Андрей Дышев

Анна должна была ждать меня под МКАД на Симферопольском шоссе. В телеграмме я все указал точно: место, дату, время. Я не опаздывал, и все же летел по своему обыкновению со скоростью сто восемьдесят километров в час. Но уже за километр до развязки пришлось резко тормозить: поток машин сливался в один ряд. Дорогу с обеих сторон сужали ограничители, раскрашенные ядовито-оранжевыми полосами.

Я нервничал. Мое нетерпение трудно было передать словами. Меня ждали сумасшедшие деньги!

Машины все сильнее уплотняли дорогу. Вскоре я остановился за потрепанной "шестеркой". В морозном воздухе клубились облака выхлопов. Пылающими углями горели красные огни габаритов. Водитель "газели" с брезентовым фургоном, следующей за мной, оказался еще более нетерпеливым, чем я. Машина выкатилась с полосы и попыталась обойти меня справа. Я хладнокровно смотрел в боковое зеркало, как ее борта проплывают в несколько сантиметрах от крыла моего "опеля". Наконец, "газель" встала, зажатая машинами уже со всех сторон. Ее фургон закрывал от меня все, что находилось справа, и я стал беспокоиться – как бы не пропустить Анну.

Бестолковость московской пробки, где ни один водитель не считается с интересами другого, вскоре вывела меня из себя, и я, выехав на полосу встречного движения, погнал вперед.

Анну я так и не нашел. Может быть, она опаздывала. Или же, увидев такое скопление машин, не стала надеяться на удачу и вернулась домой. Как бы то ни было, я пролетел место нашей встречи с легким сердцем. Сначала в банк, решил я. А потом я позвоню ей из ближайшего автомата.

Перед тем событием, которое меня ожидало, заурядная встреча с подругой теряла смысл, и я очень скоро о ней забыл. Невозможно передать словами охватившее меня чувство, когда я подъезжал к "Элекс-банку", где в сейфе, арендованном Владом на мое имя, меня ждал кейс, набитый золотыми босднебоспорскими монетами пятнадцатого века. Каждая такая монета у "черных" антикваров идет по триста баксов!

Встроенный в дверь глазок телекамеры циклопом уставился на меня.

– Вы к кому? – раздался мужской голос из динамика.

– На мое имя арендован сейф, – ответил я.

– Ваша фамилия?

– Кирилл Вацура.

– Покажите пропуск.

Я достал из кармана и поднес к глазку пластиковую карточку. Несколько секунд циклоп смотрел на нее.

– Вы лично арендовали?

– Нет. Мне предоставлено право открытия сейфа.

– Кто арендатор?

– Уваров. Влад Уваров.

– Секундочку!

Я притаптывал от холода на мраморной лестнице парадного входа "Элекс-банка", искоса поглядывая на глазок. Разговаривать с тем, кого не видишь, и от которого ты в данный момент зависишь – унижение. Мне хотелось вынуть изо рта жвачку и налепить ее на матовый, отливающий перламутром глазок, но служба безопасности банка вряд ли бы меня правильно поняла.

Влад Уваров – великий выдумщик и перестраховщик. Вся его жизнь, насколько я мог о ней судить, была посвящена тому, чтобы наполнить ее трудностями и препятствиями. Ну зачем ему понадобилось арендовать сейф, подписывать договора и обязательства, платить дурные деньги, чтобы таким крученым способом передать мне мою долю? Не проще ли было избрать простой и проверенный широкими массами способ: встретиться где-нибудь в метро, скажем, на станции "Пушкинская", вручить мне кейс, потрепаться пару минут, вспомнить о наших злоключениях в закарпатском заповеднике, где мы откопали полуистлевший сундучок, некогда принадлежавший средневековому консулу Христофоро ли Негро, а затем мило расстаться?

Лязгнул тяжелый электронный замок. Молодой мужчина в белой рубашке и галстуке смерил меня взглядом, в котором легко угадывалось разочарование. Он привык, что клиенты престижного банка, пользующиеся именными сейфами, выглядят куда более ухоженно, чем я. Побриться, конечно, я мог – достаточно было подключить электробритву к адаптеру и шлифовать свои щеки даже не останавливая машины где-нибудь между Серпуховом и Москвой. Впрочем, все это мелочи жизни. Жаль, что служащим банка не принято давать чаевые, а то можно было бы припечатать к его ладони трехграммовую монету девятисотой пробы с изображением всадника с копьем, легко убедив его в том, что легкая небритость и пуховая куртка "аляска" – всего лишь причуды очень богатого человека.

Секьюрити еще раз взглянул на мою пластиковую карточку, вернул ее мне и бесстрастным голосом сказал:

– Следуйте за мной.

Из фойе, на сером ковровом покрытии которого я оставил следы грязного снега, мы спустились по лестнице в подвал, гудящий от неоновых ламп и остановились перед тяжелой металлической дверью, очень похожей на те, которые используют в бомбоубежищах. Молодой человек вставил карточку в щель на пульте. Компьютер бесшумно считал код. На пульте вспыхнула зеленая лампа. Взявшись обеими руками за колесо, секьюрити не без труда отворил дверь. В маленькой, ярко освещенной комнате, нас встретили двое вооруженных мордоворота. Они преградили мне путь своими неповоротливыми от бронежилетов торсами, молча и довольно бесцеремонно прогладили меня с ног до головы металлоулавливателями, и после этого чистилища меня, честного, законопослушного и добропорядочного, впустили в следующую комнату.

Ослепительно улыбаясь, ко мне подошла тонкая и бледная от долгого пребывания под землей девушка в черном костюме.

– Добрый день, господин Вацура! – сказала она. – Будьте добры вашу карточку! Присаживайтесь! – Она показала на кресло у овального стола, села напротив меня, нацепила на нос очки и опустила голову.

На столе лежали листы договора. Я узнал почерк Влада – такими корявыми, оторванными друг от друга буквами наверняка никто кроме него больше не пишет.

– Нам надо решить с вами один вопрос, – сказала девушка. – Дело в том, что срок аренды истекает, и если вы хотите снова что-либо доложить и оставить сейф за собой, то мы должны продлить договор.

– Нет, ничего продлевать не будем. Я заберу то, что там есть, и мы распрощаемся. Сейф мне больше не нужен, – ответил я. От легкого приятного возбуждения меня тянуло на общение, на ненужные вопросы, которые совсем не обязательно было задавать, и я спросил: – А почему вы так странно сказали: "снова что-либо доложить"? Я ничего туда не докладывал. Я здесь вообще первый раз.

Девушка смутилась, словно допустила оплошность, близко поднесла документы к глазам и уставилась в нижний угол листа.

– Ну да, правильно. Это не вы, а господин Уваров, который арендовал сейф. Он открывал его повторно, спустя месяц после того, как получил ключи, – произнесла она осторожно, как работает сапер, который боится ошибиться хотя бы раз. – Вот его роспись.

– Я об этом ничего не знал, – удивился я и пошутил так, как в этом заведении не следовало бы шутить: – Надеюсь, сейф не пуст?

– Этого мы не знаем, – почему-то волнуясь и краснея, словно я подозревал ее в хищении, ответила девушка. – Сотрудники банка не знакомятся с содержимым сейфов.

– Ну да, – кивнул я. – Это очень разумно.

– Тогда, – растягивая гласные, ответила девушка, – распишитесь вот здесь… и здесь. И поставьте время и дату открытия.

Я подписал бумаги, мельком взглянув на корявую роспись Влада, стоящую графой выше, и на дату последнего открытия сейфа – 24 ноября. Служительница бункера убрала документы в стол, поднялась и сверкнула зубами.

– Пройдемте.

Я ожидал, что меня еще долго будут водить по катакомбам, напичканным чуткой электроникой и вооруженными мордоворотами, но девушка подошла к узкой бронированной двери, встала перед ней, в поле зрения видеокамер, и замок тотчас щелкнул. Девушка не вошла внутрь, но жестом пригласила меня.

– Сейф номер "восемнадцать-сорок шесть", – сказала она кивая на блок черных металлических ячеек, возвышающихся от пола до потолка и чем-то напоминающих почтовые абонементные ящики.

Я подошел к своему сейфу, вставил в гнездо ключ и набрал, как на телефонной клавиатуре, личный код, который со свойственным ему черным юмором придумал Влад: "666". Девушка в это время стояла в дверях, повернувшись ко мне вполоборота.

Крышка сейфа бесшумно открылась. Я выдвинул ящик. В глубокой нише стоял кожаный кейс.

Он оказался тяжелее, чем я предполагал, и где-нибудь в другом месте я, дабы не оттягивать руки, обязательно взгромоздил бы его на плечо. Впрочем, нести эту тяжесть было приятно. И, полагаю, намного приятнее, чем Владу. Он нес чужое, а я – свое.

– Всего доброго, – поклонилась мне девушка, не удержавшись от того, чтобы не скользнуть взглядом по кейсу.

Мне очень хотелось сделать ей что-нибудь приятное. Я чувствовал себя сильным и добрым.

– Может быть, мы сегодня поужинаем вместе, а потом мы вместе встретим рассвет? – спросил я вполголоса, но дитя подземелья, не скрывая глубочайшего сожаления, дала мгновенный отлуп:

– Это невозможно.

Чушь, подумал я, пожав плечами. С таким чемоданом нет ничего невозможного. Что ж, пусть тебе будет хуже.

Я уже думал о другом: о "черных" антикварах, скупщиках золота и огромных деньгах, часть из которых пойдет на ремонт моей гостиницы в Судаке, на строительство элитарного кафе на набережной и пункта проката водных мотоциклов, и потому обратный путь на свет Божий показался мне куда более коротким.

На выходе меня остановил все тот же представитель службы безопасности.

– Не желаете ли нанять охрану?

Черт бы его подрал! Своим вопросом он вытолкнул меня из мира сладких грез и далеко идущих прожектов в насыщенную смогом атмосферу российской столицы с ее грустной криминальной статистикой.

Я раздумывал. Если охрана не доставит мне слишком больших хлопот, то вовсе не лишним будет нанять двух мордоворотов с "калашниковыми", чтобы они проводили меня до гостиницы. Оттуда я позвоню Анне и Владу. Можно будет собраться, отметить мой приезд…

Я кивнул. Секьюрити оживился, почувствовав клиента на крючке и торопливо объяснил детали:

– Тогда вам надо будет пройти со мной и подписать договор. Стоимость услуги включает в себя страховочные десять процентов от суммы оценки ваших ценностей, плюс двести долларов за бронеавтомобиль.

Такие наглые цифры не сразу сосчитаешь. Несколько мгновений я тупо смотрел в лицо молодого человека, после чего, кажется, мои глаза стали вылезать из орбит.

– Десять процентов? – переспросил я.

– Ну да, – подтвердил секьюрити, опасаясь, что я его неверно пойму. – Десять процентов от той суммы, которую вы сами назовете. Если вы оцените свой багаж, к примеру, в десять тысяч долларов, то должны будете заплатить нам всего тысячу.

– А если меня по дороге все же ограбят?

– Это маловероятно! – неубедительно усмехнулся охранник. – Но даже если это предположить, то по договору мы выплатим вам страховку в десять тысяч долларов.

Знал бы ты, сколько в этом кейсе, подумал я и, якобы сожалея, вздохнул.

– Нет, благодарю. Эти бумаги, – я с трудом приподнял кейс, – большой ценности не имеют.

– Как хотите, – пожал плечами секьюрити, и его прощальная улыбка показалась мне гадкой, скрывающей затаенное желание, чтобы меня тюкнули где-нибудь за углом.

Жадность фраера сгубила, к чему-то подумал я и вышел на мороз.

Мой "опель-сенатор", за то время, пока я ходил по лабиринтам бункера, присыпало снегом, и теперь он чем-то напоминал седого негра. Я провел щеткой для мойки окон по ветровому стеклу, словно снял пену с щеки бритвенным станком. Продрогший на холоде пес застыл у моих ног, со слабой надеждой ожидая подачку. Прогреваясь, двигатель тихо урчал на малых оборотах, и черная выхлопная труба брызгала конденсатом, оставляя на снегу веер черных точек. Я счищал снег и не мог избавиться от сладкого ощущения небывалой свободы, какую может дать только большие деньги.

Кейс, лежащий на заднем сидении, отливал аспидной чернотой и манил к себе позолоченными цифровыми замками. Про шифры Влад мне ничего не говорил. Наверное, забыл про такую мелочь. Я уже знал, что замки закрыты – мое терпение и любопытство иссякли, как только я зашел на территорию автостоянки, огороженной со всех сторон высокой оградой из сетки-рабицы. Пальцы судорожно подергали застопоренные кнопки, и я издал мучительный стон. Можно было, конечно, немедленно взломать замки отверткой или выбить несколькими ударами молотка – стоимость кейса была ничтожной в сравнении с ценностью его содержимого. Но я взял свою природную нетерпеливость в кулак и решил не уподобляться Кисе Воробьянинову с топором в руках. От силы через час я буду в каком-нибудь уютном гостиничном номере, где ни голодные псы, ни охранники, никто не увидит, каким жарким отблеском сияет нумизматическое золото.

Охранника на выезде с автостоянки не было. Еще пятнадцать минут назад он курил в проеме ворот, утрамбовывая валенками рыхлый снег. Теперь же ворота были заперты на замок, а двери будки распахнуты настежь.

Мне это не понравилось, хотя ничего подозрительного в том, что человек на минуту отлучился со своего поста, думая, что мой "опель" прогревается на морозе, как "запорожец" или "копейка" минут пятнадцать-двадцать. Был пятый час вечера, столичный деловой район кишел людом, и мне никто не угрожал. Потому я лишь требовательно посигналил, досадуя на то, что свидание с золотом консула оттягивается еще на несколько минут.

Охранник не вышел, и я рванул рычаг стояночного тормоза, сделал музыку погромче и, скрестив руки на груди, стал ждать. Но меня надолго не хватило. Минуты через три я снова надавил кнопку сигнала. Несколько ворон взмыли в воздух, и на капот машины упали комки снега. Я опустил боковое стекло и крикнул:

– Эй, отец! Открывай ворота, колеса к земле примерзают!

Никакой реакции.

Дверь будки качнулась на ржавых петлях и под напором ветра захлопнулась. Я посмотрел по сторонам. Едва заметно стемнело, и большие сугробы, обступившие стоянку неприступным бастионом, отливали стылой синевой. Я не привык к московскому декабрю, когда в четыре часа уже опускаются сумерки, и в фигурах прохожих начинает угадываться сутулость, а в движениях – торопливость, и загораются автомобильные фары, свет которых выхватывает косяки метели, и в домах теплым семейным светом вспыхивают окна, и за цветными шторами движутся тени, и вдруг почувствовал себя страшно неуютно. Рассыпая во все стороны ругательства, я заглушил мотор, вышел из машины, нервно хлопнул дверью. Я уже сделал несколько шагов к ступеням будки, как благоразумие и осторожность взяли верх.

Я вернулся к машине и взял кейс. Такие вещи не оставляют даже на минуту. Их лучше все время носить с собой. А еще лучше сожрать.

На последней ступени я поскользнулся и едва не рухнул в снег со своим бесценным кейсом. Злость уже переливалась через край.

– Сторож!! – крикнул я, распахивая дверь, звенящую стеклом. – Где ты есть, черт тебя подери! Открывай ворота, или я сейчас их взорву к едрене фене!

Охранник не отозвался на мой эмоциональный взрыв. Оглядываясь по сторонам, я дошел до конца проходной, выглянул через торцевую дверь наружу. Толпы прохожих, пар над головами, слепящий свет фар. У ларьков, на витринах которых, как елочные гирлянды, светились разноцветные бутылки, подпрыгивали и толкались подростки. И никого, кто хотя бы отдаленно напоминал охранника!

Я сплюнул и подумал, что можно, в конце-концов, поставить машину на прежнее место и добраться до ближайшей гостиницы на метро. А завтра утром прийти сюда и устроить охраннику разнос. Это, как потом выяснилось, была самая мудрая мысль, которая озарила меня за последние два часа.

Не знаю, почему я именно так не сделал. Моя душа для меня не то, что потемки, а мрак могильный. Развернувшись, я пнул ногой турникет проходной и завалился в дежурку.

Ослепленный светом автомобильных фар, я не сразу увидел, что охранник лежит на диване лицом вниз, свесив левую руку и неестественно раскинув ноги. Пьян, подлец! – мелькнула мысль, хотя, скорее, это была последняя попытка успокоить себя и не предположить чего-нибудь более страшного.

Я склонился над затылком охранника, взял его за плечо и несильно тряхнул.

В то же мгновение я почувствовал, как мне в затылок уперся холодный металл, в предназначении которого можно было не сомневаться, и над самым ухом я услышал шепот:

– Тихо! Сейчас будем меняться. Ты мне – кейс, а я тебе – ключи от ворот.

Человечество еще не придумало такого ругательства, которым я хотел бы себя назвать. Я застыл в полусогнутом состоянии, все еще крепко сжимая ручку кейса. Ощущение праздника, еще только что царившее в моей душе, сменилось гнетущей тяжестью беды. Я не предвидел такого поворота событий; все произошло слишком стремительно, и вся гигантская масса моего будущего с легкостью перевернулась и рухнула в тартарары. Мне надо было всего несколько мгновений вакуума, неподвижности, чтобы прийти в себя и принять действительность. Но незнакомец, стоя позади меня, стремительно запутывал меня в сети.

– Держи! – шепнул он мне, и я почувствовал, как в свободную руку ткнулся какой-то предмет. Все мое внимание и силы были сосредоточены на правой руке, которой я сжимал ручку кейса, и наверное потому я без сопротивления, почти машинально, сжал в ладони что-то тяжелое, выпачканное в чем-то липком и скользком. Скосив глаза, я увидел, что держу арматурный прут, который весь, от начала и до конца, вымазан в густой вишневой крови. Рука незнакомца тем временем змеей скользнула в мой нагрудный карман и вытянула портмоне со всеми документами.

– Машину хотел угнать, – тотчас дал мне понять незнакомец, в каком дерьме я уже увяз. – И сторожа грохнул. Убийца! Давай чемодан и уноси ноги, пока не нагрянули менты.

Я успел оценить коварство и ловкость незнакомца, который всего за минуту перевел меня из разряда пострадавшего в преступники. Разум уже был не в состоянии осмыслить степень моего бедственного положения, и на его место пришел отчаянный, безумный и недалекий инстинкт самосохранения.

Я присел с такой скоростью, словно мне косой срезали обе ноги, и когда ствол оружия скользнул по затылку и ушел вверх, с разворота, как шашкой, рубанул арматурным прутом позади себя. Кажется, незнакомец успел подставить руку и защитить голову. Я увидел лишь, как от удара он запутался в своих длинных одеждах, забился, как подранок, размахивая руками и полами пальто. Я получил в свое распоряжение то мгновение, о котором мечтал. Ударом ноги открыв дверь и отбросив прут, я вывалился в проходную и кинулся на выход.

Здесь, на вполне оживленной улице, незнакомец в пальто не смог бы преследовать меня столь откровенно, и я, перейдя на шаг, стараясь всем своим видом не привлекать внимания, быстро пошел вперед, расталкивая прохожих и хватая с сугробов снег рукой, выпачканной в крови сторожа.

Слева от меня тронулась и, не набирая скорость, покатилась за мной легковая машина. Я заметил ее краем глаза и, не тратя времени на выяснение, желают ли мне зла сидящие в ней пассажиры, свернул в первую попавшуюся подворотню, и уже там кинулся со всех ног по темным и грязным проулкам. С треском прорвавшись через холодные и острые, как колючая проволока, кусты, я выбежал на набережную и, рискуя угодить под колеса автомашин, перебежал на противоположную сторону. Только здесь я позволил себе оглянуться по сторонам и переложить кейс в другую руку.

Я понимал, что если свобода дается слишком легко, то это еще не свобода, и что на меня напали люди, наверняка хорошо осведомленные о содержимом кейса. Значит, эти люди пойдут на все.

В черной маслянистой Москва-реке, покрытой белыми пятнами льда, отражались огни домов, стоящих на другом берегу. Если бы лед закрывал все полыньи и был бы достаточно крепок, я бы обязательно спрыгнул на него, чтобы запутать следы и уйти как можно дальше от своих преследователей. Если бы я нашел открытый канализационный люк, то спрятался бы в нем. Я готов был влезть в любую щель, в любую нору, чтобы сохранить свою жизнь, подогреваемую энергией золота. Но я сам загнал себя на узкий тротуар, огражденный с одной стороны ледяной водой, и с другой – зловонным потоком автомашин, и был вынужден идти невесть куда.

Я уже владел собой, уже ясно осознавал случившееся. Даже если мне удасться унести ноги и затеряться в паутине московских улиц, все равно путь в гостиницу мне заказан – мерзавец в пальто вытащил из моего кармана паспорт, документы на машину, права и все деньги, которые у меня с собой были. Я мог рассчитывать только на то, что смогу дозвониться Анне, если, конечно, в этот субботний вечер она будет дома.

А что потом? Потом мне надо будет распутывать тот клубок, который в считанные минуты наплел мой недоброжелатель. На стоянке, у выездных ворот, остался мой автомобиль. В будке – убитый охранник, рядом с ним валяется арматурный прут с отпечатками моих пальцев. Это серьезно. Понадобится уйма времени и нервов, чтобы доказать милиции свою непричастность к убийству. А потом добывать новый паспорт, права, регистрационное свидетельство на автомобиль. Все это, конечно, ничтожная плата за сокровища, которые я нес в кейсе, и все же…

В минуты опасности ноги подчас бывают важнее головы – она отвлекает. Я снова пришел к такому выводу с опозданием. Грязный, неопределенного цвета и марки автомобиль, идущий в общем потоке мне навстречу, круто взял влево, прижался к бордюру и ослепил меня светом фар. Я дал задний ход, отчетливо услышав сквозь рев моторов, как захлопнулись двери. Я бегаю хорошо, и чтобы догнать меня в первую же секунду, моего преследователя должны были попросту выстрелить из пушки. Тем не менее кто-то, шумно хрипящий, как сторожевой пес, подсек мне ногу, и я хватаясь за воздух, полетел на асфальт. Хорошо, что при падении я ткнулся лицом в упругий бок кейса, иначе расквасил бы себе нос о лед.

То, что этот поединок я проиграл, мне стало ясно очень скоро. Едва я попытался подняться на ноги, как слева мне в голову врезался тяжелый ботинок. Удар был очень чувствительным, но я все же не выпустил кейс и даже попытался прикрыться им от очередного удара, но очередной последовал с другой стороны. Меня, лежащего на обледеневшем асфальте, били трое или четверо мужчин.

Это наказание за мою несговорчивость продолжалось, к счастью, недолго. Холодная, изрезанная глубоким протектором подошва зимнего сапога придавила мою руку, все еще сжимающую ручку кейса. Я заорал от боли; казалось, что мне на руку наехал КамаАЗ. Если бы я не разжал пальцы, то сапог превратил бы мою кисть в отбивную. Сплевывая кровь, бормоча какие-то смешные угрозы, я с трудом поднялся на четвереньки и посмотрел вслед незнакомцам. На фоне горящих фар я видел лишь их силуэты и черный квадрат кейса, похожий на знаменитую картину Малевича. Я чувствовал себя втоптанным в грязь в самом прямом смысле и, не пытаясь встать на ноги, привалился спиной к металлической ограде.

Снова хлопнули дверцы. Машина, с визгом сорвавшись с места, проехала несколько десятков метров и свернула в темную подворотню. Жадность фраера сгубила, повторял я в уме, уже не испытывая ни горечи, ни боли, а лишь какое-то странное опустошение и даже облегчение.

То, что произошло потом, вывело меня из коматозного состояния в одно мгновение. Едва красные габаритные огни автомобиля скрылись за подворотней, как асфальт, на котором я сидел, содрогнулся от мощного взрыва, и я увидел, как из черного проема, где исчезла машина, вырвалось ослепительное пламя и брызгами полетели искореженные детали машины. Еще не понимая, что произошло, и обуреваемый лишь желанием увидеть финальную сцену, я вскочил на ноги и кинулся в подворотню.

Машина, а точнее, ее покореженный каркас, чадил и сыпал искрами. Крыша кабины, развороченная мощным взрывом, напоминала жерло вулкана. Двери были сорваны с петель и, изуродованные до неузнаваемости, валялись на асфальте. Крошки стекла хрустели под моими ногами, как прибрежная галька. Вылившийся бензин горел поверх льда, словно жертвенный огонь. Изувеченные, истерзанные тела моих обидчиков свисали с порогов машины, словно сваленная в кучу одежда.

Это что ж случилось, бормотал я, медленно подходя к останкам. Это кто ж их так…

Я наступил ногой на маленький черный предмет, посмотрел на него и сразу узнал в нем ручку от своего злополучного кейса. И тут до меня дошло, что мое золото не досталось никому и взлетело на воздух. Осознание этого было настолько страшным, настолько чудовищным, что меня вмиг прошиб холодный пот. Лучше бы они благополучно продали его антикварам, подумал я. Столько золота пропало даром!

Я стал шарить глазами под ногами, в надежде найти хотя бы одну монету, но не видел ничего, кроме осколков стекла и покореженных кусочков кузова. Куда ж они подевались? – думал я, опускаясь на колени и заглядывая под днище машины. Испарились, что ли?

Мужчина в длинном пальто лежал рядом с залитым кровью лицом. Доигрался, свинья, подумал я с удовлетворением и остро, до безумства, захотел продолжения драки.

Почти шесть тысяч золотых монет размером с трехкопеечную монету исчезли из изуродованной машины, словно их там никогда и не было! Исчезли почти на моих глазах, в несколько секунд! Да какой бы силы ни был взрыв, но с десяток погнутых, оплавленных монет я обязательно бы нашел. Что ж это получается? Эти четверо негодяев за мгновение до взрыва выкинули дипломат своим сообщникам? Но отчего тогда машина взорвалась? А может быть здесь, в темном и мрачном тупике, их поджидали конкуренты, которые успели вытащить из машины кейс и швырнуть в салон бомбу?

Меня уже стремительно нес поток событий, и я не сопротивлялся ему, а наоборот, окунался все глубже и глубже в водоворот. Нет, подумал я, задыхаясь от волнения и предчувствия большой игры. Надо быть идиотом, чтобы так просто отсюда уйти.

Оглянувшись и убедившись, что машину еще не успели окружить зеваки, что милиция, может быть, появится здесь не так скоро, я присел на корточки у трупа и стал стаскивать с него окровавленное пальто. Это было нетрудно сделать – взрывом труп уже наполовину раздело. Потом я подхватил обмякшее тело под мышки и поволок к бордюру. Я не боялся испачкаться в крови, это как раз было выгодно мне.

Перевалившись через перила, тело плюхнулось в воду реки, и течение тотчас затянуло его под тонкий лед. Следом за ним я отправил в пучину свою "аляску". Затем бегом вернулся к машине и, содрогаясь от брезгливости, надел на себя пальто погибшего. В те минуты я еще сам до конца не понимал, чего я добиваюсь, в какое болото я сам себя затаскиваю. Это был бесшабашный азарт игрока, когда холодный расчет уступает место самым неоправданным и безумным ставкам.

Я уже слышал вой сирены и, путаясь в длинных полах пальто, втиснулся рядом с тем местом, где еще совсем недавно сидел водитель, просунул ноги сквозь рваные дыры в кузове, перегнулся через развороченное сидение, уперся руками в липкий, жирный от крови асфальт и лег в гадкую лужу лицом вниз.

В таком положении, свисая из кабины почти вниз головой, я легко и быстро вошел в роль тяжело раненного человека. Мне действительно было больно – мерзавцы не щадили моей головы, когда били меня ногами. Кровь стучала в висках, отвратительный запах теплого ливера вызывал тошноту, острые края покореженной жести впились в ноги, и я почти натурально застонал.

Рядом скрипнули тормоза. Фары нескольких машин осветили место драмы. Я услышал топот ног и крики. Какой-то идиот стал поливать давно потухшую машину из огнетушителя, и белая вязкая пена брызнула мне в лицо.

Мне уже было невмоготу лежать в такой неестественной позе, но милиционеры и оперативники, суетящиеся вокруг машины, не предпринимали никаких попыток извлечь меня из покореженного кузова. И тогда я горько посочувствовал всем пострадавшим в дорожно-транспортных происшествиях. Наверное, много людей умерло под обломками машин, не дождавшись помощи.

Я уже терял сознание, когда, наконец, двое мужчин в оранжевых спецовках, стали распиливать корпус машины и освобождать мои ноги. Меня выволокли за руки и положили рядом с машиной на асфальт. Я негромко простонал, чтобы спасатели поняли, что я еще не труп. Большого эффекта на окружающих это не произвело, лишь некто сердобольный подложил мне под голову какую-то тряпку.

Потом подъехали телевизионщики из "Дорожного патруля". Ассистенты налаживали освещение, оператор снимал меня с разных позиций. Это продолжалось еще минут пятнадцать. Только потом ко мне подпустили врачей.

В машине "Скорой помощи" я по-настоящему потерял сознание.

Сначала я подумал, что это автомобильные фары несутся на меня. Вскрикнул, дернулся, попытался закрыться от них руками, и почувствовал острую боль на локтевом сгибе. Женщина в белом зашипела на меня, успокаивая, как на младенца, и прижала руку к холодной клеенке.

Фары превратились в большие затуманенные очки. Глаза человека в марлевой повязке рассматривали мой лоб, нос и губы.

– Очнулся, – сказала женщина.

– В рубашке родились, Михаил Цончик, – сказал мужчина и выпрямился, унося с собой свои страшные очки.

Я не понимал, о чем они говорят. Сон, который мне бредился, еще наползал прозрачным слоем на реальность, и я с трудом различал, где есть что. Где-то родился Михаил Цончик. А кто это? Фамилия какая-то редкая. Поэт или художник? Но при чем здесь рубашка?

– Вы помните, что с вами случилось? – спросил мужчина, помахав перед моим носом едко пахнущей ваткой. Когда я скривился, он скрутил ватку и послал белый шарик куда-то под стол, на котором я лежал.

– Взрыв, – с трудом разлепил я губы, прислушался к своим ощущениям и добавил: – Голова кружится.

– Небольшое сотрясение мозга, – тотчас поставил диагноз врач. – Несколько ушибов. Жить будете, не переживайте.

– Счастливчик, – подчеркнула мое привилегированное положение женщина и выдернула из моей руки иглу капельницы.

– А что… А где остальные? – спросил я.

Женщина молча взглянула на мужчину, предоставляя ему право сказать мне тяжелое известие. Врач, сунув волосатые руки в карманы халата, нависал надо мной, как скульптура Петра над Москва-рекой.

– Спасти никого не удалось, – ответил он. – Кто они вам были – родные, друзья?

Я отрицательно покачал головой и только тогда почувствовал на голове повязку, которая закрывала большую часть лица. Врач взглянул на женщину, и она поднялась со стула и тихо вышла.

– Вам не трудно говорить? – спросил мужчина. – Вы можете ответить на несколько вопросов?

– Могу, – якобы делая над собой усилие, произнес я.

– Хорошо, – ответил врач и тоже вышел. Через минуту дверь снова открылась, и ко мне подошел маленький, аккуратно причесанный, с идеально-ровным пробором молодой человек. Он был в темном костюме, поверх которого, как плащ, был накинул белый халат. Человек держал в руках папку. Лицо его было красивым и приветливым. Мне почему-то захотелось назвать его "товарищ секретарь райкома ВЛКСМ".

