это мучительная штука — то, что на служебном языке именуется «неполными данными»! Есть сигналы, кое-что вроде бы подтверждается, и интуиция подсказывает, но — улик, улик нет! А человек на месте не стоит, он движется — куда?

Так что же — спокойненько копить улики, терять драгоценное время, когда можно хоть что-нибудь сделать? Нет!

И Сергеев идет к родителям. Предупреждает, доказывает.

А родители — разные.

— Что я с ним поделаю? Луплю, луплю — и никакого толку…

— Постараемся, товарищ участковый. Вы только почаще приходите, может, вместе и вразумим оболтуса-то нашего…

Кроме Гаркуша, был еще Розов. Тот, по всему судя, готовился к большему. Дома у него изъяли пистолет. А сам Розов скрылся. Вроде бы в городе и видели его, а дома не застать. Но не прошли даром для Сергеева ночные походы в «Батум». Прошел там слушок, будто это Гаркуш «навел» милицию на розовский пистолет. Стали долетать до Сергеева дальние отзвуки грызни между двумя «королями». И сразу почувствовалось, как разлаживается годами сложившаяся «батумская» компания.

Самая пора была брать Розова. Но требовалась подготовка: по слухам, у того новый пистолет появился. Сколько ни берегся Розов, пришел-таки домой. Там его и взяли пьяным, в постели. И пистолет нашли.

…Рожков, Крупнов, братья Семеновы, братья Романовы… И еще, еще встают в памяти юные лица. Так хотелось бы порадоваться нынешней зрелой их поре! Но работнику милиции, как никому другому, известны крутые и жестокие повороты человеческих судеб. Помнят ли эти люди, как дрался за них старший лейтенант Сергеев?

— Здорово, товарищ участковый!

Улыбается. Руку жмет. Ясное лицо, уверенный взгляд.

— Здорово, Николай. Жизнь как?

— В порядке. Вот — женат. Дети имеются. На моторном работаю. Квартиру получил новую. Словом, порядок.

А у Сергеева в памяти пятьдесят третий год. Угрюмый здоровяк, только что отбывший десять лет за коллективный грабеж. Первое знакомство с участковым инспектором. В беседе — настороженность, мрачное: «Завязал я, гражданин начальник. Все. Точка». Были еще проверки, беседы, запросы на завод — все реже, реже… И вот — встреча.

— Участковому наш пламенный привет!

Братья — Сергей и Валерий. Небольшого роста, худощавые, подвижные. Спешат на завод топливной аппаратуры — скоро их смена.

А Сергееву вспоминается шестьдесят второй год. Семья: две сестры и три брата. Из них трое имели судимость. Младший, Валерка, на учете в детской комнате милиции. Мать устало отмахивалась: «Что с ними сделаешь, не маленькие». Сколько раз торил дорожку капитан Сергеев в эту квартиру — самому теперь не вспомнить. Особо за Валерку переживал: дотянуть бы подростка до армии… И дотянули. А теперь вот рассказывают о своих семьях, в гости приглашают…

— Здравствуйте, Леонид Александрович…

— Да никак Надежда? Точно!

Ах, Надежда, Надежда, тебе и невдомек, что именно перед тобой, как, может, ни перед кем другим, держал Сергеев самый свой трудный экзамен.

Жили с матерью две девочки. Мать… что ж мать? Как вечер — картина одна: нетрезвые гости, на столе бутылки, закуска, окурки… Взяли семью на учет как неблагополучную. И Надежда впервые столкнулась с участковым инспектором. Да что он, Сергеев, круглые сутки работает, что ли, или забот других у него нет, кроме нее? Плотно сбитая невысокая фигура инспектора возникала перед нею в самое непредвиденное время и в самых неожиданных местах. «Здорово, Надежда. Из кино, что ли? Ну-ну. А это — знакомый новый? Так-так. Здравствуйте, гражданин. Участковый инспектор Кировского райотдела милиции капитан Сергеев. Вы не нервничайте, гражданин, чего же нервничать, если, как сами говорите, вы тут ни при чем? Давно знакомы с несовершеннолетней? Ах, не знали? Так вот, довожу до сведения. Счастливо, гражданин. Не спеши, Надежда, домой провожу. Мне по пути».

Частенько же ему оказывалось «по пути» к этому дому на проспекте Октября! И посреди дня, бывало, не раз заглядывал: мать на работе, а Надежда уже с компанией, и снова: «Здорово, Надежда!», и разговор с «гостем», подобный вышеописанному.

Учебу она завершила на третьем классе. Четвертый, можно сказать, они с Сергеевым одолевали вместе. Бывало, и в школу провожал. Устроили на фабрику «Североход». Сергеев самолично за руку привел в отдел кадров. Пока стоял рядом, оформлялась, как ушел — забрала документы. Назавтра: «В чем дело?» — «Раздумала. Не хочу работать, буду учиться. В вечернюю школу пойду. С января». В январе: «Ну как, учишься?» — «Нет. Хочу работать». Снова поход в отдел кадров. На этот раз оформилась. Смену отработала — и все.

А девчонка подрастает, шестнадцатый идет годок, семнадцатый… Пятый год эта борьба продолжается. Твердо знал Сергеев одно: не бесплодная эта борьба. И только усмехнется, бывало, когда иной раз на киноэкране или в книге ему сообщали, как вдруг превращались в ангелочков люди с тяжелым, изломанным прошлым.

Что было бы, пусти он Надежду на «самотек»? Ведь и пьянки были, и среди «гостей» стали попадаться такие, что проходили у инспектора по другим делам, посерьезнее.

Когда, уже в семьдесят четвертом, сказал: «Ну, милая, восемнадцать стукнуло, детство позади, теперь и спрос с тебя другой. Что делать будешь?», ответила: «На работу устроюсь, — и твердо добавила: — сама». Устроилась на тот же «Североход». И все реже стали сходиться их дорожки. Конечно, сначала приходил с проверкой, потом узнавать стал — через мать, соседей. Раза два встретились на улице. А однажды увидел: идет Надежда с парнем, серьезным разговором заняты, принял участковый инспектор вид чрезвычайно озабоченный и — прошел, не заметил…

…Он идет, бывший участковый инспектор, майор милиции в отставке Леонид Александрович Сергеев.

Идет небольшого роста, плотный пожилой человек с Золотой Звездой на лацкане пиджака.

Осенью 1973 года по Угличу ходила пущенная местными остряками шутка, что за всю многовековую историю города в нем было два преступления, так и оставшихся нераскрытыми. Одно из них — старинная тайна убийства царевича Дмитрия. Другое — недавняя кража денег и ювелирных изделий из универмага № 3.

Шутка есть шутка и не более. Но работники милиции, сотрудники уголовного розыска не могли принять ее. Она для них звучала как укор.

С первых шагов стало ясно, что предстоит нелегкое и очень трудоемкое дело. Обстоятельства позволяли сделать вывод, что в магазине побывал вор опытный, жулик «высшей квалификации», каких в наше время остались считанные единицы. Действительно, как впоследствии выяснилось, Николай Рыкалов был «штучным экземпляром». Его отличала не только отработанная воровская техника, но и недюжинный артистизм, которым он умело пользовался в решающую минуту.

Практика у Рыкалова была богатая. Родившись в 1927 году и окончив 7 классов, он большую часть своей жизни провел в местах весьма отдаленных, отбывая сроки наказания, из которых самый короткий составлял 3 года 6 месяцев, а самый продолжительный 12 лет. Его признали особо опасным рецидивистом.

Выйдя на свободу весной 1972 года, Рыкалов получил паспорт и некоторое время проработал в тех местах, где ранее отбывал наказание. Но такая жизнь его не устраивала. Он перебрался в Москву, не имея, разумеется, московской прописки.

Нужна была «крыша». В Москве он познакомился с некоей Ниной, уже не слишком молодой женщиной. Рыкалов сумел так увлечь ее, что Нина бросила работу, мужа, ребенка. Началась «красивая жизнь».

Вдвоем они под видом беззаботной супружеской пары, совершающей туристское путешествие, выезжали в различные города. Предварительно Рыкалов самым внимательным образом изучал железнодорожное расписание. В городе, намеченном для «работы», незачем было «отсвечивать», задерживаясь надолго. Потому, оставив свою подругу в гостинице, он осторожно, но тщательно исследовал все подходы к месту будущей кражи, обращая особое внимание на охрану и систему сигнализации. Тут же, не тратя лишней минуты, пара возвращалась в Москву. А потом он приезжал один, молниеносно совершал кражу и столь же быстро исчезал.

В Углич они прибыли на теплоходе, взяв на всякий случай билет до Рыбинска. В гостинице «Углич» жили сутки — ровно столько, сколько потребовалось для изучения обстановки в крупнейшем местном универмаге. Поездом вернулись в Москву, где Рыкалов расстался с Ниной на Савеловском вокзале, тут же отправившись в обратный путь.

Теперь он уже не стал снимать номер в гостинице, а прямо направился к универмагу. Приближалось время обеденного перерыва. Магазин должен был опустеть. Меньше часа имел в своем распоряжении Рыкалов. Зато в помещении, как установил он накануне, никого не оставалось. И сигнализацию на этот час не включали: ну что может произойти за столь короткое время, да еще днем.

Действительно, люди то и дело проходили мимо, но ни малейшего подозрения не вызвал у них скромно, по-рабочему одетый мужчина, складывавший в штабель пустые ящики из-под обуви. Никто не обратил внимания, что ящики образовали стенку, прикрывшую Рыкалова от чужих глаз. Потом он установил ящики и по сторонам служебного входа так, что получился своеобразный «бокс», совершенно скрывший преступника.

Пошел в ход заранее заготовленный воровской ломик — «фомка». Вскрыть первую, а затем и вторую дверь для опытного преступника было несложно. Чтобы оградить себя от неожиданностей, Рыкалов найденной в углу шваброй заклинил дверную ручку.

А потом двинулся по отделам магазина, вскрывая тем же ломиком кассовые аппараты. Чтобы его не заметили с улицы, он сбрасывал кассы на пол и орудовал, прикрываясь прилавком.

Так преступник добрался до ювелирного отдела. Рыкалова ждал сюрприз, на который он, по его собственным словам, уж никак не рассчитывал. Мало того, что на виду лежал ключ от витрины и даже не понадобилось разбивать стекло. На той же связке, оставленной в магазине ротозеями, был и ключ от сейфа, где хранился весь запас ювелирных изделий.

Одних обручальных колец Рыкалов набрал 190 штук да других золотых колец более 250 штук. Из сейфа и с витрины он взял также кулоны, цепочки, браслеты. Прихватив в галантерейном отделе портфель, сложил туда на несколько десятков тысяч рублей золота и около 7,5 тысячи рублей денег, взятых в кассах.

Теперь ему предстояло незаметно выйти из магазина. Универмаг занимает весь первый этаж пятиэтажного дома, причем его передняя стена стеклянная. Служебные входы расположены в торцах здания. Чтобы не возвращаться через весь торговый зал к уже вскрытой двери, Рыкалов взломал дверь с противоположной стороны.

Вышел, неся портфель… и тут же исчез, словно сквозь землю провалился.

Тревога была поднята мгновенно, как только с обеда вернулись продавцы. Простейший расчет показывал, что преступник проник в магазин примерно в 14.05 и покинул его в 14.40—14.45. Чтобы скрыться, у него оставались считанные минуты, так что он не мог уйти далеко.

Если сравнивать все это с шахматной партией, то можно сказать, что Рыкалов имел преимущество, сделав первый ход. А в шахматах, как известно, белые, начиная игру, имеют в дебюте преимущество, на один ход опережая соперника.

Рыкалов умело использовал это преимущество. Его не удалось задержать сразу, хотя угличская милиция была поднята на ноги немедленно. Были взяты под контроль дороги, ведущие в Москву, Ярославль, Мышкин. Внимательно присматривались к тем, кто уезжал из города через речной порт или аэропорт. Не остались без внимания гостиница и дом колхозника. Однако путь преступника удалось проследить лишь от универмага до улицы Новой. Розыскная собака уверенно довела до проезжей части, а дальше след терялся.

Но ведь в шахматах вовсе не обязательно выигрывает сделавший первый ход. Все зависит от того, кто проницательнее разгадает задуманные противником комбинации, кто лучше распорядится своими силами. Все это отлично осознавали члены оперативной группы, составленной из опытных работников областного управления внутренних дел. Прибыв в Углич, группа тут же приступила к работе.

Был разработан подробный план действий, намечены наиболее перспективные версии и направления. Потом они будут отсеиваться, делая все уже круг поисков. А пока отпечатанный на машинке план по объему превосходил иную кандидатскую диссертацию.

Совершенно ясно, что экспромтом подобные кражи не совершаются. Следовательно, либо кто-то заранее готовил для преступника все нужные сведения, проводил детальную разведку, либо он сам побывал на месте будущей кражи. Значит, надо проверить все места, где мог останавливаться приезжий человек, — от гостиницы до частных домов, где пускают квартирантов. (Кстати, в списке людей, которых предстояло проверить, поскольку они приезжали в Углич незадолго до случившегося, значилась и фамилия Рыкалова. Подобная фигура со столь богатым «букетом» судимостей не могла не привлечь внимания. Но Рыкалов был изобличен другим способом, до того, как поступили все запрошенные сведения о нем.) Нужно было поинтересоваться людьми, живущими в доме, где расположен универмаг, а также в соседних зданиях. Преступник мог получить интересовавшие его сведения и от людей, по роду своей деятельности связанных с системой торговли.

Все это в сумме — лишь одно направление работы оперативной группы. А таких направлений было не два и не три.

Эту огромную работу было бы невозможно выполнить без целой армии добровольных помощников. Наша милиция неизменно пользуется всенародной поддержкой, советские граждане не раз помогали ей в самых сложных делах. И теперь оперативная группа обратилась к угличанам с просьбой сообщить все, что хотя бы косвенно могло иметь отношение к нашумевшей краже. Состоялись выступления по радио, встречи с рабочими часового завода и других предприятий города.

Люди откликнулись на этот призыв. Оказывается, несколько человек видели, как неизвестный мужчина устанавливал в стенку ящики. Специально они к нему не присматривались, но все же по их показаниям удалось составить его портрет — фоторобот, как оказалось впоследствии, очень похожий.

Фоторобот был размножен и предъявлен работникам столовых, буфетов и других мест, куда мог заходить преступник. Его безошибочно признала парикмахерша, к которой Рыкалов заходил бриться. Так что сведения о преступнике пополнялись.

Ну, а чем же в это время занимался он сам?

Рыкалов умело использовал свой «первый ход». Стоял август, год выдался урожайным на лесные дары. Дойдя до базарчика, который обычно собирается неподалеку от центра небольших городов, Рыкалов потолкался среди людей, что прямо из леса привезли сюда грибы на продажу. У одного продавца он и купил всю его сегодняшнюю добычу вместе с корзиной.

На берегу Волги в укромном месте вывалил грибы на землю, положил в корзину портфель с краденым и поверх снова уложил боровики, подберезовики, маслята.

Человек с подобной ношей вряд ли привлечет чье-нибудь внимание. Он «проголосовал» на дороге, доехал до Большого Села, а там еще раз пересел, попросившись в автобус-уазик, полный таких же с виду грибников, возвращавшихся из леса в Ярославль.

Наряд милиции остановил микроавтобус при въезде в город. Никакого подозрения компания с полными корзинами не вызвала: люди явно ходили по лесу с самого раннего утра и к краже, только что совершенной, отношения иметь не могли. Рыкалов внешне ничем от других грибников не отличался, никто не мог подозревать, какие «рыжики» лежат у него на дне корзины.

В Ярославле он вышел на берег Которосли и там, уже не торопясь, рассмотрел содержимое портфеля. Как сам он потом вспоминал, даже страшно стало — столь крупной добычи в его богатой практике еще не бывало.

Чувство страха возникло не случайно. И чем дальше, тем страх становился сильнее. Боялся Рыкалов не только разоблачения, не только ареста. Приехав на электричке в Москву, преступник начал тратить привезенные из Углича деньги. А портфель опасался выпустить из рук. Ведь своей квартиры у него не было, скитался вместе с Ниной по ее знакомым. И не без основания думал, что, если узнает про золото воровская братия, — тут же может прикончить. Были у него настолько острые моменты отчаяния, что хотелось избавиться от злополучного портфеля, оставив его в приемной МУРа.

Наконец, он все же нашел, где хранить угличскую добычу. Способ не новый, им пользовался еще подпольный миллионер Корейко из «Золотого теленка». Рыкалов возил тяжелый от золота портфель из одной камеры хранения в другую, с вокзала на вокзал. Там, в автоматическом отсеке, и были в конце концов обнаружены ювелирные изделия из универмага № 3.

Деньги у Рыкалова при его образе жизни пролетели быстро. Надо было продавать кольца и браслеты. Он знал, что люди его «профессии» чаще всего попадаются на сбыте краденого. Но рассуждал, что такая вещь, как обручальное кольцо, особых примет иметь не может. Не вызывая подозрения, его можно продать через комиссионный магазин или сдать в ломбард. Надо только предъявить паспорт с московской пропиской. А это не так сложно, поскольку у Нины немало знакомых, согласных помочь приезжему человеку, щедрому на угощение.

При всем его хитром опыте не учел Рыкалов того, что изделия из золота — особый товар. Их вес измеряется с точностью до нескольких знаков после запятой и заносится в соответствующие документы. Вес каждого кольца, браслета или кулона, украденного в Угличе, был известен не только работавшей в городе оперативной группе УВД. Все собранные сведения включая портрет-фоторобот, были переданы и в другие области, а также в Москву.

Поступавшие в ломбард и комиссионные магазины кольца неизменно попадали в поле зрения милиции. По одному или даже по десятку совпадений в весе точных выводов не сделаешь — слишком много на свете колец. Но за определенной чертой количество переходит в качество, материал становится достаточным для обобщений и выводов. Трудно было предположить простое совпадение, решили поинтересоваться, кто же сдает на комиссию эти ювелирные изделия. Люди были разными, но неизменно в числе их знакомых оказывался некий подозрительный мужчина, живущий в Москве без прописки.

Тут пошел в ход изготовленный ярославскими специалистами фоторобот. Ба, да это же старый знакомый уголовного розыска Николай Рыкалов! Партия, в которой первый ход был сделан им, не затянулась. Теперь она перешла в типичный эндшпиль, в котором для белых существовал единственный вариант — мат. Преступник был арестован и доставлен в Углич, где предстоял суд.

Здесь он еще раз продемонстрировал свои артистические наклонности. В разговорах с сотрудниками УВД из оперативной группы был в меру откровенен, рассказывал много интересного. Но предъявленные ему обвинения неизменно отвергал, не признавая их до самого суда. И только на суде неожиданно заявил:

— Да, признаю.

Видимо, матерый преступник рассчитывал, что называется, сыграть на суд: вот, мол, никому другому я ни в чем не признался, а вам — пожалуйста. А раз я вашу работу сильно облегчил своим правильным отношением, то и вы мне, может, пару годков со срока скинете.

Только суд в своих решениях руководствуется иными соображениями. Н. Рыкалов был приговорен к 15 годам заключения.

Так закончилось это дело. Недолго пришлось изощряться в шутках местным острословам. Теперь в Угличе осталось одно нераскрытое преступление: убийство царевича Дмитрия. Но это уж дело историков, а не милиции.

В деревне поселился страх. Дошло до того, что люди боялись ночевать в домах, спали на улице, попрятав вещи в погреба и сараи.

Началось все с пожара, спалившего один из домов в Николине. Обстоятельства, при которых пошел гулять «красный петух», были неясными. На место происшествия выехала оперативная группа УВД из пяти человек. С собой взяли розыскную собаку.

Разбирались детально и тщательно, потратили много времени. Но ничего подозрительного не нашли. А только уехали, как через два дня снова полыхнул пожар.

Так происходило четыре раза. Сгорело четыре дома, причем в Николино каждый раз выезжала специальная оперативная группа. Можно было подозревать поджог: огонь неизменно возникал там, куда удобно подобраться незамеченным. К тому же происходило это вечерами, когда уже темнело.

В деревне, где все знают каждого и каждый знает всех, не любят неразгаданных загадок. Недаром поется в популярной песне: «От людей на деревне не спрятаться». Людская молва быстрее и тщательнее любой ЭВМ просчитает все возможные варианты, учтет самые незначительные детали. Но тут даже подозревать некого было: свои все на виду, о каждом можно сказать — где был и что делал в момент начала пожара. А чужих в округе не замечали. Прямо Фантомас какой-то объявился…

С наступлением зимы пожары прекратились. Но то, что причины их так и не были раскрыты, тяжким грузом висело на работниках милиции. Однако самая главная неприятность была еще впереди.

19 декабря раздался звонок из Николинского сельсовета: убийство! Неподалеку от правления колхоза обнаружен труп бригадира тракторной бригады. Новость всполошила всю округу, тем более, что бригада была передовой, ее руководителя знали не только в районе, но и в области.

Снова в Николино выехала оперативная группа. Ей предстояло ежедневно докладывать о ходе расследования. На месте группа с хода развернула работу, заняв под штаб комнату правления колхоза и примыкавшую к ней комнату сельского радиоузла.

Местные жители рассказали, что в последний раз видели бригадира живым накануне. Вместе с односельчанином тот ездил на тракторе в лес за дровами — решили помочь одинокой старушке. Вернувшись, сгрузили дрова, потом выпили с мороза и разошлись по домам. Утром бригадира нашли уже мертвым.

Добавить к этому никто ничего не мог, хотя в течение суток было опрошено все население Николина и окрестных деревень. А убийство было зверским. Можно было предполагать, что брызги крови попали и на убийцу. Приступили к поискам человека, на одежде которого есть кровь.

И вот у одного из колхозников обнаружили окровавленную рубашку. Исследовали: кровь человеческая. Показания, данные хозяином рубашки, были крайне путаными. Сам он ссылался на то, что накануне в их деревне отмечали религиозный праздник — «Николу зимнего». Кое-кто и он в том числе, крепко выпил и ничего не помнит.

Ряд данных говорил против этого человека. И руководитель группы, подведя черту под всеми собранными сведениями, сделал в своем рабочем блокноте запись: «Проверить тщательно…»

Тщательная проверка показала, что он непричастен к преступлению. Экспертиза в Ярославле, куда была отправлена рубаха с пятнами крови, дала заключение: кровь не принадлежит убитому.

Оказалось, у этого колхозника был маленький ребенок, лицо которого было поражено кожным заболеванием. Отец брал ребенка на руки, прижимая к себе, и капельки крови остались на ткани рубашки. По форме они очень походили на брызги.

Тем временем удалось выйти еще на одного местного жителя, который за печкой у себя дома хранил пиджак и рубаху со следами крови. Откуда взялась эта кровь — он ничего вразумительного не мог сказать и тоже ссылался на «Николу зимнего».

Надо сказать, что пьянство слишком часто встает на пути милиции. Подчас, если даже оно и не является одной из причин совершения преступления, то очень мешает, как и в данном случае, его расследованию. «Никола зимний» и связанная с ним пьянка чрезвычайно осложнили работу оперативной группы. И уж на всю жизнь запомнилось прирожденным атеистам, работникам милиции, что отмечался этот самый «Никола зимний» 19 декабря.

Была в показаниях владельца окровавленной одежды деталь, которая заставляла отнестись к нему предельно внимательно. Еще как следует не протрезвев, он заявил, что, хотя и не помнит, какие события происходили в день убийства, сам при случае мог бы садануть бригадира колом, потому что относился к нему неприязненно.

Но факты свидетельствовали, что и этот человек невиновен. Биологическая экспертиза, проведенная в Ярославле, подтвердила, что на пиджаке и рубашке действительно была кровь. Но не человеческая, а свиная. Хозяин, одетый в эти самые вещи, заколол откормленную за лето хрюшку, а потом так напился, что позабыл обо всем на свете.

Выходит, и эта линия следствия зашла в тупик. Но одновременно велась работа и по другим линиям. Так, принимались активные меры, чтобы найти орудие убийства. Метод выбрали наиболее действенный в данных условиях, хотя и не сулящий моментального успеха, да к тому же требующий для своего осуществления значительного количества людей.

Впрочем, недостатка в добровольных помощниках у милиции не было. Каждый стремился сделать все возможное. Слишком свежи были в памяти летние пожары, слишком тяжелое впечатление произвело зверское убийство.

Активно включилась в поиски молодежь, особенно парни, прошедшие армейскую школу. Одним из главных помощников был сын председателя колхоза Николай, заведовавший радиоузлом. Поскольку именно в этом помещении разместился штаб, Николай особенно часто встречался с членами опергруппы. Зная всех в округе, он был очень полезен, выполняя различные поручения.

Поиск орудия убийства проводили, разбив всю деревню и окружающую местность на квадраты. В каждый такой квадрат направлялся оперативный работник с приданными ему деревенскими активистами. Нужно было, двигаясь зигзагами, осмотреть всю заснеженную поверхность квадрата. Снегопадов со времени убийства не было, так что, если тяжелый предмет выбросили, он должен был оставить след на белой поверхности.

И вот одна из поисковых групп, проходя метрах в 25—30 от протоптанной тропинки, обнаружила в снегу глубокое отверстие. Раскопали — увесистый молоток. Экспертиза обнаружила на нем кровь, совпадающую по группе с кровью убитого. А следы на теле подтвердили, что молоток тот самый.

Так было обнаружено орудие убийства. Предстояло установить, чей это молоток. Выглядел он необычно: не заводского изготовления, самодельный, очень массивный, с укороченной рукояткой.

Возможно, отковал его местный кузнец. Но своих кузнецов в Николине не было, да и в округе людей этой профессии не густо. Отыскали старого кузнеца, которому от роду было уже 97 лет. Но память он сохранил хорошую. Старик сразу и категорически заявил:

— Молоток моей работы. Никто больше таких не делал. А ковал я его в тридцатых годах, когда при коллективизации к нам первые трактора пришли, еще на железных колесах. У трактористов тогда с инструментом небогато было, вот я им и помог. Но у кого молоток потом побывал, не знаю…

Ничего не оставалось, как предъявлять молоток для опознания всем местным жителям. Метод не слишком мудреный, весьма кропотливый, но действенный. И вот один парнишка заявил:

— Так это же с нашего радиоузла. Мы с Николаем, заведующим, часто им пользовались, когда дрова кололи. Молоток такой здоровенный, что больше на кувалду похож. Если колун в полене застрянет, по обуху бить удобно.

Так в материалах следствия появилось новое имя: Николай, заведующий радиоузлом. О нем на деревне говорили только хорошее: недавно вернулся из армии, работает исправно, да и на злополучных тех пожарах проявил себя с лучшей стороны, спасая от огня имущество.

Но тогда почему же парень ни словом не обмолвился о пропаже молотка? Ведь он постоянно общался с оперативной группой и отлично знал, что она разыскивала именно молоток или похожий на него предмет.

На допросе Николай подтвердил только, что молоток действительно был в хозяйстве радиоузла, а потом его, должно быть, кто-то взял. Кто? Он представления не имеет.

В доме родителей, у которых он жил, был проведен обыск. На чердаке удалось обнаружить валенки, пальто, костюм с брызгами, похожими на брызги крови. Экспертиза подтвердила: кровь по группе совпадает с кровью убитого бригадира. Николай был задержан.

Улик было слишком много, и в конце концов Николай сознался, что бригадира убил он. Как это нередко бывает с преступниками, тут же, облегчая душу, принялся рассказывать все до конца.

Случай оказался из ряда вон выходящим. Ничего похожего даже в богатой самыми невероятными делами практике членов оперативной группы не было…

Отец Николая, председатель колхоза, и бригадир тракторной бригады дружили. Вместе они не только работали, но и проводили свободное время. Нередко выпивали. Выпить председатель любил. Был он хорошим, уважаемым в районе работником, но слабым человеком.