– Здравствуйте, Михаил Игоревич, – сказал человек, присаживаясь рядом со мной и участливо, как сын у постели больной матери, обвил мою ладонь своими. – Как самочувствие? Идет на поправку? Врач говорит, что вы легко отделались. Это чудо. За это надо благодарить Бога…

Они нашли в пальто какие-то документы убитого и приняли меня за него, понял я. Это очень хорошо. Это так хорошо, что хуже не бывает.

– Моя фамилия Егоров. Я сотрудник отдела по борьбе с терроризмом, – представился комсомольский активист, пытливо глядя мне в глаза, чтобы угадать мою реакцию. Но мне нетрудно было скрыть свою реакцию под маской бинтов. – Я вынужден задать вам несколько вопросов.

Он выждал такую длинную паузу, что мне нестерпимо захотелось выпростать из-под простыни ногу и пнуть его.

– Скажите пожалуйста, – наконец ожил и задвигался Егоров. – Водитель машины или кто-нибудь из числа пассажиров были вам знакомы?

– Нет, – ответил я.

– А как вы оказались в машине?

– Остановил попутку. Попросил подвезти, – произнес я медленно.

– Откуда и куда? – быстро послал очередной вопрос Егоров.

Игра становилась опасной. Я чувствовал себя как на минном поле. Егоров не сводил с меня глаз. Я морщился, облизывал губы, делая вид, что мне трудно и больно говорить.

– Я остановил машину около "Элекс-банка". Попросил отвезти меня в центр.

– Водитель сразу согласился?

– Да, он попросил "полтишку".

– Пассажиры, которые сидели в машине, не показались вам подозрительными?

– Нет. Я их толком и не рассмотрел. Они были у меня за спиной.

– Вас не насторожило, что с набережной машина свернула в проулок?

– Нет. Я плохо ориентируюсь в Москве. Я подумал, что так быстрее.

– И что было потом?

– Потом меня словно по башке грохнули… Вспышка. Грохот. Удар в голову.

– Как образно вы рассказываете, – похвалил меня Егоров. – Приятно работать с людьми, которые умеют так складно и ясно обрисовать обстановку… Еще вопросик: у вас с собой были какие-нибудь вещи? Скажем, портфель, полиэтиленовый пакет или кейс?

– Нет, – покрутил я головой, шурша бинтами. – Ничего не было. Я шел с пустыми руками.

Егоров остался не доволен таким ответом. Он опустил глаза, словно украдкой посмотрел на шпаргалку, лежащую у него на коленях, чмокнул губами, вздохнул и на выдохе спросил:

– Тогда, может быть, вы обратили внимание, какие предметы держали в руках или на коленях пассажиры?

– Нет, не обратил. А случилось с машиной? – с безразличием спросил я. – Пары бензина?

Егоров дал мне вволю полюбоваться своим красивым лицом.

– Нет, не пары, – наконец ответил он. – Дело в том э-э-э… что среди обломков машины найдены… м-м-м… части самодельного взрывного устройства, которое находилось в черном кожаном кейсе. Оно сработало в тот момент, когда кейс открыли. Эквивалентно стам граммам тротила.

Вот зараза! Не хватает мне умения управлять выражением на своей физиономии. Хорошо, что она наполовину была забинтована, и все же вряд ли мне удалось скрыть от Егорова отвисшую челюсть.

Ошарашенный дикой новостью, еще не понятым финтом Влада, который он выкинул, и счастливым стечением обстоятельств, которое спасло жизнь мне, но казнило четверых грабителей, я закрыл глаза и застонал.

– Вам плохо? – с фальшивой обеспокоенностью спросил Егоров.

– Да, – прошептал я. – Мне только сейчас стало понятно, как близко я был от смерти.

– Ну, будет с вас, – сжалился надо мной Егоров, встал и снова поместил мою ладонь между своими, как гамбургер. – Выздоравливайте! И обязательно делайте все, что предписывают вам врачи.

Кивком головы я пообещал ему, что так и сделаю. Едва дверь за комсомольским активистом закрылась, как я, не в силах сдержать волнение, привстал с каталки. Вот это дела! Выходит, Влад, скотина, вместо монет подсунул мне бомбу? Ну да, конечно, это намного дешевле. В самом деле, зачем отдавать четыре кило золота, если можно подсунуть сто грамм тротила? А что же Анна? Неужели она знала, что этот Кинг-Конг задумал? Моя Анна, добрая и верная подруга, с которой нам столько пришлось пережить?

Добыть огромные сокровища оказалось намного легче, чем ими воспользоваться. Пока я решал вопросы со своей гостиницей в Крыму, Влад с Анной разделили найденные нами в Закарпатье монеты на троих, и положили мою долю в личный сейф "Элекс-банка" на мое имя – так во всяком случае утверждал Влад, когда звонил по телефону в Судак. Но с чего я взял, что Влад принадлежит к числу людей, которые могут добровольно расстаться с такими бешеными деньгами?

Я никогда полностью не доверял Владу, думал я, расхаживая по маленькой и невероятно чистой перевязочной, накинув на себя простыню, как римский сенатор. И правильно делал, что не доверял: этого нельзя делать по отношению к мужчине, которому нравится твоя женщина. Это потенциальный предатель. Это…

Я распахнул стеклянную дверку шкафа, нашел бутылку с надписью "СПИРТ", плеснул в мензурку и сел на каталку, болтая босыми ногами. И все же гадко, ох, как гадко на душе! Плохим был Влад другом или хорошим – разбираться можно очень долго. Но все-таки рядом со мной было плечо человека, на которое я всегда мог опереться. Мы многое пережили, когда схлестнулись с бандой гуцулов в Закарпатье. Мы вместе ходили по краю пропасти и вместе вкушали минуты триумфа, когда выкопали из земли полуистлевший сундук. Тогда казалось, что даже из-за Анны мы не разойдемся по разные стороны баррикады. Наверное, я все еще наивен. Я очень, очень наивен…

– Цончик, вы что, с ума сошли? – с порога закричала сестра, которая ставила мне капельницу, и кинулась ко мне. – Вам нельзя вставать!.. Что вы пьете?.. Где вы взяли спирт?.. Я сейчас крикну врача!

Она с опозданием схватила меня за руку и завладела уже опустошенной мензуркой. Ядреный медицинский, 96-ой, осушил рот и стянул язык. Но я проглотил его не морщась, хотя спазм сдавил мне горло.

– Врач… прописал… – с трудом произнес я сиплым голосом и лег, накрывшись простыней с головой.

Перед ужином меня перевели в палату, где зализывали свои раны пять мужиков. У них были куда более серьезные проблемы со здоровьем, чем у меня. Если не считать легкой головной боли, я чувствовал себя вполне сносно. Симулировать перед страдающими людьми мне было стыдно, и до тех пор, пока повариха не пригласила больных в столовую, я бродил по коридору, собираясь с мыслями.

Зря я, конечно, затеял эту маскарад с переодеванием в пальто Цончика. В те минуты, когда я стоял у дымящейся машины, мне казалось, что если я отступлю от нее на шаг, дам оттеснить себя милиции, смешаюсь с толпой зевак, то навсегда потеряю возможность выйти на следы того, кто навел на меня грабителей. Теперь выяснилось, что в кейсе были отнюдь не монеты, и моих незадачливых грабителей, невольно спасших мне жизнь, уже можно было вычеркивать из игры.

Меня теперь интересовал только Влад. Нетрудно было догадаться, для чего ему понадобилось отправить меня на тот свет. Человек скурвился, когда наступило время отдавать мою долю. Он подложил мне свинью, эквивалентную стам граммам тротила. Он уверен, что я вскрыл кейс, и меня разорвало на части. Он не сомневается, что поставил крест на мне вместе с моими претензиями на часть золота и на Анну. Что ж, я приду к нему с того света и объясню, что он не прав.

Вот только что делать с Анной? Неужели она была заодно с Владом?

Я вышел на лестничную площадку, где был установлен телефон-автомат для больных, но там было темно от желающих позвонить. Тогда я вернулся в отделение и, убедившись, что в коридоре никого нет, зашел в ординаторскую. Там, среди отвратительных гипсовых голов с проломленными черепами, расплющенными носами и свернутыми челюстями, я занялся телефоном.

Анна снова не отвечала. Еще несколько секунд я слушал ноющие гудки, потом с облегчением опустил трубку и прижал ее ладонью. Все-таки хорошо, что Анна не ответила. Слушать ее голос и молчать – слишком трудное испытание. Не надо торопиться, сказал я сам себе. Я сначала расквитаюсь с Владом, а потом найду Анну. Если она была с ним заодно, если знала об адской начинке кейса и хотела моей смерти, то я пришлю ей надгробную плиту со своим именем весом в тонну и навсегда уйду из ее жизни. Больше она меня не увидит.

Я помахал рукой изуродованным черепам и вышел в коридор. Калеки в пижамах и спортивных костюмах медленно выползали из столовой – кто с костылем, кто наполовину в гипсе, кто шаркал тапочками, едва передвигая ноги. Казалось, что я иду настречу останкам роте, отходящей в тыл с линии фронта. Большая часть больных задерживалась в холле, где стоял телевизор, включенный на полную громкость. Все стулья и кресла были заняты, и люди садились на подоконники и большие кашпо, в которых росли фикусы и пальмы.

Меня тронул за руку пожилой мужчина, опирающийся на палочку.

– Это ведь вы?

– Что я?

– Ну вы сегодня в машине взорвались? – обрадованно воскликнул он. – Про вас показывают!

Я все понял и на мгновение оказался в центре внимания, как популярный артист. По телевизору шел "Дорожный патруль". Показывали мрачную подворотню, развороченную взрывом машину, тела, лежащие на асфальте. Комментатор скороговоркой вещал:

– …водитель и двое пассажиров скончались на месте, еще один пассажир – Михаил Цончик – в тяжелом состоянии доставлен в клинику имени Склифосовского. (Меня перекладывают на носилки. Камера наезжает, окровавленное и совершенно неузнаваемое лицо – крупным планом). По предварительным данным, в машине сработало самодельное взрывное устройство. Кому из пассажиров оно принадлежало и для чего было предназначено – предстоит выяснить следствию. (Носилки задвигают в машину "Скорой помощи". Оперативный работник, сидя на корточках, показывает на ручку от кейса. Камера дает ее крупным планом и останавливает кадр).

В холле началось оживление. Десятки глаз устремились на меня.

– А говорили – в тяжелом состоянии! – сказал кто-то.

– Слава отечественной медицине! – безрадостным голосом добавил второй.

– А не надо бомбы в кейсах возить! – вставил некто остроумный, прячась за чужими спинами.

Мне жидко поаплодировали. Я откланялся и спрятался от славы в палате. Михаил Цончик, думал я, лежа на койке с закрытыми глазами. Михаил Игоревич Цончик. Если Влад случайно увидел эту передачу, то вряд ли узнал меня. При таком освещении, в грязи и крови мое лицо выглядело совершенно дегенеративно. Но если эту передачу увидели родственники или друзья Цончика, то в ближайшее время мне надо быть готовым принять гостей. Словом, вляпался я в приключение на свою голову!

Я уже хотел было встать и пойти к дежурному врачу, чтобы рассказать ему о трагической ошибке, о том, что в суматохе, должно быть, на меня надели пальто Цончика, а я вовсе не Цончик, а Вацура, и надо срочно звонить на телевидение и требовать, чтобы дали опровержение. Но тогда сразу всплывет вопрос: а где в таком случае тело настоящего Цончика? И почему я не возразил "комсомольскому активисту", когда он назвал меня Михаилом Игоревичем?

Скрипнув зубами, я вдавил лицо в подушку и качнулся на панцирной сетке. Надо уносить ноги, подумал я. Это все добром не кончится. Завтра утром я найду свою одежду и выпрыгну из окна. Еще до завтрака меня уже здесь не будет.

Это твердое решение успокоило меня, и я мгновенно провалился в сон.

Мне снилось, как я с кейсом в руках катаюсь по снегу, а на меня со всех сторон сыплется град ударов. Боли я не чувствую, тяжелые ноги катают меня по тротуару, как футбольный мяч. «Только по кейсу не бейте! – кричит кто-то над моей головой. – Не бейте по кейсу, а то шарахнет!» Я поднимаю голову и узнаю Влада. Его тяжеловесная фигура нависает надо мной, как памятник Пушкину на Тверской. А за его спиной, презрительно улыбаясь, стоит, опершись о перила, Анна, и мне все никак не удается поймать ее взгляд…

Кто-то тряс меня за плечо. Я еще не совсем проснулся, и провел рукой в пустоте, отыскивая кейс, которым можно было бы прикрыть голову. Ослепительный свет обжег глаза, и я поморщился, пытаясь отвернуться и накрыть голову одеялом. Мощный фонарик, как НЛО, повис над моим лицом. Из темноты кто-то негромко сказал:

– Вставай и выходи в коридор.

Тут уже я окончательно пришел в себя и понял, что сейчас глубокая ночь, что я спал на своей койке в палате, кто-то меня разбудил и намерен вытащить из постели.

Я привстал, закрыл ладонью фонарь и спросил:

– Что такое? Кто это?

Мне тотчас заткнули рот рукой. От сильного хвата затрещал ворот больничной пижамы.

– Тихо! – многообещающе прошептала темнота. – Не ори. Делай, что говорят.

– Куда идти-то? Выключите фонарик, ни черта не видно.

Я пытался тянуть время, чтобы хоть немного прийти в себя и собраться мыслями. Но меня грубо толкнули в затылок, и я чуть не свалился с койки. Босым я вышел в коридор. Под руки меня поддерживали двое мужчин в белых халатах и марлевых повязках.

В коридоре должно было гореть дежурное освещение, но там стояла такая же темень, как и в палате. Я заметил, что нас ждали еще двое в белом. Они пошли вперед, открывая перед нами двери. Меня тащили едва ли не волоком. Я слабо сопротивлялся, хотя сам не мог понять, зачем это делаю. Вот и гости, подумал я. Они пожаловали намного раньше, чем я предполагал.

Меня выволокли к лифтам. Те двое, что шли впереди, побежали по лестнице вниз. Я услышал шум, звон разбивающегося стекла, приглушенные крики. Мои конвоиры оставались спокойными и невозмутимыми, лишь крепче, до боли, выворачивали мне руки.

Раскрылись створки лифта. Мы вошли внутрь. Здесь тускло светила лампа, и я мельком взглянул на бритые черепа, несвежие халаты, надетые поверх черных кожаных курток, и тяжелые ботинки незнакомцев. Они не проявляли агрессивности, не интересовались мной, они держали меня, как грузчики держат холодильник или шкаф.

В холле, куда мы пустились, было светло, как днем. Мои носильщики, пригнув мою голову к груди, кинулись к выходу. Я шлепал босыми ногами по холодному кафелю и косился по сторонам. Два охранника клиники в камуфляже стояли к нам спинами, упираясь руками в стойку гардероба, словно их тошнило, а рядом держал их на прицеле один из моих "гостей" с "калашниковым" в руках. Второй "гость", сжимая двумя руками массивный револьвер, стоял на дверях.

Все происходило в полной тишине. Никто ничего не говорил. "Гости" действовали четко и красиво, как линейные на параде. Едва мы выбежали на улицу, как нас "подрезал" и остановился, словно вкопанный, черный джип. Меня втолкнули на заднее сидение. Машина тотчас сорвалась с места и на большой скорости выехала из ворот. В течение нескольких минут джип кружился по ночным улицам, не притормаживая на перекрестках и игнорируя красный свет. На темном повороте, въехав в сугроб, джип остановился. Все, кто был в машине, вышли наружу. Я спрыгнул с подножки и увяз в сугробе почти по колени. Холод был жуткий. Я не мог удержать подбородок; он трясся, и зубы выбивали дробь. Ледяной ветер пронизывал меня насквозь, и тонкая пижама не могла сохранить тепло.

Меня подтолкнули в спину, заставляя идти куда-то в темноту. Если бы они собирались меня убить, подумал я, слабо утешая себя, то сделали бы это в клинике. Один укол с ядом или же петля из полотенца на шее. Для этих мордоворотов удушить спящего человека – пустяк.

Логика была хилой, но меня, в самом деле, не убили в каком-то заледенелом дворе, не оставили замерзать в сугробе. Снимая на ходу халаты и кидая их в снег, "гости" подвели меня к микроавтобусу "ниссан", стоящему на противоположной стороне улицы, открыли двери, и я, не дожидаясь толчка в спину, первым влетел в его еще теплую утробу, упал в мягкое велюровое кресло и поджал под себя ноги.

– Замерз? – участливо спросил один из "гостей", садясь со мной рядом. Он сунул руку за пазуху, вытащил плоскую пластиковую бутылочку с каким-то крепким напитком и протянул мне. Верный друг не оказал бы мне такую услугу, как этот незнакомый "бычара". Я сделал глоток. Это была водка "Белый орел".

Я вернул бутылку. "Гость" мял в руках круглую спортивную шапочку.

– Руки опусти! – приказал он мне и нахлобучил шапку на мою перевязанную голову так, что она закрыла глаза.

Мы тронулись. Я не знаю, куда и сколько времени мы ехали – в водку наверняка было подмешано снотворное, и к жизни я вернулся уже совсем в другом месте и далеко за полдень.

Па-па-мо-ми-ме… Отрывистые, мелодичные звуки. Словно на детском электрическом пианино играли «Подмосковные вечера». Перед моими глазами двоился шелкографический узор обоев. Я внимательно рассматривал все его завитки, сеточки, цветочки, прислушиваясь к тому, что происходило за моей спиной. Снова прозвучал отрывок из «Вечеров», только две последние ноты – фальшивые, на два или три тона ушли вверх.

– Здравствуй, дорогой!.. А что это с твоим голосом?.. Правда? И после этого ты будешь утверждать, что твои парни – профессионалы экстра-класса?.. Ха-ха-ха! Ну, ладно, не бузи, дорогой, не бузи. Шалопаи они, а не профессионалы и поделом им…

Низкий приятный голос рокотал в нескольких шагах от меня. Незнакомый человек разговаривал по телефону. Пиликание наборных кнопок я принял за звуки детского пианино. Я лежал на полу, уткнувшись лицом в стену. Руки были связаны за спиной и онемели, словно их накачали новокаином. С головой было совсем туго. Мне было так плохо, словно я страдал от тяжелейшего похмелья.

– Хочу тебя обрадовать. Твой Цончик уже у меня… Нет, я еще ничего не выяснял, но не думаю, чтобы журналистов допустили в тот же вечер… Да жив-здоров, что с ним сделается! Правда, мои ребята чуть-чуть подморозили ему пятки, а я потом хотел сунуть его ножки в камин, на угольки, чтобы быстрее оттаял… Не трогать, говоришь? А на кой ляд тебе этот хлопец? Загнанный конь, причем, все вокруг уже знают, что загнанный. На такого даже самую копеечную ставку не сделаешь… Да брось ты, дорогой, не нервничай так сильно. Если ты хочешь узнать, что такое профессионалы, я как-нибудь потом тебе покажу… Ну, хоп, будь здоров!

Трубка негромко стукнулась о стол. Я придержал дыхание, стараясь дышать часто и неглубоко, но слышал только себя, так как в комнате повисла тишина. Я спиной почувствовал взгляд и, должно быть, невольно напрягся, чего бы не сделал человек, находящийся в беспамятстве.

Нога в ботинке наступила мне на плечо, заставляя повернуться на спину. Я не стал притворяться и закрывать глаза. Надо мной висел большой живот на подтяжках, из-за которого выглядывал край лица. Было похоже, что кто-то прячется за воздушным шаром и оттуда наблюдает за мной. Мне стало смешно, и мои губы невольно растянулись в улыбке.

– А-а-а, ржавая гайка! – приветливо улыбнулся человек. – Веселишься? Напрасно!

Он отошел, и я смог рассмотреть его в более естественном ракурсе. Он был невысокий, полный, круглый, как колобок. Брюки держались на подтяжках, отчего штанины казались короткими, и из-под них выглядывали серые в клеточку носки. Не высовывая рук из глубоких карманов, человек что-то чесал и тем напоминал фокусника, который, спрятав в мешок голубя, производил какие-то манипуляции, чтобы затем вытащить зайца.

– Ну, что, Цончик? – спросил фокусник, продолжая работать руками в карманах. – С кем ты разговаривал? Что у тебя спрашивали?

Извиваясь, я приподнял плечи, оттолкнулся ногами и прислонился к стене. Повязка давно съехала с головы и теперь болталась на шее, как белый дешевый шарфик. Фокусник с некоторым недоумением смотрел на мои потуги, затем повернулся к мансардному окну, встроенному в косой потолок.

– Что заткнулся, дорогой? – спросил он, не поворачивая головы. – Я, что ли, за тебя говорить должен? Кто с тобой встречался?

– А вы кто? – спросил я.

Фокусник нахмурился и перестал чесаться.

– Дядя Жорж.

– Это ваше настоящее имя? – уточнил я и тотчас понял, что слишком рискую.

– Ты дурачком не прикидывайся, иначе тебе отобьют почки до кровавой мочи, – совершенно безобидным голосом пригрозил он, но я понял, что уже стою на грани этого наказания… Ну, кто тебя допрашивал?

– Сначала врач, а потом какой-то Егоров, – признался я.

– Кто такой Егоров? – быстро спросил Жорж, подхватил со стеклянного журнального столика пакетик с фисташками и стал кидать орешки в рот.

– Он представился сотрудником отдела по борьбе с терроризмом, – ответил я.

Жорж перестал жевать, подозрительно глянул на пакет, сплюнул в него все, что скопилось во рту, закрутил, как фантик и положил туда, откуда взял.

– Сотрудник отдела чего? – сплевывая крошки, спросил он.

– В каком смысле? – на этот раз я в самом деле не понял вопроса.

– Какой же ты тупой, Цончик! – покачал головой мой собеседник. – Как коленвал! Где этот отдел находится? В ФСБ или МВД? Или в Интерполе? Ты удостоверение у него спросил?

Я пожал плечами.

– Не спросил. Не до этого было – мозги болели.

– Да ладно мне про свои мозги! – махнул он рукой. – То, чего нет, болеть не может… О чем он тебя спрашивал?

Я Цончик, внушал я себе, я Цончик, тупой, как коленвал, как ржавая гайка.

– Он спрашивал, не было ли у меня с собой черного кейса.

– А ты что? – шлифуя подошвы лаковых туфлей о короткошерстный ковер, спросил Жорж.

– Сказал, что у меня не было.

– А что ты сказал про остальных шалопаев?

– Сказал, что не знаю их.

– Ну, естественно, очень умный ответ, – кивнул круглой головой Жорж, снова набирая на трубке "моторолы" знакомую мелодию. – Здравствуй, дорогой! Это снова я, – тихо проурчал он, остановившись у окна и глядя на пронзительно-светлый день. – Твоего шалопая допрашивал некто Егоров, представившийся сотрудником отдела по борьбе с терроризмом… Он не знает, не поинтересовался… Нет такого? Главное, что в твоем ведомстве такого нет… Значит, эфэсбэ? Так я и знал… Даю, даю!

Забыв, что руки у меня связаны за спиной, он протянул мне трубку.

– На, супермен, позаикайся со своим хозяином.

Увидев, что я пытаюсь ухватить трубку зубами, вздохнул, покачал головой и пробормотал:

– Ничего не может! Даже гнилую бельевую веревку развязать!

Руки мне освободил низкорослый, узкоглазый человек неопределенного возраста, похожий на вьетнамца, который, казалось, все это время стоял под дверями мансарды, и едва Жорж приоткрыл ее, тотчас оказался на пороге комнаты. Он двигался частыми бесшумными шагами, опустив вниз плечи и прижав руки к бедрам, а одет был в плотно облегающее черное трико, словно исполнитель пантомимы.

Когда вьетнамец удалился, Жорж передал мне трубку. Кто они такие? – думал я, с ужасом понимая, что сейчас начну путаться, неумело лгать, и своим же языком вырою себе могилу. Может быть, менты?

Я тихо кашлянул и, стараясь говорить бесцветным голосом, похожим на голоса людей всей планеты, произнес:

– Цончик.

– Фуенчик!! Идиоты!! Кретины!! – ворвался мне в ухо поток ругательств. – Где вы подобрали эту бомбу? Вам что было приказано? Элементарное дело, на шпану рассчитаное. Вы нашли этого ублюдка? Он что, вас, четверых дегенератов, обвел вокруг пальца?! На кой хрен я плачу тебе деньги? Когда я брал тебя на работу, ты что мне говорил?..

Хорошо, что он не давал мне ничего ответить, потому как отвечать было нечего, и я мимоходом просеивал весь этот базарный диалект, отыскивая крупинки информации. "Ублюдок", которого "четверо дегенератов" должны были найти, по всей видимости, это я, то есть, Кирилл Вацура. Мне сейчас представлялось, что моя личность раздвоилась, и копия, Вацура-2, бродит где-то по морозной предновогодней Москве, а я должен максимально обезопасить его жизнь.

– Мы нашли его, – слабым голосом произнес я. – В пятом часу он вышел из "Элекс-банка".

– Это я знаю! – нервно ответил мой абонент. – Дальше!

– Мы закрыли стоянку, где он прогревал автомобиль…

– Да не пересказывай мне то, что я сам же приказал сделать! – взвизгнул мой "хозяин". – Дубина стоеросовая! Я спрашиваю, где он?

– Мы его потеряли на две-три минуты, – ответил я, сходу придумывая легенду. – Он выбежал на набережную. Мне кажется, что там его кто-то ждал и обменял кейс.

– А-а-а!! – страшным голосом закричал мой нервный "хозяин". – Обменял!! Это же можно было предвидеть! Вам подсунули бомбу, а вы ее заглотили, как куры гнилого червя! И не успели отъехать, как сразу стали вскрывать кейс?

– Да, – покаялся я.

– Кто этот безмозглый тюлень? Нет, вам досталась слишком легкая смерть. Ты так не умрешь. Ты за всех расплатишься! Я тебе устрою все круги ада! Я спрашиваю, кто вскрыл кейс?!

Если бы я знал имя или кличку хотя бы одного из пассажиров взорвавшейся машины! Я ответил:

– Не знаю.

– Все ясно, – уже спокойным голосом произнес "хозяин". Так бывает, когда человек окончательно убедится в правоте своего решения. – Тебе скоро встречаться с ними на том свете, и ты не хочешь называть имя. Мне, впрочем, все равно. Ты зря выжил, Цончик.

Вацуру, кажется, я спас. Мой виртуальный двойник затерялся в многолюдной Москве. Никто уже его не ищет. Но над Цончиком навис дамоклов меч, а к его шкуре я прилип так крепко, что от удара ни увернуться, ни прикрыться. Я кинулся в ноги мобильному телефону, который сейчас олицетворял моего "хозяина".

– Постойте! – взволнованно заговорил я. – Я не могу отвечать за действия тех троих. Но за каждый свой шаг я готов отчитаться. Если бы мне не помешали, я бы взял Вацуру голыми руками!

– Если бы, если бы! – прервал меня "хозяин". – Ты все ищешь идеальные условия для работы.

– Дайте мне шанс исправить ошибку! – еще с большей энергией заговорил я, чувствуя, что "хозяин" вот-вот "расколется". – Я найду его за три дня. Я знаю, где его искать! Я приволоку его к вам живым или мертвым!

– Он мне нужен живым, Цончик! Я не коллекционирую трупы. – Возникла долгая пауза. "Хозяин" уже помиловал меня, но нарочно тянул время, чтобы насладиться властью надо мной – властью удава над кроликом. – Хорошо. Я дам тебе три дня. Если ты не найдешь его, то лучше сам ныряй под лед.

– Мне нужны две вещи, – поспешил я воспользоваться милостью "хозяина". – "Пушка" и мобильный телефон.

– Хорошо, тебе подвезут, – на удивление легко согласился "хозяин". – Все, Цончик. Мы обо всем поговорили. Время пошло.

Связь оборвалась. Я положил трубку на кровать, перед которой сидел на полу. Лицо мое горело, и мне нестерпимо хотелось лечь навзничь в снег. Жорж, покачивая лаковой туфлей, сидел в кресле и с ленинским прищуром смотрел на меня.

– Что, ржавая гайка, нам снова шагать по жизни вместе? – Он скользнул взглядом по моим босым ногам. – А твоя самоуверенность мне нравится. Но только не фамилия. У тебя просто идиотская фамилия… Давно ты на Пашу работаешь?

– Не очень, – ответил я, поднимаясь с пола. – Вы не могли бы найти мне какую-нибудь одежду?

– Да, – согласился дядя Жорж с тем, что мне надо переодеться. – В этом виде ты напоминаешь мне беглого психически больного… Так что тебе пообещал твой хозяин? Подвезут то, что ты просил?

Я кивнул. Жорж призадумался, играя золотой цепочкой с кулоном.

– Ну, ладно, – сказал он, поднимаясь с кресла. – Пойдем со мной.

Мы вышли из мансарды и по закрученной лестнице спустились в большую комнату, в которой было все, что определяет роскошь: и дорогая мягкая мебель, и декоративные колонны, и мраморные скульптуры, и зимний сад с журчащим в его дебрях миниатюрным водопадом. Правда, всего этого было слишком много, и я шел за Жоржем, как за экскурсоводом по музею.

Значит, я начал охоту на самого себя. Трудно вляпаться в большую глупость. Вместо того, чтобы волком кинуться по следам Влада, я сам себя запутал в сетях весьма неопределенной третьей стороны, где все для меня было темнее ночи. Я понял только одно: от автостоянки до набережной за мной гонялись люди "хозяина", которого зовут Паша, а из больницы увезли люди Жоржа. Сказать определенно, какую роль играла та и другая группа в моей судьбе, как и в криминальном мире, я пока не мог, потому как они уж очень смахивали одновременно и на представителей спецслужб, и на мафию.

Из большой комнаты-музея мы спустились еще ниже, в обшитый красным деревом и драпом коридор с огромными, во всю стену, окнами, через которые я увидел голубой снег, величественные сосны и розовые отсветы солнца на их верхушках. Здесь нас встретил вьетнамец. Все так же не поднимая глаз и слегка сутуля плечи, он появился перед Жоржем.

– Нгуен, найди ему одежду и отведи в душевую, – попросил его Жорж, причем таким мягким тоном, каким обычно обращаются не со слугой, а с равным. Вьетнамец кивнул головой и пошел впереди меня. Судя по тому, сколько мы миновали комнат и коридоров, я получил представление о внушительных размерах особняка.

Вьетнамец остановился у белой двери, открыл ее передо мной и включил свет.

– Сейчас я принесу все необходимое, – сказал он с легким приятным акцентом и бесшумно пошел по коридору.

Если бы проблемы можно было смыть с себя так же легко, как усталость – я простоял бы под душем до вечера. Тугие горячие струи хлестали меня по телу, потоки воды ласкали кожу, и мыльная пена, закручиваясь в спираль, исчезала в сливном отверстии. Незапотевающее от пара зеркало демонстрировало мне мою копию. Прежде чем намылить голову, я долго рассматривал свое покрытое синяками и ссадинами лицо. Интересно, как бы оно выглядело, если бы не шалопаи, а я вскрыл кейс? Осталось бы оно у меня вообще?

Почти счастливый оттого, что вопреки обстоятельствам остался жив, я закрутил краны и, завернувшись в полотенце, вышел в "предбанник". На журнальном столике, прикрытые салфеткой, стояли запотевшие бутылки с пивом. Но меня сейчас больше интересовала бритва и помазок. Предусмотрительный вьетнамец принес все, начиная от мыла и полотенца и заканчивая спортивным костюмом, шерстяными носками и кроссовками, но забыл про бритву.

Черная щетина придавала моему лицу совершенно дикий вид, и появляться в Москве, где на каждого небритого кидается целое отделение милиции, я не мог.

Выглянув в коридор, я посмотрел по сторонам и негромко позвал:

– Эй, парень! Вьетнамец!

На мой зов никто не откликнулся. Я подумал, прилично ли будет ходить по особняку, одетым, так сказать, только в полотенце, но вытираться, натягивать на себя спортивный костюм, а потом снова идти в душевую кабину представлялось для меня слишком трудоемким процессом, и я, придерживая полотенце, как рукоять шашки, на цыпочках пошел по короткошерстному, словно шкура лошади, ковру.

Этот коридор планировал, наверное, любитель кроссвордов. Несколько раз он переламывался углом, коброй поднимался наверх, подставляя мне под ноги ступени, а потом водопадом уходил вниз. В нем было тепло, и я не чувствовал дискомфорта, разгуливая по нему в костюме Адама. Четыре поворота, два подъема и спуска – и ни одной двери! Должно быть, я обошел особняк по периметру, и уже чувствовал себя, как в лабиринте, из которого нет выхода, как вдруг часть стены слева от меня ушла вглубь прямоугольным провалом, и я на мгновение увидел комнату с большой кроватью, туалетным столиком и пуфиком рядом с ним.

Я отшатнулся от дверного проема, давая возможность выйти в коридор молодой, очень красивой даме с бронзовым от загара лицом, с туго стянутыми на затылке темными волосами и прекрасными глазами, излучающими безразличие и надменность. Она лишь мельком взглянула на меня, никак не отреагировала на такое любопытное зрелище и, махнув длинными полами норковой расклешенной шубки, окутала меня горьким запахом дорогого парфюма.

Дверь за ней захлопнулась, вновь слившись со стеной. Дама быстро пошла по коридору, свернула за угол, и я вновь услышал, как хлопнула дверь. Оказывается, коридор был просто напичкан дверями, просто я не придал значения маленьким золоченым ручкам, исполненным в виде спящих амурчиков.

Любопытство пересилило осторожность, и я беззвучно пошел по запаху духов. За поворотом я уже без труда нашел дверь, надавил на голову амурчика и, предвидя возможность крепкой зуботычины, сначала посмотрел через тонкую щель.

Дверь выводила на широкую лестницу из белого мрамора, водопадом стекающую вниз и разбивающуюся на два расходящихся в стороны рукава. Здесь было холодно. Через приоткрытое витражное окно проникал мороз. Девственно чистые сугробы, которые я видел через окно, слепили глаза, и я не сразу различил задок белого "мерседеса", а перед ним – спину Жоржа, на плечи которого была накинута рыжая дубленка.

Скрипя зубами от холода, я сбежал по лестнице вниз, к окну и, встав на цыпочки, осторожно приподнял подбородок над рамой.

Рядом с Жоржем стояла дама в норковой шубке.

– …Можно сегодня. У него консультация в министерстве, – негромко говорила она. Ее голос тонул в тихом урчании автомобильного мотора. – А потом презентация в какой-то липовой фирме. Как всегда он нажрется, и я повезу его в Бирюлево, потому что на даче нет запасных рубашек и костюмов.

– Ты даешь гарантию?

– Да. Оно там… На прошлой неделе я намекнула ему, что хотела бы золотой антиквариат в подарок на рождество.

– И что он ответил?

– Он сразу же подумал вслух про грейдер, которым надо расчистить снег от трассы до дачи… Это вышло непроизвольно, и он очень смутился.

– Прекрасно. Прекрасно, – сказал Жорж, прожигая даму взглядом. – Значит, сегодня. – Он опустил взгляд. – Ты стоишь в туфлях на снегу. Поезжай! Будь осторожна, гололед. Целую твою попочку!

Дама вместо попоки подставила загорелую щеку.

– Забыла спросить, – сказала дама, открыв дверь "мерседеса". – А что это за голый парень по коридорам бродит?

Жорж не сразу сообразил, о ком она говорит. Кажется, он произнес какое-то нелепое ругательство, что-то вроде "ржавой коробки передач", а я сразу сорвался с места, кинувшись по ступеням вверх, и едва не сшиб вьетнамца. Тот, сверкая черными узкими глазами, хмурил лоб и хватал меня за руку.

– Вам нельзя здесь находиться! Кто вам разрешил зайти сюда? Немедленно…

– Мне нужна бритва, – ответил я, не сопротивляясь, но и не позволяя себя слишком дергать.

Мы протиснулись в дверь, ведущую в коридор.

– Сейчас я все вам принесу, – хмуро сказал вьетнамец. – Ждите меня в душевой. Делайте то, что вам говорят. Я бы не советовал вам ходить, где вздумается.

Он довел меня до белой двери. Ничего не понимаю, подумал я, заходя в душевую и обрушивая на себя теплый водопад.

Вьетнамец, снова превратившись в безропотного слугу, постучался, вошел в предбанник и, не поднимая глаз, положил на столик одноразовый станок, помазок и тюбик с кремом. Я с удовольствием очистил лицо от растительности и, вытеревшись, облачился в спортивный костюм.

Вьетнамец ждал меня в коридоре.

– Следуйте за мной, – сказал он и проводил меня на мансарду.

В маленькой комнате со скошенным потолком я остался один. Прыгнул спиной на кровать, сцепил ладони под затылком, качнулся на поролоновом матраце. А красивая баба у Жоржа, подумал я. И, похоже, очень умная. Что-то они вдвоем затевают. Кто-то сегодня нажрется и поедет ночевать в Бирюлево.

Какой-то предмет уперся мне в бок. Я пошарил рукой и вытащил из-под себя трубку мобильного телефона. А-а, электрическое пианино!

Если бы я не стал авантюристом, то стал бы музыкантом. Слух у меня, конечно, не идеальный, но музыку я запоминаю легко и могу ее подобрать на фоно или на гитаре. А воспроизвести "Подмосковные вечера" на мобильном телефоне – вообще пара пустяков.

Я начал с "восьмерки", но нота оказалась слишком низкой. А вот "девятка" пискнула точно. Следом за ней "восьмерка", а вот "двойка" сфальшивила. Я взял выше и уверенно набрал первые три цифры: 983. Дальше – проще: кнопки "2" и "1" я угадал легко и быстро, как юный Моцарт на слух повторил услышанную в костеле органную мессу. С последними двумя цифрами пришлось повозиться дольше, и я не был до конца уверен, правильно ли я воспроизвел номер своего "хозяина" до тех пор, пока мне не ответил уже знакомый нервный голос:

– Слушаю!

Прервав связь, я отбросил трубку. Номер я высчитал, подумал я, а по номеру можно определить адрес и фамилию. Есть такая платная услуга в Москве.

Я еще не успел придумать, какую выгоду можно извлечь из этой идеи, и что буду делать, когда нагряну в гости к этому не совсем здоровому в нервном отношении человеку по имени Паша, как за окнами раздались гул мотора и визг колес о наледь. Подскочив к окну, я увидел, как по расчищенной от снега дорожке к особняку подруливает фиолетовый "фольксваген".

Это мне везут пистолет и телефон, почему-то сразу понял я, и в душе приятно колыхнулось предчувствие подарка, как было когда-то давно-давно в детстве, на новогоднем утреннике, где правила бал детдомовская уборщица в красном халате, сшитом из транспаранта, в парике из пеньковой мочалки и бумажной кучерявой бородой.

Мыслями я был в счастливом и неразумном детстве и, не сознавая, что происходит, невидящими глазами смотрел на "фольксваген", который остановился у парадного подъезда. Открылась дверь, бросив солнечный зайчик на окна особняка. Из машины, низко пригнув голову, не без труда вылез рослый мужчина в темной куртке, с косичкой, стянутой на затылке кожаным ремешком, в тяжелых ботинках с мощной подошвой, изрезанной глубоким протектором.

С ужасом, вывалившись из теплого детства в холодную реальность, я узнал в этом человеке своего друга Влада Уварова.

Если бы мне приходилось уносить ноги от чужой жены в тот миг, когда ее муж неожиданно вернулся из командировки, я делал бы это менее резво и с большим чувством собственного достоинства. Сейчас же, в этот момент светопреставления, все мои теоретически возможные неудачи слились в один миг, который приближался с фатальной неотвратимостью. Рушился шанс выбраться отсюда под именем Цончика, прихватив с собой телефон и пистолет. Сгорала, как бумага в огне, возможность незаметно для Влада выйти на его следы и припереть к стене. И сама моя жизнь, как способ существования белковых тел, становилась весьма проблематичной.

Я кинулся к двери, распахнул ее, ожидая увидеть на пороге вьетнамца и сходу сокрушить его ударом в челюсть, но лестница, похожая на фрагмент молекулы ДНК, была пуста. Я спустился в огромную комнату-музей и, задевая холодные тела античных богов, сделал по ней несколько хаотичных перемещений. Ничего более умного, чем спрятаться среди кашпо и пальмовых стволов зимнего сада, мне в голову не пришло. Кинувшись в зеленую чащу и распугав сидящих на ветках волнистых попугаев, я лег на палас цвета травы и спрятался за фарфоровым фундаментом водопада. Маленький голубой попугай, тотчас приземлившись мне на плечо, мигом нагадил на воротник и, бочком приблизившись к моему уху, стал жадно его покусывать.

В это время в дальнем углу комнаты, огороженном колонной и встроенным в нее большим аквариумом, показался Влад в сопровождении вьетнамца. Влад нес в руке черный кожаный кейс, очень похожий на тот, который он оставил мне в сейфе "Элекс-банка". Они безмолвно прошли к лестнице и стали подниматься на мансарду. В этот момент меня отделяло от Влада каких-нибудь три-четыре шага, и я внимательно рассмотрел его профиль.

Предатель! Тупоголовый Кинг-Конг! – мысленно проклинал я бывшего друга, прожигая взглядом хорошо знакомые черты лица, мясистые губы, длинный, по-орлиному сгорбленный нос, высокий, с залысинами, лоб, который подчеркивала прическа "а ля Б.Г.", и сильные руки, на одной из которых поблескивал золоченый браслет швейцарских часов. Он мало изменился с тех пор, как мы в последний раз виделись после наших приключений в Закарпатье, но на его лице, сильной фигуре, плавных движениях мне отчетливо виделась печать греха Иуды, и все во Владе – от его косички, вопросительным знаком опускающейся на воротник куртки, до сильных ног, тяжелым прессом давящих ступени – вызывало во мне гадливость и отвращение.

Маленький садист, сидящий на моем плече, озверел окончательно, пытаясь склевать мое ухо, и как только Влад и вьетнамец скрылись на мансарде, я схватил попугая, оторвав его от уха, как клеща, и поднес к лицу. Голубой подлец вытянул когтистые лапки, раскрыл клюв и пронзительно запищал.

Они не станут меня искать, думал я. Влад оставит передачу на мансарде и уедет восвояси.

Я выпустил попугая, подкинув его вверх. Птица тотчас сбросила на меня известковую бомбочку, села на ветку фикуса и шипящим голосом испорченного приемника выдала какую-то ругательную тираду.

Влад и вьетнамец снова показались на лестнице. На этот раз они шли заметно быстрее. Мне показалось, что плавные, кошачьи движения вьетнамца наполнены скрытой угрозой. Влад держал в руках тот же кейс, с которым поднимался наверх.

– Сейчас я его найду, – сказал вьетнамец с легким поклоном. – Подождите меня здесь.

Только этого еще мне не хватало! Влад посмотрел по сторонам и направился к дивану из белой кожи с пышными формами. Он сел как раз напротив меня и, откинувшись на дутые подушки, уставился в зеркальный потолок.

Я мог плюнуть и попасть в него, так близко он сидел. Сдерживая дыхание, я медленно опустил голову на палас и поджал под себя руки. От напряжения стали ныть спина и шея. Я попытался расслабиться, подобно медузе растечься по полу, но внезапно снова проявил агрессивность маленький поганец. Решив, что я уже почти добит и морально сломлен, попугай победно зачирикал и спикировал мне на голову. Не знаю, что он там вытворял, но звуки он издавал пронзительные и страшные, что не могло не привлечь внимания Влада.

Он опустил лицо и посмотрел в мою сторону, затем поднялся с дивана и медленно пошел к водопаду. Я похолодел, и не столько от страха, что буду замечен, и песенка моя будет спета, сколько от того, в каком виде меня застанет мой заклятый враг. Более идиотской позы трудно придумать – лежа на полу с попугаем на голове. Останется растянуть губы в улыбке кретина и сказать: "З-з-здравствуй, Вова!"

Ну уж нет! Я не стану дожидаться, пока Влад меня увидит. За мгновение до этого я вскочу на ноги и схвачу его за горло. Влад, конечно, сильнее меня и, рано или поздно, повалит на пол, но лучше такой финал, чем клоунский вид.

Я уже напрягся, как пружина, готовый вскочить на ноги и ударить головой в лицо Влада. Неожиданность и жестокость этого удара могли даже в этой гиблой ситуации дать мне некоторые преимущества. Нас уже разделяли три шага, два…

Вдруг мой пернатый мучитель, почуяв в приближающемся человеке конкурента, взмыл в воздух, сделал разведывательный облет вокруг крупной головы Влада и, растопырив коготочки, устремился на его плечо.

– Кыш! – зашипел Влад, машинально прикрыв лицо рукой.

Момент был очень удобный, но я словно прирос к полу.

– Вот же настырное животное, – негромко произнес Влад, отступая от зарослей на прежние позиции.

Напряжение спало. Мой враг повернулся к фонтану спиной и, отмахиваясь от попугая, как от мухи, вернулся к дивану.

Я почувствовал, как меня с опозданием прошиб холодный пот. Спасибо глупому попугаю, подумал я. Если бы не его атака, то сейчас Влад добивал бы меня своими кулаками-кувалдами.

Из-за колонны показался черный силуэт вьетнамца.

– Прошу следовать за мной, – сказал он Владу.

Пронесло! – подумал я, и как только они ушли вниз, я оставил свое убежище и быстро скользнул по лестнице на мансарду. Зашел в комнату, беззвучно прикрыл за собой дверь и приблизился к окну.

"Фольксваген" Влада по-прежнему стоял перед входом в особняк. Из выхлопной трубы вился дымок. Если не ошибаюсь, Влад заглушил машину, прежде чем выйти из нее. Значит, он уже в ней и собирается уезжать.

От переполнившего меня чувства ликования я стиснул кулаки и воинственно потряс ими в воздухе. В таком виде и застал меня Жорж, который неожиданно появился на пороге комнаты.

– Ты что ж, в кошки-мышки с нами надумал играть? – спросил он, по локти засунув руки в карманы брюк. – Почему тебя должны искать?

Я не был готов стремительно солгать, и смог лишь молча пожать плечами и развести руки в стороны. Жорж шагнул через порог, прислонил руку к двери и нажал кнопку вызова, затем опустился в кресло и занялся изучением своих ногтей.

Я, как статуя из зимнего сада, застыл у окна, не в силах оторвать взгляд от двери.

Первым вошел вьетнамец. Словно не замечая меня, он тенью пересек комнату и полусогнутой вешалкой встал справа от шефа. Затем вошел Влад. Я почувствовал, что у меня вдруг испарились силы и воля, и я совершенно не способен бороться, и хочу лишь добровольно опустить голову на плаху.

Влад потоптался на пороге, медленно поднял голову и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Лицо Влада окаменело, но это, кажется, было заметно только мне. Я ждал, когда его толстые губы расплывутся в изуверской улыбке, и он воскликнет: "А-а-а, вот ты где, мой золотой!" Но Влад почему-то тянул, и теперь уже я, как чапаевец, подвергшийся психической атаке, захотел рвануть на себе рубашку и крикнуть: "Стреляй, гад!"

Влад опустил глаза. Мне казалось, что самообладание дается ему неимоверным напряжением воли.

– Ты… Цончик? – не своим голосом произнес Влад, как-то странно глядя на меня – то ли на губы, то ли на подбородок.

Я не смог ничего ответить. Взгляд мой намертво прилип к руке Влада, в которой медленно покачивался черный квадрат, отливая матовыми аспидными боками. Жорж внимательно наблюдал за нами, словно получал удовольствие от напряжения, возникшего между мной и Владом.

Влад, назвав меня Цончиком, вроде бы давал мне шанс, но я даже не попытался им воспользоваться. У меня ком застрял в горле. Я понимал, что если сейчас произнесу "Да, я Цончик", то голос выдаст меня с головой, это во-первых. А во-вторых, вслед за этим Влад протянет мне черный кожаный кейс. А я с недавних пор зарекся прикасаться к кейсам, которые побывали в руках Влада.

Ситуация становилась просто идиотской. Я покачал головой, повернулся к окну, скрывая замешательство, и только в таком положении смог произнести:

– Я вас не знаю.

Это была дурная импровизация, но этим ответом я, кажется, попал в десятку. В самом деле, если Цончик состоял на службе у богатого или влиятельного человека, то почему он должен открываться перед каждым встречным?

– Как? – совсем не удивленным голосом удивился Жорж. – Вы разве не знаете друг друга?

– Я первый раз вижу этого человека, – ответил я.

Теперь, кажется, Влад всерьез растерялся. Я рушил очень хрупкий негласный сговор, который он пытался наладить. Я отказался от его правил игры и навязывал свои, а он не знал, как поступать.

– Но-о-о, – протянул явно обескураженный Влад. – Меня послали сюда…

Я уже перехватил инициативу и теперь навязывал свою волю:

– От незнакомых людей я не принимаю кейсы, – тверже сказал я, повернувшись лицом к Владу.

Жорж, как регулировщик, вдруг вскинул вверх руку, приказывая всем замолчать, замереть и подчиниться ему, и щелкнул пальцами. Вьетнамец тотчас вложил в его ладонь телефон. Жорж набрал номер моего "хозяина" – это я угадал легко.

– Ты кого прислал? – мягко заворковал он, покачивая лаковой туфлей и искоса глядя на Влада. – Имя?.. Как выглядит?.. А Цончик его не признал… Все правильно? Никогда не встречались?.. Ладно, дорогой, ладно. Это я в порядке проверки бдительности.

Он опустил трубку на колено.

– Открой кейс! – сказал Владу.

Влад положил кейс на кровать и щелкнул замками. В нем было только то, что я заказывал.

– Пистолет мне! – поманил пальцами Жорж. – В моем доме носить оружие – моветон.

Вьетнамец тотчас взял из рук Влада новенький черный "макаров" и передал его Жоржу. С мобильным телефоном Кинг-Конг что-то тянул.

– Тут вот что, – медленно сказал он мне, вынимая телефон из кейса. – Он, кажется, не новый, и здесь есть одна хитрость…

Жорж, любуясь вороненой сталью "макарова", извлек из рукоятки магазин и сунул его в нагрудный карман.

– Значит, это включение, – как-то странно говорил Влад, почти вплотную приблизившись ко мне. – Сначала нажимаешь эту кнопку, а после гудка набираешь номер…

– А у этого телефона какой номер? – перебил я его.

– Он не сказал. Это только его прерогатива – звонить тебе… Смотри сюда. Вот, гудок пошел, и теперь набираешь…

Влад держал трубку перед моими глазами и толстым пальцем показывал, куда надо нажимать.

Он не нажимал кнопки, а лишь имитировал, и до меня вдруг дошло, что Влад таким способом пытается показать мне какой-то номер телефона. Я не успел запомнить, надо было, чтобы он повторил, но едва я раскрыл рот, чтобы уточнить, как же все-таки телефон включается, как Жорж вдруг резко вскочил с кресла, подошел к Владу и нежно потрепал его по плечу:

– Ты слишком стараешься. Мы все прекрасно умеем пользоваться мобильным телефоном! – Он повернулся к вьетнамцу: – Проводи!

Я не видел, как Влад ушел и не услышал, о чем спросил меня Жорж. Я выжимал из всех килобайт своей памяти семь цифр, которые показал мне Влад. Если я не вспомню их сейчас, то через несколько минут сделать это будет совершенно невозможно. Где-то на глазном дне, на нервах, еще не погасли изображения этих цифр, еще можно различить расплывающийся "ролик", в котором палец Влада бегает по кнопкам с цифрами…

– Ты слышишь меня, гайка ржавая? Почему глаза остекленели? Перерыв для умственной деятельности?

Жорж привел меня в чувство. Я глянул на него сверху вниз, как на маленького, всем недовольного, вечно брюзжащего и нетерпеливого человечка, какие всегда встречаются в длинных очередях, и мне нестерпимо захотелось взять его за лацканы пиджака, оторвать от пола и выбить его лысой головой нависающее над нами мансардное окно.

– Ты можешь начинать работать, – сказал Жорж, увидев в моих глазах осмысленное выражение. – Я тебя больше не задерживаю.

– Я уйду ночью, – ответил я. – Только не забудьте вернуть мне пистолет.

– Тебе отдаст его вьетнамец, как только ты выйдешь из дома.

Он поднялся, медленно подошел к двери и замер на пороге, словно собирался что-то мне сказать.

– М-да, – произнес он. – Ладно!

Хотел что-то сказать, но так и не решился.

Задал ты мне задачку, думал я, расхаживая по комнате, залитую синими сумерками. Откуда ты здесь взялся? Человек, на которого работали Цончик и еще три шалопая, – тоже твой хозяин, все тот же Паша? Значит, ты в команде шалопаев? Но почему же тогда не предупредил их, что начинил дипломат взрывчаткой, и отправил парней на тот свет? Выходит, все-таки не в их команде. Меня же ты однозначно хотел грохнуть. Тогда почему не расколол, не сказал Жоржу и вьетнамцу, что я вовсе не Цончик, а Вацура? Это был очень удобный случай свести со мной счеты.

Я ничего не понимал. Поведение Влада не поддавалось логическому объяснению. Он был шокирован, даже напуган, увидев меня. Казалось, что он, как и я, боялся разоблачения. Похоже, что Влад вел двойную игру, прыгая, как теннисный мячик, между мной и "хозяином". Возможно, он пытался сообщить мне номер своего телефона, чтобы объясниться со мной и, быть может, убедить, что к кейсу со взрывчаткой не имеет никакого отношения. Нет, не хочу я слушать его маловразумительный лепет и бредни. Хорошо, что не запомнил телефонный номер – не мучаюсь от соблазна позвонить.

Я лежал в спортивном костюме и кроссовках поверх верблюжьего одеяла и поглаживал пластиковые, под цвет дерева, бока мобильного телефона. Сейчас я начну делать опасные глупости, подумал я. У меня, наконец, появилась возможность уйти отсюда, даже не расплатившись за нехорошую шутку с Цончиком, раствориться в Москве, найти Анну и вместе с ней разобраться, почему так скоропостижно скурвился Влад. Но я же зачем-то тяну время, меня все еще неудержимо тянет на приключения, и невмоготу бороться с искушением пощеголять по миру под личиной покойного Цончика.

Я набрал номер телефона Анны – это была всего лишь отсрочка от начала безумства. Она опять не отвечала. Уже сутки я не мог дозвониться ей домой! Подруга, отмечая мою кончину, хорошо загуляла на золото полумифического консула из древней Солдайи, или же с ней тоже приключилась дрянная история, вроде моей?

На этот вопрос я не мог ответить, не встретившись с Анной лично.

Я выглянул в коридор, убедившись, что под моей дверью не стоит некое ушастое существо, плотнее прикрыл дверь и набрал телефон справочной.

– Девушка, – сказал я тихо, прикрывая микрофон ладонью. – Мне нужны адрес и фамилия абонента под номером девятьсот восемьдесят три – двадцать один – двадцать три.

– Справка платная. Согласны оплачивать счет? – предупредила телефонистка.

– Согласен.

– Секундочку… Диктую, записывайте: Тарасов Павел Григорьевич. Востряковский проезд, дом девяносто, корпус один. Квартира сто пятьдесят четыре.

Я успел записать адрес пальцем на запотевшем окне. Ну вот, подумал я с облегчением, мой "хозяин" уже не кажется некоей виртуальной субстанцией. Все, что привязано к недвижимости, обретает реальность. Даже неуловимые мафиози.

Я накинул на плечи теплую куртку, великодушно подаренную мне дядей Жорой. Тарасов, мысленно повторял я фамилию человека, на которого работал мой бывший друг Влад и который натравил на меня Цончика с шалопаями. Кто этот человек, мой враг? От кого узнал обо мне? Насколько он силен и опасен?

За окном, в мертвенно-белом свете неоновых фонарей, тихо опускался на землю пушистый снег. Ветки сосен, закованные в ледяную скорлупу, напоминали бутафорную декорацию в опере, когда Онегин стрелялся с Ленским. Даже сейчас я не желал Владу неотвратимой смерти и, если бы это было возможно, выбрал бы красивую и благородную развязку наших отношений – дуэль.

К Анне! – мысленно приказал я себе, понимая, что должен сначала определиться в отношении ее, понять, наконец, к кому она ближе в нашем треклятом неравнобедренном любовном треугольнике.

Я сунул телефон в нагрудный карман и вышел из комнаты. Едва я спустился в зимний сад с водопадом, как путь мне преградила тонкая черная фигура вьетнамца.

– А, дружище! – воскликнул я, взмахнув руками, словно мы давно не виделись, и наша встреча обрадовала обоих. – Ты не забыл о том, что должен дать мне одну штуковину?

– Вы уже уходите? – спросил вьетнамец. – Тогда я предупрежу водителя, чтобы он отвез вас в город.

– Водителя не надо, – попросил я. – Лучше дай мне денег.

– Я постараюсь решить этот вопрос, – ответил вьетнамец, не глядя мне в глаза. – Идите за мной.

Он провел меня к выходу и открыл дверь. Я вздохнул всей грудью морозный воздух, почему-то пахнущий спелыми арбузами, и ступил на хрустящий свежий снег. Вьетнамец сразу же спрятался за дверью и запер изнутри замок, и я некоторое время стоял под навесом, глядя на ровную стенку сугробов, окружающих подъездной овал, и на остекленевшие деревья вокруг особняка.

Щелкнул замок. Вьетнамец бесшумно приблизился ко мне, протянул худую стопочку долларовых купюр, а затем пистолет. Я взвесил его на ладони, выдвинул магазин, убедившись, что там все патроны и, коротким движением толкнув вьетнамца к стене, приставил к его тонкой шее ствол "макарова".

– Ну-ка, расскажи мне напоследок, кто твой шеф? – тихо спросил я.

Вьетнамец не сопротивлялся и не морщился от боли и холода, несмотря на то, что был в тонком трико и легких гимнастических тапочках без подошвы. Я вдавил "макаров" ему под челюсть и навалился на его тонкое тело всем своим весом.

– Ну, чего ты молчишь, Арлекино? – шепнул я, уже понимая, что вьетнамец даст убить себя, но ничего не скажет. – Зачем его люди вытащили меня из клиники, а? Нехорошо получилось – больного человека в пижаме на мороз…

Это был беспомощный лепет. Я, физически более сильный, с пистолетом в руке, не мог выдавить из малорослого, тщедушного человека ни слова.

Лишь после того, как я опустил руки, пряча "макаров" в глубокий карман куртки, и отошел от вьетнамца на шаг, он, все еще прижимаясь спиной к стене, словно успел примерзнуть к ней, сказал спокойно и уверенно:

– Ты скоро умрешь.

Это прозвучало как приговор, не подлежащий обжалованию, и мне на мгновение стало страшно.

Я жалко усмехнулся, повернулся и быстро пошел по скрипучему снегу к темным соснам, подальше от мертвенного света фонарей, прыгнул в сугроб, сразу увязнув в снегу по пояс, и, помогая руками, стал пробивать длинную траншею. Трепло! – мысленно обращался я к вьетнамцу. Узкоглазое чучело! Ему стало обидно, что я чуть-чуть помял ему бока, вот и пригрозил. Вроде как тот пацан, который, быстро убегая, не оглядываясь, кричит: "В морду получишь!"

Уставший, вываленный в снегу, как рыба в муке, я нескоро вышел на пустынное шоссе, и меня сразу же ослепил свет фар. Я даже не успел поднять руку – машина сбавила ход и остановилась передо мной, нацелив на меня как минимум восемь мощных прожекторов.

– Чего рот раскрыл? – устало спросил кто-то из темноты. – Садись, а то ноги простудишь.

Прикрывая рукой глаза от нестерпимо яркого света, я пошел на голос и сел в кабину джипа позади водителя. Не мучаясь над вопросом, почему водитель так странно себя ведет, я сказал:

– Мне в Москву…

– Да ладно! – оборвал меня водитель и взял резкий старт. – Куда ты на фиг денешься!

Он не успел разогнать автомобиль до последней передачи, как стал притормаживать. Из темноты на нас наплыла кирпичная стена и глухие ворота. По мере того, как джип приближался к ним, ворота все дальше откатывались в сторону, освобождая проезд. Какой-то человек в пуховой куртке, прижимая к щеке трубку телефона, махнул водителю рукой.

До меня только сейчас дошло, что все это время я находился на огороженной территории, необыкновенно обширной, выбраться из которой самостоятельно вряд ли бы смог. Водитель, словно читая мои мысли, произнес:

– Вот теперь можно и про Москву говорить.

Мы неслись по узкой лесной дороге. В лобовое стекло, словно материализуясь из мрака, летели тучи снежинок. Стеклоочистители не успевали разгребать снежные завалы. В то же время обогревательная печка работала настолько сильно, что мне казалось, будто я стою на раскаленных углях.

– Вот что, – сказал водитель, когда темная стена леса разорвалась перед нами, и на горизонте показалась россыпь огней микрорайона. – Через пост ГАИ нам лучше не ехать – восемьдесят процентов на то, что твою пушку найдут. Я высажу тебя на остановке автобуса. Как-нибудь доберешься, правда?

Он притормозил у железного навеса, где не было ни пассажиров, ни скамеек, ни света, лишь корявые идиотские надписи на стене, помахал мне рукой и погнал в обратном направлении. Я поднял воротник куртки, встал спиной к ветру, провожая глазами два красных огонька, медленно плывших над заснеженной дорогой. Потом полез в карман, достал баксы, которые мне дал вьетнамец и, пользуясь галактическим светом, идущим от микрорайона, пересчитал купюры. Семьсот долларов. Этого с лихвой хватило бы на то, чтобы купить авиабилет в бизнес-классе до Симферополя, и оттуда на такси домчаться до Судака, а потом упиваться коллекционным новосветским шампанским в обществе дорогой проститутки.

Так я и сделаю, твердо решил я, пряча деньги в карман. Вот только загляну к Анне – и сразу же во Внуково. В гробу видал я Влада с его поганым золотом. Жизнь дороже.

Снег, который я принес в протекторах кроссовок, растаял, и подо мной, по кафельным плиткам, растеклась мутная лужа. Может быть, мне только казалось, что на лестничной площадке стоит неимоверная жара, но я расстегнул куртку и ослабил ворот рубашки.

Лучше было бы не трогать эту белую бумажную полоску, наклеенную углом на дверь, обмануть себя, попытаться убедить, что это какое-нибудь нудное предупреждение из ЖЭКа или телефонной станции о неуплате, или записка от друзей, которые не застали Анну дома, и тем самым спасти свои нервы. Но я, обрекая себя узнать правду, протянул руку, взялся за край полоски и сорвал ее.

На ней не было ничего, кроме желтых пятен засохшего канцелярского клея и размазанной круглой печати, на которой слабо проступали согнутые в дугу слова: "ПРОКУРАТУРА ЮВАО г. МОСКВЫ". Рядом, от руки, была проставлена дата: "17 НОЯБРЯ" и неразборчивая роспись.

Больше месяца назад, подумал я и в сердцах врезал кулаком по двери. Мощная, из цельного дерева, дверь даже не издала гула, словно это была могильная плита.

– По голове лучше постучите, – глухим голосом посоветовал кто-то очень остроумный из-за соседней двери.