Бригадир имел довольно еще молодую и смазливую, да к тому же незамужнюю сестру. К ней-то и зачастили «на огонек» приятели. Куда удобнее выпить спокойно и не торопясь, да еще в хорошей компании, чем дома слушать попреки недовольной пьянством мужа жены.

Мужчины приносили водку, хозяйка готовила закуску. Так стало повторяться все чаще, расходилась компания все позже. Потом председатель стал и вовсе на ночь оставаться у разбитной молодухи. Кончилось тем, что перебрался к ней жить.

В деревне догадывались об этом, но относились к увлечению вовсе немолодого уже председателя снисходительно. Мол, почудит мужик и перестанет.

Николай же, служивший тогда в армии, остро и болезненно переживал уход отца из семьи. Он писал взволнованные письма, просил вернуться. Отец и слышать не хотел. Тогда сын стал писать его сожительнице, убеждая оставить отца, грозя местью. Это тоже не помогло.

Пришло время увольнения в запас. Дома мать встретила сына грустным взглядом выплаканных глаз:

— Нету отца… у той он.

Состоялся решительный разговор Николая с отцом. Поговорили крупно, как мужчина с мужчиной. Председатель понял: нельзя не считаться с повзрослевшим сыном, тем более человеку, который у всего района на виду. И вернулся к семье.

Но слишком крепко держала его запоздалая любовь. Снова, таясь от людей, пробирался он знакомой тропкой к дому, где его всегда ждали. Только разве утаишь такое в деревне, да еще от взрослого сына.

От угроз Николай перешел к делу. Зазвенели выбитые стекла в доме разлучницы. Наутро председатель вставлял их заново. Николай снова бил — отец снова вставлял.

Сын перешел к еще более решительным действиям. Он решил сделать невозможными свидания отца с любовницей. А прекратятся они, судя по всему, лишь тогда, когда негде будет встречаться. И вот запылал дом, ставший для председателя своим.

Только и это помогло не больше, чем выбитые окна. Женщина стала жить у своей родственницы, продолжая и в ее доме принимать возлюбленного. Что ж, сгорел и этот дом, а потом еще два, куда перебиралась с остатками имущества ненавистная Николаю полюбовница его отца.

Поджоги совершал он с изощренной хитростью, позволявшей иметь алиби во всех случаях. Сунув тлеющий огневой снаряд в солому или иное столь же огнеопасное место, парень спешил в клуб, где начинались танцы или кино.

Все видели, что был он в самой гуще людей, когда раздавался крик: «Горим!» Зал мгновенно пустел, все бросались на пожар. Впереди всех бежал Николай. Потом его ставили в пример: «Вон, Колька то председателев как старался. Первым в огонь лез».

19 декабря наступила окончательная развязка этой трагической истории. На тропинке встретились Николай с бригадиром. Оба хмельные и возбужденные. Слово за слово — поскандалили. Николай упрекал бригадира, что тот свел отца со своей сестрой, разбив семью.

Скандал перешел в драку. После удара колом бригадир упал. Но распаленному злобой Николаю этого было мало. Он добежал до радиоузла, схватил там молоток и, вернувшись, нанес лежащему на снегу человеку более 30 ударов по голове. Молоток потом закинул подальше в снег…

Оперативная группа закончила свою работу в Николине. Наконец-то встали на свои места все детали этого необычного дела, не раз уходившего в сторону по ложному следу. Поджигатель и убийца был полностью разоблачен и предан суду.

Люди теперь могли спать спокойно. А Николаю пришлось полной мерой расплачиваться за совершенный им трагический шаг, за то, что злу противопоставил он во много раз большее зло, решив, будто сам может стать и судьей и исполнителем приговора.

Если день 19 декабря, «Никола зимний», крепко запомнился участникам предыдущего дела, то дата следующего происшествия твердо запечатлелась в памяти всех без исключения сотрудников областного управления внутренних дел. И вовсе не потому, что было оно из ряда вон выходящим, как случаи в Николине. Но на этот раз был брошен дерзкий вызов всем, кто охраняет общественный порядок…

В актовом зале управления шло торжественное заседание, посвященное Дню советской милиции. В докладе и выступлениях отмечались лучшие люди, лучшие коллективы. И вдруг дежурный по управлению сообщил в президиум: «В гастрономе на проспекте Толбухина похищены два мешка с деньгами».

Происшествие, что и говорить, не из приятных. Как выражаются, «не подарок», да еще в такой день. Не просто обычной служебной задачей, а делом чести Ярославской милиции было в минимальное время найти преступника.

Но в зале, где на свой праздник собрались работники милиции, не раздался крик: «Тревога!», «В ружье!» или что-нибудь подобное, как, к сожалению, еще случается в плохих детективах. На торжественное заседание пришли те, кто в этот час был свободен от службы. А тот, кому полагалось, и в праздничный день оставался на посту.

Меры были приняты немедленно. Пока сообщение о краже передавалось в управление, в Кировском райотделе внутренних дел уже начала действовать оперативная группа по розыску преступника. Были введены в действие патрули на автомашинах. Все автомобильные и железнодорожные пути, ведущие из Ярославля, были перекрыты.

Специальная ориентировка поступила во все кафе, закусочные, буфеты, рестораны. Обращалось внимание, что может появиться человек, который станет расплачиваться не бумажками, а мелочью, причем ее может оказаться на крупную сумму. Разменная монета вовсе не случайно фигурировала в милицейской оперативке.

Преступник, как потом выяснилось, готовил кражу заранее. За четыре дня до нее он приехал в Ярославль, чтобы внимательно осмотреться на месте. Убедился, что легче всего добиться успеха в новом гастрономе на проспекте Толбухина — уж слишком беспечные люди там подобрались. В этот магазин он и явился во время обеденного перерыва с деловым видом:

— Я из «Водоканалтреста». Холода начинаются, отопление включаем на полную мощность. Как у вас батареи, не текут? Проверить нужно…

Нужно, так проверяй. Документа у жулика никто не спросил, сопровождать его тоже никто не стал. Рукой только махнули: мол, вон там все трубы и батареи, смотри, обследуй.

Тихо, скромно он отправился по складским помещениям, по служебным комнатам. Открывает очередные двери, а там инкассаторские мешки с выручкой, приготовленные для отправки в банк. Схватил вгорячах какие побольше, но понял, что пожадничал — не унести, тяжелые. А вот эти, полегче, в самый раз. Хоть и мелочью набиты, но сумма наберется изрядная.

Взял два мешка, откинул крюк, которым изнутри запирались двери заднего хода, и был таков. А в магазине не сразу и хватились, что ни «инспектора», ни мешков с деньгами уже нет.

Но преступнику не суждено было провести на свободе даже нескольких часов. Немедленно сработали меры, принятые работниками Ярославской милиции.

Раздался звонок из ресторана «Медведь». Какой-то посетитель широко гулял там, угощал коньяком и шампанским соседей по столику. Счет ему официантка выписала на крупную сумму. Он взглянул и стал расплачиваться, полными горстями доставая из карманов мелочь. Официантке бросил небрежно:

— Что останется — себе возьми.

А она сделала вид, что сначала нужно рассчитаться с другим клиентом, отошла от столика и бросилась к администратору. Тут же последовал звонок в милицию: «Человек, очень похожий на интересующего вас, находится в ресторане».

Подозрительного посетителя тут же задержали. В карманах у него оказалось много разменной монеты. Но само по себе это еще ни о чем не говорило. Может, копил годами в гипсовой свинье-копилке, потом хватил ее об пол да пошел гулять в ресторан. Сам же задержанный упорно молчал.

Заговорил он после того, как опознали его работники гастронома, где «инспектировал» он радиаторы и трубы. Тут он заторопился, видимо, рассчитав, что, чем больше из украденного возвратит, тем снисходительнее отнесется к нему суд.

— Поехали, гражданин начальник, поскорее. Вдруг, пока мы тут разговариваем, мешки кто-нибудь утащит.

Отправились в указанное им место. Мешки с деньгами были спрятаны под кирпичами возле расположенной неподалеку от гастронома новостройки. Практически вор так ничего и не успел истратить, настолько быстро была проведена эта операция.

Выяснилось, что на «гастроли» в Ярославль прибыл из Москвы бывалый уголовник, уже имевший две судимости. У него заранее был куплен билет на Москву, но уехать он не успел.

На допросе поинтересовались, почему для совершения кражи он выбрал именно день 10 ноября, когда милиция отмечает свой праздник.

— Хотел вашу бдительность проверить. Думал, что милиция, как все люди, в праздник гуляет.

— Ну и как?

— Э, что тут говорить. При нашей милиции лучше судьбу не испытывать. Ваши праздники — наши слезы.

Существует старинная притча о семи смертных грехах. Будто потому и названы они смертными, что искупить их невозможно ни при жизни, ни после смерти.

Странным может показаться, что на первом месте в этой, отнюдь не великолепной, семерке стоит зависть, а на втором — жадность. Но если вдуматься, приходишь к выводу, что так оно и есть. Множество преступлений совершено из-за зависти и жадности…

В Дмитриевском это недавно возведенное здание стало подлинным центром общественной жизни. Днем люди спешили в правление колхоза и сельсовет, расположенные на первом этаже. Вечером в клубе на втором этаже гремела музыка, начинались танцы и кино.

Таким был и этот зимний вечер. Когда все разошлись, в самую глухую ночную пору вдруг вспыхнул пожар. Бросились тушить, но зимой воду не сразу добудешь, а пожарная техника из района застряла в снежных заносах. И сгорело новенькое здание дотла.

Те, кто первыми прибежали сюда, когда загорелось, утверждали, что огонь занялся изнутри. Мнения сходились на том, что при демонстрации кинокартины искрила электропроводка, а потом произошло замыкание, которое и привело к пожару.

Может, эта версия и была бы принята, но имелось существенное обстоятельство, заставившее детально разобраться в случившемся. За день до пожара кассир колхоза получила в банке крупную сумму денег для выплаты колхозникам и специалистам. Часть денег была уже роздана, но большая сумма еще оставалась в сейфе. Уцелеть в пламени пожара эти деньги не могли, но порядок есть порядок и нужно было удостовериться, что бумажные купюры действительно превратились в пепел.

Установили, что до пожара в правлении колхоза и сельсовете находилось в общей сложности семь различных сейфов. Предстояло разобрать головешки на пепелище и найти все эти металлические шкафы. Сверяясь с планом сгоревшего здания, стали искать.

Найден первый сейф. Замки его в порядке, это видно даже после того, как металл побывал в огне. Найден второй — тоже целый. Потом третий, четвертый… Группа, работавшая в Дмитриевском, совсем было собралась уезжать: вот осмотрим сейчас седьмой сейф и отправимся по домам.

Но отъезд пришлось отложить: седьмой сейф исчез.

Какой именно? Можно было полагать, что тот, в котором находились деньги. Но нет, тот был в наличии, и замки на нем целы. (Впоследствии экспертиза, исследовав пепел, сохранившийся внутри, установила, что сгорели действительно деньги. Была даже названа их точная сумма, совпавшая с той, что называла кассир).

Как ни странно, но пропал сейф не с деньгами, а с разного рода хозяйственными документами. Начались его поиски.

Из работников милиции и местного актива были составлены поисковые группы. Их направили по дорогам, во все стороны расходившимся от Дмитриевского. Село большое, на бойком месте, так что дорог таких было девять. По каждой не раз прошли, присматриваясь к следам: по снегу тяжелый сейф незаметно не увезешь.

И вот на одной из дорог обнаружили уходящий в сторону след: двое людей тянули тяжело нагруженные санки. След привел в лес, где снег был примят. Видимо, тут хозяева санок задержались надолго.

В снегу нашлись частицы краски. Точно такой, какою был выкрашен пропавший сейф. Судя по всему, его на этом месте взламывали. Но самого сейфа здесь не оказалось. Преступники, увидев, что денег в нем нет, а только никчемные для них бумажки, решили в полном смысле слова спрятать концы в воду. Из лесу следы снова возвращались к селу, к пруду, откуда брали воду для скота.

Пошарили в воде баграми и кошками — вот он, седьмой сейф. Преступники, сбросив его в воду, со зла на свой промах и чтобы замести все следы, подожгли здание правления, Возились они с сейфом большую часть ночи, так что пожар запылал к утру.

Кто же был способен на такое? Опросили все население в округе. Поговорили с доярками и свинарками, которые встают на работу особенно рано. Установили — кто накануне был в клубе на танцах, а потом долго гулял. Но никто не мог сообщить ничего интересного.

Люди очень активно помогали работникам милиции. Лишь семья Ермиловых держалась отчужденно. Мать и двое ее сыновей отсиживались дома, не приходили к временному помещению правления колхоза, куда собирались люди посудачить, узнать новости, высказать свое мнение о случившемся. Поведение их внушало серьезные подозрения. Но никаких доказательств вины не было.

Решили побеседовать со всеми тремя Ермиловыми, сделав это одновременно и задавая один и тот же вопрос: о месте пребывания в ночь пожара. Вот тут-то у них и пошла путаница.

Мать утверждала, что оба ее сына все время были дома, ни в кино, ни на танцы не ходили. Старший брат говорил, что уезжал в районный центр. Младший излагал третий вариант: был в клубе, пришел поздно, мать подала ему ужинать.

Дело явно было нечисто. И решили в доме Ермиловых произвести обыск. А что, собственно, можно было найти, если из сейфа ничего не взято! А вот что.

Когда внимательно рассматривали следы, оставленные увозившими сейф преступниками, долго не могли найти отпечатка ноги, годного, чтобы сделать гипсовый слепок для идентификации. Глубокий и сыпучий снег сохранял лишь общий контур ступавшей на него ноги, а детали тут же исчезали. И лишь в единственном месте удалось обнаружить достаточно четкий след подшитого валенка. Вот этот-то валенок и предстояло найти.

Деревенский дом, что называется, весь на виду, тщательный обыск опытным оперативникам провести несложно и недолго. Но он ничего не дал.

И тогда-то сработало качество, о котором не устают спорить ученые: есть оно на самом деле или все это выдумки. Но интуиция, безусловно, есть. Иначе зачем было лезть в большую русскую печь, которая и без того просматривается полностью.

А один из оперативных работников, надев шоферскую спецовку и старенький халат, чтобы не измазаться в саже, все-таки полез. Печь как печь — что снаружи, что внутри: своды, под, шесток. Но вылезать тот товарищ не спешил. Как оказалось, не зря.

С шестка, слева от устья печи, куда обычно отгребают золу, начинался какой-то лаз, каких в обычных печах нет. Попробовал товарищ из опергруппы туда протиснуться — хоть с трудом, а получилось. Потом, правда, друзья тащили его за ноги — самому уже не выбраться было обратно в спецовке и халате.

Но зато вытянули его, а в руках — две пары старых-престарых, много раз чиненных, развалившихся от старости валенок. Один валенок и оказался тем самым, что оставил след на снегу.

Лаз вел в аккуратно выложенный внутри печи довольно вместительный схрон. Печь братья Ермиловы клали сами, соорудив хитрый тайник.

Очень завидовали братья односельчанам, которые жили все зажиточнее, все чаще покупали дорогие вещи, все лучше одевались и обставляли свои дома. Жадность мучила Ермиловых, хотелось самим иметь все, что другие, и еще больше других.

Но не хотелось, как это делали люди, добиваться достатка, изобилия трудом, колхозной работой. Схрон в печи делали они не для своего — для чужого добра. Тайник этот у них не пустовал. Много зерна перетаскали туда братья еще с осени, пока печь не топилась.

А после неудачной кражи сейфа невероятно жадные братья превзошли самих себя. Ведь понимали, что искать станут по следам. Но не бросили в огонь истлевшие от старости валенки, запрятали их в схрон. Жадность и тут сказалась. Та жадность, что не давала им покоя всю жизнь и в конце концов привела на скамью подсудимых.

Поиск продолжался. Однако тактика его изменилась. Началась тщательная, кропотливая работа. Проверялись дом за домом, улица за улицей. Наконец, в поле зрения уголовного розыска оказались Владимир Лаптев и Николай Астафьев.

— Похоже, что они, — сказал на очередной планерке Михаил Павлович. — Приятели. Домой пришли ночью, в нетрезвом состоянии. Возраст, внешность, одежда — все сходится. Да и на вопросы дают путаные, противоречивые ответы. Надо их тщательно опросить.

И вот оба сидят перед следователем. После первого же допроса поняли — запираться бесполезно. О них все известно сотрудникам милиции. Низко опустив головы, рассказали о том, как из-за водки решились поднять руку на человека, посягнуть на государственные деньги.

— Все с нее началось, с проклятой, — огорченно вздохнув, рассказывает Лаптев. — Пили днем, пили вечером. Сначала дома, затем в кафе «Юность». Да, решение ограбить такси было обоюдным…

Умелая организация работы, оперативность помогли работникам милиции раскрыть опасное преступление по «горячим следам». Для этого им понадобилось всего лишь несколько часов.

В деле расследования можно было бы поставить точку. Но не в правилах коммуниста Хомутова останавливаться на полпути. Раскрыть преступление — это еще далеко не все, что сегодня требуется от работника милиции. В данном случае возникал вопрос: каковы причины падения двух молодых людей, что способствовало совершению ими тягчайшего преступления? С одной стороны, безусловно, их личная распущенность, злоупотребление спиртным, пренебрежение к закону. С другой — определенные просчеты в воспитательном процессе в тех коллективах и общественных организациях, где учились и работали правонарушители.

Листая уголовное дело, Михаил Павлович сопоставлял факты, анализировал:

«Владимир Лаптев — студент IV курса медицинского института. В характеристике, присланной в милицию, сказано, что учился он посредственно, административных и общественных взысканий, равно как и поощрений, за время учебы не имел. Не знали в институте, как вел себя в быту Лаптев, с кем дружил, где проводил свободное от учебы время, каков круг его интересов. Не случайно поэтому для декана факультета явилось неожиданностью, что, будучи прописанным в общежитии, Лаптев проживал на частной квартире.

А вот другой участник преступления — Николай Астафьев. Ему 22 года. Работал на вагоноремонтном. Отслужил, вернулся на завод. Был комсомольцем, однако учетную карточку в комитет не сдал. «Вот с чего началось его падение, — думал Михаил Павлович, — а знали ли об этом в комитете комсомола?» Да, знали. Тем не менее ничего не предприняли для того, чтобы разобраться. Вызывают недоумение методы воспитания молодых рабочих и со стороны администрации завода. Накануне совершения преступления Астафьев пришел в цех в нетрезвом состоянии, отработал половину смены и только после этого мастер отправил его домой с условием, что вторую половину он отработает в свободное время.

И вот Михаил Павлович спешит на завод, в институт, встречается с руководителями, рабочими, студентами. Надо сделать все, чтобы подобное не повторилось, чтобы из печальной истории были сделаны надлежащие выводы. Он убежден: только всем вместе, единым фронтом можно успешно предупреждать преступления.

Отдел, которым руководит Михаил Павлович в общей сложности двенадцать лет, один из лучших в области. Подполковник милиции Хомутов награжден знаком «Заслуженный работник МВД СССР». Он отличник советской милиции. Занесен на областную доску Почета УВД. Прекрасный организатор, человек чуткий и отзывчивый, он пользуется заслуженным авторитетом и уважением не только среди подчиненных, но и у населения района.

Однако все это пришло не сразу. Трудное детство выпало на его долю. Родился в многодетной семье крестьянина. Отец и мать работали от зари до зари. Подростком Михаилу довелось познать крестьянский труд. Вместе со старшими пахал, косил, сеял.

Когда началась Великая Отечественная война, он, как и многие его сверстники, принял на хрупкие мальчишеские плечи нелегкую ношу отца и старших братьев, ушедших на фронт.

— Такое не забывается, — вспоминает Михаил Павлович. — Неожиданно быстро и бесповоротно ушло детство. Вчерашние мальчишки и девчонки сразу стали взрослыми. По-взрослому работали, по-взрослому думали и мечтали. А с какой завистью читали письма фронтовиков! Как страстно и неукротимо в душе каждого из нас зрело желание быть там, на передовой, вместе с солдатами, с оружием в руках бить ненавистного врага. Помнится, а сорокаградусные морозы мы отправляли валенки для бойцов, сами оставались в резиновых сапогах, забывая о выходных, работали до изнеможения.

Осенью сорок четвертого его призвали в армию. «Служил на Балтийском флоте. Посчастливилось служить на линкоре «Октябрьская революция», затем — в отряде особого назначения — на кораблях-тральщиках Черноморского флота, — продолжает вспоминать М. П. Хомутов. — Довелось побывать в портах Финляндии, Англии, Болгарии. Флотская служба стала настоящей школой мужества. Здесь в моей жизни произошло еще одно, очень важное событие, оставившее глубокий след в сердце, — меня приняли кандидатом в члены Коммунистической партии».

Идейная убежденность, целеустремленность и настойчивость помогли юноше выбрать верную дорогу. Отслужив, он возвращается в родное село. Но еще там, на флоте, сдав экстерном экзамены за курс дивизионной партийной школы, молодой коммунист понял — необходимо продолжать свое образование. Безнадежно мало тех шести классов, которые он успел окончить накануне войны.

Учиться, обязательно учиться!

— Почему выбрал юриспруденцию? — ответить на этот вопрос сразу Михаилу Павловичу нелегко. Наука эта вбирает в себя очень многое, и прежде всего, в своей основе она призвана служить людям, помогать им верно ориентироваться в сложных жизненных ситуациях, работать на добро и справедливость. А не тому ли учили его родители, сама жизнь? Значит, сомнений нет. Юриспруденция! Цель ясна, а упорства Михаилу не занимать. И вот первый успех — экзамены за 10-й тоже сданы экстерном!

— А вообще-то я, видно, везучий, — улыбнувшись, добавляет Михаил Павлович, — с первой попытки сдал вступительные экзамены в вуз. Да еще в какой — Московский государственный университет!

Можно искренне позавидовать этакой везучести. Днем работать в поте лица, а вечерами, порой до зари, засиживаться за учебниками. За год одолеть четырехлетнюю программу. Такое упорство, скажем прямо, не каждому дано.

И вот позади стены вуза, ставшего родным домом, общежитие МГУ на Ленинских горах. Студент юрфака, отличник учебы и здесь не порывает связь с общественно-политической деятельностью, являясь парторгом группы, внештатным пропагандистом Ленинского районного комитета КПСС Москвы.

В вузе Михаил нашел верных друзей, с которыми не расстается до сих пор. А когда подошло время распределения на работу, он сказал — направьте меня в милицию. И этот выбор тоже был неслучайным.

— Я не раз слышал рассказы своих близких родственников Алексея и Константина Бородиных, которые в свое время работали в уголовном розыске, — вспоминает М. П. Хомутов. — В их рассказах внимание привлекали и романтика, и сознание особой ответственности работы в милиции. Могу с уверенностью сказать, что желание стать следователем возникло не сразу. Потребовалось время, чтобы всесторонне осмыслить этот шаг, взвесить все «за» и «против», окончательно уверить себя в том, что милицейская служба станет для меня призванием.

И снова за этими словами характер Михаила Павловича: неторопливость и цельность, деловая рассудительность и принципиальность.

Но были и сомнения, неуверенность. Особенно на первых порах работы в Красноперекопском РОВД г. Ярославля. Надолго запомнилось молодому следователю первое уголовное дело.

Некий Андреев обвинялся в карманной краже. Казалось, все улики против него. Но обвиняемый опытен и хитер. Он словно чувствует волнение следователя — дает лживые показания, пытается уйти от прямого ответа. Снова, уже в который раз, приходится начинать допрос сызнова.

И опять М. П. Хомутову повезло. Рядом оказались старшие товарищи — начальник следственного отделения И. Н. Холщевников, старший следователь Н. П. Капустин, сотрудник А. Ф. Горинский.

— Уважаю их, как школьных учителей, — тепло улыбнувшись, отзывается о них М. П. Хомутов, — они научили меня многому. И правильным методам ведения допроса и оперативности, и находчивости, но главное, сумели привить чувство гордости за свою профессию.

С помощью опытных товарищей молодой следователь вывел вора на «чистую воду». Это первое дело оставило отметину на душе. Через много лет Андреев очень удивится, когда, встретив его, М. П. Хомутов не только вспомнит все, но и назовет его имя, отчество и всю, образно выражаясь, «родословную». Надолго запомнилось ему это первое, трудное дело.

Потом были другие. И каждое требовало полной самоотдачи, высшего напряжения всех духовных и физических сил.

— Процесс расследования даже незначительного преступления, по сути, всегда очень сложное дело, — говорит М. П. Хомутов. — Особенно для тех работников, которые каждому такому делу отдают частицу самого себя. А когда преступление раскрыто, то кажется, что все было до удивления просто. И становится грустно оттого, что узнал еще одну невеселую историю падения человека, как бы стал очевидцем совершившейся гнусности. И все потому, что предотвратить ты ее вовремя не успел, опоздал.

Такие вот размышления, а порой и горький опыт неудач не настроили на пессимистический лад. Шли годы, и зрело мастерство. Все чаще в послужном списке М. П. Хомутова появляются записи: «За умелые, активные действия и проявленную настойчивость при раскрытии особо опасного преступления наградить…»

Подобная запись появилась в его личном деле и после раскрытия другого запутанного преступления, речь о котором пойдет ниже.

…В одной из поликлиник Ярославля был обнаружен труп санитарки Лосевой. Осмотром места происшествия вещественных доказательств — кто и как совершил преступление — обнаружено не было. Неясна была цель убийства. Каким орудием оно совершено, как преступник проник в поликлинику? Все это тоже было неясно.

Более года загадочное убийство оставалось нераскрытым. И вот развязывание этого сложного узла поручается старшему следователю Хомутову.

После кропотливой проверки внимание Михаила Павловича привлек некий Дождин, неоднократно судимый, особо опасный рецидивист. Самым тщательным образом изучены его поведение, образ жизни.

После двух встреч и бесед с Дождиным у следователя возникло убеждение, что убийство Лосевой дело именно его рук. Но личные эмоции и убеждения следователя — это еще не доказательство вины подозреваемого. Разрабатывается основанный на конкретных материалах план действий. Совместно с работниками уголовного розыска продуманы тактика допросов, оперативно-розыскные мероприятия. Скрупулезно изучен каждый шаг Дождина в день убийства. Следователь мастерски предъявляет ему обвинение, профессионально использовав малейшие расхождения и неточности в его предыдущих показаниях. И Дождин не выдерживает поединка, сдается. Да, это он проник в помещение поликлиники, чтобы совершить кражу лекарства. Это он убил старую, беззащитную женщину, которая, увидев вора, пыталась заступить ему дорогу.

Еще немало сложных и менее сложных дел приходилось расследовать Михаилу Павловичу и всегда он работал с полной отдачей сил, с чувством огромной ответственности за порученное.

Однажды его пригласили в отдел кадров управления. Товарищ, возглавлявший этот участок работы, просто сказал: «Мы решили доверить вам руководство одним из отделов внутренних дел Ярославля».

Это было неожиданностью. Но Михаил Павлович даже виду не подал. Как всегда спокоен, собран, подтянут. А когда вышел из кабинета, словно перехватило дыхание: «Оправдаю ли это доверие? Справлюсь ли?»

Он шел по длинной, пустынной набережной, всматривался в заволжские берега и думал сейчас только об одном: «Справлюсь ли? Надо справиться».

И вот, спустя многие годы, можно с уверенностью сказать — помыслы коммуниста М. П. Хомутова не разошлись с делом. Об этом красноречиво свидетельствует, например, тот факт, что отдел милиции Заволжского районного Совета, которым руководит М. П. Хомутов, пять раз подряд завоевывал призовые места в социалистическом соревновании, развернувшемся между органами и подразделениями УВД. Шесть раз коллективу отдела присуждалось переходящее Красное знамя управления. Накануне 60-летия Великого Октября решением коллегии УВД переходящее Красное знамя навечно передано Заволжскому РОВД.

Следует подчеркнуть, что завоевать это высокое право очень нелегко. Чтобы добиться хороших результатов, необходимо выполнить целый комплекс мероприятий и требований. Образно выражаясь, на этой дистанции надо преодолеть немало сложных препятствий, чтобы прийти к финишу первым.