Я вытащил изо рта жвачку, налепил ее на глазок, вылупившийся на меня, швырнул обрывок бумажной полоски на пол и пошел вниз. Когда я спустился этажом ниже, сверху лязгнул замок и мне вдогон, дробясь на эхо, полетела угроза:

– Всех вас, гадов, давно надо было пересажать!

Я взглянул наверх и успел заметить, как между чугунных стоек ограждения мелькнула босая нога в домашнем тапочке. Оставляя за собой дымовой след, мимо моего носа пролетел вниз окурок, ударился о кафельный пол первого этажа и выплеснул из себя желтые искры.

Вне себя от злости, я побежал наверх, одним шагом покоряя по три ступени, но трусливый хам успел отлепить жвачку от глазка и спрятаться за своей дверью.

Некоторое время я стоял перед дверью соседа Анны, раздумывая, выломать ее или же ограничиться тем, что разбить глазок. Ее посадили? – думал я, еще не совсем представляя себе, что это такое и как работал механизм этого действа, потому как Анна и тюрьма были понятиями несовместимыми. Но за что? За какое преступление? И надолго посадили?

Чем дольше я стоял перед закрытыми дверями, тем глубже осознавал весь ужас случившегося. В душе царил хаос. Чувство спелой злости, которое толкало меня на запертую дверь, как быка на тореадора, мгновенно сменяла апатия и бессилие, а затем вновь вскипала злость. Я оперся руками на стену, отгородившую меня от Анны, и застонал.

Скандалист, спрятавшийся от меня в своей квартире, мог бы рассказать, что произошло с его соседкой, но я повел себя неразумно, и уже невозможно было рассчитывать на нормальный разговор. А унизиться до того, чтобы звонить ему в дверь и просить прощения, я не мог.

Я завис среди сотен вопросов, как младенец, перед которым открылся весь сложный и многообразный мир. Единственное, что теперь я знал твердо, и что в какой-то ничтожной степени утешало меня, – это уверенность в том, что Анна не причастна к той злой шутке, которую сыграл со мной Влад. К Анне, как и ко мне, судьба повернулась черной стороной.

Опустошенный бессилием, я поднял с пола обрывок бумажной полоски и, медленно ступая по ступеням, пошел вниз, не зная даже приблизительно, даже в общих чертах, что буду сейчас делать. Я рассматривал расплывшуюся на клею печать "ПРОКУРАТУРА ЮВАО г. МОСКВЫ" и подпись. Крупные, слегка наклоненные влево буквы "СЕВ П" или "СОВ П". "Советский писатель", машинально разгадывал я ребус. Или "Советский патриот". А может быть, это какое-нибудь новое государственное образование, вроде "Совета прокуратуры"…

Я вдруг замер посреди лестничного пролета, уставившись на бумажный обрывок. Фу, черт! Это же фамилия. Точнее, ее окончание. Фамилия того, кто приказал опечатать дверь. Какой-то Некрасов или Портасов. Может быть, Тарасов.

Я снова поднялся к квартире Анны и, присев у дверной ручки, пристроил обрывок к своему прежнему месту. Света было мало, но я отчетливо разглядел всю подпись: "ТАРАСОВ П. Г."

Чушь, подумал я, выпрямляя ноги и вытирая мгновенно взмокший лоб. Совпадение. Причем здесь мой "хозяин" с шайкой шалопаев и Владом впридачу и прокурор, опечатавший дверь Анны? Ничего общего между ними быть не должно…

Я расстегнул пуговицы на рубашке почти до пупка. Была б возможность – разделся бы до пояса и упал бы в сугроб. Круг замкнулся. Конечно же, это тот самый Тарасов Павел Григорьевич, который сначала арестовал Анну, а затем натравил на меня своих шалопаев. Значит, он мент. Или гэбэшник. И Жорж, скорее всего, работает в той же системе. Это ясно, как Божий день. И клюнули они на золото. Все правильно, клады положено сдавать государству и получать за них двадцать пять процентов. А мы взяли себе все, за что и расплачиваемся. А Влад? Выходит, он работает на них? И раньше работал? Значит, он давно пас нас с Анной, потихоньку загоняя в расставленные сети. Предатель! Предатель в кубе!

В подобные критические минуты человеку должно с избытком хватать злости. Великая вещь – злость! Передо мной рухнули стены. Я отпустил тормоза, и меня понесло на форсаже.

Дом девяносто на Востряковском проезде стоял на краю поля, за которым высились серые, широкие трубы ТЭЦ, похожие на вулканы. Пар белым столбом медленно поднимался в звездное небо, и на высоте, словно наткнувшись на препятствие, дробился на облака и плыл над землей. Дом, исполосованный как тельняшка белым светом лестничных пролетов, уже спал, лишь некоторые окна светились цветными шторами. Я зашел в подъезд не таясь, не приглушая шагов, поднялся на второй этаж и, не колеблясь, позвонил в сто пятьдесят четвертую квартиру.

Сегодня мне "везло" на закрытые двери. Может быть, мой ангел-хранитель таким образом оберегал мою горячую голову от роковых ошибок, потому и здесь мне никто не открыл. Но не думаю, что двенадцатый час ночи для Тарасова – слишком позднее время, чтобы даже не подойти к двери, и я настойчиво нажимал на кнопку звонка не меньше минуты, после чего снова вышел на улицу.

Может, оно и к лучшему, думал я, глядя на темные окна второго этажа. Тополь, растущий у самых стен, упирался толстыми ветками в застекленный балкон, но я даже не попытался подняться по обледеневшему стволу. Прошелся под балконами, увязая в сугробах. Как бы мимоходом поднял руку, дотянулся до решетки на балконе первого этажа, сорвал сосульку и с щелчком разломил ее надвое. Отступать поздно. Будь что будет!

Я ухватился за витиеватую решетку, ограждающую жильцов первого этажа от непрошенных гостей, вскарабкался по ней, как по лестнице, и дотянулся до козырька, покрытого льдом. Пистолет, который я затолкал за пояс джинсов, очень мешал и причинял мне боль всякий раз, когда я высоко поднимал колено. Ухватившись одной рукой за узкую полочку из вагонки, над которой находилась форточка лоджии, я принялся вытаскивать пистолет. Кроссовки скользили по козырьку, я был на грани срыва, и в тот момент, когда жестяной козырек согнулся под моей тяжестью и угрожающе затрещал, я ударил по раме форточки рукояткой "макарова". Форточка, к счастью, оказалась незапертой, и я успел закинуть руку за раму.

Несколько мгновений я висел над сугробами, ожидая какой-нибудь гадости, то ли крика, то ли острых собачьих зубов, которые вот-вот должные вцепиться мне в ногу, затем ухватился за край рамы второй рукой, подтянулся и втиснул плечи в узкий проем.

Я почувствовал запах жилья, увидел перед собой белый экран одеревеневшей на морозе простыни и, тараня ее головой, ввалился в лоджию. Сидя на деревянном полу и прислушиваясь к гулу автомобиля на соседней улице, который был единственным звуком, заполнявшим морозную ночь, я только сейчас по-настоящему ужаснулся тому, что сделал и, подавляя в себе острое желание дать задний ход и вывалиться из лоджии в сугробы, встал на ноги, сдвинул в сторону холодные простыни и приблизился к окну.

Оно тотчас запотело от моего дыхания. Резким движением я размазал его рукавом, словно матовый круг мог стать серьезной уликой против меня, и машинально толкнул балконную дверь. Она легко открылась, словно вход в ловушку. Отдернув тюль, я вошел в комнату, как боксер на ринг после удара гонга, сжимая рукоятку пистолета в опущенной руке.

Ринг был пуст. Я стоял на мягком ворсистом ковре, едва различая контуры мягкой мебели, громоздких книжных полок, широкой кровати с бесформенными пятнами скомканных одеял и подушек. Где-то в глубине комнаты я уловил движение и мгновенно вскинул руку с пистолетом, но темная фигура человека столь же стремительно проделала то же самое, и только после этого я перевел дух и опустил руку. Огромное зеркало, заменяющее дверь платяного шкафа, копировало мои движения до смешного нелепые, если смотреть на них со стороны.

Я, устыдившись собственного отражения, пошел по комнате свободнее и быстрее, и где-то рядом с кроватью уловил легкий сладковатый запах перегара. Мгновением позже я услышал тихое дыхание.

Мужчина в костюме, туфлях ничком лежал на кровати поверх одеяла. Левая его рука безжизненно свисала с кровати, правой он обнимал лежащую рядом подушку. Галстук, перекрутившись, длинной косой стелился по спине. Сдавленный негромкий хрип и выразительный запах не оставляли у меня сомнений. Мужчина был сильно пьян.

Я подошел к двери, повернул латунную ручку и выглянул в темный холл. Стандартная "трешка" с частично сделанным евроремонтом. Ковровое покрытие под ногами, светлые, выделяющиеся картинной рамкой дубовые плинтуса, напольная ваза с корявой сухой веткой, невыразительные пейзажики на стенах…

Вторая комната, поменьше, напоминала рабочий кабинет. Я зажег бра, прошел к столу, провел ладонью по стопкам бумаг, полистал настольный календарь, крутанул пальцами странную игрушку-карусель, где малахитовый зеленый удав догонял мраморного кролика, пробежал глазами по книжным корешкам с заголовками "Судебная экспертиза", "Справочник по криминалистике", "Уголовный кодекс РФ"…

В третьей комнате не было вообще никакой мебели, кроме развесистого фикуса в большом кашпо, похожем на оплавленный огарок свечи.

Кухню, ванную и туалет я не стал осматривать и вернулся к спящему. Зажег настольную лампу, сел на край кровати, словно рядом с больным другом. От Тарасова несло как из ресторана перед закрытием. Свет от лампы падал ему на глаза и, наверное, причинял страдания. Он морщил и без того морщинистое, одутловатое лицо, шевелил губами, крутил головой, елозя щетинистой щекой по простыни. На вид ему было лет пятьдесят. Волосы густые, с сединой. Крупным чертам лица, казалось, было тесно на голове, и для лба не осталось места, потому светлые, жиденькие брови едва ли не сливались с седым чубом. Тарасов дернул ногой, и с туфли сорвались капли воды. Его обувь была мокрой, похоже, он недавно пришел с улицы.

– Викуль! – негромко простонал Тарасов, не отрывая глаз. Набрался сил и капризно повторил: – Викуля!!

Я ничем не мог облегчить состояние Тарасова, кроме как приложить с его горячей щеке холодный ствол "макарова". Он открыл дурные, красные, со слизью в уголках глаза и посмотрел на меня.

– Добрый вечер, – сказал я и оттянул курок.

– Что?! – дернул головой Тарасов. – Ты кто?! Что такое?..

Врагу бы я не пожелал такого состояния. "Хозяина" мутило. Ему трудно было собраться мыслями. Наверное, я плыл перед его глазами, потому что зрачки метались из стороны в сторону. Он привстал, упираясь дрожащими руками в спинку кровати, тряхнул головой и поморщился.

– Мне плохо, – выдавил он из себя. – Кто ты такой?.. Где Вика?..

Я пожал плечами.

– Не знаю.

– Уйди… – простонал Тарасов. – Мне очень плохо. Что ты тут делаешь?

– Ты меня искал, – ответил я, испытывая нестерпимое отвращение и дурея только от одного запаха. Встал с кровати и сел в кресло напротив.

– Я никого не искал! – с болью в голосе произнес Тарасов. – Пошел вон!..

– Я Кирилл Вацура.

– А?! – вскинул голову Тарасов и уставился на меня испуганными глазами. – Ты… Откуда ты здесь взялся?

– Влез через балкон.

Тарасов слишком страдал от отравления алкоголем, чтобы до конца прочувствовать ситуацию. Он опустил ноги на пол, обхватил голову руками и простонал.

– Как мне плохо, – прошептал он. Вдруг вскочил и, пошатываясь, задевая стулья, кинулся на балкон. Я видел, как он вывалился на веранду и, раскидывая в разные стороны одеревеневшие простыни, просунул голову в форточку. Его рвало страшно и гадко. Звук, напоминающий рев голодной пумы, разлетался над Востряковским проездом. Тарасов кряхтел, плевался, и его длинные ноги подгибались всякий раз, когда начинался новый спазм. По потолку вдруг застучали, и я услышал доносящийся сверху, с соседней квартиры, приглушенный женский крик.

Мысленно посочувствовав жильцам дома и отравленному Тарасову, я встал с кресла и подошел к маленькому столику с зеркалом, нашел флакончик с духами и, свинтив крышку, увлажнил у себя под носом. Крепкий запах жасмина заглушил вонь перегара и рвоты.

Я поставил флакончик на прежнее место, перебрал коробочки с кремами и пудрами, взял тяжелую шкатулку из полированного камня и поднял крышку. Словно виноградную гроздь, вытащил спутавшийся тяжелый комок бижутерии, цепочек, бус. Встряхнул его и сразу увидел знакомый предмет: золотой медальон с изображением головы в римском шлеме легионера на толстой крученой цепочке. Эта штука принадлежала Анне и входила в ее долю сокровищ.

Я намотал цепочку на руку. Тарасов, тяжело дыша, словно только что закончил трудную работу, появился в дверях лоджии.

– Не надо было мне пить этот мартини, – произнес он, вытирая рот простыней. – Как чувствовал, что подделка…

Он замолчал. Прижимая руку к животу, покачивался, медленно крутил головой, глядя то себе под ноги, то на меня.

– Это правда? – спросил он.

– Что ты имеешь ввиду?

– Ты Вацура?

Я кивнул. Тарасов со стоном вздохнул и пробормотал:

– Лучше бы ты пришел в другой раз.

– Извини, – с пониманием развел я руками. – Я не знал, что именно сегодня ты так нажрешься.

– Чая, – прошептал Тарасов. – Надо выпить много чая… Я тебя попрошу… Мне самому не под силу… Завари чай. Там, на кухне, в верхнем шкафу, и заварка, и чайник. Только покрепче. Что б как деготь…

Что за манера у человека – разговаривать так, словно перед ним безнадежный кретин. Неужели он надеется, что я оставлю его одного на несколько минут?

Я начал вскипать. То слабое чувство жалости, которое я испытывал к Тарасову только что, развеялось без следа. Я подошел к нему и подсунул к носу кулак с намотанной на него цепочкой.

– Откуда это у тебя?

Тарасов скривился и замотал головой.

– Ох, уйди! Я ничего не соображаю… Мне нужен чай!

Левой рукой, сжимающей кулон, бить было не удобно, но я не стерпел и двинул в напряженный живот.

Тарасов замолчал и в немой агонии опустился на колени. Потом сложился вдвое, коснувшись головой ковра. Новый приступ рвоты судорогой скрутил его тело.

– М-м-м! – мычал он, качая головой, как бычок над корытом. Я терпеливо ждал, когда боль отпустит его, но Тарасов слишком долго молился над гадким пятном на ковре, отплевывался, с шумом втягивая носом воздух. Он тянул время, трезвея и становясь все более опасным для меня.

Я схватил его за волосы, приподнял голову и приставил к узкому лбу "макаров".

– Так вот, свинья, – сказал я, с отвращением глядя на липкое лицо. – Этот кулон, выплавленный в пятнадцатом веке из золота с символикой Генуэзской колонии, принадлежал моей подруге Анне, чью квартиру ты опечатал семнадцатого ноября. Я не знаю, в чем она виновата и что ты с ней сделал, но знаю, что этот кулон не должен лежать здесь, среди этого дешевого говна!

Тарасов прикрыл глаза. Его грудь все еще тяжело вздымалась и опускалась, как меха рудоплавильной печи.

– Ну да, конечно, – произнес он. – Ты с пистолетом, а я унижен и… стою перед тобой на коленях. Ты думаешь, что теперь можешь все. Зря. Твоя песня спета…

Я вскинул руку с пистолетом, с щелчком отвел затворную раму и вдавил ствол "макарова" в обвислую щеку Тарасова так, что его лицо деформировалось.

– Неужели мое положение хуже, чем твое? – спросил я.

Тарасов подумал и ответил:

– Не намного. Могу доказать.

Я оттолкнул его от себя. Тарасов поднялся на ноги, отряхивая с брюк налипшую грязь, сел на кровать, стащил с себя пиджак, ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

– Ты, конечно, отчаянный человек, – сказал он, глядя на свои обрызганные ботинки. – Удивил меня. Признаюсь, удивил. Я не думал, что ты настолько…

Он не договорил, потянулся к прикроватной тумбочке, где стояла ополовиненная пластиковая бутылка "боржоми", сделал маленький глоток и замер, мысленно провожая воду в измученный желудок. Потом мельком глянул на часы и, приободрившись, тверже сказал:

– Я на твоем месте не стал бы так рисковать… Впрочем, это твое личное дело.

– Я могу тебя сейчас пристрелить, – сказал я.

Тарасов снова отпил из бутылки и содрогнулся от икоты.

– Вряд ли. Вряд ли ты сделаешь это. Во-первых, разбудишь весь дом. У меня на удивление ушастые соседи. А во-вторых, тебе вряд ли удасться далеко уйти, если даже ты выстрелишь через подушку. Тебя обложили мои люди. Они давно идут по твоему следу.

– Смотри, – сказал я сквозь зубы, сам не зная, блефую или нет, и медленно поднял руку с пистолетом, направив ствол прямо в переносицу Тарасову.

Тот с завидным самообладанием смотрел на мой палец, давящий на спусковой крючок и, наконец, сказал:

– Ладно. Остановись. Чего ты хочешь?

Я не сразу опустил руку. Пистолет выжимал из болезненного лица Тарасова крупные капли пота. На моих глазах он покрывался мутной росой, как покрывается каплями жира тушка поросенка под паяльной лампой.

– Где Анна?

Тарасов пожал плечами и снова взглянул на часы. Он кого-то ждал.

– В одной из женских колоний Мордовии.

Я судорожно сглотнул. Мне нестерпимо захотелось пить, но я брезговал поднести ко рту бутылку, горлышко которой облизывал Тарасов.

– Точнее!

– Не знаю, я не интересовался.

– За что ты ее посадил?

– Да не я, не я! – махнул рукой Тарасов. – Суд вынес ей приговор: три года в колонии общего режима за незаконное хранение огнестрельного оружия.

– Но у нее никогда не было оружия! – наивно воскликнул я.

Тарасов пожал плечами.

– Милиция задержала с поличным. Есть свидетели. Все законно.

– Понятно, – ответил я. – Это ты нарочно подстроил. Тебе нужно было ее золото. Тебе нужны были вот такие штучки! – Я поднес к глазам Тарасова кулон.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – ответил тот. – Кулон жена купила в антикварном магазине.

– А если эту версию проверит следствие? И выяснится, что нигде она его не покупала?

– Боюсь, что у тебя слишком мало времени на то, чтобы всем этим заниматься. Возьми телефон, вызови милицию!.. Не хочешь? Правильно! Не я к тебе, а ты ко мне ворвался в квартиру и угрожаешь оружием, на которое не имеешь права. Эта же милиция тебя и заберет. А оттуда, поверь мне, ты уже никогда не выйдешь.

Он снова начал захватывать инициативу. Я проваливался столь стремительно, что невольно кинул взгляд на лоджию, словно хотел убедиться, что путь к отступлению еще свободен. Тарасов перехватил мой взгляд, и по его губам пробежала усмешка. Это сорвало во мне все тормоза.

Я кинулся на него, слету вцепился левой рукой в горло, повалил обессиленное алкоголем тело на кровать, накрыл голову подушкой, затем схватил его дергающуюся руку, вложил в нее "макаров", без особых усилий согнул ее и подвел ствол оружия к его виску.

– Сейчас ты покончишь жизнь самоубийством, – прошептал я в самое ухо Тарасова. – Все логично. Алкогольная депрессия, острый невроз. Соседи видели, как ты блевал из форточки, а вскрытие покажет высокий процент алкоголя в крови.

Я прижал указательный палец Тарасова к спусковому крючку пистолета. Ноги в туфлях взлетели выше моей головы. Из-под подушки раздалось сдавленное мычание. Тарасов пытался скинуть меня с себя и укусить через подушку за палец, но сопротивление его было таким слабым, что я даже не напрягался, чтобы удержать его под собой с пистолетом у виска.

Он быстро слабел и, опасаясь, как бы не придушить Тарасова раньше времени, я отпустил его горло и вырвал из потной ладони "макаров". Человечество не придумало еще более действенных способов убеждения. Тарасов быстро вскочил на ноги, держась за горло, затем снова сел и хриплым голосом прошептал:

– Черт с тобой. Давай договоримся. Я тебе расскажу все, и ты уходишь. Но там… – он кивнул на окно. – Я не могу гарантировать, что там ты еще долго проживешь.

Я кивнул, соглашаясь на сделку.

– Анну, как и тебя, продал твой друг, – быстро и жестко заговорил Тарасов. – Влад Уваров. Надеюсь, ты такого знаешь?.. Когда мы задержали его в связи с нарушеним правил регистрации в Москве – сам понимаешь, это был всего лишь повод – на первом же допросе он предложил мне свои услуги. По его словам, третья часть антикварного золота находилась у Анны, а две трети – в личном сейфе, арендованном в "Элекс-банке" на твое имя. До тебя добраться тогда мы еще не могли, а вот Анну взяли.

Он сделал паузу, отхлебнул "боржоми", на несколько секунд задержав воду во рту.

– Баба твоя – доверчивая и неосторожная, и подставить ее ничего не стоило. В ее квартире мы в самом деле нашли много золотых монеток и прочей дребедени. Она хранила все это в холщовом мешке за картофельным ящиком… А Влад тем временем отрабатывал право быть на свободе. Он назвал нам дату твоего приезда в Москву. В этот же день мои парни стали ждать тебя у "Элекс-банка". Ты на большой скорости и ровным курсом шел в наши сети.

– Странно работали твои парни, – сказал я. – Вместо того, чтобы подойти ко мне сразу же, как я выйду из банка, представить удостоверения сотрудников милиции, найти понятых, вскрыть при свидетелях кейс…

Тарасов впервые с момента нашей встречи усмехнулся.

– А тебе это надо? Задержание, протокол, вопросы, на которые тебе было бы очень трудно ответить. Да и репутацию хорошего банка не хотелось портить.

– Понятно, – ответил я. – Твои парни такие же милиционеры, как и я. Короче, ты хотел присвоить золото себе.

– Ну, это очень грубо сказано, – вяло возразил Тарасов.

– Подавились твои парни моим золотом, – сказал я, нервно постукивая рукояткой пистолета по ладони.

– Да, – кивнул Тарасов. – Ты погорячился. Зря подсунул им бомбу. Можно было бы обойтись без крови.

– Без крови? – удивился я. – А кровь сторожа автостоянки не в счет?

– Это другая история, – отмахнулся Тарасов.

– Это та же история. Твой поганый Цончик убил ни в чем не повинного старика, чтобы не выпустить меня со стоянки. Этому дебилу достаточно было просто навесить на ворота свой замок, и я не смог бы выехать.

– Да, – согласился Тарасов. – Парень этот очень жесток. И открою тебе маленькую тайну: на твою беду он остался жив. Поверь мне, что он не остановится ни перед чем, чтобы расчленить тебя.

С каким бы наслаждением я раскрылся бы перед Тарасовым, объяснил ему, где сейчас плавает его Цончик. Я прикусил себя за язык.

– Кстати, о стороже! – неприятно-бодрым голосом сказал Тарасов. – Рядом с трупом нашли твои документы – паспорт, автомобильные права. А на куске арматуры, которым был убит старик, обнаружены отпечатки пальцев. Я смотрел дактилоскопию – эти отпечатки не Цончика. Следователь, который ведет дело, убежден, что отпечатки принадлежат хозяину документов и водителю "опель-сенатора". Тебя ищут и милиция, и, как ты выразился, дебил Цончик.

Я чувствовал, что брошенная на стоянке машина и утерянные документы доставят мне море неприятностей, но чтобы в таком количестве – даже не предполагал. Тарасов заметил изменения на моем лице.

– Я, должно быть, тебя расстроил? – с притворным сочувствием спросил он. – Что поделаешь, дорогой ты мой Кирилл Вацура. За все в жизни надо платить. А если платить нечем или не хочется, тогда приходится жестоко расплачиваться… Впрочем, все это игра слов.

– Неужели ты допустишь, чтобы меня взяла милиция? – спросил я.

– Я уже раз пытался обойтись без нее. Но ты дал психа, подсунул моим парням сто грамм тротила. Придется надевать на тебя ярмо отечественного законодательства.

Тарасов лукавил. Он даже не пытался это скрывать.

– Не принимай меня за идиота, – посоветовал я. – Если я попаду в руки милиции, золота тебе не видать, как своих ушей. И ты сделаешь все возможное, чтобы я как можно дольше оставался на свободе.

– Ну, хорошо! – после паузы сказал Тарасов. – Кажется, наше общение становится приятным разговором двух деловых людей. Ты понимаешь, что мне надо?

– Ты хочешь золота.

– Правильно, – кивнул Тарасов. – И не надо разговаривать со мной морализаторским тоном. Разве это золото ты заработал честным трудом? Ты его украл у суверенного государства. Положено тебе двадцать пять процентов? Будь добр, остальное на стол. Поделись.

– С тобой?

– И со мной тоже. А не захочешь делиться – отберем силой. Начнем колоть наркотиками, пытать, ставить коленями на горох, подкармливать тобой голодных крыс, сверлить дрелью зубы – тебе это все надо?

– А почему я должен с тобой делиться? – задал я какой-то школьный вопрос.

Тарасов усмехнулся.

– Потому что я сильнее тебя, я – власть. А власть всегда требует делиться. Так было и так будет. Это ее прерогатива – брать.

Я встал, затолкал пистолет за пояс.

– Возможно, ты прав, – ответил я. – Но до меня всегда плохо доходит такой тон. И еще я очень не люблю, когда какое-нибудь дерьмо, едва подняв лицо из лужи с блевотиной, начинает диктовать мне свою волю. Скорее всего, у тебя ничего не получится.

Я повернулся и пошел в коридор, чтобы выйти из квартиры по-человечески, через дверь.

– Стой! – властно сказал Тарасов. – Вернись!

Я повернул голову, удивленно глядя на Тарасова, словно спрашивал: разве мы не расставили все точки над "i"?

– Хорошо, – разминая кулаки и не поднимая глаз произнес он. – Поговорим по-другому… – Он поднял голову и, пристально глядя мне в глаза, выждал паузу. – Разве я тебе не нужен? Разве услуга, которую я могу тебе оказать, не стоит больших денег?

– О чем ты? – спросил я, хотя догадался, что он мне сейчас предложит.

– Я говорю о твоей женщине. Об Анне.

Я вернулся в кресло, закинул ногу за ногу, демонстрируя интерес и готовность выслушать.

– Ты делишься со мной, даешь мне половину того, что у тебя есть. Это приблизительно столько же, сколько было конфисковано у Анны.

– Украдено, – поправил я.

Тарасов не придал моей поправке никакого значения.

– А я в свою очередь постараюсь вытащить Анну из зоны. Хотя, конечно, это будет очень, очень трудно.

– Согласен, – ответил я без раздумий, потому как у меня не было ни золота, ни каких-либо шансов вытащить Анну самостоятельно. – Только ты сначала освобождаешь ее, а потом получаешь половину.

– Сначала ты платишь мне аванс – двадцать пять процентов от общей суммы, – тотчас откорректировал Тарасов. – А затем я начинаю действовать.

– Хорошо, – ответил я и встал. Мне не оставалось ничего другого, как сказать "хорошо" и встать. Я понятия не имел, где возьму золото для аванса, но даже если оно у меня и было, то я сделал бы все возможное, чтобы его не отдавать и оставить Тарасова в дураках. Впрочем, я не сомневался в том, что и Тарасов в свою очередь пытается меня надуть не менее старательно.

– Оставь мне свой телефонный номер, – сказал я. – Как буду готов, я позвоню.

Тарасов недолго думал, затем кивнул и вытащил из кармана пиджака визитную карточку.

– Я не могу тебе дать слишком много времени, – сказал он. – Максимум через три дня ты должен позвонить. На эти дни мои люди оставят тебя в покое. Единственное, чего ты должен остерегаться, так это милиции. Если ты попадешься к ним, то стоимость моей услуги значительно возрастет.

Мы откланялись друг другу. Тарасов протянул мне руку, но я сделал вид, что не заметил этого жеста, и быстро вышел из комнаты в холл, а оттуда – к стальной двери, обшитой кожей, с навешанными на нее громоздкими замками.

Едва дверь квартиры захлопнулась, и я подошел к лифту, как его створки, лязгнув металлом, разошлись в стороны, и из кабины вышла молодая женщина. Не ожидая столь решительного появления здесь человека, я отскочил в сторону, и от этого движения женщина вздрогнула, вскинула на меня красивые тревожные глаза, подошла к двери, из которой я только что вышел, на мгновение замерла перед ней, делая вид, что ищет в сумочке ключи. От ее расклешенной норковой шубки веяло свежестью мороза и запахом дорогих духов. Потрясенный появлением здесь человека, которого где-то совсем недавно видел, я сделал несколько замедленных шагов по ступеням вниз, остановился и вполоборота повернулся к женщине.

Она тоже посмотрела на меня через плечо, явно пытаясь вспомнить, где могла меня видеть. И тут до меня дошло, что эта та самая дама, которую я встретил в особняке, когда бродил по коридору в поисках бритвы, и разговор которой с Жоржем я подслушал через форточку. Значит, это жена Тарасова. Не только красивая, чертовка, но и умная, точно предугадала, что муж нажрется на презентации.

– Добрый вечер, – сказал я, чувствуя, как мое лицо расплывается в глупой улыбке.

– Добрый, – холодно ответила дама, снова опуская изящную руку в сумочку, но не рискуя повернуться ко мне спиной.

Черт меня дернул ввязаться с ней в разговор!

– А вам не кажется, что судьба нарочно скрещивает наши пути?

– Не кажется, – все так же немногословно ответила дама и без особого любопытства добавила: – Что вы здесь делаете?

– Вас жду, – ляпнул я.

– Напрасно, – тотчас ответила дамочка и звякнула ключами. – У меня нет никакой необходимости встречаться с вами.

Труба, подумал я, она меня продаст. Сейчас спросит у мужа: зачем к тебе приходил Цончик? А Тарасов выпучит глаза и рявкнет: какой к чертовой матери Цончик! Это же был Вацура!..

Ноги сами понесли меня вниз. Я помахал дамочке рукой. Она уже поднесла ключ к замочной скважине, но опять повернулась ко мне и тихо сказала:

– Постойте!

И сама спустилась ко мне, взяла под руку и повела вниз. Сейчас я совсем не был настроен прогуливаться с женщиной, но воротник ее шубки так дразняще щекотал мне шею, дурманящий запах духов так кружил голову, что я мысленно наплевал на все опасности, расслабился и стал получать удовольствие.

Мы вышли из подъезда на улицу. Дамочка потянула меня в сторону и кивнула на скамейку в кустах, почти полностью засыпанную снегом. Я обратил внимание, что она была в тонких туфлях-лодочках и, тем не менее, зашла в сугробы, остановилась и повернулась ко мне. Она меня заинтриговала. Во мне взыграло любопытство. Дамочка уже собиралась что-то сказать, как совсем некстати в моем нагрудном кармане запиликал телефон. Я сделал вид, что не услышал сигнала. Дамочка, приоткрыв ярко накрашенный рот, настороженно взглянула на мою куртку.

– Кажется, у вас звонит телефон, – сказала она.

– В самом деле, – пробормотал я и полез за трубкой.

Едва я нажал кнопку "TALK", как из микрофона, словно вода из душа, полился поток невнятного крика Тарасова:

– Черт тебя подери, Цончик! Почему не сразу отвечаешь? Ты спал? Он только что у меня был. Я не ожидал от него такой наглости. Немедленно к моему дому! Со скоростью света! Парни уже прочесывают район от станции вверх по Булатниковской. Ты перекрой дорогу от МКАД до моего дома! Взять его живым! Связать, как дурного пса, и ко мне на дачу! Выбить из него правду любыми способами!..