При этом надо иметь в виду и то обстоятельство, что отдел милиции наших дней — сложное, в прямом смысле слова, «многоотраслевое» хозяйство, Уголовный розыск, ОБХСС, следствие, криминалистика, патрульно-постовая служба и многие другие его составные части призваны действовать четко, согласованно, оперативно, предотвращать любые правонарушения, оскорбляющие честь и достоинство граждан, защищая интересы государства. Нужно добиться образцового общественного порядка на территории района, обслуживаемого отделом.

А что такое ярославское Заволжье, знает, пожалуй, каждый. Наряду со множеством мелких и средних организаций здесь расположены крупные промышленные предприятия, зоны массового отдыха, густонаселенные жилые кварталы. Наращивает темпы производства Ярославский завод дизельной аппаратуры — спутник КамАЗа. Такова в общих чертах картина этого современного индустриального рабочего района нашего города.

Становится понятно, как нелегко работать в таких условиях милиции, добиваясь образцового правопорядка, полной раскрываемости преступлений.

Да, успех коллектива во многом зависит от руководителя. От его мастерства, от его умения повести за собой других. Всеми этими качествами М. П. Хомутов наделен сполна. Точнее, эти качества выработал он сам — упорным трудом, тем, что никогда не отступал перед трудностями, своей неуспокоенностью. Однако иной раз в кругу близких друзей нет-нет, да и огорченно вздохнет Михаил Павлович, мол, всю жизнь кому-то по-хорошему завидую. Отчего это, думаю, только у меня одного таланта никакого вроде и не обнаружилось?

А талант руководителя? Им, по словам Михаила Павловича, должен быть наделен каждый, кому доверен ответственный пост, поручена работа с людьми. Так коммунист М. П. Хомутов понимает свой долг. Не случайно поэтому вот уже седьмой раз подряд жители района избирают его своим депутатом, идут к нему со всеми своими заботами и уверены — найдут теплый отклик, живое участие, конкретную помощь. Михаил Павлович активно участвует в общественной жизни, являясь членом исполнительного комитета райсовета. Его можно увидеть не только в президиумах различных совещаний, но и в школах, на заводах района — в кругу молодежи или среди рабочих, перед которыми он выступает с лекциями и беседами на темы морали, права, социалистической законности.

Он принимает активное участие в проведении товарищеских судов над пьяницами, нарушителями трудовой дисциплины и общественного порядка. Совместно с советом общественности объединения «Ярославрезинотехника» участвует в разработке планов профилактики правонарушений по месту жительства граждан, проводит занятия с добровольными народными дружинами.

Зачастую приходит домой затемно. Жена Лидия Александровна хорошо понимает мужа, его нелегкую работу, ведь сама тоже юрист, окончила МГУ. Работает юрисконсультом на заводе «Оргтехника», заместитель секретаря парткома. И кроме того, она заботливая мать двоих детей.

— Семья у меня дружная, крепкая, — рассказывает М. П. Хомутов. — Дочь Света учится в девятом классе. Комсорг. Хотелось, чтобы пошла по стопам родителей, но это ей самой лучше знать. Сын Саша — в четвертом классе. Очень любит поэзию. Особенно Пушкина, Тютчева, Майкова. Любит на досуге послушать русские песни.

— Коллектив Заволжского отдела внутренних дел с огромным воодушевлением встретил решения XXV съезда КПСС, — сказал коммунист М. П. Хомутов, выступая на областном слете добровольных народных дружин. — Выполнение поставленных партией задач требует от каждого из нас повышения мастерства, умения находить все новые резервы в работе.

Он весь в этих словах: коммунист, боец.

Карманник был взят с поличным. Налицо были и потерпевший, и свидетели. Дело по «выведению» Пятнышка пошло в суд.

— Ну и шутник же вы, Викентий Александрович, — смущенно усмехаясь, говорил Лохматову Иван Цветков. — Вам бы на сцену или в кино сниматься. В одном ведь кабинете работаем!..

— И по голосу не узнал? — допытывался Лохматов.

— И по голосу, — виновато соглашался капитан. — Гляжу, мешочник какой-то или спекулянт — все пятки обступал, прямо шальной. Да и мелькнуло: не из наших ли бывших подследственных?..

А Лохматов вспоминал, как вызвал его заместитель начальника УВД подполковник Павел Иванович Мелесов.

— Карманные кражи — не мелочь. Займитесь лично. Срок операции — неделя. Помощниками возьмите Трубникова и Захваткина из райотделов. Действуйте.

В тот год в Ярославле распространились карманные кражи. Деньги исчезали в троллейбусах, в кинотеатрах, в магазинах. Воровской угар вскружил и задурил голову изрядной группе подростков. За подростками угадывались фигуры и покрупнее. Пятнышко был одним из первых, кто попался в сети «чудаковатого деда». Карманники знали работников милиции в лицо, остерегались. Вот майор Лохматов и оделся под нелепого деревенского деда. Знакомые продавцы потом рассказывали: стоило в магазине появиться какому-нибудь мужику с котомкой — всех подозрительных будто метлой сметало.

Вместе с Лохматовым действовали Трубников и Захваткин, майор не был одиноким в поиске. Он помнил: срок операции — неделя. Вскоре Лохматов появился в поселке на Липовой горе, где жил его друг, инженер Андрей Померанцев, возглавлявший тогда лучшую в Ярославле народную дружину.

— У тебя много молодежи, — сказал майор. — Собери, побеседуем. Я научу твоих молодцов опознавать и ловить карманных воров. Город спасибо скажет.

Тридцать молодых дружинников взяли под свою опеку бойкие участки, и вскоре многие карманники сидели на скамье подсудимых. Город действительно ощутил помощь и вздохнул спокойно. Недолго гуляли на свободе Микеша и Худоба, Фома и Чихарь.

С «начинающими» — Маконей, Вафлей и Лопухом — Лохматов разговаривал сам — спокойно, по-взрослому обстоятельно и убедительно. Он понимал, что одним-двумя разговорами человека еще не перестроишь, не переделаешь, но верил, что этих ребят еще можно спасти для честной и трудовой жизни.

— Ну, здравствуй, «стремительный» майор, — сказал при встрече Мелесов. — Благодарю.

«Стремительным» Лохматова прозвали еще на пограничной службе. Правда, тогда он еще не был майором. На Белорусской земле, в местечке Плещиницы каждый житель знал командира конно-пулеметного взвода Лохматова. Чуть замечен «чужой» — сразу на заставу, к Лохматову — граница должна быть на замке. У Лохматова и конь был Замок. Достался ему заморыш-заморышем, до Викентия работал с ним человек неумелый, нечуткий. Лохматов лаской поднял его, выдрессировал. Бывало, порой коснется бока, даст условный сигнал, и Замок мягко подогнет передние ноги, упадет, завалится на бок. Мол, стреляй, целься, я — твоя защита от пули. А как ловко брал нарушителей Бек — восточноевропейская овчарка! Бек бесшумно крался и мгновенным прыжком валил нарушителя на спину…

…Около двух часов дня из сберкассы номер семнадцать на улице Кирова вышла Таисия Петровна Боровская, женщина средних лет. Возле дверей сберкассы она увидела черноволосого мужчину, который негромко переговаривался с прохожими, будто торговал чем-то… Таисия Петровна подошла ближе.

— Не купите ли шкурку каракуля? — спросил мужчина. — Спешу на поезд, жду, когда откроется ювелирный, хочу жене купить подарок. Покупайте, недорого возьму.

Таисия Петровна еще не успела разглядеть серебристые шкурки, как подошел еще один гражданин, любопытный, и тоже спросил: «Шкурки? Сразу видно — чистейшее руно!.. Беру», — и стал отсчитывать деньги.

— Но позвольте, — изумилась Таисия Петровна. — Кажется, я первая заинтересовалась…

— Первая, гражданочка, иногда оказывается последней, — мягко улыбнулся подошедший. — Простите великодушно! — он уплатил деньги. Собравшись уходить, остановился и доверительно спросил продавца: — Может, и подороже что найдется? Я бы купил…

— Есть кое-что, да не для продажи, — уклончиво ответил мужчина. — Камушки, например. Жду, когда магазин откроют.

— А я в камушках толк знаю, — не отставал любопытный. — Не брильянты ли случаем? Редкая вещь!

Любопытство охватило и Таисию Петровну.

— Сколько вы просите? — горячо спросила она.

— Гражданочка, вы хоть на товар посмотрите! Не зная броду… — одернул ее любопытный.

— Да цену-то сказать точно не могу, — тихо проговорил мужчина. — Зайдем в ювелирный, там скажут. А я больше государственного не запрошу.

До открытия магазина оставалось сорок пять минут.

— Да чего там ждать, — вмешался любопытный. — Пошли к директору, к самому Прохору Прохоровичу. Он здесь живет, напротив.

Продавец бриллиантов, любопытный и Таисия Петровна вошли в двухэтажный дом рядом с «Яхонтом», миновали лестничный пролет. Навстречу им неторопливо спускался директор магазина.

— Прохор Прохорович, милый! — обрадованно воскликнул любопытный. — А мы — к вам!

— Вечно ты мне, Коробицын, дел прибавляешь, — недовольно заговорил Прохор Прохорович. — Откроется магазин, пожалуйста…

— Войдите в положение, спешит же человек…

— Ну, ладно, — милостиво кивнул директор. — Что у тебя там?

— Оценить… самую малость, — сказал мужчина и достал синюю дерматиновую коробочку. На белой ватке сверкнули три глазка…

Директор вынул из кармана лупу, зажал стекло веками, как это принято у часовщиков и ювелиров, и начал поворачивать камешки, рассматривая алмазные грани.

— Около трех с половиной каратов, — волнуясь, сказал он. — Чистейшей слезы алмазы. Редкая красота. Вероятно, фамильные ценности?.. Откроем магазин — заходите. Лучше через час, другой. Тысячи четыре рублей — а у нас перед обедом кассирша деньги сдала. Ну-с, молодые люди, засим я откланиваюсь, — и директор вышел.

— Прошу прощения, — стал извиняться любопытный. — Четыре тысячи… Такой суммой не располагаю.

— Я бы уступил, — нерешительно сказал мужчина. — Берите за три…

— Нет-нет! Разве что, вот гражданочка… Придется уступить свое первенство.

— Но я могу найти только две тысячи, — оправдывалась Таисия Петровна, — да и то дома.

— Ну, бросьте! — обиделся владелец бриллиантов. — Это же половина цены! — и он захлопнул коробочку.

— Ну, что вам стоит! — упрашивала его Таисия Петровна. — Подумайте еще, дорогой, прошу вас!

— Была не была, — остановился мужчина в раздумье. — Деньги нужнее. Берите за две с половиной. Я провожу вас.

Таисия Петровна перетряхнула весь дом. Взяла деньги взаймы у свекрови, собрала нужную сумму и завладела драгоценностями.

Она была возбуждена состоявшейся сделкой и чувствовала себя счастливой. Редкие алмазы — раз! Выигрыш почти вдвое — два! Поистине глупцы живут на белом свете, выбрасывая за полцены такие сокровища!

После двух Боровская появилась возле ювелирного магазина. Она спросила, как пройти К директору и распахнула дверь кабинета. Навстречу ей из-за стола приветливо поднялась полноватая, приятной наружности женщина.

— Я директор…

С Боровской стало плохо…

Она почти не помнила, что было дальше. Выбежала, взяла такси, объехала бойкие улицы, съездила на вокзал, все было напрасно. Тогда обратилась в милицию.

Лохматову сообщили о происшествии в 15 часов. Он быстро допросил потерпевшую, внимательно записал приметы преступников, позвонил на вокзалы, на железнодорожные станции, в ближайшие районные центры, где могли появиться мошенники. Везде отвечали ему люди верные и надежные, постоянные друзья милиции, опора в ежедневной и трудной работе. В поиск включились десятки людей — работники вокзалов, поездные бригады, шоферы такси.

— На грузовике уехали в Ростов, — сообщила ему одна из женщин.

— Берут билет до Александрова, — доложила работница Ростовского вокзала.

В Ростове в поезд вошли сразу три группы «контролеров». В купе мягкого восьмого вагона сидели заезжие гости — все трое. Они уже успешно осуществили «бриллиантовые операции» в Иванове, Воронеже, Новосибирске и были удивлены, что их «побеспокоили» на перегоне Ростов — Александров.

— Коин, Браиславский, Найштетик, — назвались они при знакомстве. В Ярославль пожаловали из Полтавы. В 18 часов мошенников увезла в КПЗ милицейская машина. Час пути до Ярославля. Три часа напряженных поисков.

— Где стекляшки-то доставали? — весело спросил Лохматов.

— Это вы про дамские подвески? — поинтересовался у майора Коин и охотно пояснил: — Рубль двадцать. Отшлифованы, как говорится, на рукаве. А вата простая, аптечная. Однако смотрятся…

На другой день Лохматов вызвал Боровскую.

— Не кажется ли вам, уважаемая Таисия Петровна, что вы и сами в этой истории выглядите не лучшим образом. Да-да! — резко сказал он. — Ведь вы не только потерпевшая. Будь вы честным человеком, вы и мысли не допустили бы о возможности наживы… И преступники руки бы не погрели. Подумайте: страсть — весьма болезненная и опасная!

— Мы на машину откладывали, — всхлипнула Таисия Петровна и достала из сумочки носовой платок. — Теперь один бог свидетель, когда их разыщут.

— Ну, почему же бог? — улыбнулся Лохматов. — Целехоньки ваши деньги. Полностью вам вернем. На ваше счастье, преступники просто не успели их промотать.

Таисия Петровна была ни жива ни мертва, смотрела во все глаза на Лохматова и не могла вымолвить ни слова.

Товарищи Лохматова рассказывают, что нравственная сила его воздействия на преступников необычна. С Лохматовым невозможно разговаривать бесстрастно, с ним нельзя быть неискренним, лицемерить или актерствовать, он заметит любую, даже самую малую неточность в интонации собеседника. Он знает психологию воров и мошенников, разношерстных преступников разного толка, не скрывает своей ненависти к социальным выродкам, кажется, он слышит в человеке то, что скрыто от других, чего не может рассмотреть обычный глаз. Крестьянский сын из деревни Исаково Переславского района, в мальчишестве землепашец и плотник, Викентий Лохматов унаследовал от отца своего, Александра Филипповича, богатую природную сметку, умение понимать человека. Бывало, приведет Филиппыч сына в поле и скажет:

— Слушай, Витя, как шепчутся колосья, примечай, как буян-ветер клонит колос к земле. А сильный колос поперек его буйства стоит. И человек по-разному по земле ходит, по-разному на земле стоит. Один прям, а другой все юлит под ветром, ищет, как бы погреться за счет других, чужую спину под удар поставить. Примечай, поперек того буйства стой. И еще учил: «Плохой дровосек стукнет колуном по полену раз, другой, третий. Не поддается. Не расколол. Бросил. Нет, повозись с поленом-то!.. Посмотри, где сучок, где трещина, как древесные кольца крутятся. Найди угол и ударь точно.

В осеннюю пору, около полуночи, в Фибролитовом поселке выстрелом из нагана была смертельно ранена Тамара Баскова, сменный мастер завода. По дороге в больницу она скончалась. Мягкое, страдальческое выражение лица ее рассказывало о добром характере, скрывая загадку гибели. При Тамаре оказались все ее вещи — не были тронуты ни сумочка, ни часы… Кому помешала эта девушка, недавно окончившая с отличием Московский химико-механический техникум и приехавшая в Ярославль по распределению? На выстрел прибежал старик-сторож с улицы Свердлова и мальчик. Но след убийцы уже простыл, они его не видели.

Лохматов пошел на завод. На заводе вспомнили: за день до убийства, 13 октября, позвонили из города через коммутатор и спросили, в какую смену работает Тамара Баскова.

— Выходная, — коротко ответили в трубку.

— А завтра?

— Завтра? С трех до одиннадцати вечера.

Голос в трубке был мужской, приятный. Совпадало многое, почти все. Очевидно, преступник делал разведку. Но как найти в полумиллионном городе этот единственный голос? Вся надежда на телефонисток заводского коммутатора — две из них слышали голос. Телефонистки дежурили на коммутаторе сутками, может, и появится голос в телефонной трубке? Возникнет вновь, хотя, естественно, надежды было мало.

И вдруг — сигнал с коммутатора — голос на проводе! Ведет разговор с мастером лакового цеха. Сигнал проверили. С мастером лакового беседовал сотрудник областной молодежной газеты. Он подтвердил Лохматову, что действительно интересовался Басковой. В редакции газеты «Юность» планировали материал о комсомолке Басковой, молодом специалисте, передовике производства. Но журналисту так и не довелось встретиться с девушкой. Лохматов побывал у редактора, все было так, как рассказывал журналист. Одна из версий не состоялась. Можно было приниматься за вторую, и более подробно, хотя самые разные варианты обрабатывались одновременно.

К этому времени была досконально изучена биография Тамары, образ ее жизни, знакомства. Оказалось, что еще в период учебы в московском техникуме Тамара проводила практику на этом заводе, некоторое время жила в Ярославле. На практике ходила в ученицах у старшего аппаратчика Сергея Юрасова, простосердечного, веселого парня. Свободное время они проводили вместе, бывали в театре, кино, ездили за город в Белкино на лыжные прогулки, читали одни и те же книги. Расставались тяжело — Тамаре пора было возвращаться в Москву на учебу. Она успокаивала Сергея: «Попрошусь на работу в Ярославль…» — «Не уезжай, прошу тебя, — молил Сергей. — Уедешь — значит, не любишь… Пошлют в тьмутаракань!.. И не свидимся больше».

Тамара опять успокаивала его: «Мне навстречу пойдут, у нас отличников распределяют по желанию…»

Спустя год ее действительно направили в Ярославль. На этот самый завод. Пока Тамара заканчивала последний курс и сдавала экзамены, Сергей Юрасов женился.

— Зачем, почему так жестоко? — думала она. — Так горько и несправедливо! Мучить и меня, и себя…

Мысль о том, что нужно ехать в Ярославль на место работы, казалась ей невыносимой, но сменить назначение было сложно. Послали Тамару в тот же цех, к тому же Сергею Юрасову. Теперь он не казался Тамаре ни веселым, ни простосердечным, она заставила себя забыть обо всем. Да и отношения их по должности на заводе стали другими. Теперь Тамара стала сменным мастером, а Юрасов — ее подчиненным по службе. Не здесь ли, думал майор Лохматов, во взаимных обидах и подозрениях кроется причина преступления? Он заинтересовался женой Сергея. Воспитанница детского дома, она была связана прежде с темными личностями. Двое ее знакомых совершили тяжкие преступления и отбывали заслуженный срок наказания, третий — из той компании — был на свободе. Не он ли убрал соперницу Тамару? Приятеля Юрасовой взяли под наблюдение. Дня через два он попался — сорвал часы с руки одного гражданина, дело пошло в суд, однако к Басковой этот «приятель» никакого отношения не имел.

— В ходе следствия, — сказали Лохматову, — твой «приятель» указал важную деталь. У Юрасовой хранится револьвер системы «наган».

Новые размышления, бессонные ночи.

Наган изъяли. Провели специальную экспертизу. Пуля, смертельно ранившая Баскову, была послана из другого ствола. Историей нагана занялись коллеги Лохматова, а майор разрабатывал третью версию. Каждая отнимала бездну времени.

В заветной шкатулке Тамары Басковой хранились письма. Ярославский паренек с улицы Победы вспоминал в них совместные прогулки по Стрелке, по Волжской набережной. Объяснялся в любви, посвящал Тамаре стихи, просил свиданья. И, судя по письмам, получал отказ за отказом. Опять посылал стихи: «Прощай! Не нужно мне участья. Не жалуюсь, не плачу я. Тебе — вся прелесть бытия. Тебе — весь блеск земного счастья. Тебе — любовь, тебе — цветы, тебе — все жизни наслажденья; мне — сердца тайные мученья да безотрадные мечты. Прощай! Пришла пора разлуки… Уйдем в печальный, долгий путь…»

«Сам сочинил? Или выписал у кого? — удивлялся Лохматов. — Вот тебе и «сердца тайные мученья». Придется проверить». Библиографы ответили Лохматову, что строки эти паренек выписал из сборника стихотворений поэтессы Юлии Жадовской, нашей землячки, писавшей еще в прошлом веке.

— Последнее, что мне сказала Тамара, — говорил паренек Лохматову, — «Встречаться не будем…» — и уронил голову на грудь. Нет, паренек этот явно вне подозрений. Майор видел — погибает он буквально от страшной утраты, готов помочь следствию.

Оперативная группа опросила уже всех, кто оказался поблизости от рокового места. Но даже старик и мальчик, бывшие почти рядом с местом происшествия, не успели заметить преступника. Тогда Лохматов начал последовательно и методически обходить дом за домом, квартиру за квартирой — из тех, что располагались вокруг. Дуся Воронцова из дома номер двадцать один встречала с работы мать и видела, как вслед девушке быстрыми шагами шел парень. Воротник демисезонного пальто поднят, рука заложена за борт. Заметила также, что в подъезде дома, мимо которого проходила, стоял подросток. Пальто длинное. Воротник тоже поднят, как и у того, который шел за девушкой. «Мне показалось, — объяснила Дуся, — что они чем-то похожи. Хромовые сапоги. Серая кепка. Почему не заявила?.. А вдруг это и не они вовсе?.. Напраслину на кого возведу…

Оперативники внимательно проверили домовые книги. Кто живет в этом доме? Есть парни постарше, есть совсем пацанье. Но… то не видели на них хромовых сапог, то не могли припомнить серую кепку. Один оказался похож. Славка Морокин. Не учится, не работает. Живет с матерью. Славке скоро шестнадцать. Дружит с Аликом Авдеевым, тот рядом живет.

— А Славки дома давно уже нет, — ответила мать встревоженно. — Он с Аликом вместе по вербовке уехал в Волгоград. Устроился. В общежитии живет. Бог даст, учиться поступит.

Запрос в Волгоград. Да, были такие — Морокин и Авдеев. Работали немного. Выбыли в Липецк.

Запрос в Липецк. Работали месяц. Выехали на Север. Точного адреса нет.

И вдруг весточка — Славка Морокин к матери приехал.

— Вспоминаю, — сказал Славка. — Говорили, будто девушку убили. Но я ничего про это не знаю.

— Нам все важно, — настойчиво повторил Лохматов. — Все, что вспомнишь. Тут ведь рядом все было. Ты куда побежал?

— Туда и побежал. На крик. На улицу.

— А стрелял кто? Может, мимо тебя пробежал?

— Нет, ничего не видел.

На лице у мальчишки появилась растерянность и недоговоренность, как будто он сказал что-то недозволенное, то, чего и вовсе не следовало говорить. Он действительно все сочинил, Славка Морокин, не побежал он на крик, не было его там…

— Так куда же все-таки ты побежал? — опять спросил Лохматов, иронически сделав ударение на слове «куда».

— Домой, — занервничал Славка, почувствовав иронию. — Я-то при чем? Кто то стрелял. Понятно? Кто-то… А не я. А я испугался. Дома свет включил. И сразу выключил. Вдруг увидят!

— Кто?

— Не знаю. Но вдруг увидят!

— Ну и что — увидят?

— Подумают.

— О чем подумают?

Славка не знал, как выйти из этого странного круга, куда завел его милицейский майор. Лицо побледнело, губы стали сухими. Он облизывал их и кусал, но губы все равно были сухие.

— А друг твой Авдеев Алик, где был?

— Не знаю, — как-то отчаянно проговорил Славка. — Спал, наверно. И я спать собрался, да вышел покурить. Мать не любит, когда в квартире курят.

— Где сейчас Авдеев?

— Не знаю.

Славку можно было бы отпустить, не держать же его под стражей, если прямых улик против него не имелось. Но в оплошности Славки — «побежал на крик», «не побежал», «увидят» — была психологическая зацепка, его, Славкин, провал. Ложь по глупости, привычка не отвечать за себя самого тоже могла иметь место, и все-таки Лохматов снова и снова хотел говорить со Славкой.

Подоспели вести об Авдееве. Он был задержан органами правопорядка и осужден за ограбление. Содержится в Н. Самолетом доставили Авдеева из Н. в Ярославль. На его квартире произвели обыск и в тайнике обнаружили наган и браунинг.

— Вы знали Тамару Баскову?

— И не слыхал про такую!

— Это пуля из вашего нагана. Экспертиза подтвердила, что именно этим оружием была убита 14 октября Тамара Баскова.

— Этим ли, точно не помню. У меня их всяких побывало!

— Очную ставку с Морокиным Вячеславом устроить?

— А чего устраивать? Он со мной не был. Дрожал в подворотне. Добудь я деньгу, он примазался бы сразу, не отлепить, а так — зубы стучали, как у продрогшего волка. Добычу ждал.

— Убитая не была ограблена.

— Не успел. Я наган приставил, она вскрикнула, руку мою обхватила, видно, отвести хотела. А палец-то на курке был… Нам перед отъездом деньги были позарез нужны. Не успел монеты взять — из сторожки кто-то бежал…

Девятнадцать лет было этому преступнику. Свое подобие он хотел выработать в Морокине. Славка не мог вырваться из бандитских сетей — мешала трусость. А жажда легкой наживы заставляла забывать о жутких замыслах Авдеева. И Славка катился по темной дорожке, слепо веря в геройство своего приятеля. Как же он, Славка, раскаивался потом, что не внял совету майора сразу рассказать всю правду, не «темнить».

На очной ставке Авдеев процедил сквозь зубы, глядя на Славку: «Сгинь, шкура! Думаешь, мне — «под завязку»… Знай — расквитаюсь!»

Авдеев смотрел на Славку холодно и презрительно, а Славка ждал хотя бы поддержки «за преданность». Крупная слеза сползла по Славкиной щеке, едва покрытой первым пушком.

Люди не рождаются подлыми. Где, когда допущен тот просчет, который превращает человека в преступника? Легкомыслие, случай судьбы?.. Нет, ответственность должны чувствовать все. Семья — готовить к труду, школа и общество — учить быть достойным гражданином. Иногда на каком-то этапе человека теряют. Разумеется, эту ответственность должен нести в себе прежде всего сам гражданин, и никто не снимает с него вины, если он совершает преступление. Эти мысли часто одолевали Лохматова. По многим делам вел розыск майор, и не притупилось в нем чувство горечи, когда он встречался с молодыми преступниками. «Легкая жизнь за чужой счет…» — вот этой жизненной философии майор не мог простить никому.

Сам Викентий Александрович со своей верной подругой Евдокией Васильевной воспитал и вырастил четырех сыновей. И может быть, потому, что главные свои университеты они прошли в напряженном и постоянном труде, они выросли и стали людьми настоящими, дельными, человечными. Борис — главный технолог на московском заводе, Николай — инженер-металлург Череповецкого гиганта металлургии, Владимир — научный работник, Виктор — инженер-конструктор.

Когда сыновья собираются вместе, они любят рассматривать отцовские фотографии, награды. Орден Красного Знамени. Орден Красной Звезды. Медаль «За боевые заслуги». А вот — памятный документ, Грамота МВД СССР, полученная Лохматовым спустя некоторое время после раскрытия дела по убийству Тамары Басковой.

И еще один эпизод из биографии «стремительного» майора. …Когда Уинстон Черчилль выходил из Ливадийского дворца или прохаживался в свободные минуты по берегу моря, он всегда видел рядом русского старшего лейтенанта, подтянутого, молодцеватого и очень спокойного. Русский офицер молчаливо сопровождал английского премьера на прогулках. То было время Ялтинской конференции в Крыму… Порой Черчилль вонзал в старшего лейтенанта пристальный взгляд, казалось, он искал в его серых глазах ответ — откуда у русских парней такая спокойная уверенность?.. Война еще полыхает, уносит тысячи жизней. А союзники, как та хитрая бабушка из русской присказки, еще могут ответить «надвое» о втором фронте. А могут и вообще не ответить. Промолчать.