Я покосился на дамочку. Вряд ли она могла услышать словесный поток своего мужа – я достаточно плотно прижимал трубку к уху, да еще повернулся к ней боком.

– Будь осторожен, у него пистолет. Позвоню через полчаса. Из-под земли его достать!

Говнюк, подумал я. Обещал три дня Вацуру не трогать. Хотя, наивно было надеяться на то, что он сдержит слово.

– Слушаюсь, шеф! – ответил я и отключил телефон.

Дамочка закурила тонкую сигарету с золоченным ободком. Я вопросительно взглянул на нее, заталкивая трубку в карман.

– Вы работаете у моего мужа? – спросила она.

Я кивнул.

– Значит, вы мой друг? На вас можно положиться?

– Во всей Москве вы не найдете более преданного вам человека, – ответил я, не понимая, почему так решил.

Дамочка внимательно посмотрела на мое лицо через матовую ленту сигаретного дыма.

– Это хорошо, – ответила она. – И потому я надеюсь, что вы… – Она очень трудно подбирала нужные слова. – Дело в том, что Павлу Григорьевичу будет очень неприятно узнать, что я сегодня была у Жоржа. Они хоть и друзья, но… Павел очень ревнив…

Да ты же сама заглатываешь мой крючок! – подумал я и театрально прижал руку к груди:

– Кажется, вас зовут Вика?.. Я хочу вам сказать, Вика, что не в моих правилах рассказывать шефу о том, о чем меня не спрашивают. Теперь же я буду хранить вашу тайну, как свою собственную.

– Это, собственно, не тайна, – Вика взмахнула тонкой рукой, обтянутой черной перчаткой. – Просто не хочется огорчать близкого мне человека.

– Я все понимаю.

– Вы мне нравитесь, – сказала Вика, взяла мою ладонь и вдруг к моему удивлению поднесла ее к своим губам и поцеловала мой указательный палец. – Мой муж, оказывается, скрывал от меня такого красивого и сильного мужчину… Вы замерзли?

Она меня шокировала, и я не знал, что ответить. В итоге пожал плечами и кивнул.

– Я вас согрею…

Она прижала мою ладонь к своей груди, и я почувствовал сквозь шубу ее тело.

– Я жалею только о том, – с трудом вымолвил я, – что у меня сейчас нет времени.

– А послезавтра будет? – недвусмысленно спросила Вика.

– Наверное… Скорее всего, будет… Да конечно же будет! – поправился я.

– Тогда я позвоню вам на мобильный. Ближе к вечеру. Договорились?

– Договорились. Только я не знаю, какой у меня номер. Ваш муж…

– Я позвоню, – перебила меня Вика. – Все, расстаемся. Целуйте!

Она приподняла подбородок. Я поцеловал ее холодные губы, с трудом сдерживая деформацию лица – уж очень дамочка вела себя лихо. Вика, ступая по своим следам, быстро пошла к подъезду и скрылась за дверью. Вот же хитрая баба! – подумал я, все еще ощущая во рту вкус губной помады. Кажется, она намерена сделать меня своим любовником, чтобы отбить у меня желание рассказывать Тарасову о ее связях с Жоржем.

Удовлетворенный этим выводом, я пошел через кусты на дорогу, но не успел выбраться из сугроба, как меня ослепил свет автомобильных фар. Машина на скорости вырулила с переулка и понеслась прямо на меня. Я почувствовал пустоту внизу живота, как бывает, когда поднимаешься на большую высоту. Войти в роль Цончика оказалось гораздо проще, чем выйти из нее. Увлеченный мыслями о Вике, я словно забыл о том, что не я ищу Вацуру, а меня ищут, чтобы "связать, как бешеного пса".

Не дожидаясь, когда машина вылетит на тротуар и прижмет меня к кустам, я круто развернулся и кинулся к детской площадке, окруженной, как забором, занесенными снегом машинами. Я удирал слишком явно, и у тех, кто сидел в машине, уже не могло быть сомнений. Подскочив на сугробе, машина взревела мотором, плеснула светом фар по стене дома, перевалилась на тротуар и, набирая скорость, помчалась мне наперерез.

Я пригнулся, прячась за автомобилями, но в таком положении уже не мог бежать быстро, и шустрая "дэу нексия", проскочив вдоль подъездов, остановилась как раз напротив меня. Она еще скользила на заблокированных колесах по наледи, а из дверей уже вываливались рослые парни и тяжелой трусцой бежали в мою сторону.

Пистолет в такой ситуации вряд ли бы помог, а быть может, спровоцировал бы ответную стрельбу, и я понял, что пришло время для спринтерского бега. Подтянув полы курки повыше, я рванул через двор с такой скоростью, словно финишировал на лыжной дистанции. Хрупкий наст не успевал ломаться под моими ногами, смерзшиеся комки снега отлетали в стороны, ветки хлестали меня по рукам и лицу, в ушах свистел ветер. Мне казалось, что с такого старта я оставлю своих преследователей далеко позади, но когда я забежал за соседний дом и обернулся на ходу, то увидел недалеко от себя рослую тень и услышал тяжелое частое дыхание. Я полез за пистолетом, но не успел коснуться пальцами рукоятки, как услышал сзади себя выстрел.

Не знаю, куда стрелял детина, бегущий за мной. Если в меня – то грош ему цена, как стрелку. И все же ощущение оружия, направленного тебе в спину – одно из самых неприятных. Чувствуя, что меня догоняют, и что сейчас прогремит очередной выстрел, я круто свернул в подъезд, взлетел на второй этаж и там замер, с трудом сдерживая дыхание и медленно вытаскивая "макаров" из-за пояса.

Я услышал, как захрустела наледь под колесами машины, как хлопнула дверь. Нажал кнопку вызова лифта, и она засветилась красным огоньком. Загудел мотор. Кабина заскользила вниз с ритмичным лязгом, словно в ней кто-то ударял молотком в рельс. Раскрылись створки. Я заскочил в кабину и нажал кнопку последнего этажа.

Лифт тащился вверх, как улитка по камышу. С такой скоростью я бы неторопясь поднялся по лестнице. Понимая, что наверху меня уже наверняка встречают, я ударил по кнопке "СТОП", а затем послал кабину на первый этаж.

– Что у вас случилось? – раздался голос диспетчера из динамика. – Почему нажали "стоп"?

Я молчал. Хорошо проинструктированный диспетчер повысила голос:

– Алло, в лифте! Почему остановились между этажами?

Кабину качнуло. Я лег спиной на пол, ногами к двери, словно изготовился выполнить упражнение "велосипед". Створки двери дрогнули и поползли в стороны. Тот, кто ожидал увидеть меня стоящим, с сильного замаха послал свой кулак в пустоту. Не найдя цели, рука пошла крюком вправо и с грохотом обрушилась на боковую перегородку кабины. Парень стоял надо мной, широко расставив ноги, и более удобного положения трудно было придумать. Я распрямил ногу в колене, словно отбивал мяч "свечкой", и въехал кроссовкой в пах своему преследователю. Тот громко завыл о боли, согнулся, словно хотел собрать с пола мелочь. От его вида мне самому стало больно. Сочувствуя этому страдальцу, от которого почему-то разило бензином, я вскочил на ноги, затащил его в кабину, нажал на первую попавшуюся кнопку и за мгновение до того, как створки захлопнулись, выпрыгнул наружу.

Сумрачный холл подъезда был пуст. Недолго прислушиваясь к топоту и сдавленной ругани этажами выше, я приблизился к распахнутым дверям, поскрипывающим на ледяном ветру. Чтобы не "светиться" под окнами дома, "нексия" отъехала и, врубив дальний свет фар, освещала дорожку вдоль подъездов. От кустов и деревьев на стену дома падала вполне приличная тень, и я, опустившись едва ли не на корточки, по-обезьяньи побежал к следующему подъезду, где, к счастью, была сломана дверь, и я проскочил в пустой проем.

Здесь я почувствовал себя в относительной безопасности. Неслышно ступая по грязному и мокрому кафелю, я поднялся на пролет, осторожно приблизился с мутному окну, стараясь рассмотреть, что происходит на улице. Козырек подъезда закрывал собой "нексию", но, судя по движению и покачиванию лучей, я понял, что машина тронулась с места и, скорее всего, медленно катит вдоль подъездов. На всякий случай я поднялся еще на этаж вверх, сел на ступени и уже хотел было затолкать "макаров" за пояс, как услышал доносящийся снизу звук осторожных шагов.

Это очень плохо, подумал я, снова поднимаясь на ноги. Если они заметили, как я заходил в этот подъезд, то вытащат меня отсюда, как дятел червя, и ни перед чем не остановятся.

Кто-то, поскрипывая тяжелой подошвой, медленно поднимался по ступеням. Человек останавливался, выжидал некоторое время, затем снова начинал подниматься.

Я на цыпочках поднялся до третьего, а затем и четвертого этажа. В узкую щель между пролетами я видел его руку в перчатке, скользящую по перилам. Человек поднимался осторожно, часто останавливаясь и замирая. Он знал, что я здесь. Он загонял меня наверх, на последний этаж.

Я дошел до площадки, где не было лампы, опустил локти на перила, поддел ногой окурок, лежащий на ступени, и скинул его вниз. Человек остановился и поднял голову вверх. Я едва не вскрикнул от неожиданности. Это был Влад!

– Кирилл! – тотчас негромко позвал Влад, глядя вверх, но не видя меня. – Я один, Кирилл!

Я нажал кнопку вызова лифта. Влад, уже не опуская головы, обеими руками хватаясь за перила, стал подниматься быстрее. От волнения я стал перекладывать "макаров" из ладони в ладонь. Заскрипели и открылись створки двери. Влад клюнул на приманку и кинулся вверх со всех ног, чтобы успеть к кабине до того, как створки закроются. Я не вошел в лифт, а поднялся на пару ступеней выше, оперся обеими руками на перила, перенося на них тяжесть тела, и когда увидел голову Влада, взбегающего по лестнице, наотмашь, с разворота, ударил по ней ногой.

Удар был жестоким. Влад, несмотря на свой внушительный вес, отлетел назад, словно в него попал снаряд, и тяжело упал спиной на ступени. Я перепрыгнул через перила, встал коленом на грудь Влада и, размазывая стволом пистолета струйку крови, которая хлестала из его носа, шепнул:

– Я еще расквитаюсь с тобой, сука! А пока полежи, очухайся.

Влад был живучим, как бычара. Я помнил его редкостную невосприимчивость к боли и способность быстро приходить в себя после крепкого мордобоя. Едва я спустился на первый этаж, как по лестнице разлетелся лязг дверей лифта, и с тихим воем заработал мотор. Но мне уже было все равно – собирался он меня преследовать или же хотел поднять тревогу и позвать на помощь своих дружков. Я спокойно вышел из подъезда, заметив, что "нексия" шурует фарами по пешеходным дорожкам где-то между домами, сразу же завернул за угол и легкой трусцой побежал по заросшему кустарником пустырю к исполинским трубам ТЭЦ, которые издавали шум падающей воды. Скатившись на заднице под оградительный забор и с головой погрузившись в густые облака теплого сырого пара, я сел на бетонную плиту, достал телефон и набрал номер Тарасова.

– Да!! – тотчас ответил он, словно не отрывал трубку от щеки. – Кто это?

– Ты свинья, Тарасов, – сказал я. – Ты не сдержал своего слова и натравил на меня своих псов.

– Кто натравил? – слегка заикаясь, ответил Тарасов. – Быть такого не может. Это какое-то недоразумение!

– Ты врешь! Ты обложил меня тупоголовыми "синяками". Ты отдал меня на растерзание. Больше я тебе не верю. Забудь о золоте…

– Стой, Вацура! – засуетился Тарасов. – Не кидай трубку! Я тебе сейчас все объясню! Это недоразумение, поверь мне…

Я отключил телефон. Сейчас он позвонит Цончику, подумал я и не ошибся. Трубка пронзительно запищала. Я откашлялся, напряг голосовые связки, чтобы понизить тембр, и сделал несколько глубоких вздохов и выдохов.

– Цончик, – ответил я усталым голосом.

– Ну! Докладывай! Вы взяли его? Он где-то рядом! Он уже почти в ваших руках!

– Шеф, скажите своим парням на "нексии", чтобы немедленно поехали к ближайшему ларьку, купили водки и не появлялись в районе ТЭЦ как минимум два часа.

– Что случилось? – уже спокойным, даже ослабевшим голосом, спросил Тарасов.

– Я иду у Вацуры по пятам. Эти же футболисты только спугнули его своими воплями и стрельбой…

– Идиоты! – перебил меня Тарасов. – Я же запретил стрелять!

– А сейчас они гоняют кошек по подвалам. Можете выглянуть в окно и полюбоваться.

– Тьфу! – в сердцах сплюнул в микрофон Тарасов. Я машинально протер свою трубку рукавом. – Стадо баранов… Слушай меня, Цончик. Не пожалею денег, если доставишь его ко мне. Одна надежда на тебя. Давай, работай, не буду тебе мешать.

Он отключился первым, а я не сразу оторвался от трубки, слушая гудки. Потом сдвинул в сторону крышку на задней панели трубки и вытряхнул на ладонь аккумуляторные батареи.

Надоел ты мне, подумал я, представляя, как Тарасов нервно ходит по своей комнате, время от времени отпивая из пластиковой бутылки, чешет грудь под расстегнутой несвежей рубашкой, кричит в трубку, пинает ногами раскиданные по полу вещи, а его жена, сдержанная, спокойная, стоит у ванны, глядя, как водяная струя взбивает пену, потом усталым движением расстегивает молнию платья, снимает его через голову, обнажая красивые ноги, безумное белье, потом заводит руки за спину, расстегивает застежку лифчика, гладит груди с красными полосками от жестких "косточек", сдавливает их, тихо постанывает от удовольствия и думает обо мне.

Потом я представил себе Анну, спящую сейчас под солдатским одеялом в казарме какой-то мордовской зоны, и мне стало гадко.

К стоянке я подъехал во втором часу ночи, умирая от усталости и с полным безразличием к опасностям и своей дальнейшей судьбе. Дождавшись, когда такси, на котором я приехал, вырулит за перекресток, освещаемый желтыми вспышками светофора, я неспеша пошел по тротуару мимо ограждения из «рабицы», за которой, на расчищенной от снега площадке, под мертвенным светом прожекторов, стояли автомобили различных цветов и марок.

Свой "опель" я нашел не сразу. Машину оттащили в дальний угол стоянки, где ее изрядно завалило снегом. В будке сторожа света не было, на воротах висел тяжелый замок. Я прошел вдоль сетки, пока не завершил круг. Нет, тихо выкатить свою машину со стоянки не удастся. Будить сторожа и объяснять ему, что где-то здесь я потерял документы на машину и права, тоже было малополезным делом. И я, оглянувшись по сторонам, со вздохом полез за "макаровым", собираясь вновь применить на практике золотые слова знаменитого гангстера Аль-Капоне: "С помощью доброго слова и револьвера вы можете добиться гораздо большего, чем только одним добрым словом".

В этот ночной час в пустынном проулке, окруженном заводами и промышленными предприятиями, я был заметен так же, как футболист, играющий посреди поля в одиночку. Это ужасное чувство – словно за каждым твоим движением следят сотни глаз, скрытые за темными стеклами окон. Я сначала пытался осторожно переходить от дерева к дереву, прячась в их тени, но эта дурацкая маскировка мне очень быстро надоела. Должно быть, всякий вор становится профессионалом только после того, когда, не теряя бдительности, освобождается от мании преследования, и работает даже на открытом пространстве спокойно и быстро.

Я успокоил себя тем, что, в конце концов, не собираюсь брать чужое или, тем более, кого-нибудь убивать, быстро подошел к воротам, прыгнул на них животом, перегнулся, перекинул ноги через голову и приземлился уже на другой стороне. Не останавливаясь, не давая овладеть собой страху и нерешительности, я поднялся по ступеням к двери в будку сторожа, толкнул ее, но она оказалась заперта. Тогда я не очень громко, но требовательно постучал.

Не сразу из темноты к окнам подплыл долговязый парень с взлохмаченной головой. Не подходя к двери близко, он громко спросил:

– Чего надо?

– Машину забрать, – ответил я, всем своим видом показывая, что очень тороплюсь, и полез в нагрудный карман. – Через час в Шереметьево самолет прилетает. Вот свидетельство…

Парень поверил, открыл дверь, широко зевнул и протянул руку за свидетельством. Он не успел закрыть рот, и ствол пистолета лег ему на язык.

– Тихо, – попросил я. – Не будешь брыкаться – останешься жив. Где ключи от замка ворот?

– Э-а-у-о-э, – ответил он. Ему было трудно говорить членораздельно с пистолетом во рту.

Я втолкнул его в будку и прикрыл за собой дверь.

– Еще разок, – попросил я. – Не разобрал.

– Лежат в тумбочке, – ответил парень, вытирая ладонью губы. – Я сделаю все, что вы скажете…

Он пятился спиной к топчану, рядом с которым светился малиновыми спиралями электрообогреватель.

– А где второй сторож? Где дед? – не удержался я от вопроса.

– Его… Он… – тянул парень, и его глаза наполнялись ужасом. Он боялся произнести "Его убили", словно эти слова могли стать мне подсказкой, ответом на вопрос: что делать с этим непричесанным и перепуганным на смерть парнем.

– Бери ключи, сынок, и открывай ворота, – ласково произнес я, помахивая пистолетом. – И ничего не бойся. Я возьму только то, что принадлежит мне. Ясно?

– Ясно, – с готовностью ответил парень и сильно кивнул.

Оглядываясь на пистолет, он быстро присел рядом с тумбочкой, выдвинул ящик, сгреб связку ключей и протянул ее мне.

– Открывай! Смелее! – поторопил я.

Пятясь бочком, он вышел из будки, соскользнул по обледенелым ступеням на снег и занялся замком. У него получилось не сразу, и парень немного подышал на руки, прежде чем сумел провернуть ключ, снять замок и распахнуть створки.

– Не волнуйся! – сказал я ему напоследок и пошел к "опелю". Прав Аль-Капоне, думал я. Тысячу раз прав.

Он был прав, но в другом. Когда я открыл дверь машины, сел на свое привычное сидение, запустил стартер и услышал родной гул мотора, мне показалось, что все проблемы уже позади. Здесь, в маленьком уютном салоне, уже несколько суток подряд заменяющем мне дом, за рулем послушной и сильной машины, жизнь представлялась мне увлекательной игрой, вроде компьютерной, когда легким движением руки вращаешь виртуальный мир джойстиком на свое усмотрение.

Я тронул рычаг стеклоочистителя. Щетки сгребли снег в сторону, нарисовав два прозрачных конуса. Я тронулся с места, испытывая настоящий восторг от ощущения власти над машиной и своей силы, и не сразу разглядел, что парень делает у ворот. Только когда свет фар ударил по черной сетке, я увидел, что сторож, снова навесив на ворота замок, со всех ног кинулся в будку и с треском захлопнул за собой дверь.

Вот же гаденыш! – подумал я, уже вместо восторга испытывая стыд оттого, что меня с такой легкостью облапошил пацан. Я затормозил у самых ворот, выскочил из машины, дернул створку ворот, убедился, что замок не просто навешан, а закрыт на ключ, и со злостью пнул ногой по сетке.

Когда я поднялся по ступенькам к двери и посмотрел через стекло в будку, то понял, что никакие уговоры или угрозы уже не помогут. Парень, забившись в угол ночлежки, о чем-то торопливо лопотал по телефону.

Я кинулся к машине, ясно понимая, что если второй раз брошу ее здесь, то уже никогда не получу обратно, сел за руль, дал задний ход для разбега и, поставив рычаг передач в форсажный режим, вдавил педаль акселератора в пол.

Лучше бы я подставил под удар свою голову, чем любимую машину, но на мое несчастье голова была намного слабее каленого стального бампера "опеля". В момент, когда от страшного удара створки ворот разлетелись в стороны, я закричал от фантомной боли и на мгновение закрыл глаза. Толстостволое дерево, на которое я прямиком мчался, "опель" уже бы не выдержал, и я лишь каким-то чудом сумел увернуться от удара и, мячом подскочив на выбоине, протаранил сугроб и вылетел на проезжую часть.

Бормоча под нос то ли ругательства, то ли молитвы, я снова приналег на педаль акселератора, петляя по темным улочкам и дворам, и только удалившись на приличное расстояние от стоянки, вырулил на освещенный проспект.

По автозаводскому мосту я выехал на Мытную, и оттуда вырулил на Садовое кольцо. В Москве я ориентировался плохо. После крохотного провинциального Судака, оживающего и наполняющегося людьми только в курортный сезон, здесь я чувствовал себя неуютно, и мне казалось, что мой престижный и сильный даже для Москвы "опель" тоже подавлен наглой целеустремленностью столичных машин, и покорно уступает место на полосе грязным "москвичам" и "запорожцам".

Я ехал медленно, рассматривая яркие вывески дорогих магазинов, горящие неоновым светом витрины, на фоне которых мелькали темные фигуры одиноких прохожих. Несколько стандартных девушек с распущенными волосами, одетых в короткие полушубки, топтали туфельками утрамбованный снег, курили, дышали паром, как хорошо разогретые скакуны, и с профессиональным интересом провожали глазами мою машину.

Благодаря дорожным знакам, запрещающим "шаг влево, шаг вправо", меня вынесло на Тверскую. У площади Белорусского вокзала я попал в пробку, что было весьма странно для столь позднего часа. Кажется, у моста столкнулись несколько машин, и милиция перекрыла движение. Над плотным строем машин клубился дым выхлопов. Красные габаритные огни напоминали угли в гигантском мангале. Справа от меня содрогалась от нетерпения темная иномарка, кажется, "фольксваген-пассат". Затемненное боковое стекло было слегка приопущенно, и из щели вырывалась музыка. Невидимый водитель нервно газовал, словно это помогало рассосать пробку. Микроавтобус, стоящий впереди его, улучил момент и, наехав боковыми колесами на бордюр тротуара, обошел "запорожец", выиграв десяток метров. Теперь перед "фольксавагеном" было свободное пространство, но нервный водитель почему-то не поспешил занять его, словно благородно уступал мне место.

Я тотчас воспользовался моментом и оказался впереди "фольксвагена". Об этой машине я сразу забыл, как только покатился дальше, по Ленинградскому шоссе, сдавленному с обеих сторон грязными сугробами и строем мрачных, похожих на черные молнии, деревьев.

Город опустился на самое дно черной зимней ночи. Надо было искать ночлег. Точнее, не столько ночлег – вряд ли бы тяжелые мысли позволили мне надолго заснуть – сколько теплый гостиничный номер с ванной и чистой постелью, где с бокалом крепкого вина я мог бы спокойно обо всем подумать.

Я открыл выгнутую бочонком крышку "бардачка" и достал кожаную "барсетку". Как ни странно, все, что здесь лежало, осталось нетронутым: ключи от судакской квартиры, несколько сот долларов, электронная записная книжка с адресами, фото Анны…

У моста над кольцевой я развернулся и погнал обратно, свернул на темную алею речного вокзала и покатил к центральному зданию, украшенному с фасада, словно по по моде металлистов, огромными якорями и цепями. Если мне не изменяла память, в зимнее время несколько теплоходов, вмерзших в лед у причала, переоборудовали в гостиницы и сдавали каюты в качестве номеров.

Ослепительный свет фар машины, идущей следом за мной, жег мне глаза через зеркало заднего вида, но только я потянулся к нему рукой, чтобы изменить угол, как фары погасли, и я узнал тот самый "фольксваген", который уступил мне место в пробке. Машина сбавила ход и остановилась под высокорослыми елями, растворившись в их тени.

Поглядывая в зеркало, я свернул на стоянку, огражденную гирляндами мощных цепей и поставил машину так, чтобы через ветровое стекло можно было видеть "фольксваген". Мест на стоянке было вполне достаточно, но я загнал свой "опель" в самый тесный угол почти машинально, инстинктивно желая не упускать темную иномарку из поля зрения. В том, что и этому нервному джентльмену надо было подъехать к зданию речного вокзала, вроде бы не было ничего удивительного. И все же меня насторожило это редкое совпадение: он ехал за мной почти полчаса. А может быть, дольше.

Чувствуя, как от долгой езды по Москве, начиненной перекрестками и запрещающими знаками, онемела правая нога, которой все время приходилось плясать с педали тормоза на педаль акселератора и обратно, я поставил машину на сигнализацию и быстро пошел по скрипучему снегу к главному входу речного вокзала, освещенному желтой лампочкой. Так – через вестибюль вокзала – было быстрее и безопаснее добраться до причала, залитого неоновым светом корабельных окон и иллюминаторов и музыкой ресторанов. Приплясывая от холода, я добежал до дверей, схватился за тяжелую латунную ручку, но двери оказались заперты. Видимо, судьбой мне сегодня был уготован день закрытых дверей и ворот.

Чертыхнувшись, я затолкал "барсетку" глубже под мышку, повернулся и быстро пошел в обход, огибая овальные площадки и балконы, поддерживаемые колоннами и украшенные статуями в стиле развитого социализма. Обогнуть левое крыло здания мне не удалось – там плотным частоколом стояли строительные леса. Пришлось протаптывать тропу через сугробы, задевая ветки елей и обрушивая на себя килограммы снега.

Я уже почти вышел на ступени, ведущие на причал, как краем глаза заметил метнувшуюся в мою сторону тень. Вместо того, чтобы пойти быстрее на свет, я зачем-то остановился, и тотчас морозный воздух разорвали два подряд выстрела. Вспышки на мгновение ослепили меня, и уже не разбирая дороги, не зная, цел я или уже несу в себе пули, я кинулся в гущу обледеневших ветвей, ломая их собой, трактором пробивая тропу в сугробах; едва не падая, выскочил на чистый асфальт причала, окунаясь в холодный свет, волны музыки и громкий разговор выпивших людей, стоящий на узкой палубе теплохода.

Никто не обратил на меня внимания, и я уже взял себя в руки, уже перешел на шаг, шлепая ботинками по асфальту и стряхивая с них снег. Мне мучительно хотелось остановиться, обернуться и рассмотреть отсюда, с безопасного расстояния, строй елей и сугробы, где меня настиг человек, пожелавший отправить меня на тот свет, но я еще был слишком взволнован, я был еще слишком близко от своего убийцы, который сейчас наверняка уносил ноги, досадуя за промахи.

У трапа, перед которым дежурил матрос, я все же остановился и сделал вид, что ищу гостевую карточку, которой у меня, естественно, не было. Я обратил внимание, что мои пальцы дрожат, когда я ковырялся в "барсетке", и это был плохой признак. На сегодня достаточно было стрельбы. Моим нервам нужна была подпитка – хотя бы несколько часов сна в спокойной обстановке.

– Какие-нибудь проблемы? – участливо спросил вахтенный.

Я ничего не ответил, повернулся и неспеша побрел назад. Теперь этот парень несколько минут не будет спускать с меня глаз. Слабое утешение, и все же на душе стало спокойнее – человек, стрелявший в меня, вряд ли снова пойдет на убийство на глазах у свидетеля.

Свои следы, напоминающие зигзагообразный окоп, отрытый в глубоком снегу, я нашел сразу, но не спешил зайти в тень елей. Мне навстречу, вдоль причала, прогуливалась парочка, и я подождал, пока она отойдет от меня на приличное расстояние, чтобы не накликать на молодых беду. По большой дуге обошел лестницу и поднялся наверх, к фасаду вокзала.

Темный "фольксваген", как ни странно, продолжал стоять на прежнем месте, и ее невидимый водитель даже "моргнул" мне фарами, словно предлагал продолжить драку. Спасибо, мысленно поблагодарил я его за внимание к своей особе. На сегодня достаточно приключений.

Я не стал лезть на рожон и пошел обратно, обогнул строительные леса и, отведя в сторону тяжелые, терпко пахнущие ветви елей, вышел на то место, где нарвался на выстрелы.

Да, думал я, рассматривая свои следы, в состоянии аффекта человек начинает двигаться как обезумевшее животное. Зачем я петлял, как заяц? И еловую ветку толщиной с руку поломал, даже не заметив этого.

Я взял левее, откуда по мне стрелял незнакомец и вскоре нашел его следы. Похоже, он бежал, чтобы догнать меня и, кажется, пару раз упал в снег, на котором отпечаталось его тело. Вот и кусты, за которыми он прятался…

Едва я опустился на корточки, как сразу же увидел две темные гильзы, сгреб их и, не рассматривая, сунул в карман куртки. Мазила! – с благодарностью подумал я. С такого расстояния промахнуться мог только слепой или криворукий стрелок. Значит, это был не профессиональный киллер?

Стараясь не втягиваться в совершенно бесперспективные размышления и чувствуя, как мои ноги уже потеряли чувствительность от холода, я плюнул на то место, где всего несколько минут назад стоял мой убийца, и уже сделал шаг, чтобы выбраться из сугробов на асфальт, как взгляд мой зацепился за небольшой круглый предмет, лежащий под ногами. Я едва не втоптал его в снег и, опасаясь, что одно неосторожное движение может до весны похоронить улику, осторожно попятился назад, затем низко склонился и выковырял из снега небольшие часы в золоченом корпусе и с браслетом.

В отличие от гильз, я долго рассматривал находку, и мой мозг опять никак не мог воспринять действительность таковой, какой она была на самом деле.

Точно такие же недорогие швейцарские часы "омега" с браслетом из мелких колец, напоминающем рыцарскую кольчугу, носил мой бывший друг Влад.

Он играет со мной, как кошка с мышью. Он убивает медленно, и наслаждается властью надо мной, думал я, прогуливаясь по причалу и отшивая вконец замерзших и уставших от безработицы девчонок. Это в стиле Влада, это весь он: хорошо получив по морде, растягивает момент своего удовлетворения. Что-то похожее уже было в литературе. Кажется, у Пушкина, в «Выстреле»…

У меня не хватало мужества признаться самому себе, что я начал бояться Влада. Если бы этот Кинг-Конг открыто пошел на меня, если бы он действительно решил прикончить меня в одно мгновение, мне намного легче было бы взвести свои внутренние резервы, обозлиться, и вцепится ему в горло мертвой хваткой. Влад же вел себя нестандартно. Он прекрасно стрелял, и не мог промахнуться с трех шагов. Это было позерство, он как бы говорил мне: я давно мог сделать тебя покойником, ты у меня на ладони, осталось лишь прихлопнуть тебя, как комара. Теперь мучайся и жди, когда я приведу свой приговор в исполнение.

Я обошел здание вокзала с противоположного торца и, прячась за колоннами, посмотрел на стоянку. "Фольксваген" продолжал стоять на прежнем месте. Он ждет, когда я оформлюсь в гостиницу, предположил я, а потом станет доставать меня до самого утра, просовывая свою глупую голову в иллюминатор.

Я извлек из-за пояса пистолет, сунул его вместе с рукой в карман куртки и быстро пошел к своему "опелю", краем глаза наблюдая за "фольксвагеном". Водитель снова "моргнул" фарами. Я не отреагировал, напрягшись, как пружина. Нет, сейчас он не станет меня убивать, успокаивал я себя. Если бы он хотел, он бы убил среди елок.

Дойдя до своей машины, я открыл дверь, быстро сел в кабину, и только там почувствовал, как схлынуло напряжение. Для того, чтобы выехать со стоянки, мне надо было проехать мимо "фольксвагена" всего в нескольких шагах.