Фотография 1944 года хранит о тех днях память. Трое офицеров из личной охраны Черчилля. Иван Седельников, Андрей Лукьянов и Викентий Лохматов, гордые своей миссией — охранять покой мировой важности совещания.

«В холеном лице лорда, — говорит Лохматов, — мы угадывали беспокойные мысли. Он боялся нашей победы…»

Викентий Александрович задумчиво рассматривает фотографию 1944 года. В январе сорок четвертого года он стал коммунистом. После службы в Советской Армии он продолжал оставаться на переднем крае, придя на работу в уголовный розыск. А должность у «стремительного» майора нелегкая и почетная — служить трудовому серпу и молоту, охраняя и защищая их щитом и мечом.

— Да, был сапожником. Хорошая работа. Помните, у Гоголя: что шилом кольнет, то и сапоги, что сапоги, то и спасибо, и хоть бы в рот хмельного, — говорит Большаков.

И пошел бы он дальше по этой линии, если бы не райвоенком. После учебы в кожевенно-обувном техникуме снова вернулся Дмитрий на «Североход». А тут настала пора в армии служить.

— Хотим послать тебя в военное училище связи, — сказал военком. — Характеристика хорошая, комсомолец. А в воздухе, чуешь, порохом пахнет.

И Большаков согласился. Из училища выпустили его лейтенантом в конце июня 1941-го, когда вовсю уже полыхала война. И сразу на фронт. Командир роты и дивизиона, помощник начальника связи дивизии… Фронты: Ленинградский, Волховский, 3-й Прибалтийский, 2-й Украинский, Забайкальский. Я вовсе не собираюсь описывать всю военную биографию Дмитрия Александровича, это заняло бы слишком много места. Побывал под огнем косым и трехслойным, под навесным и прямым. Служил связистом в пехоте и даже в кавалерии. И везде начальство знало: Большаков надежен. И солдаты тоже знали: офицер Большаков вместе с ними готов идти на самое трудное дело: если совсем есть нечего, покажет, какой кусок кожаной подошвы «очень питательный», и махорку свою отдаст. Ибо сам некурящий. Орденами и медалями да двумя ранениями, контузией отмечен его фронтовой путь.

Как-то в конце августа 45-го, проснувшись в непривычной постели, в небольшом китайском городке, куда их часть попала, преодолев Большой Хинганский хребет, задумался Большаков: «Повезло тебе, Дмитрий. На войне — от звонка до звонка, а руки-ноги целы, голова на месте. Побывал в Польше, Румынии, Германии, Монголии, Чехословакии, Венгрии, Китае. Видел Бухарест, Будапешт, Варшаву, Прагу. Да еще «трофей» бесценный с войны привез — Машу-уралочку».

С Машей он познакомился еще в Прибалтике, учил ее телеграфному делу да и влюбился. Подал рапорт. Последовал приказ по полку об узаконении женитьбы капитана Дмитрия Александровича Большакова и младшего сержанта Марии Алексеевны Титовой.

После демобилизации на Урале пожили-поработали. Очень тянуло Дмитрия домой, и уговорил он Марию уехать в ярославские края. Хотел снова в сапожники, вернее, в модельеры, ведь техникум с таким уклоном кончил, но вызвали коммуниста Большакова в райком и сказали, что нужно работать ему сейчас в милиции, а профессию, дескать, не забудешь, снова вернешься к ней потом.

Стал Большаков старшим сыщиком. Оперативной подготовки нет, знаний криминалистики — никаких, если не считать, конечно, знакомства с «Записками о Шерлоке Холмсе». Зато были трудовой и боевой опыт, стремление помогать людям и умение учиться, впитывать в себя знания. Крепкий, толковый фронтовик пришелся по душе оперативникам 1-го отделения милиции Кировского района, а затем и горотдела. Среди них было немало фронтовиков. Первый вопрос: «Где воевал?» А иногда и спрашивать не надо: по медалям видно — «За оборону…», «За освобождение…», «За взятие…»

Много лет прошло с той поры, а не забыл Большаков своих первых учителей по уголовному розыску — Александра Евграфовича Карпова, Александра Михайловича Рябова, а особенно Андрея Алексеевича Климова. Последний стал для Дмитрия образцом в работе, поведении, разговоре, даже в ношении фуражки. Умный, выдержанный, добрый — вот что прежде всего заметил Большаков в своем учителе. Он был свидетелем того, как в отделение пришел с повинной вор и сразу направился к Климову: «К вам я, гражданин начальник. Хороший вы человек, хотя и сажали меня два раза».

А на следующий день послали Большакова расследовать дело о квартирной краже. Войдя в небольшую комнату, он увидел женщину с распухшим от слез лицом. Она уже не плакала, а только беззвучно повторяла: «Все, все унесли… Как жить-то будем?» К ногам матери жались двое маленьких ребятишек. Отец, как выяснилось, погиб на фронте в первые недели войны. Воры оставили в квартире только немудрящую мебель. Они украли даже детские пальтишки и ботинки. «Зима ведь скоро», — всхлипывала женщина.

Возвращаясь в отделение, Большаков пытался мысленно анализировать обстоятельства дела, но не мог. Руки сжимались в кулаки. «И вот к таким надо хорошо относиться». Климов первым заметил его состояние, подсел рядом и проговорил негромко:

— Ну что, готов схватить автомат и без суда расстрелять воров? Ладно, не кипятись, понимаю, сам был таким. Помнишь, что говорил Дзержинский: у чекиста должны быть горячее сердце, чистые руки и холодная голова. Эти слова и к милиционерам относятся. Давай лучше толком обсудим все.

Климов вместе с Дмитрием побывал в комнате с голыми стенами, отметил его упущения, а потом помог составить план розыска. И как же радовался Большаков, когда спустя короткое время удалось задержать воров и возвратить почти все похищенные вещи. Женщина восхищенно смотрела на него и непрерывно благодарила.

Так он впервые на милицейской службе ощутил радость успеха, радость людской благодарности. И продолжал упорно учиться, овладевать основами криминалистики, уголовного права. «Помни, что ошибок не прощают — ни начальство, ни виновные, ни потерпевшие», — не раз говорил Климов.

Цепкая память очень помогла Большакову в розыскной службе. Он знал и помнил не только имена и клички многие рецидивистов, но и их характеры, повадки, их «почерк», знал, до какого предела зла может дойти каждый. Когда однажды на окраине города было совершено гнусное преступление и от Большакова потребовали в кратчайший срок разыскать преступника, он, дотошно изучив дело, пришел к работавшему тогда начальником областного уголовного розыска Александру Дмитриевичу Макарову и сказал: «Это, очевидно, К. Только он способен совершить такое». И был прав: преступником оказался К. А Большаков получил одну из множества благодарностей.

Он научился часами анализировать малейшие детали дела и сутками сидеть в засаде, ожидая прихода вооруженного грабителя. Как и другие товарищи по работе, он нечасто пользовался выходными и знал множество бессонных ночей.

А все-таки они были, часы отдыха. Он открывал двери своей комнаты, великими усилиями превращенной из сарая в жилье, и громко восклицал:

— Здравия желаю, молодое воинство! Здравствуй, Маша!

И к нему с радостным криком бежали дочка и сын, а жена в мгновение ставила на стол многократно согревавшийся обед. Дмитрий Александрович очень любил эти часы в кругу семьи. Он читал книжки и сам придумывал сказки детям, расспрашивал Машу обо всем, что произошло за часы или сутки его отсутствия. А в редкие выходные дни выезжали всей семьей за город — собирать грибы, ягоды или просто побродить по лесу. Дмитрий Александрович учил детей распознавать цветы и травы, а Мария Алексеевна обращала их внимание на пение птиц, красоту берез и сосен. И может быть, эти прогулки стали одним из исходных толчков, которые привели юных Большаковых к занятиям искусством. Дочь Светлана закончила музыкальное училище, затем Горьковскую консерваторию по классу виолончели, а сын Александр — художественное училище.

— И как это в семье милиционера и работницы выросли музыкант и художник? — посмеивается Дмитрий Александрович.

Талантом не были обделены ребята, а настойчивость, упорство им привили своим примером родители. Дети гордились, когда отец и мать по праздникам надевали свои боевые награды. Они знали, что родители вступили в партию на фронте, знали о подвиге отца, о котором рассказывалось в плакате, изданном в Москве в год 40-летия советской милиции. Этот плакат «Слава смелым и отважным» открывается портретом Дмитрия Александровича и до сих пор хранится в семье вместе с орденами, медалями.

Двадцать два года прошло с того воскресного июльского дня, когда группа оперативников вышла на задержание вооруженных бандитов. На улице Чайковского они увидели трех парней. Приметы сходились. Большаков, когда они приблизились, крепко взял за руки самого опасного. Карпов стал его обыскивать. Остальные занялись двумя другими. И вдруг откуда-то выбежало несколько человек с пистолетами. Двое из них подскочили к Большакову.

— Одного из них я ударил, хорошо ударил, так, что он упал и не поднимался, а другой потащил его, — вспоминает Дмитрий Александрович. — В стороне завязалась перестрелка между оперативниками и бандитами. Карпов бросился туда, я чуть отвлекся, и тогда, задержанный рванул руку, выхватил из своего кармана пистолет и выстрелил в меня. Приемом я бросил его на землю лицом вниз и сам упал на него. Чувствую: кровь вовсю идет. А бандит встать не может, но пистолет не бросает и продолжает стрелять. Весь пиджак у меня был изорван пулями. Не выпускаю бандита, а кровь все идет, слабею. И тут какой-то мужчина (имени его мы так и не узнали) подскочил и стукнул бандита по шее, тот успокоился. Карпов помог мне подняться. Отвезли на «скорой» в больницу. Два месяца там пролежал и снова за работу.

Не один год еще служил в милиции после того тяжелого ранения Дмитрий Александрович Большаков.

— Действовал всегда умно, решительно, смело, — так кратко характеризует Большакова начальник областного управления внутренних дел.

Но сказались и фронтовые, и милицейские невзгоды, ранения и бессонные ночи. Настал день, когда Дмитрия Александровича прямо с работы увезли в больницу. Обширный инфаркт…

— К сожалению, Дмитрий Александрович, вам придется оставить свою служебную деятельность, — вежливо сказал при выписке доктор. — Трудно, товарищ майор, при таком состоянии здоровья быть активным бойцом.

Хороший человек — доктор, но все же ошибся на этот раз…

Дмитрий Александрович по-прежнему в строю. Он ведет большую общественную работу среди подростков, щедро делится своим богатым опытом с молодыми сотрудниками милиции.

Недавно в магазине к Большакову подошел молодой симпатичный парень и сказал:

— Здравствуйте, Дмитрий Александрович! Не узнаете? Забыли Петьку Хмыря, что ли! Сколько я вам крови испортил… Вспомнили? На заводе сейчас работаю, в юридическом заочно учусь.

Большаков смотрел на парня и вспоминал Петьку, в котором матерые рецидивисты видели соучастника будущих преступлений. Не отдал им Большаков Петьку.

Они тепло попрощались, парень настойчиво приглашал его в гости: «Буду очень рад вас видеть, и жена тоже». Ушел знакомый, и Дмитрий Александрович долго смотрел ему вслед. Радовался, что в милиции работают его ученики, которые уже перегнали его в званиях и должностях. Радовался, что вместе с людьми в милицейских мундирах, вместе с дружинниками, такими, как этот парень, и он. Большаков не жалеет сил для того, чтобы любимый город спокойно работал и жил.

Вечером этого дня майор милиции встретился с Кирсановым. Он живо интересовался результатами обыска.

— Что нового, товарищ майор? — спросил он, протягивая пачку папирос.

Василий Кирсанов слыл в деревне культурным, вежливым человеком. Со всеми он обращался только на «вы». «Он мухи не обидит», — отзывались о Кирсанове односельчане, когда Белов изучал семью убитой. Сейчас Василий сидел напротив майора.

— Особенного ничего не нашли… Вот ржавый пистолетишко только… — Майор внимательно взглянул на Кирсанова. При упоминании о «пистолетишке» его глаза как-то странно вспыхнули, потом он опустил их.

— Ну вот, я так и предполагал, что это, наверное, он… А больше ничего не нашли? Вы бы поискали получше, может, там еще кое-что есть… — Он говорил убедительно, словно хотел внушить, что, если бы обыск был проведен хорошо, может быть, работники милиции нашли бы и другие доказательства виновности Павла С.

«Что это? Желание найти убийцу или…» Белов в упор посмотрел на сына покойной. Тот не выдержал взгляда, снова опустил глаза, и вся его щуплая фигурка как-то съежилась. «Он что-то знает и хочет сказать, но удерживается», — майор внимательно рассматривал Василия. Тот поднял глаза.

— Я тоже кое-что успел узнать. Сегодня случайно встретился с лесником. Он летом ремонтировал у Павла С. двор. Работал недели две. Вы знаете, он сказал мне, что как-то ночуя у них, он спал у стола и видел под лавкой патрон… Вам бы поговорить с этим лесником, товарищ майор. Он живет не так далеко. Может, он чем поможет…

— А мы там и часы нашли! — неожиданно перебил Кирсанова Белов, не отрывая глаз от его лица.

— Не может быть! — Василий сказал это возбужденным голосом. Он не скрывал своей радости. — Я так и знал. Конечно, его рук дело…

— Ну ладно. Я вас попрошу все-таки и дальше помогать нам. Ведь это в наших общих интересах найти убийцу. — Белов протянул на прощание руку. — А за сообщение спасибо. До свидания.

На другой день в отделение милиции вызвали лесника. Он непонимающими глазами смотрел на Белова.

— Так я только Василию высказал свои соображения. Горе у него. Я не думал, что так получится. А ночью меня вызвали в милицию. — Глаза лесника хитро щурились.

— Расскажите все, что известно о семье Павла С. Когда и при каких обстоятельствах ремонтировали у них двор? Как обнаружили патрон?

Лесник задумался. Потом поднял голову. Он рассказывал обо всем подробно. Сначала волнуясь, прерывающимся голосом, потом, увидя, что майор внимательно, не перебивая, слушает его, он освоился с обстановкой и повел рассказ как будто находился не в милиции, а в кругу друзей.

Белов действительно внимательно вслушивался в речь лесника, все время изучая этого пожилого человека. Он говорил теперь свободно, словно рассказывал об этом уже не в первый раз.

— В этот вечер мне постелили в комнате у стола. Лег, а хозяйка лампу понесла. Смотрю: что это под лавкой? Пригляделся и увидел. Пистолетный патрон. Утром, проснувшись, я хорошо рассмотрел его.

Чем дальше рассказывал лесник, тем больше сомнений в правдоподобности его рассказа возникало у майора Белова. Свидетель как будто хотел убедить работника милиции, что убийцей мог быть только Павел С. и никто другой.

Беседа с лесником окончилась. Нового она ничего не принесла, но гладкий рассказ его, его свободные и быстрые ответы на вопросы и почти неприкрытое желание обвинить Павла С. в убийстве Кирсановой не понравились Белову. «Беспристрастные свидетели не ведут себя так… Что-то скрывается за всем этим?» — подумал он, анализируя допрос.

Вскоре пришла почта. Из научно-технического отдела сообщали результаты баллистической экспертизы. Они были ясны: Кирсанова убита из пистолета, найденного у Павла С.

А Павел С. вел себя по-прежнему странно: он больше молчал, чем отвечал на вопросы. Не смог он объяснить, где был в день убийства Кирсановой. Были допрошены многие из тех, кто знал Павла С. и его семью. Их показания привели к неожиданному выводу: весь этот день Павел С. находился дома и никуда не отлучался. Та интуиция, которая появилась у майора Белова с первого знакомства с Павлом С. и его семьей, мысли о невиновности Павла С. в преступлении получали свое подтверждение. Но кто же убил Кирсанову?

Майор вновь и вновь тщательно собирал и изучал все материалы по делу. Странно вел себя сын убитой — Василий. Правда, его нервозность и повышенный интерес к результатам следствия могли вызываться родственными чувствами, но было и что-то загадочное в нем. Не менее загадочным оказался лесник, на которого как на свидетеля ссылался сын убитой. Обо всем ли он рассказал и, если не обо всем, то о чем умолчал? Одна за другой возникали и отпадали новые версии, но одна еще не ясная мысль все чаще возвращалась к Белову: «Не мог ли сам Кирсанов совершить преступление и, чтобы скрыть следы преступления, подбросить вещественные доказательства в хозяйство Павла С.? Встречались же в следственной практике такие случаи». В то же время служебное и общественное положение Василия Кирсанова, единодушные отзывы односельчан о нем, как о человеке безукоризненного поведения, честном и культурном, гнали эту мысль прочь.

Вера в то, что Павел С. не виновен в убийстве и не имеет никакого отношения к преступлению, окрепла у майора Белова. Она подтверждалась знаниями оперативной работы, практическим опытом. Но круг замкнулся, и выхода из него не было. Пришлось остановиться, осмотреться, взвесить каждое доказательство.

Майор снова встретился с Кирсановым. Что делал в день убийства матери, где был, как вел себя, с кем виделся — все это нужно было незаметно для Кирсанова узнать от него самого работнику милиции. В день убийства матери он был в другой школе — это подтверждают учителя. Вечером Василий присутствовал на собрании в соседней деревне, навещал мать, но не застал ее дома. Соседи сказали, что она домой не приходила. В этот же день он успел побывать в школе, где мать принимала экзамены, Там он узнал, что она после экзаменов ушла домой. Но дома ее не было, не было ее и в районо, куда по телефону позвонил он. Потом он связался с милицией и заявил об исчезновении матери. Эти данные уже были в распоряжении Белова, когда он начал беседу с Кирсановым. Тот повторил все, что было известно Белову. И только одна деталь не ускользнула от оперативного работника. Из рассказа Василия казалось, что весь этот день у него прошел по расписанию, которое он выполнял с точностью до нескольких минут. Он помнил каждый свой шаг в этот день, людей, с которыми встречался, даже отдельные произнесенные фразы. Столько переживаний, волнений — и… помнит такие мелочи!

Беседа длилась долго. Кирсанов волновался, пил воду из графина, курил папиросу за папиросой, но отвечал с большими паузами на все вопросы ясно, четко. Слух о том, что в убийстве его матери обвиняют Павла С., прошел по всем деревням и, кажется, не было сомнений в том, кто убийца. Зачем теперь этот допрос?.. Что же нужно милиции?

Но вот беседа закончена. Майор встал, попрощался.

…Через несколько минут в кабинет снова пригласили лесника. Теперь уже не волнение, а тревога была на его лице.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил его Белов.

От свидетеля требовалось немногое: объяснить, почему он с таким пристрастием давал показания на первом допросе, почему он считает, что убийца не кто иной, как Павел С.

Майор Белов блестяще разрешил эту сложную задачу. Серия продуманных, последовательно заданных наступательных вопросов поставили свидетеля в тупик. Надо было отвечать, говорить о том, о чем не было сказано ни слова на первом допросе.

Лесник опустил голову, испарина выступила на лбу. Надо было говорить правду. После продолжительного раздумья он заговорил:

— Когда я случайно встретился с Кирсановым, мне уже было известно о смерти его матери. У Василия был растерянный вид. Как бы про себя он повторял один и тот же вопрос: «Кто мог ее убить? Кто мог ее убить?..» Его подавленное состояние мне было понятно. Знаете, что значит потерять такого близкого человека, как мать. Я охотно сочувствовал ему.

«И милиция никак не может найти убийцу… Ты хорошо знаешь здесь всех людей, — обратился он ко мне. — Как ты думаешь, кто мог сделать это…» Я ответил, что трудно подозревать кого-либо из местных жителей. Ведь старую учительницу все отлично знали и уважали. «А ты подумай, — сказал он. — Что ты скажешь, например, о Павле С.?» Я удивился и возразил:

«Нет. Мне кажется, он на такое не способен…» Василий разочарованно посмотрел на меня.

«Но следствие уже кое-чем располагает о нем. Ты, кажется, двор у них ремонтировал. Не слыхал, у него как будто пистолет есть. Кто-то мне говорил об этом… Как думаешь, если я сошлюсь на тебя и скажу, что ты слыхал о пистолете, ты подтвердишь это на следствии?» Я, собственно, никогда не слыхал о пистолете у Павла С., но Кирсанов уверил меня, что мои показания лишь помогут работникам милиции быстрее разоблачить убийцу.

«За расходы я тебе заплачу», — добавил он. О каких расходах говорил Василий Кирсанов, я не знаю, но поскольку, по его словам, мои показания могли ускорить следствие, я согласился на предложение Василия. Тут мы и придумали историю с патроном под лавкой, о которой я рассказал на первом допросе. Больше я ничего не знаю. Не является ли убийцей сам Кирсанов, говорите? Нет, в это я не верю. У Василия слишком хилая натура, да и трус он. А потом, убить свою мать… Нет, он на это не способен… Павел С.? Тоже не верится, чтобы он мог убить человека.

Допрос лесника закончился. Теперь он высказал все, что знал, — это было несомненно. Следствие своим острием уперлось в личность Василия Кирсанова, который по-прежнему живо интересовался результатами работы по раскрытию убийства.

Оставалась одна дорога вперед: тщательно отработать и провести проверку версии об убийстве учительницы ее сыном. Проводить эту сложную проверку мне пришлось вместе с майором Беловым.

Чем располагало следствие против Кирсанова? Пока против него у нас не было никаких улик. Все обвинение строилось на предположениях, опыте оперативной работы, интуиции. Трудно было положить в основу обвинения его разговор с лесником, договоренность давать заведомо ложные показания.

Если убийцей является Кирсанов, в руках у него сильное оружие, ему есть чем защищаться. Он не мог не чувствовать слабость наших позиций. Против него не было ни одной сколько-нибудь серьезной улики, в то же время против Павла С. оборачивались вещественные доказательства. А потом, какая же цель преследовалась убийством матери? Все это приходилось учитывать.

Предстояла сложная, напряженная работа. Мы долго и тщательно продумывали план допроса, каждый вопрос, последовательность, с какой должны были ставиться вопросы, возможные ответы на них, контрвопросы.

После детальной подготовки к допросу Василия Кирсанова пригласили в отделение милиции.

При первом знакомстве с Кирсановым у меня создалось раздвоенное впечатление об этом человеке: его служебное и общественное положение, образованность, единодушные положительные отзывы о нем всех односельчан, как о человеке высокой морали и культуры, были отнюдь не в пользу обвинения. Таким элегантным, прилизанным, вежливым и тонким он вошел в кабинет.

Первые же незначительные произнесенные им слова, натянутость, с которой он улыбался, увертливый взгляд быстрых стыдливых глаз и другие, на первый взгляд незначительные, мелочи в его поведении, говорили о том, что все положительное в нем показное. В нем отлично, как показалось мне, уживались два человека: собственно Кирсанов и Кирсанов для окружающих. Неудивительно, почему интуиция подсказывала майору С. С. Белову лучше разобраться в Кирсанове, чем тратить время на уточнение деталей, касающихся Павла С. Эта интуиция заговорила во весь голос и во мне, как только пришлось столкнуться вплотную с сыном учительницы.

«Скользкий человек. Если он причастен к убийству, его не скоро удастся разоблачить… Он не сложит сразу оружия, хотя лесник и называл его трусливым, — думалось мне, пока я изучал Кирсанова. — С таким человеком нужно идти в открытый бой. Только прямые лобовые вопросы могут поставить его в тупик».

Мои предположения оправдались как только начался допрос. Вместе с Беловым мы внимательно наблюдали за поведением Кирсанова: за выражением лица, жестикуляцией, прислушивались к интонации голоса. Кирсанов сразу почувствовал это, и напускное спокойствие, с каким он переступил порог кабинета, исчезло.

При первых же вопросах волнение охватило его. Кирсанов взялся за графин с водой, на лбу выступили капельки пота. Прежде чем ответить на вопрос, он подолгу обдумывал и взвешивал каждое слово. Чем глубже и конкретнее уточняли мы отдельные детали его поведения в день убийства матери, тем дольше раздумывал он над ответом. Графин воды был выпит. Кирсанов попросил снова наполнить его. Начал путаться в ответах. Этого момента нельзя было упустить. На очередь встал решающий вопрос, скорее это был уже не вопрос, а прямое обвинение Кирсанова в убийстве матери. Оба мы — и майор Белов, и я — теперь были убеждены, что стоим на правильном пути. Пока мы только уточняли некоторые детали дня, в который произошло убийство, теперь же, обобщив все сказанное Кирсановым и то, что было нами добыто из других источников, нужно было вылить все это в определенную форму.

— Вы убили свою мать, — коротко бросил я Кирсанову. — Нас теперь уже интересует не то, что вы убийца, нас интересует цель убийства.

Кирсанов откинулся назад как от удара, но он чувствовал, что этот удар последний. Мы хорошо читали теперь его мысли. Кирсанов стал самим собой. И чтобы доказать правоту наших позиций, мне пришлось нарисовать Кирсанову всю картину убийства, показать, что учительница убита только им, а не Павлом С. и не кем-либо другим, объяснить, что его поведение в день убийства является уликой против него.

Кирсанов опустил голову, долго сидел неподвижно, молчал. Мы также замолчали, ожидая, когда заговорит он, а он должен был заговорить первым. Пауза длилась минут пятнадцать-двадцать.

— Она не давала мне жить, — вдруг отчетливо и медленно сказал он, не поднимая головы. И снова замолчал. Это еще не было признанием в убийстве, но развязка была близкой. Теперь мы не торопили сына учительницы с ответом. Только минут через пять молчания он продолжил свою мысль:

— Я жил с женой, матери жена не нравилась, и она постоянно отравляла нашу жизнь. Дальше терпеть не было сил. Я решил разделаться со старухой и, действительно, покончил с ней.

— Сам?

— Да, сам.

— Каким образом?

— К убийству я готовился несколько дней. У покойного отца был пистолет. После смерти мать куда-то спрятала оружие. Мне удалось отыскать его в бочке с овсом. Там же лежали патроны.

Мать в это время ходила принимать экзамены в соседнюю деревню. Несколько раз я ходил встречать ее, когда она возвращалась с экзаменов. Так я выбрал место в лесу.

В тот день я встретил ее недалеко от деревни. Она возвращалась домой. Мы встретились и пошли рядом. На лесной дороге было топкое место. Его обходили по лесной тропинке. Тут я пропустил мать вперед себя и двумя выстрелами сзади в упор застрелил ее.

После этого я быстро уехал в другую деревню на собрание, а потом, спустя некоторое время, начал по телефону разыскивать ее. Позвонил я и в милицию. Вот и все, что я мог сказать…

Показания Кирсанова полностью совпадали с нашими предположениями.

Нам не сразу удалось убедить Кирсанова в том, что молчанием он ничего не добьется. Заговорил он только спустя некоторое время.

— Мой отец — сын урядника, имел состояние, — говорил Кирсанов. — Об этом он скрывал от всех нас, в том числе и от матери. Только после смерти его мать нашла два завещания: одно на вещи, другое на деньги. Вещи надежно хранились в сундуке под замком. Они были завешаны родственникам отца. Деньги он завещал мне и сестре, но мы их после его смерти получить не могли. В завещании рукой отца было написано, что завещанные деньги мы должны получать и расходовать только по разрешению матери. Деньги хранились в сберкассах Рыбинска. Мои попытки получить их по сберегательным книжкам отца оканчивались неудачей: деньги без согласия матери мне не выдавали.

Несмотря на свое служебное положение, мать вела явно ненормальный образ жизни. Ее отношение ко мне и дочери вызывали протест с нашей стороны. Дочь псаломщика, эта женщина как хозяйка семьи унаследовала все дурные привычки прошлого. Ее скупость не знала границ. Каждый год в день рождения моей сестры родители делали ей ценные подарки и складывали в сундук. «Это до свадьбы», — говорили они. Однако, когда сестра выходила замуж, мать дала ей изношенную простыню и сказала:-«Остальное наживете сами». Питались мы плохо. Хороший стол мать собирала только по праздникам.