Мой "опель" умел стартовать, как самолет на взлетке. Двухсотсильный двигатель взревел воинственным воплем, колеса с визгом оттолкнулись от прессованного снега, и машина, стремительно набирая скорость, понеслась по узкой рулежке. Я успел заметить, как сбоку от меня мелькнул темный корпус иномарки Влада, и уже через несколько секунд я резко затормозил у выезда на Ленинградку, поравнявшись с памятником женщине, держащей в вытянутых руках парусный кораблик. Прежде чем вырулить на трассу, я взглянул в зеркало заднего вида. Меня никто не преследовал.

Еще не менее четверти часа я кружил по ночному городу, поглядывая в зеркало и прикидывая, что лучше: или арендовать на ночь девчонку с апартаментами, или же нагло завалиться к Жоржу. Во втором случае мне был гарантирован хотя бы спокойный сон до утра. Объективно оценив свое состояние, я выбрал второй вариант и погнал по Волгоградскому шоссе за город.

Я не слишком хорошо запомнил дорогу, когда меня везли на джипе, и проскочил поворот. Пришлось возвращаться, впустую проехав с десяток километров. Свернув на лесную дорогу, я с опозданием заметил, что въехал под "кирпич", но зато вовремя засек белый "жигуленок" ГАИ, стоящий на обочине, и ударил по газам. На таких машинах меня не догнали бы даже все посты ГАИ столицы вместе взятые, и все же отчаянный "жигуль" мужественно преследовал меня минут пять, пока не отстал настолько, что растаял в ночном мраке.

На очередном перекрестке я интуитивно свернул влево и вскоре подъехал к знакомому кирпичному забору с металлическими воротами. Посигналил, ослепил фарами ворота с прорезью для смотрщика, но это не возымело действия. Меня, вместе с моим "опелем", здесь видали в гробу, и мне пришлось выйти из машины и, встав к воротам спиной, бить ногой до тех пор, пока из узкой двери не вышел человек в пуховике и не приставил к моей голове ствол "калашникова".

– Звони Жоржу, – сказал я, осторожно отводя рукой ствол в сторону. – Скажи, что приехал Цончик, замерзший и голодный, как волк.

Моя самоуверенность убедила охранника, и он, отойдя на несколько шагов, связался с кем-то по радиостанции, говорил долго, еще дольше ждал ответа, и когда я уже окончательно потерял терпение, кивнул головой и включил мотор ворот.

У входа в особняк меня встретил вьетнамец. На его лице, лишенном эмоций и предвзятости, застыла маска покорности и готовности услужить. Я не преминул этим воспользоваться.

– Отгони машину в ремонт, – сказал я ему, кидая в его узкую ладонь связку ключей. – Пусть отрихтуют бампер и заменят стекло на правой фаре.

Вьетнамец учтиво склонил голову.

– Звонил ваш шеф, – сказал он мне, когда я уже взялся за ручку двери. – Велел вам не занимать телефон и ждать его звонка.

– У меня сели аккумуляторы, – ответил я и хотел громко хлопнуть за собой дверью, но вьетнамец подставил под нее ногу.

– Сдайте мне оружие, – сказал он.

Ох, не нравится мне этот желтолицый, не нравится!

Я откупорил бутылку английского джина. Мне нравился этот крепкий напиток, потому что был напоен запахом можжевельника, который напоминал мне Крым. Плеснул в стакан, разбавил обычной водой – тоника не было – но выпить не успел. Телефонная трубка, которую я лишил питания на всю ночь и лишь под утро вернул аккумуляторы на место, запищала, заморгала зеленым глазком. Злясь на себя за какой-то необъяснимый патологический страх, я залпом выпил содержимое стакана, сел в кресло, и только потом взял со стола и включил трубку.

У Тарасова, кажется, продолжалась перманентная истерика:

– Ты почему не отвечал?! Ты где пропадал?! Что с твоим телефоном?! Взял этого выродка или нет? Отвечай, не заставляй меня тянуть из тебя слова!!

– У меня разрядились аккумуляторы, – ответил я.

– Я спрашиваю о другом!! – рявкнул Тарасов.

– Ему удалось уйти, но я знаю, где он прячется. Взять его – пара пустяков, – ответил я, рассматривая свои ногти.

– У тебя все пустяки, но я пока не вижу результатов.

– Результаты будут, – ответил я, но Тарасов неожиданно закончил разговор:

– Ладно, потом поговорим! – и оборвал связь.

Едва я успел высушить феном волосы, как в комнату вошел вьетнамец.

– Хозяин приглашает вас к завтраку, – доложил он, по своему обыкновению не поднимая глаз.

Причесываясь на ходу, я спустился вслед за вьетнамцем по винтовой лестнице в зимний сад, а оттуда – по длинному коридору – в столовую. Это была небольшая овальная комната с арочными перекрытиями, драпированная в зеленых тонах. Одну стену полностью заменяло огромное окно, закрытое наполовину французскими шторами. Посреди стоял небольшой круглый стол из красного дерева с никелированными приборами.

Жорж ждал меня, прохаживаясь по столовой от окна к стене. Когда я вошел, он оперся о стол обеими руками и смерил меня долгим взглядом.

– Наслышан о твоих подвигах, – сказал он, добавив в интонацию чуть-чуть иронии. – Паша доволен, как бизон.

– Не заметил, – ответил я.

Жорж по-отечески подмигнул мне и успокоил:

– Не принимай близко к сердцу. Это он нарочно, чтобы ты не расслаблялся и не загордился. А вообще, он тебя любит, как, собственно, и я.

Попочку Вики ты любишь, подумал я и вежливо улыбнулся.

Жорж знаком пригласил меня за стол. Я сел напротив. Между нами вырос вьетнамец и принялся раскладывать в тарелки овсянку. Вот дурная мода, подумал я, теперь наши новые русские уподобляются англичанам и давятся по утрам овсянкой, которую англичане, кстати, уже давно не едят.

Я копнул ложкой вязкую кашу и с трудом отправил ее в рот. Жорж ел с аппетитом и все время кидал на меня хитрые взгляды.

– Если тебе все же удасться поймать этого злодея – я имею ввиду Вацуру – то, может быть, будет смысл предложить тебе работу у меня… Как тебе эта идея?

Я пожал плечами и отодвинул от себя овсянку.

– Смотря чем вы предложите мне заниматься.

– Будешь… – Жорж помолчал, размазывая ложкой кашу. Улыбка так и просилась на его физиономию. – Будешь валять дурака, вешать лапшу на уши моим друзьям и врагам.

Я почувствовал, как у меня похолодела спина. Жорж, продолжая рисовать круги на тарелке, исподлобья поглядывал на меня.

– Ну, что замолчал, Цончик? – спросил он с вызовом. – Согласен или как?

– Я должен подумать, – ответил я, прикрывая рот салфеткой.

Все эти призрачные намеки были совершенной ерундой в сравнении с тем, что произошло мгновение спустя.

Жорж вдруг оторвался от тарелки и, вытянув толстую коротенькую шею, глянул в окно. К особняку на овальную площадку выкатился ослепительно-белый "мерседес".

– Очень кстати, очень кстати, – пробормотал Жорж и кивнул вьетнамцу: – Иди встречай!

Тот сложился пополам и, прижимая руки к бедрам, быстро засеменил к выходу.

Жорж вытер губы, кинул салфетку на стол и с улыбкой посмотрел на меня. Ожидая чего-то ужасного, я повернул голову, снова глядя в окно. "Мерседес" остановился, вьетнамец подскочил к передней двери и распахнул ее. Сначала я увидел, как на снег ступили две очаровательные ножки в тонких туфельках, а затем увидел Викторию. На этот раз она была в роскошной белой шубе и шляпке, что так блестяще смотрелось рядом с "мерседесом".

Затем из другой двери, делая неловкие движения, вылез долговязый мужчина. С ужасом я узнал в нем Тарасова.

– Твой шеф, – зачем-то пояснил Жорж, жуя собственную ухмылку и сплевывая на тарелку крошки.

Вот это да! Никогда еще я не попадал в такую ловушку. Каким-то чудом сохраняя спокойствие, хотя никакой необходимости в продолжении игры уже не было, я пожал плечами, мол, шеф так шеф, и потянулся за никелированным кофейником.

Жорж подошел к окну и, сунув руки в карманы, стал покачиваться с пяток на носки, словно ехал в троллейбусе.

– Паша всегда любил внешние эффекты и роскошь. Смазливые бабы, крутые тачки, шубки, золотишко… Это его и подводит, – последнее, что успел сказать Жорж.

С широким замахом, снизу-вверх, словно теннисной ракеткой отбивал мячик, я двинул его кофейником по затылку. Кофе, словно деготь, выплеснулось в окно и потекло черными вязкими струями. Крышка отлетела и со звоном закатилась под стол. Жорж, повернувшись ко мне вполоборота, вперил в меня стекленеющие глаза и медленно осел на пол.

Я схватил его за ворот пиджака и волоком потащил в коридор. По лакированному паркету туша скользила легко, и я смог побежать, не выпуская своей ноши, как в детстве тащил за собой большие дедовы сани с гурьбой девчонок на них.

Распахнув дверь ближайшей комнаты, я затащил Жоржа внутрь. Подойдя к будуарному столику с зеркалом, я сдвинул в сторону многочисленные предметы косметики и сорвал скатерть. Скрутив ее жгутом, связал своему пленнику за спиной руки.

Теперь меня расстреляют, подумал я, любуясь своей работой.

Когда я вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь, то вспомнил, что именно отсюда вышла Вика в тот момент, когда мы впервые с ней встретились. Наверное, это уютное гнездышко с будуаром Жорж держал лично для нее.

Я вернулся в столовую, чувствуя необъяснимое спокойствие, словно приговоренный к смерти, у которого не осталось ни одного шанса на спасение, прошелся вдоль стола, взял с тарелки кусочек карбоната и, скрутив его в трубочку, с удовольствием отправил в рот.

Первой в столовую зашла Вика. Она была одета не по-сезону, в легкий цветастый сарафан солнечного цвета, который особенно четко оттенял ее стройные ножки в темных колготках. Розовощекая с мороза, она чисто машинально отвесила мне едва заметный кивок, и лишь спустя мгновение, узнала меня.

Я в это время сидел в кресле у холодного камина и потягивал сильно разбавленный тоником "бифитор", внимательно наблюдая за выражением ее глаз.

Сначала в них отразилось недоумение. Он словно никак не могла поверить, что здесь, в столовой Жоржа, сидит тот самый человек, с которым она разговаривала вчера вечером у подъезда своего дома. Затем она растерянно произнесла "Здравствуйте" и сделала несколько нерешительных шагов к столу.

Салютуя, я вскинул руку с бокалом вверх.

– Привет! Присаживайся, сейчас будем завтракать.

– Это вы? – медленно произнесла Вика, и по ее губам прошла блуждающая улыбка.

Я, вспомнив про этикет, поднялся с кресла и шагнул к ней навстречу. Виктория, словно испугавшись того, что я сейчас кинусь ее целовать, отшатнулась от меня и, невольно ухватившись за край стола, быстро прошептала:

– Я не одна! Я с Павлом Григорьевичем! Вы понимаете, что он сейчас войдет сюда?

Теперь ее лицо не отражало ничего, кроме страха. Такая реакция женщины меня озадачила. Неужели она в самом деле решила, что я способен проявить вольности, которые могли скомпрометировать ее перед мужем?

Я сделал руками широкий жест, который мог означать все, что угодно, в том числе и гостеприимство. Ты все еще думаешь, что я работаю у твоего мужа, мысленно сказал я ей, глядя в ее прекрасные глаза. Придется тебе вместе с Тарасовым пережить несколько неприятных мгновений.

Вернувшись в кресло, я вновь занялся "бифитором". Вика опустилась на стул там же, где стояла. Мне казалось, что она очень напряжена, что хочет сказать мне нечто важное, но боится, что сейчас в столовую войдет Тарасов.

Так оно и получилось. Белая дверь бесшумно распахнулась, и на пороге выросла фигура моего "хозяина". Он стоял как раз напротив меня, и первое, что увидел – мои глаза поверх бокала с джином.

Стоило попасться между двух жернов, чтобы хотя бы раз в жизни увидеть столь сильно вытянутую от изумления физиономию. Тарасов был в шоке. Несколько секунд он не мог произнести ни слова.

– Не стой на входе, Паша, – сказал я ему. – Сквозняк. Присаживайся к столу!

Вика потянулась за графином с вином и нечаянно опрокинула на стол бокал. Тарасов на мгновение оторвал от меня взгляд, стрельнул глазами в сторону жены, и его рука медленно поползла за обшлаг пиджака.

– Не делай глупостей, – посоветовал я ему. – Овсянка стынет.

– Вацура? Что это значит? – произнес Тарасов, стараясь придать голосу угрожающий тон. – Почему ты здесь?

Я пожал плечами, словно хотел сказать: а где же мне еще находиться, встал с кресла, подошел к столу, зачерпнул серебряным половником в фарфоровой посудине и вывалил на свободную тарелку комок остывшей каши.

– Прошу!

Тарасов стоял за спиной жены, словно защищал свое тело на всякий случай.

– Где Жорж? – спросил он.

– Наверное, у себя, – ответил я, старательно сервируя место для Тарасова. – Он решил не мешать нам.

Вика часто отпивала из бокала, искоса поглядывая на мои руки, танцующие над столом то с вилкой, то с ножом.

– В каком смысле – не мешать? – все еще пытаясь казаться грозным и сердитым, спросил Тарасов, на полшага подходя к столу.

В этот момент дверь приоткрылась и на пороге появился вьетнамец.

– Пошел вон, – попросил я его, на что слуга отреагировал мгновенно.

Тарасов продолжал вопросительно пялиться на меня, дожидаясь ответа. Я налил в его бокал минеральной воды, хотя не был уверен, что ему сегодня придется вести машину. Перед каждым ответом я тянул время. Импровизировать было неимоверно трудно. Отвечая, мне приходилось просчитывать ходы на несколько шагов вперед. Сама ситуация подсказывала мне легенду, которую я должен был сходу сочинить. Причем легенда эта должна была быть максимально правдоподобной.

– Мне казалось, что ты обо всем догадался уже вчера, – сказал я, отодвигая стул. – Может быть, ты просто прикидываешься дурачком?

Тут Тарасов дал волю своим чувствам, и эти чувства, кажется, были самыми искренними среди тех, которые наполняли столовую.

– Какого черта?! – взревел он, откидывая стул в сторону. – Это не я прикидываюсь, а ты и Жорж держите меня за дурачка! Куча намеков и недосказок! Я привык разговаривать прямым текстом! Ты уже пять минут ведешь со мной какой-то ублюдочный разговор, словно чистоплюй, увязший по горло в говне!

Вика медленно поднялась со стола, отставила бокал с вином и, не глядя на нас, произнесла:

– Пожалуйста, поругайтесь без меня!

Она прошла к двери с таким гордым видом, что мы с Тарасовым молча уставились на нее, а затем еще несколько мгновений смотрели на дверь, закрывшуюся за ней.

– Ничего не понимаю, – наконец произнес он упавшим голосом, опустился на стул, который я ему приготовил, и дурным взглядом уставился на овсянку.

– Неужели ты в самом деле не понимаешь, что я сменил себе работодателя? – спросил я, намазывая на тост тонкий слой икорного масла.

– И давно? – растерянно поинтересовался Тарасов.

– Со вчерашнего вечера. После того, как ты обманул меня и натравил своих мордоворотов.

– Понятно, – произнес Тарасов. В его глазах все еще отражалась овсянка. – А где Цончик? Настоящий Цончик где в таком случае?

– Дрейфует подо льдом Москва-реки.

– Вот как? – слабо удивился Тарасов. – Лихо ты… И что же, у тебя есть основания доверять Жоржу?

– У меня больше оснований доверять ему, а не тебе! – Я врал, не задумываясь, и чем решительнее я это делал, тем легче верил мне Тарасов. – И с Анной он пообещал мне помочь.

– Ну да, конечно, – усмехнулся Тарасов. – Обещать он умеет. Кишка у него тонка вытащить твою Анну, понял?!

– Поживем-увидим. – На нервах я дожевывал уже четвертый бутерброд, и мне становилось трудно дышать.

– Хотел бы я взглянуть на его поганую рожу, да плюнуть в нее, – произнес Тарасов, мусоля в руках нож. – Игрок! Ничего не скажешь, игрок!

– Не думаю, что он обрадуется встрече с тобой, – предположил я.

Тарасов ничего не ответил, кинул нож на стол, встал и решительно направился к двери. На пороге он нос к носу столкнулся с Викой. Я подумал, что она наверняка все это время стояла под дверями и подслушивала. Метнув в меня короткий взгляд, она прошла к столу и, как ни в чем не бывало, села на свое место. Тарасов хлопнул за собой дверью.

– Ну? – спросил я с вызовом, глядя, как Вика вкладывает между белых зубов тонкий ломтик сыра. – Все слышала?

– Дурак, – ответила она таким тоном, словно признавалась мне в любви, и стала рассматривать следы зубов на сыре. – Я все поняла еще вчера, когда вернулась домой… Слушай, подлей-ка мне еще вина. Это мое любимое. Его можно пить с утра, и весь день оставаться бодрой.

Эта просьба была нелепой и неуместной, но я покорно подошел к Вике и взялся за графин. Она поймала и задержала мою руку.

– Сколько ты заплатил Жоржу?

– Не намного больше, чем обещал твоему мужу.

Вино лилось в бокал. Я смотрел на глубокий вырез в сарафане, где между двух бронзовых полушарий терялась золотая цепочка.

– Зря, – ответила Вика. – Жорж тебя сдаст. Он еще больший ловкач, чем Паша… Ты, между прочим, льешь через край.

– У меня не было другого выхода, – ответил я, спешно отдергивая руку с графином. Вокруг бокала расползалось темное красное пятно. – Во всяком случае, здесь я сохранил себе жизнь. И еще у меня появилась надежда, что я решу все свои проблемы.

Вика медленно качала головой.

– С такими деньгами ты сунулся к этому аферисту, – негромко произнесла она. – Неужели ты настолько глуп? Или, может быть, просто не знаешь цену себе?

Просто у меня вообще нет никакой цены, подумал я. Моя жизнь сейчас не стоит ломаного гроша.

– Отпей, – сказал она.

Я еще не привык к своеобразной манере разговора Вики, и не понял, чего она от меня хотела.

– Что? – спросил я.

– Отпей! – приказным тоном повторила Вика. – Я не могу тронуть бокал.

Стараясь больше не удивляться, я склонился над столом, потянулся губами к краю бокала, и тотчас почувствовал, как Вика крепко ухватила меня за ухо.

– Я хочу тебя, – шумно зашептала она мне в самую барабанную перепонку.

– Что, прямо сейчас? – не шевелясь, уточнил я, задним умом понимая, что в такой позе, в которой я стоял, можно не только попасться ухом в крепкие пальчики, но и получить бутылкой по голове.

Вика не стала уточнять, когда она меня хочет, и что вообще подразумевает под этим желанием, легонько оттолкнула меня и, не заботясь о чистоте скатерти и своей руки, подняла бокал. Вино стекало по ее пальцам, как кровь.

– Врешь ты все, – подытожила она, осушив бокал. Потянулась за карбонатом, наколола ломтик на пластиковую вилочку для канапе, высоко подняла лицо и, раскрыв рот, стала теребить мясо кончиком языка, словно дразнила сама себя, как делает жестокий хозяин со своей голодной собакой.

Черт знает, что у нее на уме, подумал я и спросил, тотчас пожалев об этом:

– Что я вру?

– То, что готов прямо сейчас, – ответила Вика, так и не укусив мясо и отправив его вместе с вилочкой в тарелку. – Потому что все твои мысли сейчас заняты тем, чем закончится разговор Паши с Жоржем. Ты боишься, что они договорятся, и поделят тебя между собой пополам. Скажем, Паше – одна рука, одна нога и голова, а остальное Жоржику.

– А зачем Паше мои рука и нога? – жалко усмехнулся я.

– В самом деле, – нахмурила лоб Вика. – На кой ляд ему эти обрубки? Они нужны только тебе, а ему нужно золото. И ты не торгуясь согласишься на этот взаимовыгодный обмен.

Так оно и будет, если Паша отыщет Жоржа, подумал я, чувствуя, как от жуткого натурализма очаровательной дамы у меня взмокла спина.

– Какое женское белье тебе больше нравится? – спросила Вика. – Белое или черное?

– Никакое, – ответил я. – Ты нажралась, девочка.

– Грубиян, – после недолгой паузы констатировала Вика. – Хамло и грубиян. Отольются кошке мышкины слезки.

Она в самом деле стремительно хмелела.

– Ты очень легкомысленна, – сказал я, перехватывая графин с вином из ее руки. – На твоем месте я бы сейчас мысленно молил Бога, чтобы Тарасов случайно не забрел в маленькую комнату с двуспальной кроватью и будуарным столиком, заваленным подаренной им тебе косметикой и парфюмерией…

– Цыть! – Вика молниеносно зажала мне рот ладонью. – Шаги… Кто-то идет…

Я едва успел отпрянуть от нее и сесть за стол рядом, как дверь раскрылась и в столовую вошел Тарасов. Хмурясь, он подошел к столу, посмотрел на нас обоих и застрял у окна.

– Поговорил? – поинтересовалась Вика.

– Нет, – отозвался Тарасов. – Я его не нашел.

Я мысленно вздохнул. Пришло время уносить ноги.

– Пистолет! – потребовал Тарасов, не оборачиваясь.

Это относилось ко мне.

– У меня его отобрал вьетнамец, – ответил я. – Оказывается, носить в этом доме оружие – моветон.

– Что-о? – протянул Тарасов и повернулся ко мне. Он так скривил физиономию, словно ему в рот влили стакан неразбавленного лимонного сока. – Какой к едрене фене… Телефон быстро сюда!

Телефон я бы вернул ему без всяких оговорок, если бы в этот момент не почувствовал на своей ноге острый каблучок туфельки Вики. Я искоса посмотрел на нее, но этот черт в юбке принялся увлеченно кромсать ножом маринованный помидор, брызгая во все стороны соком, а каблук уже не просто давил мне на ногу – он впился в нее, как гвоздь в длань Христа.

Едва не заорав от боли, я незаметно, насколько незаметно это можно было сделать, опустил обе руки под стол, схватил атласную ляжку Вики и, приподняв ее, выдернул свою ногу. Стол качнулся, звякнув бокалами.

– Телефон я потерял, – сдавленным голосом ответил я, пробуя пошевелить пальцами ноги. – Когда ты послал вдогон за мной свору…

– Да откуда я знал, что передаю телефон не Цончику, а Вацуре! – перебил меня Тарасов. – Ты понимаешь, что тебя давно уже не должно быть! Ты по всем замыслам уже давно расчлененный покойник! У тебя всего лишь отсрочка от приговора! Тебе не жить, Вацура!! И никто тебе не поможет – ни Жорж, ни милиция, ни…

Он осекся и вздрогнул, когда дверь в столовую внезапно открылась, и я успел заметить, что в этом доме Тарасов все же чувствовал себя не в своей тарелке.

В столовую быстро вошел вьетнамец, закрыл за собой дверь и черной эбонитовой статуей замер перед нами. Его смуглое, скуластое лицо, как всегда, ничего не выражало, но я интуитивно почувствовал, что слугу привело сюда нечто из ряда вон выходящее.

– Господа! – негромко произнес он. – Я вынужден задержать вас здесь до прибытия службы безопасности и милиции… Кто-то из вас убил моего хозяина.

Первое, что я понял: ситуация настолько непредвиденна, что прогнозировать ее развитие – пустое занятие. Мы все одновременно издали что-то вроде возгласа удивления. Вика, кинув короткий, недвусмысленный взгляд на мужа, привстала из-за стола, и несколько фужеров на тонких ножках грохнулись на тарелки. Тарасов, приоткрыв рот, тяжелой поступью шагнул к вьетнамцу, словно намеревался размазать его по стене. Я же вообще не смог шелохнуться, чувствуя, как ноги сковала свинцовая тяжесть.

Кто-то из нас убил Жоржа! Черт возьми, неужели толстяк скончался от удара кофейником по затылку? Не может этого быть! Я всего лишь оглушил его, на голове не было даже крови! Какой ужас, если он все же откинул копыта от моего удара!

В совершенно подавленном состоянии я уставился в пустую тарелку, дно которой было расписано дамой в пышных одеждах, млеющей в объятиях молодого повесы. Именно сейчас я сделал любопытное открытие: оказывается, я начисто терял способность бороться, спасать себя, юлить, лгать, если чувствовал, что неправ, что должен понести наказание. Мои руки безвольно легли на стол, готовые быть скованными стальными браслетами. Я мог бы без всякого усилия над собой встать и сознаться в убийстве, если бы лично убедился, что именно я отправил Жоржа на тот свет.

– Что значит – кто-то из нас? – повышая голос, спросил Тарасов вьетнамца. – Нельзя ли конкретнее? Здесь не так много людей!

– Не уверена, что эта конкретность пойдет кому-то из нас на пользу, – негромко вставила Вика, аккуратно промакивая губы салфеткой и любуясь на отпечатавшиеся вишневые баранки.

– Вы правы, – ответил вьетнамец Тарасову. – Если бы один из вас сознался, то избавил бы остальных от неприятного ожидания милиции.

– Что вы нас пугаете милицией! – вскрикнул Тарасов. – Кого вы вызвали? В какое отделение звонили? Дайте мне телефон, я сейчас сам поговорю с начальником уголовного розыска!

– Это уже слишком, Паша, – едва разжимая губы, произнесла Вика.

По-моему, Вика была уверена, что Жоржа хлопнул ее муж. Моя инфантильная и легко ранимая совесть бунтовала так, что я ощущал во всем теле едва ли не физическую боль. Еще этот безэмоциональный, с голосом автоответчика, вьетнамец прожигал меня своим острым взглядом. Он догадывался или же знал наверняка, что произошло здесь после того, как Жорж отправил его встречать Тарасова?

– Что вы на меня уставились? – спросил я, поднимаясь из-за стола. – Что вы призываете нас к покаянию, как священник грешников? Вас что, не обучили манерам поведения? Вы не способны четко доложить, что произошло с вашим хозяином?

Вьетнамец с легкостью выдержал мою контратаку. Он учтиво склонил голову и ответил вопросом:

– Разве вы не знаете лучше меня, что с ним произошло?

Это уже был прямой выпад. Значит, вьетнамец видел, как я тащил волоком Жоржа по коридору. Словно подкошенный, я снова сел на стул и схватился за графин с вином. Некстати Вика пришла мне на помощь:

– А причем здесь он? – спросила она голосом властной и любвеобильной дамы. – Что за намеки? Этот господин вообще не выходил из столовой. Я этому свидетель.

Никогда раньше я не видел, чтобы женщина так прямолинейно защищала чужого мужчину и при этом топила своего собственного мужа.

– Этот господин выходил из столовой еще до того, как вы сюда зашли, – пояснил вьетнамец.

– Да мало ли кто болтался…

– Хватит! – не выдержал я, перебивая Вику. Она оказывала мне дурную услугу. Я вовсе не был намерен упираться и снимать с себя вину. – Сделайте милость, отведите нас… э-э-э… к телу, черт вас возьми!

– В самом деле! – поддержал меня Тарасов, чувствуя, что с него спадает подозрение. – Мы должны убедиться, что вы говорите правду.

– Пожалуйста, – ответил вьетнамец и открыл дверь. В его голосе отчетливо звучало злорадство.

Тарасов первым направился к выходу. Вика, медленно поднявшись из-за стола, глянула на спину мужа и вполголоса обронила:

– Идиот!

Я промолчал. Из столовой я вышел вслед за Викой. Когда поравнялся с вьетнамцем, мне показалось, что по его губам пробежала усмешка.

Как все глупо получилось, думал я, идя на ватных ногах по коридору, словно под конвоем в зал суда. Следователя, который будет вести дело, ожидают авгиевы конюшни. С первой же минуты допроса я должен убедить его в том, что это убийство по неосторожности, что я хотел всего лишь оглушить Жоржа. А вот когда он поинтересуется мотивами моего поступка, то придется очень долго рассказывать о том, как я из Вацуры превратился в Цончика, как охотился сам на себя, как водил за нос Тарасова и Жоржа, а потом оказался между ними, словно под прессом, и не было другого выхода, как обезвредить одного из них…

Я невольно вздохнул. Обязательно всплывут и кейс с золотом, и бомба, и Влад, и события, произошедшие на автостоянке, и все это закроет от меня светлое небо надолго-надолго.

Вьетнамец обогнал нас, подошел к хорошо знакомой мне двери и взялся за ручку. Я покосился на Вику. Трудно было поверить в то, что эта дамочка не понимала, какой компромат откроется сейчас взору ее мужа. Не заметить на будуарном столике косметику жены мог только слепой. И все же Вика оставалась совершенно спокойной, и на ее лице отражалось лишь слабое раздражение, словно все происходящее она воспринимала, как отвратительную актерскую игру.

– Скорей же! – поторопила она слугу, который дожидался, когда я следом за Тарасовым и Викой подойду к двери.

Вьетнамец надавил на золоченую ручку, толкнул дверь от себя и сделал шаг в сторону.

– Ну, что там? – нарочито бодрым голосом спросил Тарасов и первым зашел в комнату.

Я ни живой, ни мертвый, стоял на пороге, напротив узких глаз вьетнамца. Вика, выгибая бровки дугой и поджимая губки, обронила мне, словно единомышленнику:

– Просто нет слов, нет слов! Зачем ему все это надо?

Я не совсем понял, что она имела ввиду. Зачем Тарасов делает вид, что не причастен к убийству Жоржа? Выходит, ей очень хочется, чтобы в роли убийцы оказался ее муж? От такого вывода у меня тоже закончились все слова, и в ответ я лишь молча пожал плечами.

– М-да, – услышали мы голос Тарасова. – Готов.

Вика прокомментировала это многозначительной усмешкой, дескать, разве он ожидал увидеть там что-то другое? – и тоже зашла в комнату.

Теперь вьетнамец в упор смотрел на меня. Он был едва ли не на полголовы ниже, но, тем не менее, вовсю старался смотреть сверху-вниз. Я испугался, как бы его глаза не вывалились наружу и, предупреждая этот медицинский феномен, аккуратно сдавил пальцами тонкую шею вьетнамца.

– Я не хотел его убивать, – прошептал я, близко придвинув лицо к узким черным глазам. – Ты понял меня, черт скуластый?

Не пытаясь высвободиться, вьетнамец терпеливо дождался, когда можно будет снова дышать, поправил на груди ворот трико и тихо кашлянул. Уж эта сволочь отыграется, когда будет давать показания следователю!

Еще раз бросив на слугу испепеляющий взгляд, я зашел в комнату, приблизился к супружеской паре, стоящей ко мне спиной и, привстав на цыпочки, глянул на широкую кровать.

Из моей груди едва не вырвался вопль. Все было не так!

Жорж лежал не на полу, где я его оставил, а на кровати, причем руки его были свободны и раскинуты в стороны. Отвратительная подушка, в которой утопала его деформированная голова, была насквозь пропитана кровью. Редкие курчавые волосы слиплись на затылке, открывая круглую черную дырку от пули. Брызги крови и частицы мозговой слизи веером рассыпались по стене. В комнате нестерпимо пахло свежениной.

– Меня сейчас стошнит! – страдальческим голосом произнесла Вика и отвернулась от кровати.

– Так его, оказывается, застрелили! – воскликнул я с откровенной радостью в голосе. – Вы видите – у него в затылке дырка от пули!

Ни Тарасов, ни Вика не поняли, чему я вдруг так обрадовался, и оба почти одновременно с укором взглянули на меня.

– Эй, умник! – крикнул я вьетнамцу. – Ты когда у меня пистолет отнял, чтобы твой моветон не нарушать, а?

– Кто еще есть в доме, кроме нас? – спросил Тарасов, приседая на корточки возле трупа и внимательно рассматривая входное отверстие.

– В доме нет никого, господин Тарасов, – ответил вьетнамец. – Только во дворе наружная охрана.

– Кто-нибудь слышал звук выстрела?

Мы с Викой переглянулись.

– Паша, – тихо сказала она и тронула мужа за плечо. – Мне кажется, ты переигрываешь.

– В каком смысле? – спросил Тарасов, но тотчас забыл об этом вопросе и перешел к следующему: – Кто Жоржа видел последним?

Наверное, социальное положение позволяло Тарасову устроить здесь что-то вроде допроса. Никто, правда, не наделил его такими полномочиями; он сам взял на себя функцию следователя. И это уже было подозрительно, потому что приносило выгоду одному только Тарасову: тот, кто проводит расследование, невольно становится вне подозрения. Из всех нас Вике это не нравилось больше всего. Невероятно стервозная жена попалась Тарасову – намеками и прямым текстом она убеждала меня, что стрелять больше было некому, кроме как ее мужу. Впрочем, некоторая доля логики в этом была: я своим блефом подкинул Тарасову прекрасный повод отправить бывшего друга на тот свет.

Я понял, что если сейчас не начну говорить – пусть даже полную ахинею – то за меня все скажет вьетнамец.

– Я видел его последним.

– Да? – без удивления удивился Тарасов, все еще продолжая осматривать труп. – При каких обстоятельствах? Как давно?

Вика, закатывая глазки, качала головой и глубоко вздыхала. Я только сейчас обратил внимание, что с макияжного столика исчезла вся косметика и бутылочки с духами и туалетной водой. Интересно, кто это успел навести здесь порядок до прихода Тарасова?

– Мы завтракали, а затем Жорж, увидев в окне твою машину, поднялся к себе в кабинет.

– Это не совсем соответствует действительности, – вмешался вьетнамец, но я тотчас послал слугу к едрене фене.

– А что соответствует действительности? – спросил Тарасов.

– Давай уйдем отсюда! – стала капризничать Вика. – Мне дурно от запаха крови… Паша, ты слышишь меня? Пусть этой гадостью занимаются криминалисты.

В то время, как Вике было дурно, моя душа пела и плясала. Жоржа лишил жизни не я, а кто-то другой, и от осознания этой истины мне было празднично и легко. Уверенность в своей безгрешности – величайший бальзам для души. Даже если теперь мне придется доказывать свою невиновность с оружием в руках – я сделаю это без всякого колебания, и статьи уголовного кодекса будут хрустеть под моими ногами.

– Господа, – все еще стоя в дверях, напомнил о себе слуга. – Я хочу вас предупредить. Вы сильно навредите себе, если попытаетесь самовольно уйти из дома. Особняк окружен вооруженными людьми…

– Хватит нас пугать! – грозно прервал его Тарасов. – Я сам вооружен…

Он, наверное, сразу же пожалел о сказанном, потому что упоминание об оружии прозвучало как нечаянное признание. И он добавил к сказанному, что выглядело уже вообще как лепет оправдания:

– Хотя я, конечно, и не убивал Жоржа.

Вика, зажав ладонью рот и нос, пошла к дверям. Вьетнамец посторонился, пропуская ее в коридор. Я заметил, что он продолжал относится к ней, как прежде – с подчеркнутым почтением, словно она была супругой покойного хозяина.

Мне надоело любоваться покойником из-за плеча Тарасова, и я пошел следом за Викой. Рядом с вьетнамцем я остановился. Слуга настолько меня завел, что я уже не мог пройти мимо него и не отвесить ему какой-нибудь суррогат подзатыльника.

– Мой пистолет вернешь господину Тарасову, – сказал я сквозь зубы. – И, пожалуйста, побеспокойся, чтобы в нем были все восемь патронов.

Это был ничем не обоснованный экспромт; я сказал то, что вдруг взбрело мне в голову, но от этого намека слугу покоробило. Он прикрыл глаза и так сжал зубы, что на скулах вспучились желваки.

– Не уверен, – едва разжимая губы произнес он, – что я смогу выполнить вашу просьбу. Один патрон я все-таки хотел бы использовать.

Мне понравился его выпад и, улыбнувшись, я похлопал вьетнамца по тонкому плечу. Чтобы устоять, ему пришлось опереться спиной о стену.

Вику я догнал у входа в столовую.

– Где ты проподаешь? – прошипела она, словно жена с большим семейным стажем своему мужу, взяла меня под руку, ввела в столовую и прикрыла за собой дверь. – Ты видишь, какая началась ерунда? Так просто нас отсюда не выпустят, а милиции мы никогда не дождемся, ее никто и не вызывал. Сейчас приедет орава "синяков", и они быстренько поджарят нас на вертеле.

Я думал о другом.

– Послушай, до того, как вы с Тарасовым зашли в дом, столик в твоей комнате был заставлен косметикой. А сейчас он пуст.

Вика прищурила свои бесовские глазки.

– А ты откуда знаешь, что там была косметика?

Не знаю, почему я решил, что ей можно доверять.

– Потому что я был там.

– Один? – уточнила Вика, озираясь на дверь.

– С Жоржем.

Она кивнула, словно именно это и ожидала услышать.

– Но я его не убивал! – с жаром зашептал я.

Вика скривила губы и махнула на меня рукой, дескать, не надо лишних слов.

– Я знаю. – Она недолго молчала, словно раздумывала, можно ли быть со мной откровенной в ответ на мою откровенность. – Я тоже была у него. Уже после тебя. Жорж рассказал, как ты двинул его чайником по балде. Потом мы сгребли всю косметику в скатерть и спрятали ее под кровать… Я не понимаю, с какой стати Паша решил нагрянуть к Жоржу без приглашения. В общем, нас поджарят, точно поджарят.

Она приоткрыла дверь, выглянула в коридор и, убедившись, что там никого нет, снова закрыла ее.

– Пусть эта штука пока будет у тебя, – сказала она, раскрывая сумочку и вынимая из нее маленький, с коротким стволом "сентинел". – Я, наверное, стреляю не так хорошо, как ты.

Я с любопытством взглянул на Вику.

– А у вас опасная семейка, – сказал я, двумя пальцами снимая с ее ладони револьвер и откидывая в сторону барабан. Все пять патронов были на месте.

– Такова жизнь, такова жизнь, – на вздохе пропела Вика. – Спрячь и не показывай мужу.

Ударом тыльной стороны ладони я вернул барабан на прежнее место и по привычке затолкал револьвер за пояс джинсов. Вика зачем-то принялась мне помогать, делая рукой какие-то манипуляции в районе молнии, но помешал Тарасов.

– Вот что, Вацура, – сказал он с порога, с силой захлопывая за собой дверь. – Думай обо мне, что хочешь, но выбора у тебя нет. Либо мы вместе, либо врозь, но в последнем случае шансов выбраться отсюда живым у тебя практически не остается.

Я молчал, предоставляя Тарасову возможность довести мысль до конца.

– Твой новый хозяин лежит с дыркой в черепе. Версию о самоубийстве я отклонил сразу. Подозрение падает на всех нас, но на тебя – в особой степени. Но ты напрасно потратишь время, если начнешь усиленно отыскивать себе алиби. Братва, которая сейчас сюда приедет, протокольных допросов вести не будет. Нас попросту разденут догола, выставят на мороз и будут поливать холодной водой до тех пор, пока кто-либо из нас не сознается. А потому я предлагаю давать деру. И чем быстрее, тем лучше.

– Да, – поддержала мужа Вика. – Все правильно. Хотя, конечно, это безумие.

– "Макаров", который я дал тебе, – он в самом деле у слуги?

Я кивнул.

– Это хуже, – пробормотал Тарасов и подошел к окну. – Машину они не тронули. Но это слабое утешение. Снайпера не подпустят нас к "мерседесу" и на три метра. А во-вторых, не выпустят через главные ворота – охранка там вооружена "калашниковыми".

– А если через запасные? – спросила Вика.

Я смотрел на Вику и Тарасова уже другими глазами. Они стали мне близки, как родственники. Опасность сблизила нас так, как не смогло сблизить золото.

– Стоп! – сказал я. – Забудь про свой "мерседес". Они только и ждут, когда мы начнем переползать к нему. Ты мне скажи – где здесь гаражи?

Тарасов стукнул каблуком по полу.

– Под нами. А зачем тебе гаражи?

– Там стоит мой "опель". Если бы мы могли оказаться в гараже, не выходя из дома…

Тарасов вскинул вверх указательный палец, оценив идею.

– Отлично! – тихо сказал он. – Есть ход! Надо только изолировать вьетнамца, чтобы не шел у нас по пятам. Справишься сам?

Я кивнул, взял со стола тарелку Жоржа с недоеденной и давно остывшей овсянкой, подошел к двери и распахнул дверь. Вьетнамец, как и следовало ожидать, тотчас оказался рядом со мной.

– Будь добр, – сказал я ему, – отнеси это в посудомоечную. Невыносимо пахнет.

Слуга не сразу решился протянуть руку, и как только он это сделал, я впечатал тарелку в его маленькое смуглое лицо.

Как сказала бы Анна, будь она рядом, я допрыгался. Не ожидая со стороны слуги ничего плохого, я уже намеревался скрутить ему руки, как вьетнамец, откинув тарелку в сторону, с ужасным лицом, выпачканном в каше, неистово закричал и, пружинно подскочив вверх, развернулся в воздухе на сто восемьдесят и отвесил мне мощнейшую пощечину ногой.

Я не удержался и, хватаясь руками за воздух, повалился спиной назад. Приземлившись на ноги, вьетнамец сразу же принял стойку и догнал меня кулаком. Маленький и твердый, как комок ссохшейся глины, кулак врезался мне в нос и, ослепленный брызгами собственных искр, я повалился на пол, получая едва ли не удовольствие первооткрывателя, столкнувшегося с каким-то удивительным явлением природы.

Уже пребывая в нокдауне, я с опозданием стал прикрывать руками лицо, понимая, что очередной удар может отключить меня надолго, но напряженное, искаженное оскалом и кашей лицо вьетнамца вдруг расслабилось, словно голова слуги была накачана воздухом, и кто-то выдернул пробку; он громко икнул, запрокинул лицо и стал быстро оседать на пол. Когда он, словно марионеточный арлекин, сложился на полу, я увидел за его спиной Вику. В руке она сжимала лопатку для раздачи заливного, которой, по всей видимости, огрела слугу по темечку.

– Скорее! – поторопила она меня, и я, стыдясь своего позорного поражения, поднялся на ноги и стал шарить в карманах в поисках носового платка, но Вика подтолкнула меня в спину.

– Потом, потом! Ключи от машины у тебя?

Ключи я отдал вьетнамцу, чтобы он отогнал "опель" в гараж, но Вика не придала значение моему недвусмысленному жесту. Она стала излишне инициативной и достаточно бестолковой, как всякая женщина, которая почувствовала временное отсутствие власти.

Хлопая себя по карманам, я бежал вслед за Викой по путанному коридору. Скорее всего, она ориентировалась здесь лучше Тарасова, который, возглавляя побег, открывал на своем пути все двери подряд.

– Не здесь! – крикнула она мужу. – В торце!

– Ты молодец, – бормотал я, вытирая рукавом кровь, которая все еще хлестала из носа. – Очень вовремя…

Вика вовсе не нуждалась в моих комплиментах. Она знала, что молодец, конечно, не я, и эта истина была для нее настолько бесспорна, что о ней не стоило даже думать.

Тарасов перестал хвататься за дверные ручки и, втянув голову в плечи, побежал в конец коридора. Он выглядел очень неловким; казалось, что его конечности переломаны во многих местах и сгибаются независимо от его воли. Как птица на болоте, Тарасов высоко поднимал колени и отчаянно размахивал руками, словно хотел оттолкнуться о воздух. Вика семенила следом за ним, и хотя грациозностью движений тоже не блистала, все же выглядела намного изящнее. Я подумал, что эта пара могла бы с успехом выступать на эстраде с клоунадой.

Металлическая торцевая дверь, уродующая богатую отделку коридора, была закрыта на обыкновенный висячий замок. Пока Тарасов пытался оторвать его и перегрызть ушко, а потом отошел для разбега, чтобы вышибить дверь плечом, я вытащил из-за пояса "сентинел" и одним выстрелом сшиб замок с петель. Холодная темная лестница прямыми углами уходила куда-то вниз, как за холстом в каморке папы Карло. Видя, что Тарасов замешкался на пороге, Вика издала какой-то недовольный звук, оттолкнула мужа и первой нырнула в темноту.

Не скрывая, она вела себя здесь, как у себя дома, и в другой обстановке Тарасову это наверняка показалось бы подозрительным. Но сейчас он вряд ли был способен обращать внимание на такие мелочи. За последние часы бедолаге пришлось пережить множество неприятных мгновений, и они наверняка преуменьшили его возможность наблюдать и анализировать.

Лестница закончилась металлической дверью, перед которой Вика остановилась и взглянула на меня, призывая проявить джентльменские качества и открыть ее первому. Я приналег на стальной щит, но дверь открылась на удивление легко, словно кто-то потянул за ручку с другой стороны.

Отмытый, с отремонтированными крылом и бампером, будто никаких повреждений не было и в помине, мой "опель" отливал металлическим блеском в свете ярких неоновых ламп гаража. Наши торопливые шаги отзывались эхом под низким сводом, и мы невольно встали на цыпочки.

– Ничего у нас не выйдет, – вслух подумал Тарасов, блуждая настороженным взглядом по углам. – Ворота наверняка заперты снаружи.

Так это или нет, могла прояснить только Вика, но она, мотая головой, словно ее раздражали пустые, не относящиеся к делу разговоры, прикрикнула на меня.

– Не тяни же резину! Заводи свой драндулет!

Я открыл дверь, сел за руль и нащупал связку ключей в гнезде. Редкостная удача! На месте вьетнамца я бы не допустил такой оплошности и держал бы ключи в сейфе. Тарасов, проявляя странную нерешительность, топтался рядом с машиной, не зная, куда сесть. Его слишком инициативная жена подавила у него последние проблески воли.

– Растаешь сейчас! – обозлилась она на мужа, влетая как смерч вместе с запахом духов в салон и задевая коленкой рычаг передач. Тарасов пыхтел нам в затылки. От его телодвижений машина раскачивалась на рессорах, словно в салон заталкивали слона.

– Вперед! – скомандовала Вика.

Я, конечно, очень ценю в людях решительность и смелость, но безрассудство тарасовской жены стала меня раздражать.

– Это не танк, – процедил я. – Это очень хрупкая машина. Это ласточка. "Киндер-сюрприз".

– Господи! – взмолилась Вика. – Ворота открываются автоматически! Свалились же на мою голову два тюфяка с пистолетами!

Насчет тюфяка в мой адрес Вика, конечно, погорячилась. Сравнение это было неуместным и абсолютно не соответствовало действительности. В более подходящей обстановке я бы непременно затащил грубиянку в ванную и охладил бы ее под ледяным душем. Сейчас же я сорвал злость на рычаге передач, да так, что задел рукой край сарафана и оголил ногу Вики до самых трусиков. Она не осталась в долгу, сделала вид, что хочет убрать челку со лба и крепко зацепила мое ухо локтем.

"Опель" сорвался с места, прыгнул к воротам, и те, в самом деле, стали быстро разъезжаться в стороны. Ослепительный свет брызнул в окна; казалось, мы несемся в в огонь. Сделав вираж вокруг "мерседеса", мы помчались по утопленной среди сугробов дорожке.

– Гони! – зачем-то закричал Тарасов; может быть, он почувствовал себя обделенным оттого, что не суетится и не командует, подобно своей жене.

– Гоню! – отозвался я и задел крылом сугроб. Было похоже, что рядом с нами взорвалась граната. Снежные крошки хлестнули по ветровому стеклу, и сразу вслед за этим откуда-то со стороны застучала автоматная очередь. "Дворники" не успели даже смести снег со стекла – оно помутнело и осыпалось на панель. Ледяной ветер ударил нам в лица. Мы с Викой машинально пригнули головы. Дамочка неожиданно крепко выругалась, как даже я не позволял себе в порыве злости. Я слишком сильно надавил на газ, и "опель" повело юзом.

– Что за идиотский драндулет!! – орала Вика, прикрывая голову руками. – Почему ты едешь боком?! Мне холодно…

Кажется, нам вслед снова понеслась автоматная очередь, и я опять пригнул голову, одновременно выворачивая руль, чтобы не врезаться в сугроб. В такой безумной позе мне еще никогда не приходилось водить автомобиль. Я отчетливо видел лишь бешено летящие мимо нас стволы сосен да сахарные спинки сугробов. Вика, неимоверно страдая от ветра и холода, громко поскуливала рядом, ее волосы трепыхались, как пламя факела, а сарафан ходил волнами, словно под ним извивался от боли удав.

– Ты не туда е-д-ешь! – разобрал я, наконец, ее невнятные слова.

– А куда?! – крикнул я, приподнимая голову, чтобы хоть краем глаза увидеть дорогу.

– Сейчас направо. А потом снова направо…

– Не знаю я, где твое право! – огрызнулся я. – Здесь одна дорога!

– Надо бросать машину! И разбегаться в разные стороны! – хватая ртом ледяной воздух, вставил Тарасов. Его голова торчала между нашими сидениями как раз под моей рукой. Я не мог не воспользоваться таким удобным случаем и с удовольствием тюкнул его локтем в нос.

– Да сиди ты, советчик! – вымученно ответила ему Вика.

Мы в самом деле скоро выскочили на перекресток. Я сбросил газ и стал притормаживать ручником, круто выворачивая руль. Получилось красиво и точно, как в цирке: машина закружилась волчком, сделала полный оборот и устремила свой хищный передок на новую дорогу.

Меня удивляло, что по нам больше не стреляют, что машину не сожгли гранатометами, а нас не кинули мордами в снег.

– Сколько у него людей? – крикнул я Тарасову.

Тот не сразу ответил. Было видно, что не знает.

– Человек десять. Может, пятнадцать.

– Понятно. На ста гектарах это как в пустыне.

Я снова свернул направо. В этом месте снег убирали плохо, и колеса "опеля" стали увязать в белой каше. Вика, пользуясь короткой передышкой, надела мою куртку, которая висела на крючке, и спрятала лицо в воротнике. По-моему, ей надоело руководить, она выдохлась, и едва я раскрыл рот, чтобы спросить, много ли людей охраняют ворота, как она раздраженно ответила:

– Господи, вы мужики или нет?

Мужик Тарасов, словно черепаха, втянул голову и спрятался за нашими спинами, предлагая таким образом все делать мне самому. Это было очень кстати. Мне уже надоело истеричное руководство Вики и глупые советы Тарасова. Я включил усиленную передачу и, тараня снежные завалы, вскоре подъехал к литым чугунным воротам, запертым на обыкновенный висячий замок. Никого рядом с ними не было, как, собственно, каких-либо следов.

Замок я сорвал монтировкой и, постукивая ею по ладони, вернулся в машину. Тарасов нервно крутил головой, глядя на сугробы и сосны, ожидая стрельбы или еще каких-нибудь больших неприятностей. Вика исподлобья смотрела через выбитое стекло вперед с демонстративной безучастностью и готовностью ответить хамством на любой вопрос. Удивляясь такому редкостному сочетанию ангельской внешности и паскудного характера, я неторопливо, чтобы не задыхаться от ледяного ветра, поехал по пустынной полевой дороге.

– Давай-ка вот что сделаем, – сказал Тарасов. Он очень долго думал, и теперь решился заменить свою онемевшую жену. – Ехать в Москву я бы не советовал. Даю гарантию, что нас ждут где-нибудь на подъезде.

– Конечно! – не выдержала Вика. – Я буду мерзнуть в этой дырявой машине до тех пор, пока ты не придумаешь другого способа попасть домой! Я, между прочим, хочу принять горячую ванну и лечь в постель.

– Мы поедем к нам на дачу! – бросил заготовку Тарасов. – Там ты примешь ванну и ляжешь в постель.

– Далеко до дачи? – спросил я.

– Сейчас мы выедем на Новорязанское шоссе, а затем надо будет свернуть на Быково… Километров сорок, может быть.

– Там к дому не проедешь, – сказала Вика. – Снега по пояс.

Не было ясно: она запрещает ехать на дачу, или же предупреждает, что дорога плохая.

Тарасов пожал плечами.

– Машину можно оставить у будки сторожей, а самим пойти пешком.

Вика вздохнула и окончательно спрятала лицо в воронике.

– Делайте, что хотите.

Тарасов с облегчением опустил руку мне на плечо, дескать, вопрос улажен, можешь гнать.

Когда мы подъехали к воротам дачного поселка, я уже не чувствовал лица. Казалось, прикоснись к ушам, и они со стеклянным звоном отвалятся. Вика хоть и куталась в мою куртку, но это не спасло ее ноги. Последние полчаса она сидела "по-турецки" и безжалостно ругала машину. Тарасов, мне кажется, устроился лучше всех и, дабы не потерять самое теплое местечко, всю дорогу помалкивал, не напоминая о своем существовании.

У зеленого вагончика сторожей дорогу нам преградил опухший от водки, черный от угля человек в телогрейке и валенках. Согнувшись, он просунул голову в то место, где было ветровое стекло, посмотрел маленькими красноватыми глазками на меня, на Вику и, наконец, узнал Тарасова.

– Здравия желаем, гражданин начальник! – прохрипел он, запуская в салон машины зловонный перегар. – Беда приключилась. Мы звонили вам с утра, но трубку никто не брал.

Тарасов заерзал на заднем сидении.

– Какая беда, Коля? – Он старался говорить спокойно.

– Да там… – переминался с ноги на ногу сторож. – У вас на первом этаже решетка с окна сорвана и стекла вырезаны.

– Где?! На даче?! – вскрикнул Тарасов, хотя все было уже ясно даже мне.

– Да, в вашем доме… Кхы-кхы! – На всякий случай сторож отстранил испитую физиономию подальше.

– Ну чего стоим! – не выдержала Вика и ударила ладонью по панели. – Поехали, сейчас все сами увидим.

– Мерзавцы! – стремительно заводился Тарасов. – Не доглядели! Пьянь поганая! Пропустили воров!

– Да ночью они, гражданин начальник! – принялся оправдываться сторож, делая еще шаг назад. – А тут метель была! Кто ж в метель разглядит…

– Метель?! – взревел Тарасов, толкая меня сзади, словно я мешал ему выпрыгнуть наружу и расправиться со сторожем. – Да какая к херам собачим метель?! Да я вас всех заживо закопаю! Какого черта я вам деньги плачу?!

– Дайте объяснить! Дайте объяснить! – хрипел сторож.

– Поехали! – крикнула Вика и схватилась за руль.

Сторож едва успел отскочить из-под колес. На усиленной передаче я медленно покатил по глубокой свежей колее, оставленной каким-нибудь внедорожником, возможно, джипом. В глубокой канаве, в ста метрах от трехэтажного дома из красного кирпича, мы все же застряли, и дальше пришлось идти пешком.

Я никогда не видел более разъяренной женщины. Всю дорогу до дома она ругалась самой изысканной руганью, и ни разу не повторилась. Я понимал, что идти в туфлях по сугробам – не самое приятное занятие, но демонстрировать двум мужчинам блестящее знание матерного фольклора было вовсе не обязательно. На месте Тарасова я дал бы ей по лицу, чтобы пригасить истерику, и донес до дома на руках. Тарасов же предпочитал не вмешиваться, чтобы самому не попасться под горячую руку жены.

Словом, под акомпонент нежного голоса Вики мы дошли до крыльца и, стряхивая с ног снег, несколько минут рассматривали фасадное окно. Черная ажурная решетка была откинута и висела на двух нижних петлях на манер откидной лесенки. Два тонированных стекла были аккуратно вырезаны, вынуты из рам и поставлены у стены. Под окном снег был утоптан.

– Мерзавцы, – бормотал Тарасов, шаря по карманам брюк в поисках ключей. – Бомжи, бродяги грязные! Они наверняка искали продукты. Надо было оставить на крыльце бутылку водки и кольцо колбасы, чтобы окно не портили.

Он говорил не искренне, просто успокаивая себя самого. Вика, приплясывая от холода, набиралась сил для очередного эмоционального всплеска. Я смотрел на следы. "Бомжи", похоже, использовали джип и трос для того, чтобы сорвать решетку с петель. Затем – это было отчетливо видно по следу протектора – машина развернулась по участку и вернулась на старую колею.

– Я этих сторожей разгоню, – грозился Тарасов, отпирая дверь и пропуская вперед себя Вику. – Я не пожалею денег и найму профессиональную охрану.

Мы вошли в узкий темный коридор, откуда на второй этаж полого поднималась деревянная лестница с ажурными перильными опорами. Вика включила свет и, на ходу скидывая туфли, побежала в ванную. Тарасов, напряженно глядя перед собой, лишь на секунду заглянул в комнату, дверь в которую находилась справа от лестницы, и стал торопливо подниматься на второй этаж.

– Останься здесь! – крикнул он мне, не оборачиваясь.

Собственно, я и не намеревался бежать вслед за Тарасовым, и остался внизу. Сняв мокрые ботинки, я с наслаждением прошелся по мягкому ворсу ковра в конец коридора, заглянул на кухню, а затем в комнату, значительную часть которой занимал прямоугольный обеденный стол. Буфет, стулья с гнутыми ножками, кондовые кресла с круглыми подлокотниками и такой же диван, покрытый белым холщовым чехлом, напоминали экспонаты дома-музея какого-нибудь писателя или ученого, жившего в начале века. Края скатерти, которой был застелен стол, колыхались от холодного сквозняка, на полу дрожали маленькие лужицы от расстаявшего снега. Воришки – и это было заметно сразу – прошли эту комнату по диагонали, от окна к двери, не прикасаясь к мебели, не интересуясь антикварным столовым серебром, матово блестевшим на полках буфета.

Я вернулся в коридор. Из ванной комнаты доносился тихий гул газовой колонки и шум воды. Вика не заперла дверь, и я как-то само собой оказался в ванной.

Очаровательная стервоза стояла на коленях под струей воды и, постанывая от наслаждения, массировала тело. Теплые брызги попали мне на лицо и, не сводя глаз с нагой натуры, я потянулся за полотенцем.

– Дверь прикрой, раз уже зашел, – сказала Вика, не поворачивая головы.

Я дотронулся до ее нежной шеи, потом мои пальцы съехали по скользкой коже на плечо, а оттуда, по головокружительному спуску, на грудь и замерли на тугом розовом соске.

– У тебя холодные руки, – сказала Вика. – А ты не боишься моего мужа?

– Нет, – ответил я.

– Тогда намыль мочалку и потри мне спину.

Она встала, повернувшись ко мне пухлыми, прекрасной формы ягодицами и, чуть склонив голову, поторопила:

– Ну, что ты там застрял?

Пышная пена укутала ее спину с ровным желобком посредине, лопатки, поясницу и сползла на попку.

Дверь вдруг распахнулась. Я почувствовал, как по ногам прошелся холодный воздух. Облако пара всплыло под потолок. Вика даже не шелохнулась. Она продолжала все так же стоять, слегка выгнувшись ко мне и упираясь руками в облицованную белой плиткой стену. Я кинул мочалку на дно ванны и сунул руки под струю, готовясь к тому, что Тарасов сейчас двинет меня по затылку. Но этого не произошло.

– Викуль, – мертвым голосом произнес он. – Золото пропало.

Она повернулась так резво, что поскользнулась на мыле и непременно упала бы, если бы вовремя не схватилась за мои плечи. На Тарасова было страшно смотреть. Рот его был искривлен, словно ему только что удалили зуб и набили рот ватными тампонами, глаза наполнила тоска потерявшей хозяина собаки.

– Что?! – с явной угрозой в голосе прошептала Вика и неожиданно швырнула в лицо Тарасова пригоршню воды. – Я тебя убью, если это так!! Я тебя, идиота такого, живьем закопаю!!

Оттолкнув меня, она выпрыгнула из ванны и, как была голой, выскочила в коридор.

– Показывай!! – закричала она оттуда. – Где ты его хранил?! Куда ты его, говнюк, спрятал?! Какого черта ты вообще здесь его держал?! Мало было места в квартире?!

– Я думал, что тут надежнее, – совершенно жалким голосом лепетал Тарасов, вытирая рукой мокрое лицо.

До меня стало доходить, о каком золоте шла речь, и я, мгновенно перейдя от защиты к нападению, схватил его за лацкан пиджака.

– Объясни-ка мне, какое это золото у тебя пропало?

– Не твоего ума дело! – неожиданно громко и зло крикнул Тарасов, отталкивая меня от себя. – Пошли все вон, дайте мне собраться мыслями!

– Да нет у тебя мыслей! – Вика вдруг схватила Тарасова за шею со стороны спины и стала его терзать. – И никогда не было! Показывай, гадина, где оно лежало!

Голая, мокрая, она напоминала взбесившуюся дикарку, напавшую на европейца, который посмел посягнуть на ее тростниковую хижину. Тарасов, неуклюже отбиваясь, стал приближаться к лестнице. У меня уже не было необходимости вмешиваться в семейный конфликт, и я, следуя за четой на некотором удалении, любовался редким зрелищем.

Сначала Тарасов с вцепившейся в него Викой, а затем и я, поднялись на второй этаж, где в одной из комнат находилась бильярдная с угловой барной стойкой, камином и журнальным столиком. Должно быть, еще совсем недавно здесь было чисто и уютно. Сейчас же в комнате царил хаос: бильярдный стол был повален на пол, а зеленое сукно, обтягивающее игровое поле, было жестоко порезано во многих местах. Стойка, засыпанная слоем битых бутылок, напоминала поверхность реки в период вскрытия льда. На полках я не мог найти ни одного целого бокала или бутылки. Ощетинившиеся пружинами кресла, поставленные вокруг журнального столика, можно было с успехом использовать в финальной сцене спектакля "Двенадцать стульев". За камином зияла глубокая ниша.

– Там, – сказал Тарасов, кивая на нишу. – Там был тайник.

Мне показалось, что тонкая рука Вики разрезала воздух со свистом. Раздался смачный звук пощечины. Тарасов покачнулся, прижал ладонь к пылающей щеке и, что было для меня неожиданностью, вдруг схватил жену за волосы и дернул так, что Вика, расставив руки в стороны, отвесила ему глубокий реверанс.

– Дура! – в сердцах выпалил он. – Идиотка! Иди оденься, и не свети своей красной задницей, как павиан!

А он может, если захочет, мысленно отметил я. Униженной и оскорбленной Вике попался под руку бильярдный шар, и она запустила его в Тарасова. Пролетев над моей головой, снаряд ударился о стену и разбился. Не ожидая ответного выстрела, натурщица кинулась к двери, и вскоре мы услышали, как деревянные ступени заскрипели под ее босыми ногами.

Громко сопя, Тарасов некоторое время прохаживался по комнате, пиная ногами раскиданные вещи.

– Чего нервничаешь? – спросил я. – Ты украл, у тебя украли. Все закономерно.

– Было бы лучше, – произнес Тарасов, посылая мне тяжелый взгляд, – если бы ты…

Он оборвал фразу на полуслове и снова принялся мерить шагами бильярдную. Потом остановился и посмотрел на меня так, словно хотел прижать меня взглядом к камину.

– Если бы ты убил ее, Вацура, то нам обоим стало бы намного легче жить, – произнес он.

– Убей ее сам, – ответил я, шокированный столь странным предложением.

– Не могу, – ответил Тарасов. – Боюсь. И за решетку не могу ее упрятать. Она очень хитрая. Ее не подставишь…

– Как Анну? – договорил я. – Ты это хотел сказать?