Чувствуя, что родители что-то скрывают, я стал отходить от них, чуждался их. Они видели это, тем не менее не сделали ничего, чтобы рассеять мои сомнения.

За скупость мать я стал ненавидеть. Наши отношения с ней, особенно после моей женитьбы и смерти отца, обострились. И хотя внешне мы жили с ней дружно, я ненавидел ее всеми силами души; она же, чувствуя причину моей ненависти, платила мне тем же.

Близилась развязка, я не думал ускорять ее, считая, что мать долго не протянет. Но проходили годы, а она была здорова и не помышляла о смерти.

Трудно сказать, что толкнуло меня на мысль об убийстве матери, но мысль эта скоро полностью овладела мной. Я решил осуществить ее… Остальное вам известно…

Приехавшая с юга сестра Кирсанова на допросе подтвердила характеристики, которые дал своим родителям брат.

Мы собрали все доказательства по делу. Павел С. не принимал никакого участия в убийстве. Пистолет и часы были подброшены ему Кирсановым. Маневр убийцы был разгадан.

Следствие закончилось. Местные жители с нетерпением ждали этого момента, с нетерпением ждали они и суда.

Вскоре при переполненном зале состоялся суд над Кирсановым. Немногие верили сначала, что убийцей оказался он. Но на суде обвиняемый рассказал обо всем, не скрыв ничего.

— Как видите, — говорил он в своем последнем слове, — я виновен, заслуживаю наказания. Но мне хотелось обратиться к присутствующим здесь. Только ли моя вина в преступлении? При другом, здоровом воспитании я никогда не совершил бы ничего подобного. А меня калечили родители с малых лет. Будучи сами собственниками, родители сделали все, чтобы сделать меня похожим на них. Я стал собственником. И вот результаты воспитания: я убил мать, ту, которая родила и воспитала меня таким. Моя трагедия послужит уроком другим родителям…

Кирсанов был осужден.

Заслуга майора милиции С. С. Белова не в том, что он не пошел по легкому пути, не бросился на соблазн вещественных доказательств, найденных у Павла С., а в том, что, быстро проверив версию и убедившись, что разгадку убийства нужно искать в другом месте, решительно встал на новый путь исканий и добился цели.

Александр внимательно осмотрел ремень. Обыкновенный, ничем не примечательный. Провел пальцами по пряжке. Что-то шершавое — вот бракоделы, не могли без этой задоринки сделать! Посмотрел — маленькая буква «С».

— Это чтоб не спутали ремни, — от женщины не ускользнул внимательный взгляд Александра. — Отец свой тоже пометил.

Александр не выдержал. Торопливо раскрыл чемоданчик… На пряжке ремня была маленькая буква «В»…

Итак, стало известным второе неизвестное. Но кто же убийца? Может, Борис? Был в компании Владимира, знал, что деньги у него немалые. Чтобы выгородить себя, помог Ирине написать письмо в ярославскую милицию, наведывался. И каждый раз припоминал какие-то детали. Должно быть, следы заметал.

Как хотелось сейчас зацепиться за такую версию! Но пока это только догадки. Надо собрать улики. Да такие, чтобы были неопровержимы…

Допрашивал Бориса Зотов. Карпов беседовал с жителями села, изучая, так сказать, общественное мнение о Борисе. Помогали ему работники местного отдела милиции…

— Вы, конечно, думаете, что я убил Владимира, — прямо начал Борис. — Дело ваше. Затем, наверное, и приехали. Как увидел вас двоих, сразу понял — за мной…

Василий Степанович не торопился начинать допрос. Он исподволь изучал этого невысокого кряжистого человека с крупными, грубыми руками, всматривался в его обветренное лицо. Синяков нервничал.

«Можно ли рассчитывать на откровенный разговор? — думал Василий Степанович. — Что произошло между земляками где-то между Рыбинском и Ярославлем? И почему Синяков сразу идет в наступление? Сразу «виновен»… Отводит от себя подозрение?»

— Что вы, Синяков, можете сказать по существу дела? Но помните об ответственности за ложные показания.

— Что хотите делайте со мной, а я не виновен. Это мое последнее слово.

— Об этом потом, Синяков. Прошу рассказать все по порядку.

— Владимир взял 14 мешков, а я — 15. Решили ехать в Рыбинск — в цене там была картошка. Доехали хорошо. Быстро продали картошку. Смотрю, мой приятель навеселе. Стал уговаривать я его — не пей больше, как бы чего не случилось! А ему что! Да еще комбайнера он встретил знакомого. В армии, что ли, с ним были. Снова выпили. Я не пил с ними, деньги боялся потом потерять.

— Скажите, кто этот комбайнер? Ехал ли он с вами на пароходе? Знал ли он, что у вас есть деньги?

— Комбайнера не знаю. С нами он не ехал. Так вот взяли мы билеты в 4-й класс. Я плащ свой постелил на лавку, мешки под голову. Говорю Владимиру, чтобы ложился, пьяный, мол. А он ни в какую. Взял я у него деньги. Потеряет, думаю, или вытащит кто. Он на меня по пьянке стал шуметь. Отдал ему деньги. Он — в буфет. Я за ним. Буфет уже был закрыт. Он с матросами стал говорить, на меня пальцем показывает. Ну, думаю, жалуется. Плюнул, ушел я от него. Думаю, проветрится, придет. По палубе погулял. Пошел на свое место. Володи все нет. Спросил у соседей, не видели ли моего земляка. Одна женщина говорит, что видела его. Пьяный. Хлеба просил. А в руке у него колбаса.

— Скажите, а буфет не открывали в это время?

— Нет, я сам, когда спустился с верхней палубы, подходил, хотел колбасы купить, но на буфете был замок.

— Полежал я, стал беспокоиться о приятеле. Нет его и нет. — Думаю, не заблудился ли. В четвертом классе поискал, потом в третьем. Поднялся наверх. Спросил у дежурного, не доплачивал ли за каюту кто-нибудь из четвертого класса до пристани Козьмодемьянск. Говорит, нет. Не нашел я Тенина. Но все надеялся, что найдется. Утром к капитану пошел, говорю: «Человек пропал». А он в ответ: «Плох тот товарищ, что своего друга-земляка из виду упустил». И дверь каюты закрыл перед носом. В Кинешме в милицию обратился. Утешили, говорят, что где-нибудь по дороге сошел и теперь свои сутки досиживает. Успокоился немного. Домой приехал. Жене Владимира сказал, как дело было. Она ждала-ждала, а мужа нет. Вместе решили в Ярославль написать, потому что я потерял Тенина из виду уже за Рыбинском, но не доезжая Ярославля.

— Вот и все, что я знаю. Но что же случилось с моим соседом?

— Он убит. Убит зверски. Вот этим ключом.

— И вы думаете, что это сделал я?

В кабинет вошел Карпов.

— Как дела?

— Да почти закончили. Гражданин Синяков, прочитайте протокол и подпишите.

Он быстро пробежал листки, написанные четким, убористым почерком, и размашисто расписался. Потом вопросительно посмотрел на Карпова, Зотова и работников райотдела.

— Гражданин Синяков, попрошу вас посидеть несколько минут в коридоре. Вы можете еще потребоваться.

— Ну как, признался? — спросил Зотова начальник райотдела, когда за Синяковым закрылась дверь. — Прокурора пригласим?

— А вы как думаете, что это за человек? Вы-то ведь должны своих людей знать!

Начальник райотдела, чуть подумав, развел руками:

— У нас за Синяковым ничего не числится.

— И у меня тоже! — Василий Степанович вопросительно посмотрел на Карпова.

— Характеристике, которую дали Синякову в селе, я только позавидовал. Чувствую, что не по тому пути мы пошли. Синяков не виновен. Ну, слаб оказался, не удержал приятеля от соблазна. Это дело другое. А руки у него чистые.

— Товарищ Синяков, — Зотов как-то по-доброму смотрел на Бориса, — скажу откровенно, мы подозревали вас. Но теперь мы пришли к единодушному мнению: ошиблись. Извините, что плохо о вас сначала подумали. Все, что вы рассказали, поможет нам найти преступника. Да, последний вопрос. Как называется пароход?

— «Пинск».

— До свиданья, товарищ Синяков. Если что еще вспомните — обязательно заходите. Желаем вам всего наилучшего!

Все пути вели к «Пинску». Но…

В управлении порта, к которому приписан этот пароход, неожиданных гостей встретили приветливо.

— «Пинск»? На нем одна из лучших наших команд. Нет ни одного замечания. План перевыполняет по всем показателям. Дружный, боевой коллектив. А капитан? Душа-человек. Всю жизнь плавает по матушке-Волге. Капитан-кремень. Мы уже знаем: если с «Пинска» списан, значит, за дело. Только редко такое бывает… А впрочем, что вас так интересует «Пинск»?

— Да пока ничего. Служба.

Крутобокий «Пинск» замер у причала. Засуетились грузчики. Перегоняя друг друга, высыпали пассажиры. Щелкают фотоаппараты, расхватывают свежие газеты, журналы. Обычная сутолока речного вокзала.

Потом началась посадка. Среди пассажиров четвертого класса Александр Карпов и Василий Зотов. Расстелили на жестких лавках свои промытые дождями плащи, прилегли. Но до сна ли им сейчас?

— Начнем, Евграфович, что ли?

— Давай. Попытаемся представить себя на месте Тенина…

Зотов подошел к группе матросов, прилаживавших получше в трюме ящики.

— Ребята, выручите! В кассе билеты были только в четвертый класс, а мне с приятелем далековато — до Ярославля. Как бы каюту достать?

— А у помощника капитана были? Наверное, есть резерв.

— Как я сразу не подумал об этом! Спасибо, хлопцы!..

Вот и каюта с табличкой «Помощник капитана». Дверь приоткрыта.

Василий заглянул.

— Разрешите?

— Пожалуйста! Чем могу служить?

— Да вот, как бы каюту на двоих получить. Доплачу.

— К сожалению, пока все занято. Должна в Кинешме освободиться одна…

Зотов вернулся к себе, в четвертый.

— Ну как, товарищ, не получилось? — увидев грустное лицо Василия, поинтересовался один из матросов.

— Нет, не получилось. Придется на лавке бока обминать.

— Постой, постой, у Кутькина как будто пустая сегодня каюта.

— А кто это?

— Наш матрос. Иногда свою каюту сдает пассажирам, если попросят хорошенько. Он в четырехместной живет. Жена плавала с ним, вот и дали ему. А сейчас она на берегу.

— Найти-то его где?

— В машинном. На вахте сейчас. Скоро сменится. Такой среднего роста, плотный. Волосы ершиком. Вон в ту каюту как пойдет, так и ловите, а то опоздаете. Еще, наверное, желающие найдутся.

Не так ли все начиналось у Тенина в этот злополучный вечер?

Утро было хмурым, моросил мелкий дождик. Серые берега, серое небо, серая даль. И настроение у наших знакомых было под стать погоде. Одолевали сомнения: здесь ли ищут кончик веревочки?

Однако сведения, добытые вчера, кое-что уже давали. Вот, например, матрос, который сдает каюту, «если его хорошо попросить», — надо к нему хорошенько присмотреться. Или вот насчет буфета. Как ни упрашивали вчера буфетчицу, так и не продала колбасы. Сказала, как обрезала: «Одиннадцать часов. Все! Буфет закрыт. Я тоже должна отдыхать». Матросы подтвердили: «Наша Ниночка-буфетчица строгая. Порядок любит. Правда, нашему брату, если на смене задержался, и после закрытия продаст пачку папирос, бутылочку пивца». Борис видел Тенина с колбасой примерно в 23-30. Значит, кто-то из команды помог ему «уговорить» Ниночку или сам купил для него. Но кто?

Поеживаясь от холода, Карпов и Зотов вышли на палубу.

— Думаю, что надо открываться, — сказал Александр. — Одним нам ничего не сделать.

— Об этом и я думал, — ответил Василий. — К капитану сначала надо сходить. Обязательно поможет. Вчера видел его — представительный, лицо открытое, доверие вызывает.

Они отправились к капитану.

— Заходите, заходите! Будьте как дома! — Улыбка расплылась по лицу Тернова. — Очень рад, когда пассажиры заходят, подсказывают, какие у нас упущения, как еще лучше обслуживать вашего брата.

Но, увидев красные книжечки, где чернели слова «уголовный розыск», приметно нахмурился.

— Мы к вам, товарищ капитан, за помощью. Может быть, и подскажете что.

— Да вы не официальничайте, друзья. Звать меня Иван Иванович. Может, «Тбилиси» по маленькой. Для знакомства…

— Нет, Иван Иванович, спасибо. Перейдем к делу. Мы вам полностью доверяем говорить будем в открытую. Есть предположение, что на вашем судне был убит человек.

— Что?! Доказательства! — Лицо капитана покраснело, лоб покрылся испариной. — Не может быть! Команду зернышко к зернышку подбираю. Всю шелуху отвеиваю.

— Пока, товарищ капитан, взгляните на эту штуку.

— Обыкновенный гаечный ключ. У нас такие же есть. А что?

— Вот этим ключом был убит человек. Потом труп выбросили за борт, привязав этот ключ к телу.

— Выбросьте из головы ваши подозрения! Шутка ли, на моем «Пинске»… С милицией никогда не имел дел и иметь их не собираюсь. Каюта готова, вас проводят!

— Вот так помощь! — Александр недоуменно смотрел на своего приятеля. — Рассчитывали… А что получилось?..

…Тернов, чуть помедлив, постучал в дверь, на которой была маленькая дощечка: «Начальник пароходства».

— Входите!

Он вошел и вдруг замер на месте: рядом с начальником пароходства сидели… Карпов и Зотов. Опередили его эти милиционеры.

Переборов секундную нерешительность, Тернов стал наступать:

— Товарищ начальник! Вот, подозревают… Только этого я не оставлю… На моем «Пинске»… Клевета! Вы же меня знаете!

— Не ожидал я от вас, товарищ Тернов, — голос начальника пароходства звучал резко. — Хороший работник… и вдруг вместо помощи — палки в колеса! Дело-то оборачивается не так, как бы вам хотелось…

— Разрешите, я продолжу? — Карпов в упор смотрел на капитана «Пинска». — Итак, после нашего разговора Тернов начал «инструктировать» команду. Один из членов команды сообщил нам следующее: «Капитан собрал в машинном отделении вахту и сказал: «Говорят, что на нашем корабле убит человек. А я этому не верю. Милиция запуталась и решила свалить все с больной головы на здоровую. Если будут с вами беседовать, отвечайте, что такого у нас быть не могло». Когда ж один из матросов сказал, что милиции надо помочь разобраться, капитан прикрикнул: «Что, на берег захотел?!»

Чем дальше говорил Александр Евграфович, тем мрачнее становился Тернов.

— Капитан «Пинска», как нам стало известно, беседуя с членами команды, приказал молчать об исчезновении второго гаечного ключа для регулирования лопастей ходовых колес. Но, несмотря на это, в команде нашлись люди, которые, не в пример капитану, оказались честными. Вот протоколы опознания… Гаечный ключ — на нем есть метка «Н», оставленная мотористом, — принадлежал пароходу «Пинск». Правда, механик это отрицает.

— Значит, ошибки нет? — начальник пароходства внимательно прочитал протоколы.

— Нет. Проверено тщательно. Этим занимался следователь прокуратуры. Он вместе с моим товарищем был на судне. Я продолжаю дальше» По прибытии в Кинешму капитан на берегу о чем-то беседовал с матросом Кутькиным. Когда они заметили, что мы наблюдаем, разошлись в разные стороны. Мы спросили этого матроса, о чем он говорил с капитаном, и тот сказал, что капитан просил его поискать в книжном магазине книгу «Военная тайна» Шейнина. Но вместо книжного магазина Кутькин зашел в ресторан, выпил водки, вернулся на судно одним из последних.

С судна были уволены два матроса. Помощник капитана высказал предположение, что один из них замешан в убийстве. Характеристику дал обоим весьма нелестную. Однако проверкой установлено, что эти два матроса уволены за «неуживчивость» с капитаном. Хорошие ребята, вне всяких подозрений…

— Я думаю, достаточно, — начальник пароходства посмотрел на секретаря парткома. — Много и так рассказал нам товарищ Карпов. Да, еще один вопрос. Если можно, то ответьте, пожалуйста, кого вы подозреваете?

— Есть один матрос. Сейчас следователь прокуратуры и наш работник выясняют все обстоятельства. В каюте обнаружены следы, похожие на кровь, их взяли на исследование.

— Что же вам требуется? Да, вы уже говорили. Вот что, товарищ Тернов. Мы здесь посовещались и решили, что до выяснения всех обстоятельств дела вы не можете находиться на судне.

Кают-компания набита до отказа. Здесь идет большой разговор. Матросы, кочегары, мотористы внимательно смотрят на молодого парня в прокурорском кителе.

— Во время рейса из Рыбинска был убит и выброшен через иллюминатор пассажир Тенин. Цель убийства — ограбление. Убит он гаечным ключом. Преступник пытался замести следы. Но вы помогли разоблачить его, по крупинкам собрать улики.

Кутькин не поднимает головы. Сопротивляться уже бесполезно — рука Зотова легла на его плечо…

Голубой «газик» быстро взбежал вверх по Флотскому спуску и скрылся за поворотом. А вместе с ним и закончилась операция, где все неизвестные теперь стали известными.

У молодого офицера милиции постепенно выковывались настойчивость, находчивость, терпение, умение не только преградить путь преступлению, но и сделать так, чтобы оно не могло повториться в будущем. Помогала этому и учеба — Александр стал заочником юридического института.

И вот первая благодарность. Скупы строки приказа начальника управления. Но это уже признание: может работать в милиции Александр Белевцев!

Дело было так. В районном отделе участковому сказали:

— Вчера в 23 часа 30 минут на танцевальной площадке неизвестный нанес ножевое ранение в грудь Николаю П. Вам поручается заняться этим делом.

Первое серьезное задание. И сразу же первое разочарование: пострадавший ничего не смог рассказать о случившемся.

Два дня ходил участковый по райцентру, исколесил окрестные деревушки. С людьми беседовал — хорошо, что среди них стало много настоящих друзей. Они-то и помогли напасть на след преступника. Все тщательно проверил, взвесил «за» и «против». И когда уже не было никаких сомнений, предъявил обвинение Валентину Ж. Как ни увертывался парень, как ни доказывал свое алиби, материалы, добытые Александром, приперли его к стенке…

Потом искал велосипед, похищенный у старого учителя.

Знание жителей участка, их поведение на работе и дома тоже помогли. И народные дружинники внесли тут немалый вклад.

Эти и другие дела дали возможность начальнику отдела милиции записать в рапорте на имя начальника управления:

Грудь молодого офицера украсил знак «Отличник милиции».

Шли дни, месяцы. Росло мастерство. Позади институт. Капитан милиции Белевцев назначен старшим следователем следственной группы управления охраны общественного порядка по Борисоглебскому району.

И снова, как там, в Пошехонье, шли трудовые дни. Начинал все с самого начала. Знакомство с районом, с людьми. Теперь только было чуть-чуть легче…

На столе приветливо шумит чайник. Лариса готовит ужин. Александр с дочками в уголке заговорщически совещается: до 8 Марта всего три дня и, конечно, разговор идет о подарке маме.

— Молодежь, все готово! — кричит Лариса. — Остынет!

И семья усаживается ужинать.

Тревожная трель телефонного звонка.

— Да, да. Сейчас иду…

Александр накидывает шинель.

— Чаек-то подогрейте, я тут рядом сбегаю!

…По улице металась растрепанная, с обезумевшим лицом, женщина. Из раны на плече текла кровь.

— Убьет! Дом спалит! Ребенок!.. — кричала она.

Белевцев вбежал в дом, Ему тут все было знакомо: сколько раз приходилось увещевать хозяина, который пил беспробудно. В сенях толпилось несколько человек. Александр оттеснил их, рванулся к комнате, где бушевал пьяный Перепелкин.

— Успокойся! — твердо зазвучал голос капитана. — Открой дверь! Помогу тебе раздеться, выспишься. Ну, а потом поговорим…

За дверью раздавались дикие выкрики: «Убью, уйди!»

Александр надавил плечом на дверь. Она скрипнула и распахнулась. На мгновенье его фигура застыла в проеме: осматривался, искал детскую кроватку. Бросился вперед. Но не успел.

Раскатом грома ухнул выстрел. Пуля пробила сердце…

Такой была его жизнь коммуниста. И погиб он, советский милиционер, спасая жизнь других.

Над притихшими рядами таких же, как и он, солдат в милицейских мундирах твердо звучит голос начальника отдела. Он читает Указ Президиума Верховного Совета СССР.

— Наградить медалью «За отвагу» посмертно…

…Бережные любящие руки кладут полевые цветы на холмик. Таня, Лена и Наташа в который раз вглядываются в родные черты, запечатленные на портрете. Они знают: только так должен был поступить их отец, капитан советской милиции Александр Белевцев. И никак иначе.

Ветеран милиции бывший начальник ОБХСС УВД С. Н. Попов.

Здесь можно было бы и закончить рассказ. Но одно очень важное открытие повернуло весь ход дела. В истории болезни Евдокии Николаевны М. районный хирург записал:

Вот тебе и бодучая корова! Баба Дуня убита! И кто посмел поднять руку на эту добрую женщину? Скольким она помогла советом, скольким и своими сбережениями помогла!

Стоп! Сбережения! Не они ли стали причиной гибели старушки?

…В районном отделе милиции допрашивали пожилого мужчину.

— Когда вы были последний раз в доме М.?

— Три дня тому назад. Утром я уехал домой.

— В каких вы отношениях с Евдокией Николаевной?

— В самых хороших. Она — моя дальняя родственница. Я часто отдыхаю у нее — грибы, ягоды кругом, охота знатная. Как мать родная мне баба Дуня. Деньгами помогала…

— А это ружье ваше?

— Да, мое.

— И патронташ ваш?

— Мой? А в чем дело?

— Гражданка М. три дня тому назад убита выстрелом из охотничьего ружья. Между прочим, в вашем патронташе не хватает одного заряженного патрона. И «жаканами» увлекаетесь…

— Вы меня подозреваете в убийстве? Да как вы смеете! Пишите: в убийстве гражданки М. я невиновен! Это все! Кто убил? На то вы и милиция! Ищите, да спешите — уйдет, пока вы меня тут допрашиваете. Я невиновен! Ясно!

Ясно-то ясно, но следствию нужны не слова, а конкретные доказательства вины или невиновности.

На помощь пришел эксперт-криминалист Анатолий Колесов. И первое, что он открыл, поставило в тупик работников райотдела милиции. Гражданин, который подозревался в убийстве бабы Дуни, действительно невиновен. Пуля, оборвавшая жизнь старушки, не могла быть выпущена из его ружья. Экспертиза установила это точно.

Тогда кто спустил курок? Где оружие? Причина убийства?

Сколько вопросов, столько и неизвестных. Но уж такая работа у милиции — искать значение этих неизвестных.

Еще раз самым тщательнейшим образом осмотрено место происшествия. Должен же остаться какой-нибудь немой свидетель того, что произошло в тот трагический вечер! Ну хоть бы волосок какой подозрительный отыскать или ниточку, может, пятнышко какое где-нибудь сохранилось. Еще не случалось такого, чтобы преступник не «наследил»…

— Смотрите, товарищ Колесов! — милиционер, помогавший криминалисту, показал на обгоревший клочок бумаги. — Это же пыж!

У Колесова чуть было не вырвалось: «Вот ты, мой свидетель! Теперь мы с тобой побеседуем!»

«Беседовать» Колесову с голубым клочком бумаги было нетрудно. Обрывок конверта рассказал даже больше, чем ожидал эксперт. С конверта жирным черным кругляшом штампа смотрело слово «Сочи». А вот еще одна маленькая ниточка от большого клубка: три буквы — «Мих»…

— Где оружие, Николай Михайлович?

Колхозный пастух Колька молчал. Думал, как бы выпутаться из этой истории. Потом злобно выпалил:

— В болоте! Хотите утонуть? Так пошли!

…Черная, вонючая жидель все глубже и глубже засасывала ноги. Уже по колено. А Николай идет. Ему хорошо: все неведомые тропки знает. А ты нащупывай что-то твердое и смотри в оба — как бы он не сбежал. Вода черная, страшная, вот-вот поднимется до подбородка. Ноги тянет куда-то вглубь.

— Давайте, идите сюда! Не бойтесь! — кричит Николай Колесову. — Тут лоси тонут! А я выйду!

— Где оружие? Все равно найдем!

И вдруг вместо ответа над болотом разнесся истошный крик о помощи. Николай сбился с ему только известной тропки. Черная жидель вот-вот сомкнется над его головой. Колесов вовремя подоспел ему на помощь.

— Нет, утонуть тебе не дам. Где оружие?

— На берегу, в сарае, у которого перекуривали…

Вот и вся история, случившаяся летом в деревне Дубки. Конец ее известен: Николай получил то, что заслужил.

А почему он поднял руку на старушку? Да потому, что хищник. Самому было лень зарабатывать. Вот и решил поживиться.

Люди склонились над хитроумными приборами, над фотографиями, над вещдоками. По их сосредоточенным лицам, осторожным движениям видно: расшифровать даже простую загадку нелегко. И все-таки вопрос: «кто?» не остается без ответа. Следы находятся!

И в армии был водителем. Не думал расставаться с любимой профессией и после армейской службы. Работал в Ярославском автобусном хозяйстве. Оттуда по рекомендации товарищей пришел служить в милицию. Вначале милиционером-шофером в Красноперекопский РОВД, а потом перевели его инспектором дорожного надзора в подразделение при отделе ГАИ УВД облисполкома.

Вот на этой-то работе Валентин Иванович Журавлев по-настоящему нашел себя, окончательно раз и навсегда понял он здесь, в чем его призвание. В письмах матери писал, что работа нравится, что хоть служба и трудная, но пришлась она ему по душе.

Зинаида Федоровна с гордостью показывала сыновьи письма односельчанам, а вечером садилась за ответ.

Валентин всегда ждал этих писем матери из далекой переславской деревеньки Ям, звал мать жить к себе в город, а она все не соглашалась, все не могла расстаться с домом, с привычным для нее укладом своего житья-бытья. Как-то в 1963 году он сообщил матери, что за безупречную службу награжден нагрудным знаком «Отличник милиции», а в начале 1973 года ему было присвоено звание «Лучший инспектор дорожного надзора области». Мать очень радовалась этим письмам, гордилась сыном.

…Личное дело Валентина Ивановича Журавлева. В послужном списке — более десяти благодарностей. Есть благодарность и за умелое сочетание службы с учебой. Журавлев успешно закончил одиннадцать классов заочной средней школы и строительный техникум, получив диплом техника-механика. Есть в его личном деле и благодарность за спортивные успехи. Он очень увлекался легкой атлетикой и волейболом. Любил лыжи. Не раз выходил победителем в различных спортивных соревнованиях. Есть там и благодарность за проявленную инициативу и находчивость при задержании опасных преступников — нарушителей дорожного движения.

…Однажды во время одного из очередных дежурств, почти сразу же после выезда на маршрут, из дежурной части поступило сообщение об угоне автомашины. Двое пьяных, воспользовавшись оплошностью шофера, угнали грузовик. Как всегда в таких случаях, цели угона были неопределенны. Зато опасность случившегося была очевидна, и она была огромной, эта опасность.

Валентин Иванович быстро представил себе грузовик, несущийся по многолюдным городским улицам, представил, как его швыряет из стороны в сторону. Ведь когда за рулем нетрезвый шофер, и машина сама начинает казаться пьяной. Каждую секунду можно ждать какого-то несчастья. Его необходимо предотвратить! И Валентин Иванович на своем «Москвиче» спешит на перехват угонщиков.

Вот она, эта машина! Приметы сходятся. В следующую минуту ему уже и без всяких примет становится ясно: за рулем пьяный. Догнать! Вскоре милицейский «Москвич» шел совсем рядом с грузовиком. Вот он сейчас поравняется с ним. Инспектор видит, как тот, что сидит за рулем, на какое-то мгновенье оборачивается, видит погоню и еще больше увеличивает скорость. Валентин Иванович делает то же самое.

Состязание здравого смысла с пьяным безумием длится всего три-четыре минуты, и «Москвич» вырывается вперед» Валентин Иванович выбирает удобный момент, и вот уже он на подножке машины-нарушителя. Огромным усилием воли ему удалось удержаться на шаткой подножке. Нескольких секунд Валентину Ивановичу Журавлеву хватает на то, чтобы протянуть руку к щитку и выдернуть ключ зажигания. Он успокаивает машину как норовистого коня.

Несчастья не случилось. В этом была заслуга Валентина Ивановича Журавлева. И вот уже дежурному по радио полетело сообщение: «По угону отбой. Преступник остановлен и обезврежен. Угнанная машина в исправности. Докладывает старшина милиции инспектор дорожного надзора Журавлев».

Направили В. И. Журавлева как-то вместе с другим инспектором дорожного надзора Лоскутовым в подшефный колхоз Даниловского района на уборку урожая. В первый же день увидел он, стоит у забора испорченная машина ГАЗ-51, вид у нее, прямо сказать, жалкий. Он — к председателю:

— Товарищ председатель, техника, вижу, у вас тут простаивает, а время горячее…

Председатель только руками развел:

— Да какая это техника? Год назад этот вот самый грузовик попал в аварию, с тех пор и стоит. Предлагал своим отремонтировать, не решаются, мнутся, говорят, месяц, а то и более потребуется, чтобы поставить на ход.

Валентин Иванович улыбнулся:

— Месяц, говорите? Разрешите нам взяться за это! Посмотрим, может, и пораньше что выйдет.

Валентин Иванович вместе с Михаилом Лоскутовым тщательно осмотрели машину. Потом несколько вечеров копались в ней, что-то подвинчивали. Ни тормозов, ни рессор не было у той машины, но ровно через три дня старый ГАЗ двинулся с места на удивление всем колхозникам.

На этом грузовике вместе с Лоскутовым Журавлев делал по четыре рейса в день с поля на элеватор и обратно. Зерно непрерывным потоком шло на заготпункт.

Помнят его товарищи и другой случай. Участвовал Валентин Иванович Журавлев в обеспечении порядка на велогонке по маршруту Ярославль — Кострома. На одном из пустынных километров трассы Валентин Иванович вдруг увидел в кювете самосвал, остановился, дал знать своим напарникам, чтобы те продолжали сопровождение велосипедистов, а сам оказал первую помощь пострадавшим, затем отправил их в больницу.

…Он очень любил жизнь. И не было для него более привлекательного и радостного отдыха, чем провести выходной день за городом с семьей. Иногда к ним присоединялись несколько семей сослуживцев и соседей. Смех, шутки долго не умолкали тогда вокруг.

— Он был очень компанейским, его нельзя было представить себе одного, Валентин всегда был среди людей, в гуще жизни, — об этом вспоминают все его товарищи.

А когда возвращался он со службы домой, его всегда с нетерпением ждали в семье. Он умел приносить с собой радость. У него остались две маленьких дочери: Лариса и Наташа. Валентин Иванович очень хотел иметь еще сына. И, наверное, поэтому называл своих девочек ласково «мои Славики». А сына мечтал назвать Вячеславом.

Вот так и бывает. Живет человек, работает. Вроде бы и живет он, как все, и работает, как все его товарищи. Не хуже и не лучше. Незаметно, не броско. Скромно.

Но случается, наступает минута, когда человек должен дать ответ на вопрос: кто он. Действительно ли, настоящий человек, каким должен быть каждый из нас, или он не выдержит самого главного в жизни испытания, испытания совестью. Какое решение ты примешь, когда жизнь потребует от тебя единственно правильного? Как поступишь, когда придется выбирать между жизнью и смертью?

И никто никогда не ответит и не будет отвечать на эти вопросы в праздном разговоре. Ведь на такие вопросы отвечают в минуту опасности. Отвечают поступками, а не фразами. И к этому ответу человек, можно сказать, готовится всю жизнь. Не всегда человеку приходится сдавать самый трудный экзамен, но быть постоянно готовым к нему обязан каждый.

…Висит в их квартире портрет отца-солдата. Да, если бы Иван Михайлович не погиб тогда, в суровом 1941-м, он, конечно, гордился бы своим сыном. И он, конечно бы, понял, что сын не мог поступить иначе. Ведь и сам он погиб на фронте, чтобы остались жить другие.

Валентина Ивановича Журавлева воспитала замечательная советская семья, школа, комсомол, партия, вся наша действительность.

Так пусть же в сердце его матери — Зинаиды Федоровны Журавлевой — живет не только скорбь о сыне, не только горе, но и гордость тоже. Она воспитала замечательного сына, совершившего подвиг во имя спасения людей.

…В то ясное солнечное утро никто не мог подумать, что в полдень случится несчастье.

Все так же блестело солнце, как и вначале, такое же безоблачное небо стояло над автострадой и так же блестела на солнце убегающая вдаль извилистая лента дороги, когда впереди появился тот тяжело груженный ЗИЛ. Водитель его, грубо нарушив правила движения, неожиданно выехал на левую сторону дороги и, не сбавляя скорости, двинулся под уклон навстречу автобусу.

И Валентин Иванович в последние секунды своей жизни принял единственно возможное для него решение: принял удар на себя. За ним остался автобус с детьми, жизнь которых спас он, Валентин Иванович Журавлев, инспектор дорожного надзора, старшина милиции.

Так мог поступить только настоящий мужественный человек, до конца верный присяге. Он, не задумываясь, не колеблясь, отдал свою жизнь за то, чтобы остались жить другие.

— Дело не в сумме украденного, а в самом факте воровства, — говорит Павел Васильевич. — Скажите, может ли честный человек запустить в чужой карман руку? Нет, не может, пусть там хоть миллион лежит. Но тот, кто сегодня польстился даже на чужой гривенник, завтра не упустит случая украсть тысячу рублей, пойдет на более тяжкое преступление. Значит, надо вовремя его обезвредить. Причем не думайте, что карманник — это начинающий воришка из числа так называемых трудных подростков. Среди любителей лазать по чужим карманам и сумкам есть такие «профессионалы»!..

— Даже «профессионалы»? — удивился я.

— А как их еще назвать? В своем «деле» они настолько набили руку, что изловить их стоит не меньшего труда, чем иного матерого убийцу, — продолжал майор Корчагин. — Был в Ярославле карманный вор по прозвищу Олежка — некто Олег Антонов. Ходил он обычно в элегантном костюме или пальто, в черных очках, в руках, как всегда, модный портфель или зонтик. По внешнему виду Антонов вполне мог сойти за кандидата или доктора наук. Он и в самом деле был «доктором карманных наук». Промышлял сей вор, как правило, в троллейбусах. Пассажиров, особенно женщин, Олежка «обезоруживал» изысканным обхождением и ослепительной улыбкой. Наступит случайно на ногу — попросит тысячу извинений. И вот этот «обаятельный» молодой человек без зазрения совести запускал в чужие карманы свою нечистую руку, пока однажды его не разоблачили.

Павел Васильевич откинулся на спинку стула, задумался, словно вспоминая что-то, и сказал:

— Сокол — вот какое прозвище было у другого матерого карманника, которого мы тоже обезвредили. Он, как и Антонов, производил впечатление интеллектуала. Правда, этот орудовал в основном на рынках и в центральных магазинах города. Однажды в течение дня я трижды встретил Сокола на улице, и каждый раз он был в разных, причем модных пиджаках. «Ну, — думаю, — что-то тут не ладно. Видимо, Сокол сегодня в «полете». Оказалось, что так оно и есть. Вечером, когда я встретил этого вора в третьем за день пиджаке, то вместе с двумя своими добровольными помощниками решил за ним последить. Смотрю: Сокол жмется к элегантно одетой женщине, которая, приценившись к яблокам, стала сама отбирать и укладывать их на чашу весов. Но едва его рука скользнула в карман чужого пальто, как ее сжала другая, сильная рука. Сокол вздрогнул, обернулся и увидел перед собой одного из моих нештатных помощников, а рядом — меня. Карманник-«профессионал», как принято говорить в таких случаях, был пойман с поличным и осужден затем на четыре года лишения свободы.

Крепко поредели в Ярославле ряды карманников с тех пор, как борьбу с ними возглавил старший инспектор уголовного розыска Корчагин. Были обезврежены и получили по «заслугам» такие опытные, с большим «стажем» воры, как Лева Длинный и Мешок, Худоба и Мигалка, Василек и другие.

Конечно, заслуга в том не только майора милиции Корчагина, но и его помощников. Свой богатый опыт борьбы с карманными ворами он передал многим работавшим вместе с ним младшим инспекторам уголовного розыска и нештатным сотрудникам — рабочим заводов, фабрик и строек. Кстати, двое из них — рабочие ярославских предприятий Владимир Смирнов и Вячеслав Ветерков — были награждены даже медалями «За отличную службу по охране общественного порядка».

Есть и еще одно дело, которым занимался Павел Васильевич. Дело это куда сложней, чем борьба с карманниками. Как правило, сам грабитель краденым не торгует: это за него делают другие. Так что вор обычно остается в тени, шапка, как говорится, на нем не горит. И надо обладать большим опытом, терпением и настойчивостью, чтобы после сигнала о краже отыскать кончик веревочки, а затем размотать весь преступный клубок, напасть на след и обезвредить грабителя.

Одно время в новых жилых домах рабочего поселка ярославских моторостроителей была совершена серия квартирных краж. Причем воровской «почерк» во всех случаях был один и тот же: замков и дверей грабитель не ломал, порядок в квартире не нарушал, брал он только деньги, ювелирные изделия и дорогую одежду. О пропаже вещей пострадавшие порой узнавали спустя несколько дней и даже недель. В самом деле, не будешь же ты каждый день заглядывать в шкаф — висят там шуба и костюм или нет?

Розыск вора (или шайки воров) был поручен Павлу Васильевичу и его помощникам. Начали они с обследования рынков города, ознакомившись перед тем со списком украденных в квартирах вещей. Опыт и интуиция и на сей раз не подвели Корчагина. Однажды на Центральном рынке, в павильоне «Фрукты», он приметил женщину, на плечи которой был наброшен дорогой мужской пиджак, а под ним, на бечевке, висели брюки из той же ткани. Костюм этот в перечне краденых вещей не значился, и все-таки Павел Васильевич решил задержать подозрительную «продавщицу». Во время попытки сбыть товар она была задержана и доставлена в дежурную комнату милиции. Допрос был краток:

— Чей костюм пытались продать?

— Славки.

— Какого Славки?

— Его фамилии я не знаю.

— А где он живет?

— Тоже не имею представления.

— А где он сейчас?

— Где-то здесь, на рынке.

— Как он выглядит и в чем одет?

— Молодой, чернявый, на нем серый шерстяной свитер с двумя синими полосами…

Оставил Павел Васильевич женщину под присмотром милиционера в дежурной комнате, а сам еще раз обошел весь рынок. Нигде нет Славки! Тогда он вышел за ворота и увидел в сторонке парня в сером свитере с двумя синими полосами, который мирно беседовал с каким-то пожилым мужчиной. Чтобы задержать их, пришлось обратиться за помощью к гражданам.

— Ваш костюм? — спросил Корчагин парня, когда доставил его в контору рынка.

— Мой. А что? — сказал Славка.

— Великоват он вам — вот что. С чужого плеча костюм, — спокойно ответил Павел Васильевич.

Долго Славка изворачивался. Наконец, признался, что тот костюм он действительно украл, хотя его законный владелец, как выяснилось потом, еще и заявить о пропаже не успел. Вот это оперативность розыска! Изобличил Павел Васильевич этого вора и во всех других квартирных кражах, совершенный тогда в поселке моторного завода.

— Кто такой этот Славка? И как ему удавалось тихо-мирно проникать в чужие квартиры? — спрашиваю майора Корчагина.

— Вячеслав Чернов, — сказал Павел Васильевич, — работал слесарем в ЖЭКе. В отличие от своих коллег он не ждал от жильцов заявок на ремонт сантехники, а сам ходил по квартирам. Звонит, ему открывают. «Вызывали слесаря?» — «Нет, не вызывали». — «Тогда извините». Идет в другой подъезд, звонит в другую квартиру. Здесь никто не отзывается. Еще раз звонит настойчиво. Снова тишина. Сантехник спокойно достает из кармана набор ключей, и дело, как говорится, в шляпе. Краденые же вещи продавала на рынке его сожительница Галина Головина, та самая женщина, которую я задержал с чужим костюмом.

Наш разговор прервал телефонный звонок. Павел Васильевич снял трубку.

— А, привет, — сказал он. — Что делать? Для начала надо как следует проверить Красного, а потом Хромого и Шамана. В то утро видели, как один из пьяниц ходил по рынку и предлагал купить женские сапожки, точно такие же, как те, что были украдены.

— Что еще случилось? — спросил я, когда майор милиции положил телефонную трубку.

— Да так, обычное дело, — ответил он. — Живут возле Центрального рынка трое «друзей»-пьяниц по прозвищу Красный, Хромой и Шаман. Все в прошлом судимые, нигде не работают, пьянствуют. А деньги на водку добывают мелким воровством. Вот снова украли, продали и пропили женские сапожки. Теперь-то суда им уже не миновать…

В кабинет к Павлу Васильевичу вошел молодой плотный парень в штатском, поздоровался, а затем, обращаясь к нему, сказал:

— Выручай, отец. За помощью к тебе…

Сын, значит? А что за помощь понадобилась ему в кабинете старшего инспектора уголовного розыска? Все объяснил Корчагин-отец.

— Знакомьтесь, — сказал он. — Мой сын Владимир. Окончил среднюю школу, отслужил положенный срок в Советской Армии, потом поступил в Таллинскую специальную среднюю школу МВД СССР. Теперь тоже офицер, сотрудник уголовного розыска. Только еще не областного, а районного масштаба — в Ленинском отделе внутренних дел работает. — И уже сыну: — Ну, так что за помощь от меня требуется?

— Понимаешь, отец, лодочный мотор у одного человека из сарая украли, — начал Корчагин-младший. — Воры «сработали» так, что и зацепиться не за что. Даже замок унесли. Скажи, с чего бы ты на моем месте начал розыск.

Павел Васильевич задал сыну несколько вопросов, относящихся к этому делу, подумал, затем тонам наставника произнес:

— Во-первых, Володя, надо провести ряд оперативных мероприятий. Каких? Бери блокнот и записывай. Во-вторых, — продолжал майор Корчагин, — проверь в районе преступления всех ранее судимых, нечистых на руку и лиц сомнительного поведения. В-третьих, установи контакт с работниками водного отделения милиции Ярославского речного порта и Заволжского РОВД. И, наконец, поговори с соседями пострадавшего — людьми честными и порядочными. Наверняка они что-то видели, слышали или предполагают. Учти: чем у работника уголовного розыска теснее контакт с населением, чем больше между ними доверия, тем раньше преступник будет найден. Все понял?

— Понял, отец, — ответил лейтенант милиции Корчагин. — Кстати, когда я занялся делом о краже лодочного мотора, случайно напал на след преступников, угнавших чужой мотоцикл. Помнишь, я говорил тебе об этом? Так вот, как мы и предполагали, ими оказались двое подростков. Теперь каются, слезы льют…

— Молодец, — похвалил отец сына. — Судя по началу, сотрудник уголовного розыска из тебя получится. Да и мой опыт кое-что для тебя значит…

— Не кое-что, а очень многое, — улыбнулся Корчагин-младший. — Подрастет Павка — тоже посоветую ему в уголовный розыск идти работать. И уже я ему буду передавать свой опыт.

— Павка — его сын, а мой внук. В честь меня и того Корчагина так назвали, — сказал Павел Васильевич, не скрывая гордости. — Правда, пацана еще в ясли носим, но я бы очень хотел, чтобы и он, когда вырастет, надел милицейскую форму, посвятил бы жизнь делу отца и деда…

То и дело на перекрестках дорог и проселков им встречались милицейские патрули и знаками давали понять, что машина с преступником здесь еще не проходила.

…В оперативной машине послышался голос рации. Это Ярославль!..

— Внимание! Внимание! Из Данилова получено сообщение: преступник направился в сторону поселка Пречистое и сейчас находится в районе села Семеновское. Навстречу вам движется поисковая группа из Первомайского РОВД. Приказ: идти на соединение с нею и вместе следовать в район села Семеновское. Совместными усилиями принять меры к захвату или ликвидации преступника.

Вскоре с борта милицейской оперативной машины по рации в Ярославль было передано:

— Прошли село Корхово, направляемся в Пречистое.

А еще через некоторое время:

— Прошли село Козу. Только что соединились с оперативной группой Первомайского РОВД во главе со старшим лейтенантом милиции Капустиным.

С этого момента Иван Иванович Телепнев принял на себя командование обеими оперативными группами.

По дороге Коза — Семеновское они догнали совхозный трактор. Водитель его, молодой парень в плотно надвинутой на лоб ушанке, ни о чем не спрашивая, как бы сам поняв, в чем дело, сказал:

— Товарищ подполковник, я недавно видел тут какого-то человека, в темном ватнике, в спецовке то есть, в шапке, вот как у меня примерно, только посветлее мех, в сапогах… Свернул с большака в поле и пошел вон к тому лесу. А за спиной у него что-то похожее на рюкзак или мешок.

— Когда это было?

— С полчаса назад!

«Он, — сразу же мысленно определил Телепнев. — По приметам — он. Только где же машина? Где он ее бросил? И почему решил скрыться именно здесь? Решил, что на шоссе в машине его легче обнаружить, а здесь, в лесу, не скоро найдешь. Но позиция наша сейчас невыгодная. Если сразу пойдем к лесу по следам, преступник может видеть нас и обстрелять. Значит, нужен другой маневр. Нужен другой маневр!»

Тут же были созданы две поисковые группы захвата: одна во главе с заместителем начальника Кировского РОВД майором милиции Демидовым, вторую возглавил сам подполковник Телепнев.

Первая группа на тракторе отправилась в обход, свернув к лесу, несколько дальше того места, где сошел с дороги преступник, чтобы перерезать ему путь.

В составе этой группы находились сотрудники Первомайского РОВД: инспекторы уголовного розыска лейтенанты милиции Николай Мохов и Владимир Румянцев, участковый инспектор лейтенант милиции Михаил Троицкий, милиционер-шофер старший сержант Леонид Смирнов, сотрудник одного из подразделений УВД сержант Александр Проворов и другие.

…Дорога проходила между двумя сплошными стенами заснеженных елей и сосен. Каждую секунду можно было ждать смертельной автоматной очереди. Где, за каким деревом прячется преступник? Откуда раздастся выстрел?

Но никто не отступил, никто не струсил Николай Мохов даже пытался вполголоса шутить, подбадривая товарищей:

— Ничего, наши автоматы проворнее!

Вдруг Леонид Смирнов, сидевший рядом с трактористом, заметил следы сапог вдоль поляны, ведущие в гущу леса.

— Ишь ты, в самую глушь метит! — сказал он.

Почти в ту же секунду с трактора в снег соскочили Мохов, Троицкий и Проворов. Мохов шел впереди, прокладывая тропу остальным в глубоком, чуть не по пояс снегу. Автоматы у всех уже были наготове.

Почти след в след двигалась в глубь леса оперативная группа. Проворов по рации все время держал связь с оперативной машиной.

Раздалась чуть слышная команда.

— Идти осторожнее! За нами могут наблюдать…

И стало тихо. Только чуть хрустел снег, только рос меж двух высоких снежных стен узкий утоптанный проход.

А следы петляли то вправо, то влево, то вдруг вроде бы поворачивали назад. На глубоком снегу они были видны совершенно отчетливо.

Все дальше и дальше в лес уходила оперативная группа. Начало светать. Впереди по-прежнему шел Николай Мохов. За ним, немного пригнувшись, шли остальные. С минуты на минуту ждали: вот сейчас, наверно, сейчас преступник обнаружит себя. Вот сейчас!..

И, как всегда, это случилось неожиданно. Откуда-то спереди вдруг послышалась короткая автоматная очередь.

— Ложись! — вполголоса крикнул Мохов.

Вслед за ним бросился в снег Проворов. Он услышал легкий запах пороховой гари и почувствовал, как слева в ухо на какую-то долю секунды пахнуло теплом. А спустя секунду понял: раскаленная пуля из автомата пролетела совсем рядом, просто чудом не задев его.

Они увидели, как от огромного толстого ствола ели отделилось какое-то темное пятно и стало быстро перемещаться влево.

— Стой! Стрелять буду! Бросай оружие! Выходи!

В ответ — очередь.

Нет, сдаваться он и не думал.

Очереди короткие, настолько короткие, что кажется: это одиночные выстрелы. Видно, бережет патроны. К длительной осаде подготовился. Ну, что ж…

Теперь уже ясно было видно: пригнувшись почти до земли, преступник перебегал к толстому, почти в два обхвата, стволу старой ели. Еще немного — и он займет удобную для себя позицию. И в этот самый момент Николай Мохов нажал на спуск…

Минутой позже оперативная группа доложила о выполнении задания:

«Особо опасный преступник в перестрелке ликвидирован в районе лесного массива вблизи деревни Меленки Первомайского района. Потерь среди личного состава оперативных групп нет».

Спокойный, чуть приглушенный расстоянием голос ответил им:

— Вас понял! Возвращайтесь.

С начала операции прошло немногим более семи часов.

Так закончился этот поиск, в котором приняли участие многие сотрудники милиции. Они показали себя мужественными, дисциплинированными, самоотверженными работниками, как и требует того Присяга.

…Давно был известен милиции вор-карманник Евгений Г. В свое время он отсидел срок, но ремесло свое не бросил. Задержать его с поличным не удавалось. А если и задерживали, то выяснялось, что ни украденного, ни свидетелей не было. Были одни потерпевшие. Изобличить рецидивиста помогла ревизор трамвайного парка. По приметам, которые она обрисовала, карманника задержали во время кражи. Вор был арестован. Но осложнения для следователя возникли неожиданно там, где он даже не предполагал. Женщина категорически заявила, что в суд не пойдет и свидетельские показания публично давать отказывается.

Молод был тогда Викулов, приглядывался к работе старших товарищей, перенимал в чем-то их методы и усвоил для себя хорошую следовательскую мудрость: дать человеку высказаться, уметь его выслушать. Контакт с человеком возможен лишь тогда, когда следователь знает, с кем и о чем он может говорить. Женщина боялась мести оставшихся на свободе сообщников арестованного. А время между тем поджимало следователя. Уже назначен день суда. И все-таки женщина пришла на судебное заседание и дала свидетельские показания. А для Викулова, пожалуй, важнее был не столько сам факт изобличения преступника, сколько то, что сумел он помочь человеку переступить через собственный страх, почувствовать себя личностью, гражданином. Кстати, в дальнейшем эта женщина принимала активное участие в задержании других карманников, орудовавших в трамваях.

Три года работы следователем приучили Юрия Серафимовича Викулова искать и находить причинно-следственную зависимость фактов и явлений. Он учился воспринимать, исходя из анализа происходящего. Он не просто видел окружающее. Его мозг был запрограммирован мыслить. Не фиксировать, а думать. В следователе вызревало то качество, которое определило весь его дальнейший путь в криминалистику.

Следователь идет от преступления. Эксперт-криминалист — от конкретного факта. Но, разрубая «гордиевы узлы» преступления, и тот и другой исходят из основного принципа советской юриспруденции — презумпции невиновности человека. Иными словами, делают все, чтобы провозгласить истину, которая не требовала бы от обвиняемого доказывать свою невиновность. Потому что истинный слуга закона всегда поможет человеку, заставит торжествовать справедливость. В этом особенность профессии юриста, которая уже сама по себе является олицетворением безусловной честности. И когда речь идет об исполнении закона, тут не может быть ни малейших отступлений от его духа и буквы, ибо такое отступление — уже беззаконие, что противоречит самой идее правосудия.

…Работники ОБХСС напали на след группы расхитителей социалистической собственности, подвизавшихся в одном из городских ателье мод. В течение длительного времени здесь выпускались изделия, не соответствующие установленным нормам ГОСТа. «Сэкономленная» ткань шла на производство курток, реализация которых осуществлялась частным порядком. «Фирмачи» попались. При обыске на квартире одного из них был обнаружен отрез ткани «болонья», приобретенный, по словам хозяйки квартиры, по случаю в магазине. Никто из махинаторов не отрицал своей причастности к изготовлению и сбыту «левой» продукции. Однако размеры хищения оставались невыясненными.

Старшему эксперту майору Викулову необходимо было определить, изготовлены ли конфискованные куртки из ткани данного отреза. Экспертиза бы не представляла особой сложности, будь ткань иная, не «болонья», которой в тот период никто из практиков-криминалистов не занимался. А если и были какие-то разработки, то информацией на этот счет в криминалистической лаборатории не располагали. Прежде всего Викулов определил совпадение малозаметных полос на куртке и ткани. Но давать заключение лишь на этом основании нельзя. Надо было провести химическое исследование цвета. Следовательно, необходима технологическая идентификация материалов ткани и куртки.

Юрий Серафимович помнит все подробности той экспертизы. Все сведения по ней он бережно хранит у себя, чтобы его трудом мог воспользоваться любой из его коллег по отделу, если представится необходимость. Но тогда, несколько лет назад, приходилось все делать на ощупь, в расчете лишь на свои знания и опыт. Связались с фабрикой, изготовляющей «болонью». Запросили каталог расцветок. Но и после этого определенного и окончательного заключения по идентификации выводов эксперт Викулов дать не мог. Недоставало чего-то в сравнительном анализе, хотя интуиция подсказывала — «оно!» Вот только полагаться на одну интуицию Юрий Серафимович не имел права. Все должно быть как в математике: верное решение — это точно найденное значение каждого из неизвестных.

Десятки фотоснимков, долгие часы над микроскопом в поисках устойчивых признаков сопоставляемых предметов, и все-таки нет той нужной идентификационной значимости, которая позволила бы эксперту с чувством полной уверенности положить свое заключение на стол следователя. Между тем законом определены жесткие сроки расследования. Викулову же торопиться нельзя. Малейшая небрежность или неточность, и справедливости убудет на весах правосудия. Вновь эксперт проверяет данные, полученные с предприятия. Едет туда сам. И вот в разговоре с технологами случайно выясняется, что краситель для ткани меняется ежедневно, что одна и та же краска, приготовленная сегодня, уже в чем-то не похожа на вчерашнюю.

Свое заключение Юрий Серафимович показал начальнику отдела. Тот проверил и одобрил. Вышестоящая инстанция подтвердила выводы ярославского эксперта. Неопровержимость улик была налицо. Махинаторы «пошивочных дел» предстали перед судом и, как принято говорить в таких случаях, получили по заслугам. Финал всегда прост. Только путь к нему лежал через нелегкие поиски крупиц истины, собрав которые вместе, Викулов провел безупречно точную и необычную экспертизу, вызвавшую интерес даже у видавших виды членов суда.

«Искусство начинается там, где начинается чуть-чуть». Слова эти принадлежат одному из великих актеров. Но понимать их нужно шире. Шагнуть от ремесла в искусство можно лишь тогда, когда человек сделал все, что в его силах, и еще чуть-чуть сверх этого. Такой критерий применим и к работе эксперта-криминалиста. Следуя духу и букве закона, он трудится в рамках закона и не может выйти из них. Но и в этих рамках такие, как Викулов и его товарищи по работе, отдавая делу свой опыт и знания, твердо и мужественно отстаивают истину, борются за справедливость.

Высокие нравственные качества — особая черта чекиста. Быть иным просто исключено из самого понятия этого слава. Но сегодня недостаточно быть просто честным. Общество предъявляет к служителям закона еще одно не менее важное требование. Это высокая профессиональная эрудиция. И дело тут не только в высшем образовании (кстати, все сотрудники отдела его имеют). Любое раскрытие преступления — это нахождение многих неизвестных. А эти неизвестные не всегда укладываются в содержание вузовской программы. Вот почему рабочий кабинет Викулова — не просто лаборатория, оснащенная современной криминалистической техникой. Здесь десятки справочников по специальной литературе, журналы — все это может понадобиться эксперту в процессе расследования.

Эксперт — это специалист, а специалистом можно назвать лишь того, считает Юрий Серафимович, кто знает не только теорию, но и жизнь. Поэтому для него не существует дел больших или малых. За любым из них он видит человека. Его интересует не просто весь механизм поиска, но и то нравственное, что стоит за юридическим фактом. И это позволяет Викулову успешно находить верное решение в хитросплетении психологически тонких задач.

…Автор письма был отлично осведомлен о состоянии дел в коллективе. Он обвинял коллектив и его руководителя во всех смертных грехах, ставил под сомнение профессиональную компетентность заведующего кафедрой. Он не упустил никаких мелочей. Единственное, что забыл автор подметного письма, это поставить свою подпись. Налицо была элементарная подлость. Человек хотел грязными руками расчистить себе путь к должности. Комиссия, которая была создана в связи с «поступившим сигналом», легко убедилась, что все «факты», изложенные в письме, — ложь. Однако обстоятельства требовали изобличения автора анонимного письма. Графическую экспертизу поручили провести Юрию Серафимовичу Викулову.

Аноним исполнил свое творение весьма оригинально, что практически, при первом знакомстве с письмам, не позволяло определить авторство. Дело осложнялось еще и тем, что подозреваемого нельзя было пригласить и взять официальные образцы его почерка. Суть не в тайне самой экспертизы: нельзя оскорблять человека недоверием. А если анонимка не им состряпана? Тут все не просто в простом, казалось бы, деле. Вся деятельность юриста исходит из его нравственной позиции, которая при педантичном соблюдении законности обретает максимальную гуманность. Единственное, что мог себе позволить Викулов, это взять в учреждении образцы почерка того, на кого пало подозрение.

Возможно ли предугадать будущее полотно художника за первыми рабочими мазками? Разве расскажешь, как протекает процесс его творчества? Мы видим лишь результат, готовое творение. Из каких едва уловимых особенностей, тщательно скрываемых, удается эксперту выписывать логически закономерную цепь индивидуальных улик? Особый взгляд, особый аналитический ум, особое чутье? Вряд ли. Хотя уверен: без этих качеств быть подлинным мастером, детективом, в лучшем значении этого слова, невозможно. Любовь к профессии и высокое чувство ответственности, помноженные на внутреннее, возможно, унаследованное от отца, выработали у Викулова свой особый подход к ведению экспертизы. Индивидуальность всегда отличает почерк любого мастера.

Сложен лабиринт расследования. Эксперт идет по нему, вооруженный современными средствами электронно-вычислительной техники, новейшими достижениями химии и физики. Он ведет своеобразный поединок с «безмолвными свидетелями», которые, увы, ничем ему не помогут, если сам он окажется беспомощным. Викулов сделал тогда все, что полагалось: провел графическую разработку почерка, понял его особенности, взаимосвязь между буквами. Последующие математические расчеты особой сложности для Юрия Серафимовича не представляли. Но прежде чем обвинение было предъявлено автору подметного письма, результаты экспертизы, проведенной Викуловым, проверяли, и не в одной инстанции. Не сомневались в его квалификации и правильности заключения. Он сам просил об этом, зная, сколь велика ответственность, которая лежит на нем, и нет у него права на ошибку. Конечно, как любой человек, Викулов может ошибиться в силу объективных обстоятельств. Но он не имеет права на самую малость отойти от закона, потому что закон всегда должен оберегать человека, должен быть справедлив, ибо возмездие должно быть соразмерно преступлению.

Более двадцати лет служит в милиции майор Юрий Серафимович Викулов. Провел сотни экспертиз по уголовным делам. Принцип, который стал краеугольным камнем в его работе, пожалуй, не нов, но всегда ведет верным курсом расследования: отбрось первое, непроверенное, ничем не подкрепленное предположение, — оно может стать для тебя версией, перерасти в достоверность. Пока в чем-то есть сомнение, отбрось сделанное и начинай заново, иначе истина задержится в пути. А запоздалое торжество законности — несправедливость.

…Дело «повисло». Может оно висеть или нет — тема для другого разговора. Но факт остается фактом: не нашли. В руках старшего эксперта майора милиции Викулова была лишь одна пуля. Известны были обстоятельства случившегося. Но кто стрелял? Вопрос оставался без ответа. Пуля так и осталась досадным сувениром лежать в столе эксперта. Но есть определенная логика в поведении преступника. Оставаясь безнаказанным, заметая следы, он рано или поздно заявит о себе.

Много месяцев спустя в управление внутренних дел позвонили и сообщили, что в одном из районов области проживают двое охотников, репутация их сомнительная, странно ведут себя последнее время. Работники милиции выехали на место, допросили подозреваемых, изъяли два ружья с целью провести экспертизу: из этих ли ружей был произведен выстрел. Заключение по экспертизе должен был дать майор Викулов.

Калибр пули и ружья совпадали. Только этого было слишком мало, чтобы делать определенные выводы, тем более, что пуля отливалась кустарно, следы канала ствола вырисовывались нечетко. Эксперимент, проведенный старшим экспертом Викуловым, не внес никакой ясности. Но вот случайно, пропуская экспериментальную пулю через канал ствола, Юрий Серафимович нашел! Вот оно! Те же следы — следы бойка на пуле! Наложение фотоснимков подтвердило полное совпадение не только трасс, но и особенности оружия.

Помог случай? Но если проследить, как раскрывается почти любое преступление, всегда можно обнаружить тот самый случай, который дает в руки единственно верную ниточку. Только случай этот не приходит сам по себе; он не придет, если нет постоянной работы мысли, если борьба с неизвестным пока преступником не продолжается до своего закономерного конца; если опыт, накопленный годами, не приходит на помощь в нужный момент.

Коллекция оружия, которую начинали собирать предшественники майора Викулова, пополнилась еще одним экземпляром. Такая уж традиция повелась у экспертов-баллистов: материалы особой сложности, представляющие практический интерес для учебных целей, здесь хранят, изучают. Опыт работы ярославского эксперта вышел за пределы области. Выступая на Всесоюзном совещании экспертов-баллистов с сообщением «Об идентификации охотничьих ружей по следам бойка на пуле», Юрий Серафимович как бы подытожил свой труд в расследовании еще одного преступления.

И настойчивость следователя была вознаграждена. В складке пальто убитого Губаренко обнаружил маленький осколок красного стекла. Настолько маленький, что окажись он чуть меньше, то невооруженным глазом уже нельзя было бы определить его цвет. Нашелся один кусочек стекла, значит, должны быть и другие. Примерно через полчаса из-под снега лейтенант извлек и другой осколок. Вроде треугольничка со сторонами полтора-два сантиметра. И самое главное — это был краешек, по всей видимости, габаритного стекла со следами зеленой краски на нем. Найденные еще осколки, правда, без следов краски и меньшие по размеру, давали основание предположить: человек сбит автомашиной, а у этой автомашины должны быть разбитыми передние фарные и габаритное стекла с левой стороны.

Наутро Губаренко, которому начальник отдела поручил следствие по делу, был у специалистов-автотранспортников. Они сразу облегчили ему поиск, подсказав, что такие стекла ставятся на автобусы «Икарус-620». Установить, к какому автохозяйству Ярославля приписаны такие машины, труда, естественно, не составило: пассажирское автотранспортное предприятие № 1.

Через два дня «икарусы» были тщательно осмотрены Губаренко и инспектором ГАИ. Казалось бы, тупик — все фары, подфарники, габаритные стекла спереди и сзади у всех машин были целехонькими. Но чуть заметное пятнышко краски на маленьком треугольничке стекла, лежавшем у следователя в кармане, — это была весомая улика.

Следующим этапом следствия стал самый пристрастный осмотр тех автобусов, окраска которых оказалась такой же, как на осколке стекла. Причем осмотр этот проводился так, что водители и не подозревали о нем.

В третий день следствия круг поиска сузился до предела. Он замкнулся на «Икарусе» с номером 69-92. Было установлено: передние фарное и габаритное стекла с правой стороны у этой машины кое-где с краев были чуть замазаны краской (не так давно кузов автобуса красили, не снимая фар). Стекла же с левой стороны оказались абсолютно чистыми от краски. Ясно, левые фарное и габаритное стекла были поставлены позднее, чем правые, после покраски машины. Пора вызывать водителя, который в тот вечер работал на этом автобусе, на допрос и дать понять ему, что он подозревается виновным в гибели человека.

Но беседа с механиком автохозяйства, дежурившим 20 апреля в парке, выявила ряд новых обстоятельств. На вопрос, в каком состоянии вернулся с линии автобус под номером 69-92, не были ли у него разбиты фары, от механика был получен категорический ответ: машина вернулась в полной исправности. Выяснилось также, что фар и стекол со склада после несчастного случая на шоссе никому не выдавалось. И еще была неясность: автобус перевозил пассажиров на маршруте моторный завод — автовокзал. Как же он оказался за пределами этой линии, на южной окраине Ярославля?

Что предпринять? Доискиваться ли до истины путем бесед с диспетчером маршрута, сверки записей в журналах учета движения автобусов, в путевках, или пригласить водителя и прямо высказать ему все, что думает он, следователь? Первое требует времени, а второе… Во втором варианте все зависит от того, каков он, водитель Артемов? Привык ли плести кружева, или человек прямой, которого тяготит случившееся?

Ознакомившись с личным делом Артемова, побеседовав о нем с руководителями автохозяйства, следователь остановился на втором. С первых минут разговора он понял, что Артемов не из тех, кто хитрят и запираются, совершив проступок или преступление. Однако и не из тех, кому совершенно чужд страх ответственности за содеянное. Поэтому и разговор с шофером старший лейтенант начал, минуя дальние подступы.

— Скажите-ка, почему ваш автобус сошел двадцатого апреля вечером с маршрута и проследовал от автовокзала до южной части города?

Этот вопрос поверг Артемова в смятение.

— Наши шофера оказались у вокзала, меня попросили довезти их до Дворца нефтяников.

— Значит, на самой окраине города вы были уже один в автобусе?

— Да.

— И потом сразу же вернулись на маршрут?

— Точно.

— Ну, что же, все пока совпадает. Только не могу догадаться, Артемов, когда вы успели поставить новые стекла вместо разбитых?

— А зачем мне было ставить? Они у меня с самого начала на месте…

— Да нет. Осколки тех, что были с самого начала, вот они, — и Губаренко выложил на стол доказательства. — Могу объяснить, почему уверен, что они с вашего автобуса.

Шофер опустил голову.

— Быстро вы… — выдавил он из себя. — В общем, спрашивайте, что еще неясно, все доскажу.

Как показал Артемов, сквозь шедший сплошными хлопьями снег он увидел шатающегося человека, бросившегося вдруг через дорогу, перед самым автобусом, за несколько секунд до наезда. Затормозил, но было уже поздно. Когда понял, что сшиб человека, было одно чувство — страх. Боязнь, что его, получавшего до этого только благодарности по работе, отца двух детей, могут судить, отправить в колонию, пересилила все. Он скрылся с места происшествия. А на кольце маршрута, у моторного завода, быстро заменил разбитые стекла и, как уже было сказано, по окончании смены привел автобус в парк в полной исправности.

— Но честно скажу, я не виноват, — заявил Артемов. — И любой водитель на моем месте не предотвратил бы беду. Хотя что вам до этого. Вы нашли виновного, ваше дело сделано.

— Сделано, да, видно, не совсем, — возразил Виктор Григорьевич. — Пока ясно, что найден водитель автомашины, сбившей человека. Но кто из них виноват в случившемся — это еще утверждать не могу. Словом, будем продолжать следствие.

С участием Артемова, работников ГАИ несколько раз на том же самом месте шоссе имитировалась та же ситуация, которая создалась здесь в печальной памяти снежный апрельский вечер. Стекла автобуса заклеивали бумагой, видимость из кабины была примерно такой же, как в момент происшествия. Проводилась тщательная техническая экспертиза. В результате было точно установлено: в случившемся виноват сам погибший.

И когда Артемову было сказано, что следствие по делу прекращается, что он не виноват в гибели человека, тот не удержался от проявлений самой горячей благодарности.

— Погодите благодарить, — остановил его следователь. — Я вам должен сказать и неприятное. Если бы у попавшего под машину человека смерть наступила не мгновенно, я возбудил бы против вас дело по другой статье. Но я буду настаивать, чтобы вас судили в коллективе товарищеским судом, так как вы, не зная, в каком состоянии находился сбитый человек, скрылись и оставили его без помощи. И от себя скажу так: что бы ни случилось, но трусить и заметать следы — это непорядочно.

— И все равно спасибо, что разобрались до конца, — говорил Артемов.

Таково лишь одно, средней сложности, как говорят в милиции, дело, которое расследовал Виктор Григорьевич Губаренко, Но и оно дает достаточное представление о том почерке, который вырабатывается у молодого следователя. Главные его особенности: высокая ответственность, добросовестность объективность, понимание того, что следователь имеет дело с человеческими судьбами.

Годами работая с овчарками, Трифонов каждый раз не устает восхищаться их умом, сообразительностью, преданностью. Он рассказывает случай, навсегда врезавшийся ему в память. Вооруженный нарушитель, совершивший тяжкое преступление, скрылся в каменной будке, захватив с собой 11-летнего мальчика. Загнанный в тупик, он выдвигал перед милиционерами все новые и новые условия, делая главную ставку на жизнь мальчугана. В сложившейся ситуации безопасность ребенка была решающей. 12 часов провели тогда в засаде Трифонов с Бураном. Их вмешательство в операцию должно было произойти неожиданно для преступника и во многом определить ее успех. Когда преступник отверг все разумные доводы, наступил решительный момент. Один из работников милиции на мгновение отвлек внимание рецидивиста, второй тяжелой кувалдой вышиб дверь. В узкую щель мгновенно проскользнул Буран, а в будке обезумевший от страха, от неотвратимости наказания преступник уже заносил над головой мальчика смертельный удар. Но рука не успела опуститься — овчарка, моментально разобравшись в обстановке, мертвой хваткой впилась в плечо преступника. Он еще сумел несколько раз выстрелить в Трифонова, ворвавшегося вслед за собакой. Пули свистнули буквально над ухом старшины, но рука уже потеряла твердость. Трифонов пришел на помощь собаке, мальчик был спасен, преступник задержан.

Мы сидим в комнате для кинологов, где на плите тихонько дымится готовый суп для собак. Буран демонстрировал, как надо находить спрятанную крошечную щепочку, и многие другие приемы из своей работы. Задания выполнялись безукоризненно, хозяин радовался, доволен донельзя был и сам пес. Он вдруг подбежал к сидящему у стены Трифонову и розовым с черным пятнышком языком лизнул его в щеку, что называется от всей своей собачьей души.

Вспомнили еще один случай из «биографии» Бурана. Тогда надо было найти преступников, спрятавшихся в одном из многочисленных стогов на лугу, можно себе представить, как трудно было бы работникам милиции проверить эти огромные горы сена. А собака, не останавливаясь, пробежала мимо двух первых стогов, у третьего остановилась и с рычанием стала разгребать сено. Не более трех минут потребовалось, чтобы обнаружить там спрятавшихся.

Да, несравненно труднее, чем во времена Московцева, стало работать кинологам сейчас. Страшно представить, какая лавина запахов обрушивается на чуткий собачий нос на городской улице, как быстро затаптывают слабый след десятки прохожих, бесчисленные городские шумы глушат тот единственный, необходимый.

Но значит ли это, что служебная собака отходит на задний план в борьбе с преступностью? А работа по следу, задержка и конвоирование преступника? — перечисляет Трифонов. А то, что человек с собакой всегда сильнее, подвижнее и защищеннее, чем один? Собака — его улучшенные зрение, слух, обоняние, его руки. Но все ли возможности животного используем мы в усложнившихся при техническом прогрессе условиях? У Трифонова есть свои мысли на этот счет. Видимо, предстоит усилить разъяснительную работу в подразделениях милиции — при возможности на место преступления первым должен попасть человек с собакой. Лучшая помощь кинологу и собаке — не мешать, не путать следов, не менять обстановку. Но главная работа предстоит в самом питомнике. Кинолог — это работник с чутким и сложным живым инструментом. Он хорошо должен знать этот инструмент: особенность организма и характера собаки, современные принципы дрессировки, взаимодействие с животным. Но приказ «Ищи!» собаке дает человек, и от правильности этого приказа зависит успех раскрытия преступлений. Кинолог должен быть опытным и творческим оперативным работником, экспертом, читающим как книгу обстановку на месте преступления, будь то промышленный объект или квартира, психологом, анализирующим мысли и поступки преступника. Он должен, наконец, быть физически закаленным бойцом, отлично владеть оружием.

В этих размышлениях старшего инспектора-кинолога целая программа по подъему престижа работы человека с собакой.

Рязанов сел, не глядя на Горбачева. Александр Егорович разглядывал его, раздумывая, с чего начать разговор. Начал издалека.

— Спортом занимаетесь?

В ответ утвердительный кивок.

— Борьба, штанга, бокс?

— Бокс, — ответил Рязанов и впервые быстро, мельком взглянул на Горбачева, на секунду задержал взгляд на его груди, заметив значок кандидата в мастера спорта, и, отвернувшись, снова уставился на пол.

«Упреков ждет, — подумал Александр, — мол, боксер, а обидел женщину».

Вслух спросил:

— Ну, а успехи как?

— Ничего, — буркнул в ответ Рязанов.

— Все-таки?

Рязанов неопределенно пожал плечами и промолчал. Разговор явно не клеился. «Ладно, — мысленно определил Горбачев, — тебе сейчас, конечно, не до разговоров, подумаешь, взвесишь все, тогда и поговорим».

Официальным тоном сухо спросил: «Фамилия, имя, отчество» — и приготовился писать протокол.

Неуклюже втянув голову в плечи, Рязанов снова бросил быстрый взгляд в сторону следователя, видимо, по лицу стараясь определить ход дальнейшего разговора.

— Что писать-то, ничего я не делал. За что забрали?

— Об этом я и сам хочу спросить вас.

Дальнейший разговор ничего не дал.

«Время, что ли, хочешь выиграть, тогда для чего? Ведь все и так ясно», — подумал Александр Егорович.

Присмотревшись повнимательнее к парню, Горбачев понял, что спокойствие у него наигранное и что Рязанов напуган.

— Вот что, — поднимаясь, сказал он, — если ничего не помните, возвращайтесь в камеру, подумайте, вспомните.

Первая встреча оставила неприятный осадок. Но он не привык по первому впечатлению судить о человеке.

Дело поручили ему, и Александр Егорович снова вызвал Рязанова к себе. Тот, казалось, был все таким же, даже, пожалуй, еще более медлительным и спокойным, но глаза выдавали беспокойство и растерянность. И хотя он по-прежнему был немногословен, рассказывал о себе уже более охотно. Рабочий парень, недавно исполнилось восемнадцать, живет с родителями. Родители особенно его не балуют. В милицию попал впервые. Спортсмен, кандидат в мастера по боксу. Участвовал неоднократно в соревнованиях. Довольно успешно.

Но как только разговор заходил о происшествии в порту, Рязанов снова замыкался. Твердил одно: «Не помню. Пьян был». На вопрос следователя, часто ли выпивает, ответил, что вообще не пьет, выпил впервые.

Зазвонил телефон.

— Александр Егорович, не у вас ли дело Рязанова? — послышался в трубке голос заместителя начальника РОВД Е. Т. Ануфрикова.

— У меня, Евгений Трофимович.

— Здесь отец его пришел, хочет с вами поговорить.

— Пусть побудет у вас, я минут через десять зайду.

От отца Горбачев узнал многое. Может, чуть и приукрашивал он, все-таки отец, но сына характеризовал хорошо, случившимся был сильно встревожен.

«Ведь не пьет, не курит, одно на уме — спорт, ничего не понимаю, как могло такое случиться», — говорил отец.

Беседовали долго, отец все рассказывал о сыне, об его интересах.

«Как сын, он хороший, заботливый».

На прощанье попросил: «За то, что совершил, — пусть отвечает как положено. Но если можно, не лишайте его свободы. Мы и работаем с ним вместе, оба шоферы, не плохой он парень, да и в коллективе его уважают».

На очередной встрече Рязанов подробно рассказал, что недавно немного заболел, простудился, видно, а через два дня должны были состояться соревнования. И вот по совету одного своего друга решил полечиться спиртом. Выпил граммов двести. Что произошло дальше, помнит плохо. Голос парня дрожал, прерывался.

Все взвесил следователь: характеристику с места работы и отзывы сослуживцев, мнение тренеров и товарищей по спорту. Он освободил Рязанова до суда из-под стражи, взял с него подписку о невыезде.

Дело Рязанова закончено. Следователь не выносит приговора. Он расследует обстоятельства преступления и выясняет причины, способствовавшие его совершению. Снова и снова задавал себе вопросы Горбачев: «Почему совершил Рязанов преступление?»

Если присмотреться, парень неплохой, способный спортсмен, рабочий. Воспитывался в рабочей семье.

Несведущ в законах? Не на пользу пошли занятия боксом, чувствует свое физическое превосходство, а отсюда и пренебрежение к другим? Проще, конечно, сказать: «Напился, избил». Но нужно разобраться до конца.

Нет, для себя Горбачев не считает дело Рязанова законченным.

В тот день Александр Егорович допоздна засиделся в кабинете. Готовился к выступлению в рабочем коллективе на одном из промышленных предприятий. Завтра он расскажет о Рязанове. Не ради любопытства. Он расскажет, чтобы предупредить на примере Рязанова, предостеречь других.

За годы работы следователем в Кировском отделе внутренних дел Ярославля капитан милиции Горбачев расследовал разные дела. Поначалу выпускнику Саратовского юридического института поручали дела сравнительно несложные. Шло время. Приходило умение, опыт, мастерство. Вдумчивому и способному следователю стали поручать дела посложней. Тогда-то и проявились его недюжинная эрудиция, тонкий психологический ум, педагогические способности.

В милицию Александр Егорович пришел не случайно. Закончив после школы техническое училище, он работал на заводе. Однажды к ним в обеденный перерыв пришел капитан милиции, тоже следователь. Рассказал о своей работе. Поделился впечатлениями. Александр впервые тогда так близко встретился с работником милиции. Его поразила широта мышления, глубина эрудиции следователя. Юношеское воображение стало рисовать ему особых людей, о мужестве, стойкости и принципиальности которых он слышал чуть ли не легенды.

Во время службы в рядах Советской Армии комсомольцы избрали Александра своим вожаком. Комсомольская работа закалила его. Парень возмужал, окреп. Здесь он стал коммунистом. В армии у Александра произошла вторая встреча с юристом, следователем военной прокуратуры, интересным человеком интересной судьбы. Эти встречи и определили его выбор: он поступил в юридический.

Вместе с товарищем по институту Анатолием Борисовым Александра Егоровича направили в Ярославль. Молодые юристы стали следователями Кировского отдела, лейтенантами милиции. Нелегко начинать практическую деятельность следователя даже имея, казалось бы, прочный запас теоретических знаний. На помощь пришли опытные работники. Первые шаги были сделаны под неустанной заботой начальника следственного отделения Михаила Евсеевича Александрова. Наставником Горбачева стал следователь Николай Иванович Пырх. Не все сразу ладилось у молодого следователя. Терпеливо и настойчиво помогал Николай Иванович постигать науку общения с людьми, секреты следовательского мастерства, сумел передать Александру свою увлеченность.

«Работу в милиции надо любить, — постоянно повторял он. — Без огонька и задора у нас работать трудно».

Теперь Александр Егорович — один из лучших следователей Кировского РОВД и области. Он заместитель секретаря первичной партийной организации, вдумчивый и чуткий наставник молодежи. У него учатся молодые следователи. Перенимают его опыт работы, овладевают секретами его мастерства. Кажется, совсем недавно на следственную работу пришел молодой юрист Владимир Рыжов. Наставником его стал Александр Егорович. Владимир быстро добился успехов и сейчас переведен следователем в областное управление внутренних дел. За помощь, советы и дружеское участие благодарна Горбачеву и следователь Нина Михайловна Соловарева, тоже выпускница Саратовского юридического института. В Кировском отделе у Горбачева Нина Михайловна сначала проходила практику. По душе ей пришелся коллектив этого следственного отделения, и после окончания института она сама попросила направить ее следователем в Кировский отдел. Вдумчивая, серьезная девушка тоже обнаружила незаурядные способности в работе и теперь, под стать своему наставнику, стала одним из лучших следователей.

Добрая слава идет о выпускниках Саратовского юридического института. Вот и товарищ Горбачева по институту Анатолий Михайлович Борисов проявил себя хорошим работником и организатором. Сейчас его назначили начальником следственного отделения. Предлагали и Александру Егоровичу другие должности, руководящую работу в других отделах. За приглашение благодарил, но оставался в родном коллективе. Не может он представить себя на другом месте.

Ему поручают, казалось бы, самые запутанные дела, при раскрытии которых требуется большая выдержка и ежедневный, кропотливый труд. Но главное — требуется мастерство. Не считаясь со временем, шаг за шагом отрабатывает Горбачев одну версию за другой, встречается со множеством людей. Они работают сообща: инспекторы уголовного розыска, инспекторы БХСС, участковые инспекторы и следователи, их задача: как бы ни был изворотлив преступник, найти его, изобличить, добиться, чтобы ни один нарушитель не ушел от правосудия.

Последнее время Горбачев все больше расследует хозяйственные дела, проходящие по линии БХСС. Они требуют еще большего напряжения. Расхитители народного добра, спекулянты, люди, прельстившиеся возможностью урвать для себя лакомый кусок за счет государства, обогатиться, используя свое служебное положение, люди, нечистые на руку, хапуги и стяжатели — вот с кем приходится иметь дело.

С каждым новым делом Горбачев предварительно знакомится. Особенно важен для него первый допрос.

— Проходите, Владимир Петрович, — приглашает он.

В. П. Петров — главный инженер объединения. Подрядив группу работников треста во главе с начальником участка Ю. С. Гороховым в выходные дни отремонтировать котельную восьмиквартирного дома в поселке, он намного завысил объем строительно-монтажных работ. Заключил фиктивное трудовое соглашение на 1640 рублей при действительной стоимости этих работ в 289 рублей.

«Кто он, — думает Александр Егорович, — преступник-расхититель или просто «добрый дядя», заплативший такие деньги из государственного кармана?»

Петров признался, что завысил объем работ.

— Деньги выдали рабочим и я к ним никакого отношения не имею, — говорил он.

А рабочие говорили, что они получили только по сто рублей, остальные деньги отдали Горохову, который щедро поделился с Петровым.

Следователь узнал, что Петров ранее уже был судим за хищения. Горбачеву предстояло стать на время инженером-строителем, чтобы на равных вести разговор с инженером Петровым. Поединок опытного расхитителя и не менее опытного в своем деле следователя. На допросах Петров выдвигал все новые объяснения, все новые головоломки задавал он Горбачеву. Вечера напролет просиживал Александр Егорович над учебниками, изучая строительное дело, монтажно-слесарное производство и основы финансово-экономической деятельности, консультировался со специалистами. Толково и грамотно развенчивал он версии Петрова. Была проведена большая работа. Потребовались графическая и техническая экспертизы. Был снова проведен контрольный обмер строительно-монтажных работ. Вина Петрова была полностью доказана.

…В тот день на собрании работников объединения обсуждался только один вопрос: представление следователя Кировского отдела внутренних дел капитана милиции Горбачева. С информацией выступил он сам. Александр Егорович вскрыл все мотивы преступления.

«Преступления могло не быть, — твердо заявил он, — если бы работники объединения вовремя открыли глаза на происходящее и поправили Петрова. Все документы подписывались ответственными работниками со слов Петрова, и никто не удосужился взглянуть в них, разобраться, что же стояло за этими документами. Формализм и равнодушие породили преступление, потому что намного облегчили его совершение».

Все с осуждением говорили о поступке Петрова. Собрание постановило: направить в суд общественного обвинителя.

«Следователь, как и всякий работник милиции, в первую очередь должен быть гуманистом», — так определяет свою позицию следователь Горбачев. Он считает, что арест человека — это крайняя мера, и она не всегда оказывает нужное воздействие. За каждым делом — человек, со своим характером и судьбой, иногда с судьбой неудавшейся, и нужно подсказать ему, направить, пере воспитать. Судьба человека, которую порой решает Александр Егорович, не безразлична ему. Вот почему, закончив дело Рязанова, он не забыл об этом парне и вновь вызвал его к себе. Это было уже после суда. Рязанов приехал вместе с отцом. Немногословный парень как обычно помалкивал. Рассказывал Василий Андреевич.

«Рабочее собрание, — говорил он, — дало хорошую встряску Андрею. Всю жизнь будет помнить. Все просили, чтобы Андрея не лишали свободы и оставили на воспитание у нас. На суде выступил общественный защитник от коллектива».

Приговорили Андрея к исправительным работам с обязательным привлечением к труду. Волновался парень, бросая благодарные взгляды на следователя. Терялся от признательности, перебирая руками фуражку, старый рабочий. Трудно сказать, как сложится дальнейшая судьба Андрея, но думается, что этот урок запомнится ему на всю жизнь.

Нередко вспоминает Александр Егорович дело некоего Ротоцкого. Привлекался тот за мошенничество и кражу. В конце следствия Ротоцкий сказал ему на прощанье: «Я докажу, что неплохой».

Прошло время, и в один из дней Ротоцкий пришел сказать, что он сдержал слово.

«Вы знаете, — говорит Александр Егорович, — такие встречи всегда бывают приятны. Значит, не зря не спим ночей, не считаемся со временем».

А следователя ждут новые дела…

На другой день Рябцев решил провести следственный эксперимент на месте происшествия. В ходе его Серов не выдержал и признал свою вину. На допросе он рассказал…

…За окном шел дождь. Во дворе дома взбухала и пенилась лужа, где россыпью плавали пожухлые кленовые листья. Из-за свинцовых туч рано смеркалось.

Серов не торопился зажечь в комнате свет. От скуки лежал на кровати, закинув ноги на спинку. В голове шумело от изрядно выпитого вина. Много курил. И сизый сигаретный дым стойко завис над всей нехитрой обстановкой еще совсем недавно нежилой комнаты. Отбыв заключение, он приехал к матери в Ярославль. Устроиться работать не торопился, говорил, «работа не волк — в лес не убежит». Хотел осмотреться, прикинуть, как жить дальше.

Настроение Серова было прескверным. Кончились деньги, и он считал, что прочно сел на мель.

«Фигура, подонок, проиграл червонец, обещал на другой день отдать, а вторую неделю не показывается», — мысль о дружке показалась тем спасительным вариантом, который мог бы хоть как-то поправить дела Серова. Потянувшись за сигаретой, он стал перебирать в памяти те места, где можно было встретить давнего знакомого и напомнить ему должок. Серов почувствовал, как закипает в нем злоба. Резко поднявшись, выплеснул в стакан остатки вина. Выпил одним глотком и жадно затянулся сигаретой. Шагнул к кровати, из-под подушки взял нож. Так для Серова спокойнее. Можно было ее опасаться, что в своем кругу Серову кто-то воспротивится, не выполнит его волю, его желания.

…Фигура сделал все, чтобы забылась обида дружка. Мелко льстил, сладко угощал Серова в ресторане. Говорил, похлопывая по плечу Серова: «Ничего, живы будем — деньжат достанем. Махнем на юг. Погреемся на солнышке, покупаемся в море. Ах, море в Гаграх…» Фигура запел про пальмы и южное море, которые были пределом его мечты. Серов пьяно улыбался. Все шло наилучшим образом. Прочь, тревоги!

Захотелось еще выпить, но денег уже не было.

— Надо бы одолжить у кого-нибудь, — предложил Фигура. Пошатываясь, Серов вышел в фойе ресторана и увидел мужчину средних лет.

— Корешок, займи пятерочку, завтра отдам или часы купи.

— А я не банк и не сберегательная касса, чтобы деньги выдавать, а часы — свои есть.

Мужчина отвернулся, считая разговор законченным. Ослепленный яростью, не отдавая отчета своим действиям, Серов выхватил нож и ударил в спину незнакомца…

Закончить дело Вячеслав Сергеевич Рябцев передал другому следователю. Свою работу он выполнил полностью и теперь оставалось подготовить дело для судебного разбирательства. А на очереди — новые материалы, другие встречи, не менее сложные и ответственные. Такова у него профессия — искать истину, и Рябцев считает, что выбор он сделал точно. Это стало его призванием.

Рябцев начинал свою трудовую биографию, как и многие его сверстники. Антонина Михайловна Рябцева мечтала, чтобы ее Слава после школы поступил в институт. Никогда и виду не показывала, что трудно порой бывает одеть-обуть сынишку. Часто прибаливала, но старалась, чтобы сын учился и чтобы из него вышел толк. Да разве утаишь что от родного человека? Слава видел — матери покой нужен, лечение. И он решил. Придя со школьного выпускного бала, твердо сказал: «На завод пойду, работать буду». Антонина Михайловна в душе была согласна с ним. Добрые люди помогут парнишке и жизнь узнать, и верный путь выбрать.

В механическом цехе Первомайского стекольного завода, что на Смоленщине, паренька первым встретил Иван Григорьевич Савчук.

— Буду тебя рабочей науке обучать. Пойдем, покажу станок.

И загляделся в тот день на своего наставника. Красиво работал токарь, по высшему классу. Немало тогда Вячеслав резцов перепортил, но руки не опускал. Терпеливо изучал сначала самые азы токарного дела. Через три месяца Савчук сказал:

— Пора сдавать на разряд.

Так Вячеслав Рябцев стал рабочим. В комсомольской организации завода приметили серьезного и смышленого молодого токаря. Стали давать ему поручения. Выполнял он их так же охотно и легко, как и работал.

Выбрали в комсомольское бюро, а затем доверили возглавить всю комсомольскую организацию. Завод для Вячеслава стал вторым домом. Днем стоял у станка, вечером был с комсомольцами. Проводили рейды, дежурили в составе народной дружины, следили за порядком в рабочем поселке.

Памятным стал для Вячеслава тот день, когда коммунисты предприятия приняли его в свои ряды. Именно тогда он дал твердое обещание поступить учиться. И свое слово сдержал. Жаль было молодежи провожать своего вожака, но все понимали — Вячеслав сделал правильный выбор, решив поступить в юридический институт. Рабочей закваски парень, не подведет.

Годы учебы пролетели быстро. Из Саратова по направлению Рябцев приехал в Ярославль. С первых дней хотелось утвердить себя, раскрыть какое-нибудь сложное преступление, чтобы заметной стала работа начинающего следователя. Но в следственном отделении не торопились поручать ему трудное дело. И лейтенант милиции скоро понял почему.

Однажды Рябцеву поручили вместе с работниками ОБХСС расследовать хищение, совершенное в кафе. Долго листал он накладные, квитанции, бланки, и если бы не специалисты, нелегко было бы заметить злоупотребления, а потом выявить виновных. Тогда он понял: важно знать не только юриспруденцию, но и все, что примыкает к ней, что способствует раскрытию преступления. И вновь Рябцев засел за книги по бухгалтерскому учету, психологии, другим предметам. Освоить мастерство Рябцев мог только повышая свои знания.

…Обвинительное заключение по делу № 1311 уже несколько лет хранится в архиве. Преступники осуждены и находятся в исправительно-трудовом учреждении. Но Вячеслав Сергеевич Рябцев до сих пор хорошо помнит это дело.

На шинном заводе при попытке вывезти похищенные покрышки была задержана группа грузчиков. На первом же допросе они признали свою вину. Но несмотря на очевидность преступления, следователь Рябцев приступил к этому делу осторожно. В Ленинский РОВД уже поступали сигналы, что кто-то за полстоимости сбывает автолюбителям большие партии покрышек. Выявить расхитителей не удавалось. Может быть, грузчики — это и есть та ниточка, которая приведет к главным виновникам? Такую версию следователь не отвергал, детально ее разрабатывал. Рябцева заинтересовал вопрос — как ухитрились воры, минуя охрану, вывозить с завода по 10 и более покрышек. Побывав на заводе, он тщательно проверил организацию погрузки и разгрузки продукции, порядок оформления документов. Бросилось в глаза, что после опечатывания контейнеров их уже никто не вскрывает на территории завода. Выходит, во время погрузки в контейнеры одновременно загружаются и «левые» покрышки. Видимо, изучив такую «технологию» хищения, жулики и действовали безнаказанно. Тогда другой вопрос: кто же поставлял покрышки на погрузку, кому они сбывались?

На заводе Рябцеву рассказали, что в компании грузчиков много раз видели автокарщика Кириллова. Он был их постоянным собутыльником. Что же объединяло их интересы, только ли пристрастие к спиртному? Нет, здесь — большее. И в этом следователь убедился, опросив десятки человек: родных Кириллова, его знакомых, тех, кто работал с ним рядом. Говорили: изменился он сильно за последнее время. Стал нервным и озлобленным. Дома доброго слова не скажет, на работе — как сыч. Не понять, что творится у него на душе. Рябцев решил вызвать Кириллова для беседы.

К встрече готовился тщательно. От разговора с Кирилловым зависело многое, а главное — продвинется ли следствие вперед или останется на прежнем месте. Для Рябцева было важно понять психологию этого человека, мотивы его поступков, круг его связей. Рябцев интуитивно чувствовал: Кириллову есть что рассказать. Но где тот ключ к нужному ему разговору? Вопросы, вопросы, вопросы… Их следователь не уставал задавать себе. Поломать голову было над чем. Допустим, Кириллов не причастен к хищению, тогда откуда у него деньги? Ведь жена не утаила, сказав, что в дом Кириллов приносил гораздо больше заработка.

Говорил, подрабатывает, но на сверхурочную работу не ходил. Только почему-то чаще выбирал для себя ночные смены.

И еще одно обстоятельство привлекло внимание Вячеслава Сергеевича Рябцева. Работники милиции города Лиепая Латвийской ССР сообщили, что за спекуляцию автомобильными покрышками задержан некий Янис П., снабженец автотранспортного предприятия. Покрышки были ярославского производства. Когда Рябцев навел справки, то выяснилось: П. приезжал в Ярославль за асбополотном. Итак, Кириллов — грузчики — Янис П.

Версия приобретала четкие границы.

…Кириллов насторожился. По всему видно, что разговор со следователем предстоит долгий и нелегкий. Но внешне постарался выглядеть невозмутимым.

— Знаете ли вы Минина, Садкова, Олева?

— Да. Грузчики на асбестовом заводе.

— Когда и где вы с ними познакомились?

— В кафе, за одним столиком вино пили.

— О чем шел разговор?

— Не помню, давно было…

— И позже встречались?

— Да.

— А фамилия Яниса П. вам ничего не говорит?

Следователь внимательно смотрел на Кириллова. Не выдержав взгляда, тот отвел глаза. Через силу сказал:

— Впервые слышу…

Рябцев чувствовал, как нелегко было Кириллову произнести эти слова. Ведь за ними стояло многое. С каждым вопросом подозреваемому все труднее и труднее было выдерживать этот поединок. Он терялся, не находил слов, молчал. Когда речь зашла об очной ставке с дружками, Кириллов дрогнул:

— Я все скажу…

Расшифровка магнитофонной ленты в деталях сохранила весь ход предварительного следствия о хищении на шинном заводе.

Посвятив в свои планы Кириллова, Минин, Олев и Садков склонили его к преступлению. В ночную смену он на автокаре доставлял покрышки в заранее обусловленное место. Днем их грузили в машину «клиентов». Одним из них был Янис П., который за десять покрышек к «Жигулям» тут же заплатил 250 рублей. Алчность этих людей не имела пределов. Пьянство, аморальный образ жизни толкали их на поиски легкой наживы. Но сколько бы ни длились дела таких людей — они обязательно терпят поражение. Моральное падение приводит на скамью подсудимых.

Это дело стало как бы экзаменом для молодого следователя Рябцева, который он выдержал с честью. Многое извлек он для себя, многое понял. Путь к профессиональному мастерству лежит через глубокое понимание психологии людей, упорство, убежденность в правоте своих действий. Отыскать истину — сложно, но необходимо для торжества справедливости, потому что на тебя возложена большая ответственность — быть на страже социалистической законности.

Сейчас Вячеслав Сергеевич Рябцев берет на себя самое трудное, самое, казалось бы, запутанное расследование. В 1973 году за инициативу, находчивость, решительность в борьбе с преступностью следователь награжден нагрудным знаком «Отличник милиции». Ему неоднократно присваивали звание «Лучший следователь отдела» и «Лучший следователь области». То, что назначен старшим следователем, и ему недавно присвоено очередное звание капитан милиции, — это тоже признание его высокой квалификации.

…Домой он частенько приходит поздно, когда его сынишки уже спят. Ольга Михайловна уже привыкла к беспокойной профессии мужа. Знает его трудные будни, они в чем-то сродни ее специальности — врача.

И долго еще будет гореть свет в окнах квартиры Рябцевых. Надо познакомиться с новинками юридической литературы, что-то законспектировать, взять на заметку подготовиться к занятиям. Вячеслав Сергеевич — пропагандист, к этому партийному поручению относится серьезно и по-деловому.

Не забудет привести в порядок спортивную форму. С лыжами, боксом и самбо у него давняя дружба. Имеет первый разряд и в своем расписании обязательно отводит место спортивным занятиям. Наметит также встречи с людьми, лекции, беседы в коллективах…

Так живет и работает следователь Вячеслав Сергеевич Рябцев. Завтра ему вновь предстоит поединок, отстаивая наши законность и правопорядок. Капитан милиции честно и добросовестно выполнит свой служебный долг, долг советского гражданина.

Так что «ярославский стандарт» следует понимать гораздо шире. Это — общий стиль работы нашей ГАИ. Он во многом стал образцом для других республик, краев и областей. Недаром Ярославская Госавтоинспекция в 1976 году была, наряду с Волгоградской, отмечена Красным знаменем Министерства внутренних дел СССР.

Государственная автомобильная инспекция в своей работе особенно полно чувствует наступление эры научно-технической революции. Автомобильный транспорт — одна из важнейших отраслей народного хозяйства. Его роль в жизни государства постоянно возрастает. Сейчас автомобилями перевозится более 80 процентов общего объема грузов и 64 процента пассажиров в городском, пригородном и междугородном сообщении. Указом Президиума Верховного Совета СССР учрежден новый всенародный праздник — День работников автомобильного транспорта.

Всего 40 лет назад, летом 1937 года, газета «Северный рабочий» сообщала:

То, что хорошо сегодня, завтра может оказаться безнадежно устаревшим. Выдержит ли «ярославский стандарт» проверку временем? Такого вопроса не может возникнуть у человека, близко знакомого с этим стилем. Одна из его главнейших черт и состоит в том, что сегодняшние дела служат фундаментом для будущих. Потому-то, наряду с обычным кругом своих забот и обязанностей, берутся ярославцы за такие дела, которые становятся эталоном в работе ГАИ.

С сегодняшним водителем и пешеходом ведется работа широким фронтом. Все больше читается у нас специальных лекций, проводится бесед, демонстрируется кинофильмов. Широко используются силы общественности. Регулярно проводятся операции, о назначении которых говорят их названия: «Скорость», «Свет», «Пешеход», «Автобус», «Чистый воздух», «Шабашник», «Заслон» и другие. Все это позволяет повысить безопасность движения, уменьшить число дорожных происшествий.

Юные друзья ГАИ у экспонатов областной выставки по безопасности дорожного движения.

В милицию Тамара Анатольевна пришла в 1949 году. И сразу поняла — это навсегда. И хотя начала работать в библиотеке, была в самой гуще нелегкой жизни работников милиции. Во-первых, потому что избрали ее секретарем комсомольской организации, во-вторых, по призванию хотела помогать людям, если они нуждаются в ее помощи.

Это были и годы учебы — закончила специальную школу милиции. Любимым писателем стал Макаренко, много читала Сухомлинского. Книги этих авторов находили живой отклик в ее душе. Казалось, и сама может сделать больше, чем делает.

А когда стало известно, что организуются детские комнаты милиции, сказала — это моя работа. Инспектор — так называется должность Тамары Анатольевны, то есть человек, осуществляющий надзор. Но как мало подходит такое определение, если инспектор этот — детской комнаты милиции. Здесь нужно быть и тонким психологом, и отличным воспитателем, и хорошим организатором.

13-летняя работа Тамары Анатольевны Франтовской доказательство этому. Именно за работу с так называемыми «трудными» детьми ей присвоено звание «Отличник милиции». На Всесоюзном совещании-семинаре лучших инспекторов детских комнат милиции вручили Тамаре Анатольевне Почетную грамоту ЦК ВЛКСМ.

Не раз детская комната Кировского районного отдела милиции признавалась лучшей в городе. В 1975 году ей снова присвоено это звание. А самая большая награда — признание родителей, слова благодарности самих бывших воспитанников.

— Немного удалось бы нам сделать одним, троим сотрудникам детской комнаты, — замечает Тамара Анатольевна. — Помогает общественность.

Действительно, район большой, более 100 тысяч человек проживает в нем, двадцать две тысячи несовершеннолетних. На помощь пришли общественники, те, кто уже на заслуженном отдыхе.

А опыт детской комнаты милиции и студентов Ярославского педагогического института по совместной воспитательной работе? О нем стоит сказать особо. Более 100 студентов разных курсов, будущих преподавателей, являются добровольными помощниками детской комнаты. Энтузиазм молодых, помноженный на опыт старших, приносит свои плоды. Большими друзьями подростков стали многие их молодые воспитатели. Да и для них, будущих учителей, работа в детской комнате милиции становится хорошей школой и, если хотите, проверкой правильности избранной профессии. В своеобразном архиве Тамары Анатольевны хранится немало писем, писем-благодарностей, писем-вопросов, писем-размышлений. Авторы их и бывшие воспитанники, и бывшие их воспитатели — студенты.

Перечитывая их, видишь, как далеко тянутся, как нужны нити доброты. И какие всходы дает в учениках щедрость и мудрость учителя.

Подавляющее большинство воспитанников с помощью таких людей, как Тамара Анатольевна находит правильную дорогу в жизни. Но Тамару Анатольевну такая статистика не устраивает. Что из того, что большинство. Большинство — это еще не все.

И она быстро находит папку. На ней крупно выведено: «Сергей К.». Подросток совершил преступление и осужден. А до этого парень находился на учете в детской комнате милиции. Горячий, несдержанный, много хлопот доставлял он своим шефам. Стал, казалось, исправляться, когда устроился на работу слесарем. Первый отпуск пришелся как раз на день рождения, день совершеннолетия. Вот во время отпуска-то и случилось…

— Честно сказать, — говорит Тамара Анатольевна, — в моей практике этот случай единственный, но поучительный и запомнится на всю жизнь. Думаю, наша работа с Сергеем зря не пропала, но и цели не достигла. Не закрепили в нем то хорошее, что явно наметилось в жизни парня.

Вывод из этого один — работать нужно больше, за высокие моральные качества в человеке надо бороться, бороться разумно, заинтересованно и обязательно верить в успех.

Уже поздно. Мы прощаемся. Завтра начнется новый трудовой день. Снова в детскую комнату милиции будут приходить люди. Каждого из них встретит, выслушает и каждому поможет старший лейтенант, старший инспектор детской комнаты милиции Кировского района Тамара Анатольевна Франковская.

Недаром фамилии дружинников встречаешь и в списках ударников пятилетки, победителей социалистического соревнования. Отлично трудятся командиры цеховых дружин — аппаратчица Т. М. Работнова, сварщик А. Ф. Смелов, мастер В. Н. Стромилов, их товарищи по дружине токарь Г. К. Каптерев, мастер Л. Б. Кузнецов, табельщица С. Ю. Тихонова и многие другие.

Л. В. Поликарпов — командир заводской дружины, ее правофланговый. Партийный стаж у него заметно больше трудового, производственного. Это потому, что не успел он начать работать, как грянула Великая Отечественная война. В партию принимали его на фронте, когда исполнилось ему лишь 19 лет. Леонид Поликарпов был уже старшим лейтенантом, командиром пулеметной роты — взрослели тогда быстро.

Повоевав на пяти фронтах, имея три боевых ордена и пять медалей, закончив войну в Берлине, вернулся он в Ярославль и сел за парту химико-механического техникума. Кончив техникум, пришел на завод синтетического каучука и вот уже скоро 30 лет как трудится здесь. Начинал монтером, теперь начальник сектора конструкторского отдела. По рекомендации парткома возглавил народную дружину.

…Затихает трудовой Ярославль, гаснут окна в домах. Улицы опустели, только группа людей с красными повязками неторопливо идет по тротуару. Это дружинники возвращаются с дежурства. Кто-то чуть слышно, чтобы не тревожить покой отдыхающих перед новым трудовым днем людей, запевает:

Песня эта была сложена задолго до появления народных дружин по охране общественного порядка. Но лучше о их благородном деле не скажешь.

Воспитательной и профилактической работе комсомольских организаций отводится большая роль в системе мер по охране общественного порядка и борьбы с правонарушениями. Одной из наиболее действенных форм этой работы и является деятельность комсомольских оперативных отрядов, которые сейчас созданы почти в каждом городе и районе нашей области. Расскажем лишь о работе одного такого отряда, действующего при Кировском райкоме ВЛКСМ города Ярославля. Опыт почти пятнадцатилетней работы этого отряда, ОКОДа, как его сокращенно именуют в районе, показал, что он является одним из наиболее мобильных, дееспособных формирований, лучшей формой участия молодежной общественности в охране правопорядка. Главная задача отряда — предупреждение преступности и правонарушений среди молодежи и несовершеннолетних, индивидуальная профилактическая работа с подростками, склонными к правонарушениям.

…Над городом опустился вечер. Октябрьский ветер, сырой и промозглый, гнал по мокрому асфальту последние побуревшие листья. Как это всегда бывает осенью, быстро стемнело. Но по-прежнему людно на перроне вокзала Ярославль-Главный. Проходят поезда дальнего следования — из Москвы на Север, Урал, в Сибирь, на Дальний Восток и обратно. То и дело прибывают и отправляются местные электрички. Группа оперативников из отряда Ярославского проектно-технологического и научно-исследовательского института (ПТНИИ) во главе с командиром группы слесарем опытного завода ПТНИИ молодым коммунистом Николаем Юровым несла обычное дежурство на станции. Николай обратил внимание на прибывший к станции грузовой состав. С тормозной площадки одного из вагонов спрыгнул мужчина, вслед за ним полетели на землю два больших узла, потом спрыгнул второй мужчина. Воровато оглянувшись по сторонам, они подобрали узлы и направились к выходу на привокзальную площадь.

— Почему эти люди прибыли на товарнике? Решили сэкономить на билете, не захотели ждать очередной электрички или, может быть, у них есть какая-то другая, более весомая причина для этого? — размышлял Николай.

Впрочем, раздумывать долго было некогда. Неизвестные явно торопились побыстрее уйти с вокзала.

— Быстро сообщить о подозрительных неизвестных дежурному милиционеру, — скомандовал Юров одному из членов группы, а сам продолжал наблюдение за мужчинами с узлами.

Оперативники и два подошедших работника линейного отделения милиции задержали неизвестных. Один из них попытался оказать сопротивление: неожиданно выхватил из кармана брюк остро отточенную отвертку и занес ее над милиционером. Юров успел перехватить его руку. Применив прием самбо, он обезвредил преступника. А вскоре выяснилось, что задержали двоих с узлами не зря. Оказывается, они ограбили палатку на одной из железнодорожных станций и хотели скрыться с похищенным. Напрасно. Бдительные комсомольцы встали на пути преступников.

В другой раз тот же Николай Юров дежурил на специальной машине медицинского вытрезвителя. Вдруг по радиопередатчику поступило сообщение о том, что несколько минут назад неизвестным лицом угнана автомашина «Москвич». Проезжая по улице Чайковского, Николай увидел машину, похожую на угнанную, показал на нее водителю.

— Попробуем догнать?

Когда «Москвич» догнали, не осталось никаких сомнений: машина шла под номером, который был указан в оперативном сообщении управления внутренних дел. Водителю «Москвича» была дана команда через громкоговоритель немедленно остановиться. Юров думал, что тот не подчинится команде, попытается оторваться от преследования, но все случилось иначе. «Москвич» тотчас затормозил. Из него выскочил человек и скрылся в темном дворе. Николай бросился за ним.

Минута, быть может, даже меньше минуты было в запасе у преступника. Но этого мгновения ему хватило, чтобы скрыться. Когда Юров вбежал во двор, тот был пуст.

— Уйти далеко он не мог. Следовательно, прячется где-то здесь, — решил комсомолец. — Надо искать.

Водитель автомашины тем временем сообщил обо всем случившемся дежурному районного отдела внутренних дел. Тот направил на место происшествия оперативную группу. Однако когда милиционеры прибыли, преступник был уже обнаружен в темной подворотне соседнего двора и задержан. Николай Юров был награжден значком ЦК ВЛКСМ «За активную работу по охране общественного порядка».

Сколько таких случаев на памяти каждого из 230 членов районного оперативного комсомольского отряда!

Есть еще одна общая обязанность у членов всех оперативных отрядов — индивидуальная работа с так называемыми «трудными» подростками. Давно замечено: если подросток длительное время находится под влиянием старшего товарища, в большинстве случаев он начинает следовать его примеру. Вот и поручают почти каждому комсомольцу и молодому коммунисту, членам оперативных отрядов, взять шефство над одним из подростков, поставленных на учет в детской комнате милиции. Штабом ОКОДа для шефов разработана специальная памятка.

Еще одна заповедь членов оперативных комсомольских отрядов: постоянная учеба, вдумчивая и целенаправленная. Для них регулярно читают лекции педагоги, работники милиции, суда и прокуратуры. Особенно частый гость у комсомольцев — заместитель начальника Кировского райотдела внутренних дел майор милиции Евгений Трофимович Ануфриков.

Работой оперативных комсомольских отрядов руководит районный штаб во главе со вторым секретарем.

Постоянно контролирует работу штаба ОКОД Кировский районный комитет ВЛКСМ. Бюро райкома комсомола утверждает его планы, заслушивает отчеты о их выполнении, а также отчеты комитетов комсомола о руководстве отдельными оперативными отрядами. Члены бюро райкома комсомола, работники его аппарата, секретари первичных комсомольских организаций дежурят в штабе.

Забот у штаба немало. Он планирует работу отрядов. А сделать каждый раз надо многое: до начала каждого рейда позаботиться об автотранспорте, вызвать внештатных работников детских комнат милиции, определить маршруты оперативных групп и места, куда в первую очередь лучше всего направиться участникам рейда, конкретные задачи каждой из групп, согласовать вопросы взаимосвязи между ними и каждой из них со штабом; скомплектовать особые группы, в обязанности которых входит поддерживать связь с дружинниками, препровождать в штабы добровольной народной дружины и ОКОД задержанных нарушителей. Рейд окончился, но работы у членов штаба не уменьшилось. После рейда необходимо позаботиться о том, чтобы о результатах его были оповещены родители подростков, совершивших правонарушения, работники школ, первичные комсомольские организации, проследить за тем, чтобы по каждому факту были приняты конкретные меры, ибо в высокой действенности каждого рейда залог эффективности всей работы отрядов.

На строевом смотре.