– Да. Наверное, это.

Я вдруг почувствовал в словах Тарасова скрытый намек.

– Послушай, а с чего ты взял, что я легко могу убить человека?

Тарасов посмотрел на меня с легким недоумением, словно я не понимал какой-то элементарной вещи.

– С чего взял? – переспросил он. – Ты же с легкостью грохнул Жоржа. И расправиться с этой курицей для тебя не составит большого труда.

– Я не убивал Жоржа, – ответил я.

Тарасов прятал в глазах усмешку.

– Ну-у, – протянул он, – возможно, кто-то другой поверит тебе. А меня не надо лечить. Вьетнамец сказал мне, что видел, как ты тащил Жоржа волоком по коридору.

– Да, это было. Но я всего лишь оглушил его.

– Оглушил выстрелом в голову? – вскинул брови Тарасов.

– Я ударил его кофейником и оттащил в комнату. Это уже после меня кто-то пристрелил его.

Тарасов мне не верил.

– А что это за револьвер торчит у тебя за поясом?

– Его дала мне твоя жена.

– У Виктории никогда не было револьвера.

Тут я вспылил.

– Послушай, Тарасов! Ты меня запугать вздумал? Думаешь, что к стене припер? Ошибаешься! У тебя было куда больше поводов отправить Жоржа на тот свет! Когда я соврал тебе, что работаю на Жоржа, ты сказал, что убьешь его, а потом вышел из столовой.

– Я его не нашел, – тотчас ответил Тарасов, но было видно, что он уже ушел в глухую оборону. – Вика тоже выходила. Почему ты не подозреваешь ее? Разве у нее было меньше причин желать смерти Жоржу, этому старому блядуну, который наверняка шантажировал ее?

Оказывается, Тарасов знал намного больше, чем я думал.

– Убей ее, – повторил он, приближаясь ко мне. – А я вытащу из зоны твою Анну. Сделай это! Я обеспечу тебе алиби! Я сделаю так, чтобы дело Анны было пересмотрено. Там все шито белыми нитками, и успех гарантирован!

– Я не убиваю людей, Тарасов, – спокойно ответил я. – И ты мне уже вообще не нужен. Как ты сможешь ее вытащить, если у тебя уже нет денег? А у меня есть, и я с потрохами куплю всю охрану зоны.

Тарасов, свирепея, сунул мне под нос кукиш.

– Черта с два! Не купишь! Там не так все просто, как тебе кажется. Они возьмут твое золото и сразу же упекут тебя за решетку. Я знаю подлую натуру этих сторожевых псов!

Мы оба вскинули головы, услышав скрип ступеней, и замолчали. Состроив на лицах постные выражения усталости и безразличия ко всему, мы сели на рваные кресла.

Вика зашла в комнату, и я сразу заметил перемены, произошедшие в ней. Во-первых, она уже была одета. Во-вторых, взяла себя в руки и вела себя сдержанно.

– Господа, – сказала она мягким голосом. – Я накрыла ужин. Прошу к столу.

Мы с Тарасовым переглянулись и одновременно встали. Кажется, я зацепился джинсами о пружину, но крепкая ткань выдержала. Взгляд Тарасова, брошенный на меня, призывал к мужской солидарности. Он понимал, что мне легче простого вылить на него ведро помоев, признавшись Вике за ужином: "Ты знаешь, твой муж целых полчаса уговаривал меня прикончить тебя".

Вика вышла на лестницу первой. Тарасов пропустил меня следом за ней. Я чувствовал, как он смотрит мне в затылок, как он ненавидит и боится меня.

В столовой уже было тепло – Вика заменила высаженное стекло фанерным листом и заложила его подушками. По-английски сервированный стол был украшен большими медными подсвечниками и вазой с хвойной веткой.

Тарасов язвительно усмехнулся, глядя, как Вика поджигает свечи и гасит лампочку.

– К чему вся эта неуместная бутафория, Викуль? – спросил он.

– Ты забыл, милый, что сегодня рождество.

– В самом деле? – Тарасов взглянул на меня, отодвинул стул в торце стола и сел. – Разве на земле еще бывают праздники?

Вика села напротив мужа. Я, располагаясь между ними, подумал, что супруги выбрали себе места весьма удачно: если между ними вспыхнет ссора, то с такого большого расстояния им будет непросто попасть друг в друга тарелкой или вилкой.

Голод терзал меня последние полчаса с особой силой, и я, не дожидаясь команды хозяйки стола, потянулся за бутербродами с красной икрой и мясной нарезкой. Тарасов с мрачным видом взял вилку и нож и уставился на салфетку, лежащую на его тарелке, словно собирался порезать ее на кусочки и сожрать. Вика нанизала на вилку маленький маринованный огурчик и, вытянув красные губы в трубочку, ввела огурчик в рот. При этом она искоса смотрела на то, как я смотрю на нее.

Мне казалось, что я веду себя как Шариков между Борменталем и Преображенским, но это сравнение меня ничуть не унижало, и я решительно потянулся за бутылкой "смирновки".

– Кто хочет со мной выпить, друзья? – предложил я, скручивая пробку и на низкой глиссаде пронося горлышко над рюмками. Тарасов не шелохнулся, а Вика молча кивнула.

– Весь фокус заключается в том, – произнес Тарасов, – что один из нас убил Жоржа. Мы сидим за столом в компании убийцы.

– Это ужасно! – почти весело ответила Вика и ввела в рот скрученный в трубочку ломтик ветчины.

– Не надо утрировать, это не так ужасно, – продолжал тем же тоном Тарасов. – Это даже не столько ужасно, сколько обыденно. И все же лучше было бы выяснить, кто это сделал?

– Я не делала, – тотчас ответила Вика, прицеливаясь вилкой на полосатое мясцо криля. – Мне незачем было его убивать, он мне в последнее время нравился и дарил подарки.

– У тебя было оружие? – не поднимая глаз, спросил Тарасов.

Вика так и не успела загарпунить криля. Ее рука повисла в воздухе. Она опустила вилку на тарелку и сказала:

– Так! Меняем фишки на игровом поле! Паша почему-то решил, что имеет право на роль следователя. Хватит, теперь я буду задавать глупые вопросы… Давай, выпьем! – кивнула мне Вика.

Нам не удалось дотянуться друг до друга, и мы, салютуя, подняли наши рюмки вверх. Водка была изумительна на вкус, какой она кажется лишь только замерзшему и проголодавшемуся гурману.

– Первое, – чуть хрипловатым голосом сказала Вика, закусив маслинками, вытряхнув их себе в рот прямо из баночки. – Будь добр, покажи мне свой пистолет и разряди в блюдце магазин.

Мне показалось, что Тарасов побагровел. А может быть, это были всего лишь красноватые блики от свечей. Он медленно полез за обшлаг пиджака, вытянул из кобуры "макаров" и положил его перед собой.

– Пересчитывать патроны нет необходимости, – сказал он. – Я знаю, что их там шесть штук, а не восемь. Уже неделя, как шесть штук.

Он выдернул из рукоятки магазин кинул его а тарелку. Тарелка со звоном раскололась на две половинки.

– Но я хочу, чтобы ты посмотрела на ствол. Он чистый, как твои лживые глаза! – еще громче сказал Тарасов и, приподняв пистолет за ствол, кинул его Вике. Пистолет грохнулся между тарелок с закусками.

Вика даже не взглянула на оружие. Она щелкнула пальцами и выразительно посмотрела на меня, словно хотела сказать: не спи, разливай!

– Еще один вопрос, – как ни в чем не бывало продолжала Вика. – Что ты имел ввиду, когда говорил мне, что Жорж надул тебя как минимум на полкило золота, и ты ему при первом же удобном случае выпустишь кишки?

– Ну не будь же идиоткой, – покачал головой Тарасов. – Ты придираешься к словам. И вообще, мне не нравится этот разговор в присутствии постороннего человека с очень сомнительной репутацией.

– Ты имеешь ввиду этого милого человека? – захлопала глазками Вика. – Не могу ничего плохого сказать про его репутацию. Я благодарна ему уже за то, что он вывез нас живыми и здоровыми из-под обстрела… Давай, мой друг! Водка греется!

– Ты ведешь себя вульгарно! – продолжал тихо возмущаться Тарасов, глядя на то, как Вика лихо опрокидывает рюмку. – Мне стыдно за тебя!

– Стыдно? – переспросила Вика, медленно опуская рюмку на стол. – А перед кем тебе стыдно, котик? Перед нашим другом?

Она взглянула на меня рассеянным взглядом, словно я таял и был уже плохо заметен за столом. От этого взгляда у меня мурашки побежали по спине.

– Напрасно ты принимаешь его так близко к сердцу, – продолжала Вика, машинально цокая вилкой по пустой тарелке. – Он здесь вообще никто. Человек без паспорта, без биографии, без имени. Если надо, мы накачаем его водкой и вынесем голым на мороз. Ты сам лучше меня знаешь, что прокуратура даже не возбуждает уголовные дела по таким случаям.

И она, мило посмотрев на меня, вытянула губы и поцеловала воздух.

– Наливай, – мягко попросила она меня. – Или боишься?.. Это ужасно – провести рождественский вечер с двумя трусами!

– Вика!! – грозно протрубил Тарасов.

– Что Вика? Что Вика? Ты хочешь сказать, что не боишься меня? Ты это хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что ты слишком много пьешь.

– Значит, все-таки боишься… Что ж, правильно делаешь. Я очень много знаю о тебе. Я даже знаю, что ты делал, когда оставил нас в столовой Жоржа и вышел в коридор…

– Вика!! – уже с мольбой в голосе произнес Тарасов. – Ты ошибаешься…

Вика повернула ко мне свое раскрасневшееся лицо.

– Тебе у нас нравится?

Я сильно захмелел, и потому старательно набивал желудок закуской. Рот у меня был занят, и я смог лишь промычать в ответ.

– Мы очень подходим друг к другу, – уточнила Вика, подозрительно рассматривая этикетку "смирновки". – А если ругаемся, то лишь от любви.

– Мы ругаемся оттого, – бесцветно произнес Тарасов, – что у нас нет детей.

– У нас их нет, потому что ты их не заслужил!! – неожиданно зло выкрикнула Вика.

– У нас их нет, – тем же отрешенным голосом добавил Тарасов, – что ты бесплодна. Смоковница!

Глаза Вики вспыхнули мстительным огоньком.

– Рогоносец! – с садистской улыбкой произнесла она. – Вечный импотент! Самый дрянной лейтенант из твоего отдела в сотни раз превосходит тебя, как мужчина… Я спала даже с нашим сторожем Колей – это была незабываемая ночь…

Бокал лопнул в пальцах Тарасова. Я искоса посматривал за пистолетом – кто первый его схватит – и прикидывал, где мне безопаснее находиться в момент кульминации семейной драмы – под столом или же на лестнице.

Тарасов встал из-за стола. Вид его был ужасен. Из широко раскрытых ноздрей с шумом вырывался воздух. Болезненный румянец залил щеки. Глаза блуждали. На верхней губе выступили капельки пота. Пальцы рук мелко дрожали. Задевая бокалы и рюмки, Тарасов потянулся за пистолетом, взял его и несколько раз тщетно попытался загнать магазин в рукоятку.

Я незаметно опустил руки под стол и медленно заскользил по пояснице за револьвером. Тарасов, наконец, поставил магазин на место, затолкал "макаров" под пиджак и, ни слова не говоря, вышел из столовой в коридор. Через мгновение мы услышали, как хлопнула входная дверь.

Секунду спустя я стоял уже около окна. Пошатываясь, как пьяный, Тарасов брел по сугробам в сторону сторожевого вагончика.

– Ты не боишься, что он застрелится? – спросил я.

– Он? Застрелится? – Вика вдруг рассмеялась. – Он скорее застрелит меня, чем пустит пулю себе в лоб. Убийца! Он прикончил Жоржа только за то, что я спала с ним.

– Ты думаешь… – недоверчиво произнес я.

– Конечно! Тарасов ненавидел его, хотя они дружили и работали вместе со школы. Когда ты соврал, что Жорж взял тебя под свою "крышу", Тарасов уже почти потерял над собой контроль. Но ему нужно было железное алиби. А тут вьетнамец сообщил ему, что видел, как ты тащил Жоржа по коридору. Тарасов понял, что подозрение в первую очередь ляжет на тебя, без колебаний вломился в мою спальню и выстрелил Жоржу в затылок… Налей-ка еще по одной, и пойдем в постельку. Ты ведь хочешь забраться ко мне в постельку?

– А я думал, – бормотал я, растирая виски, чтобы собраться мыслями, – а я думал, что это ты убила Жоржа.

– Я не убивала его, – ответила Вика. – Зачем мне было его убивать?

– Я подслушал твой разговор.

Вика сама потянулась за бутылкой и щедро, через край, наполнила рюмки.

– Какой разговор? – равнодушно спросила она, шаря глазами по столу и прикидывая, чем бы еще закусить.

– Твой разговор с Жоржем. Когда он целовал твою попочку.

– Не понимаю, о чем ты, – отмахнулась Вика и соскребла пальцем красную икру с бутерброда.

– Ты говорила: "Он нажрется и поедет ночевать в Бирюлево, потому что на даче нет свежих рубашек и запасного костюма." И еще про золотой антиквариат, который пообещал тебе на рождество Тарасов.

Вика облизывала палец с налипшей на него икрой, словно веточку облепихи.

– Да, – ответила она, рассеянно глядя на стену, украшенную пейзажем с лошадьми. – Такой разговор был. Но ты все неправильно понял. Тарасов прожужжал мне все уши насчет того, что Жорж неровно поделил золото, конфискованное у твоей бабы. Я решила разобраться. Жорж при мне открыл свой сейф, и мы взвесили все до грамма. Оставалось проверить золото Тарасова, которое тот хранил в биллиардной. Но мы хотели сделать это незаметно от Тарасова…

Я напрасно пил водку. Мысли мои путались, и я уже забыл, на чем основывались мои обвинения.

– Значит, ты не убивала? – задал я совершенно глупый вопрос.

– Кого?! Жоржа?! Зачем?

– Чтобы вернуть Тарасову вторую половину золота, – наобум ответил я.

– Ненормальный! Я с Тарасовым буду разводиться! Это он убил Жоржа. А у нас с Жоржем были прекрасные отношения…

– Все, – сказал я. – Больше не пью! Башка уже ничего не соображает.

– Нет! – повела рукой Вика и повисла у меня на шее. – Еще по рюмашке – и баста!

– Ты хочешь меня напоить и выкинуть голого на мороз, – спрогнозировал я.

– У меня не хватит сил поднять тебя с постели, – серьезно ответила Вика. – И вообще, ты мне не мешаешь. Напротив, такой симпатичный мужичишка. Я давно хочу тебя…

– А ты не выстрелишь мне в затылок? – на всякий случай спросил я.

Вика отшатнулась от меня, посмотрела мне в глаза плывущим взглядом и скривила рот.

– А ты, оказывается, трусишка. Маленький, жалкий трусишка. А казался таким храбрым и сексуальным мужичишкой…

– Сама ты дура, – ответил я, схватил Вику за ляжки и поднял на руки. Меня слегка занесло в сторону, стол скрипнул, звякнул посудой. Какая-то открытая бутылка упала на скатерть, тихо забулькала жидкость. Вике увиделось в этом нечто символическое, и она жадно припала к моим губам. Открыв ногой дверь, я вышел в коридор и стал подниматься по лестнице. Вика охала и вздыхала, кусая меня за губы, нос и уши. Черт с тобой, думал я, если ты надумала меня грохнуть, то лучше умереть в постели с женщиной, чем в сугробе от пули бывшего друга.

Рядом с биллиардной находилась спальня, в которую я вошел с третьей попытки, открывая дверь то своей головой, то круглым задом Вики. Широкая кровать, казалось, сама подъехала под меня и сбила с ног. Не выпуская совершенно обезумевшую от желания женщину, я рухнул с ней на кровать и принялся стаскивать с нее платье. Сначала я пытался стащить его книзу, но бретельки застряли на крутых бедрах. Тогда я попытался снять его через голову. В итоге платье широким кушаком затормозилось на талии Вики, ни на йоту не сдвигаясь ни вверх, ни вниз. Плюнув на это занятие, я посвятил себя другому, которого так долго ждала моя дама.

В прохладной спальне я вскоро взмок, как в бане, и ладони Вики скользили по моей вспотевшей спине, как серфинги по морской глади. Она так кричала, что мне пришлось заткнуть ее рот рукой, иначе бы к дому сбежались сторожа со всей округи. Бедняжка дошла до кондиции очень быстро, сделала глубокий вздох, зачем-то ударила меня кулаком по затылку, раскрыла рот и с протяжным стоном закинула ноги мне на поясницу, еще сильнее прижимая меня к себе, отчего я на мгновение почувствовал себя героем скульптурной композиции "Лаокоон".

Я продолжал стараться в поте лица до тех пор, пока Вика не почувствовала дискомфорт, и ее мордашка скривилась от боли.

– Хватит, – попросила она, упираясь мне в грудь руками. – Ты не сможешь кончить, ты слишком много выпил… Так бывает… Отдохни…

Я откинулся на спину. Мне казалось, что кровать продолжает качаться из стороны в сторону, словно это была лодка, и мы попали в шторм в открытом море. В висках стучала кровь, и каждый удар отзывался тупой болью. Мне стало не хватать воздуха, и я привстал.

– Не переживай, – зачем-то стала утешать меня Вика и провела рукой у меня внизу живота. – Кобель! У тебя все в порядке. Просто ты много выпил.

– Я понимаю, – ответил я, тряся головой, словно мне после купания в ухо попала вода. – Ты считаешь, что три рюмки водки – это много?

– Не знаю, – ответила она. – И я вроде выпила немного, а в голове вертолетная атака.

– Откуда ты взяла эту водку?

– Из буфета.

– Я понимаю, что продукты ты достаешь из холодильника, а деньги – из шкафа. Где ты ее купила?

Мои вопросы и тон взволновали Вику.

– Это Тарасов, – оправдывающимся голосом сказала она. – Он обычно закупает продукты. Но никаких рынков, все в супермаркете!

– Он не мог ничего подсыпать в бутылку? Ведь он сам не пил! Ты обратила внимание, что он не выпил ни глотка!

– Господи, что ты на меня орешь! Да ты же сам свинчивал пробку!

– Да, пробка была нормальная, – ответил я, прислушиваясь к своим ощущениям. И добавил, успокаивая самого себя: – И откуда Тарасов мог знать, что тебе взбредет в голову накрывать стол и в моем присутствии праздновать рождество? Значит, заранее он не стал бы подсыпать в водку отраву.

– Нормальная водка, – не на шутку перепугавшись, открестилась Вика. – Может быть, не самая удачная. Но все ее пьют и не умирают. Мы просто переволновались сегодня, и она дала нам по мозгам.

– Да, скорее всего так, – ответил я, вытирая простыней совершенно мокрое лицо. – Если сердце не выскочит из груди, значит, водка нормальная. Но на всякий случай давай пока не будем спать. Если кому-нибудь станет очень плохо – позвоним в "скорую".

– Давай, – согласилась Вика. – Обними меня покрепче. А руку положи сюда. И поласкай пальчиком…

– Погоди! Так ты уснешь. Лучше давай поговорим.

– О чем?

– Кто твой муж? Кем он работает?

– А ты разве не знаешь?

– Нет.

– Он полковник милиции. Начальник совета… то есть, отдела координационного совета по борьбе… Слушай, название его должности я до сих пор выучить не смогла. В общем, он координирует по СНГ работу ментов, связанную с ценностями бывшего СССР.

– Не слышал о таком совете.

– Он недавно создан.

– А этот… Жорж? Кто он ему?

– Вроде как друг. Учились в одном классе… Жорж несколько лет возглавлял российско-американскую фармацевтическую фирму, за границу гнал лес и металл, а оттуда привозил какие-то бальзамы. – Голос Вики становился все более тихим и вялым. – Тарасов его хорошо прикрывал и получал за это монетку… Потом у них там все развалилось, но Жоржик остался при деньгах. Он был щедрый мужик… В постели так себе, но зато мог наполнить ванну шампанским. В общем, новый русский без определенного рода занятий… Я так спать хочу…

– Ты входную дверь заперла?

– Не успела…

Делая над собой невероятное усилие, я поднялся с кровати и вышел к лестнице. Головная боль потихоньку притухала, и я успокоился. Правда, спать хотелось со страшной силой, и мне казалось, что я упаду на лестнице и усну, даже не почувствовав боли.

На автопилоте я дополз до входной двери, задвинул тяжелый засов и, едва ли не ложась грудью на перила, поднялся наверх.

Когда я добрался до кровати, Вика крепко спала, и ее ровное и глубокое дыхание подействовало на меня лучше, чем валерьянка.

Я уснул мгновенно, даже не успев забраться под одеяло.

Я еще не открыл глаз, но понял, что проснулся, потому что невыносимо болела голова. Во сне не бывает таких острых болевых ощущений. Физическое страдание заполнило реальность до отказа, и мне казалось, что если я взгляну на свет Божий, то увижу только материализованную боль.

Сделав над собой усилие, я с трудом разлепил веки. Молочно-белый свет резанул по глазам, как удар шилом, и на меня нахлынули мутные пятна. Они не сразу приобрели очертания, и лишь когда я увидел прикроватную тумбочку из темного дерева и стоящую на ней вазочку с засушенным букетом, память стала возвращаться ко мне.

Зачем же я так напился, подумал я, облизал пересохшие губы и стал по крупицам восстанавливать вчерашний вечер, словно пытался собрать из кусков разбитый кувшин. Застолье при свечах в присутствии Тарасова, ссора между ним и Викой, утомительное, длившееся целую вечность кувыркание в постели… А потом пустота, полная отключка.

Я провел рукой по бедру. Нога, на которой я лежал, онемела и не чувствовала прикосновения. Повернулся на спину, потянулся, словно хотел выжать из себя тяжелое похмелье, как вдруг почувствовал странный запах. Я дернулся, приподнял голову и с ужасом увидел рядом с собой отвратительное лицо Вики. В первое мгновение я сам не понял, что в нем было отвратительным, и лишь спустя несколько жутких секунд до меня дошло, что это было совершенно обескровленное лицо мертвого человека.

Вскрикнув дурным голосом, я вскочил с кровати и, пятясь, смотрел на безжизненное тело, открывавшееся мне все больше и больше. Вика лежала на спине, ровно, как в гробу, вытянув ноги и сложив руки на груди. Только голова ее была неестественно повернута в сторону и приподнята кверху, словно она показывала мне страшную рану на горле. Широкий косой разрез шел от левого уха к правой ключице; края кожи были вывернуты наружу, из-под них, как провода, торчали обрывки сосудов и мышц. Запекшаяся и свернувшаяся черная кровь залепила рану, и казалось, что на шее у покойницы криво повязан платок. Голова Вики с оскаленными зубами и чуть приоткрытыми веками покоилась на подушке, насквозь пропитанной вишневой кровью.

Господи, дай мне проснуться! – мысленно взмолился я, с трудом сдерживая свое нутро. Избавь меня от кошмара видеть все это.

Бог не избавил меня, и жуткий труп вместе с кровавыми пятнами не исчез с моих глаз. Я схватил себя за волосы и дернул изо всех сил. Что же случилось? Как это могло произойти? Кто это сделал?

Мне стало муторно, и я едва успел подбежать к окну, распахнуть створки и перегнуться через подоконник. Вчерашняя водка, отторгнутая желудком, хлестала изо рта и носа. Слезы лились из моих глаз, как весенняя капель.

Я сгреб с подоконника горсть снега и прижал его к лицу. Не помню, когда еще я находился в таком шоковом состоянии. Руки у меня тряслись, как у паралитика, пот градом катился по лицу. Надо успокоиться! – приказывал я себе. Надо взять себя в руки!

Не знаю, кому самовнушение помогает. Мне оно было, что мертвому припарки. Я снова с содроганием взглянул на постель, ставшую местом убийства. Пальцы на руке покойницы, окольцованные золотом с драгоценными камнями, уже окоченели, и ладони не прилегали друг к другу плотно, как если бы это были пластиковые руки манекена.

Ножом или бритвой, думал я, с нескольких шагов рассматривая рану. Полоснули по шее, затем выпрямили ноги и сложили руки. Нет, это не я сделал, не я. Как бы пьян не был, я не мог такого сделать. Это исключено. Эти мысли надо сразу выкинуть из головы.

Я машинально посмотрел на свои руки и нашел чуть ниже локтя кровяной мазок. Плюнул на него и стал брезгливо вытирать чистым краем простыни.

Запутали меня, в угол загнали, думал я, собираю раскиданную по полу одежду и торопливо одеваясь. Трупами закидали. Думали запугать. И запугали ведь, черт возьми!

Такого поворота событий я никак не мог предположить. Скорее, я был готов сам отправиться на тот свет, хотя и не исключал, что Вика попытается расправиться с Тарасовым, по косвенной вине которого убили Жоржа и вынесли из тайника золото. Но чтобы вдруг казнили эту экспансивную даму!

Подозревать мне было некого, кроме Тарасова, а на более хитроумные ходы убийцы мне не хватало свежего и отдохнувшего ума.

Застегивая на ходу рубашку и машинально заталкивая в карман подобранный с полу мобильный телефон, я спустился вниз, озираясь по сторонам и ожидая увидеть еще какой-нибудь мерзкий сюрприз. Но лестница, прихожая, ванная, вроде бы, остались без изменений, лишь в столовой, где царил беспорядок, и на столе громоздились грязные тарелки, битые бокалы и засыхала закуска, снова было холодно, и гулял сквозняк. Фанерный лист, которым накануне Вика закрыла окно, лежал на полу, и снежинки белыми мухами роились над подоконником.

Я кинулся к окну, но не сделал и двух шагов, как рухнул на пол и отполз в сторону. Через оконный проем я успел увидеть, как к даче, буксуя в сугробах, медленно пробивается милицейский "уаз".

Все, подумал я, лежа на полу под окном. Это конец. Провалы по всем статьям. Наверное, будет проще и красивее, если я найду брошенный где-то "сентинел" и пущу себе пулю в лоб.

Я слышал, как "уаз" остановился. Хлопнули дверцы. Я продолжал лежать; странное оцепенение охватило меня всего. Было такое ощущение, что все это происходит не со мной, а с героем какого-то низкосортного детектива, идущего по телевизору, и я даже не переживал за его судьбу. Очень хотелось встать и выключить телевизор, чтобы экран погас навеки.

"Сентинел", думал я, немного удивляясь тому, что меня посетила мысль о самоубийстве, чего не было еще никогда, даже в более сложных ситуациях. Это прекрасный финал. Чего я мучаюсь, страдаю, не зная, куда деть свое тело. Надо выпустить на свободу душу, а уж ее-то никто не сумеет удержать, и она воспарит над холодными заснеженными дачами, подобно маленькому облаку пара в ясный морозный день.

Вот что сделает меня почти счастливым в безвыходной ситуации! Это последний и самый верный выход из любого тупика, и я, не задумываясь над ценой, облегченно вздыхаю – выход, все-таки, найден!

Я встал и, глядя себе под ноги, побрел в коридор, а оттуда – на лестницу. Куда я мог его кинуть? – вспоминал я. Раздевался я, судя по раскиданной одежде, в спальне. Значит, револьвер валяется где-нибудь рядом с кроватью.

В нос снова шибанул запах крови, когда я открыл дверь и зашел в спальню. Стараясь не смотреть на кровать, опустился на корточки и посмотрел под тумбочками и стульями.

Револьвер лежал на диске торшера. Я поднял его, прижал его холодную рукоятку к полыхающей щеке. Вот кто самый близкий и надежный друг, подумал я. Никогда не изменит, не предаст и не подведет в критическую минуту. Оружие свято.

Я не испытывал страха. Было лишь немного обидно, что меня подтолкнули к этому решению, а я даже не стал сопротивляться. Видимо, в жизни наступил период черной полосы, и оказался он чуть длиннее предыдущих, может быть, длиннее на один день, на один гнусный "сюрприз", и этот последний барьер мне оказалось не под силу преодолеть, как когда-то Чапаеву последний метр Урал-реки.

Я уже слышал голоса. Милиционеры подходили к даче, негромко переговариваясь. Сначала они будут ломиться в дверь, затем влезут в окно столовой, постепенно доберутся до спальни, где найдут два трупа – женский и мужской. А потом следователи будут долго ломать головы, давая объяснение случившемуся. И в итоге в какой-нибудь придурковатой газетенке появится заметка с заголовком, претендующим на сенсацию: "ЖЕНУ ПОЛКОВНИКА МИЛИЦИИ ТАРАСОВА ЗВЕРСКИ УБИЛ ЛЮБОВНИК, КОТОРЫЙ ЗАТЕМ ЗАСТРЕЛИЛСЯ САМ."

Я осмотрел спальню, подыскивая хорошее место для казни над собой. Санитарам было бы удобнее, если бы я прикончил себя на постели рядом с Викой. Завернул обоих в простыню – и в фургон. Но мне не хотелось отравлять последние мгновения своей жизни запахом чужой крови.

Мне приглянулось глубокое кресло рядом с журнальным столиком в противоположном конце спальни. Там я буду выглядеть драматично и гордо, как, скажем, Маяковский. Я подошел к креслу. В голове был туман. Я не мог поверить, что переживаю последние мгновения жизни. Человек никогда не способен ощутить границы своей жизни, потому как момент смерти не остается в сознании. Я просто шел к креслу, которое, как катапульта пилота, должно отправить меня в иной мир.

Я сел в него, утонув в паралоновой начинке. В пах уперлось что-то длинное и тонкое. Ах, да! Антенна мобильного. Подмосковные вечера, девятьсот восемьдесят три – двадцать один – двадцать три… С этого все началось.

Наверное, со стороны я напоминал пародию на самодержца. Я сидел на троне, в одной руке у меня был револьвер, в другой – мобильный телефон. Позвонить Тарасову, что ли? – взбрела в голову неожиданная мысль. Поздравить с победой, попрощаться?

Кончиком ствола я медленно набрал номер. Длинные гудки. Я сосчитал до пяти. Попрощаться не удасться, наверное, он уже выехал на службу.

Я не успел нажать "отбой", как трубка вдруг тихо захрипела голосом Тарасова:

– Слушаю вас! Говорите!

– Привет, – сказал я, почесывая антенной висок, куда намеревался всадить пулю.

– Кто это? Алло! Не слышно!

– Это Вацура.

– А-а, хорошо! Слушай, перезвони мне через минут десять, я голый, выскочил из душа.

– Нет, – ответил я. – Через десять минут меня уже не будет.

– Что? – не понял Трасов. – Как не будет? Ты откуда звонишь?

– С твоей дачи. Вика мертва. У меня в руке "сентинел". Ты все здорово придумал, полковник. Поздравляю.

– А-а-а!? – закричал Тарасов то ли вопрошая, то ли от ужаса. – Вика?.. Значит, ты… Послушай, лучше поговорить при встрече. Я выезжаю.

– Нет, поздно, – ответил я, рассматривая револьвер. – К даче подходят менты. Еще пару минут – и они будут здесь. Ты не волнуйся, все идет по твоему сценарию.

– Стой!! – закричал Тарасов, и я даже удивился, насколько его голос был наполнен искренним желанием навязать свою волю. – Быстро объясни мне, что происходит! Тебя видели? Ты один?.. Ты слышишь меня, Вацура?! Выкинь револьвер, отвечай на мои вопросы!!

Странно, чего он так суетится? – вяло думал я. Этот разговор портил обряд самоликвидации. Тарасов заставлял меня думать над его вопросами, хотя все эти проблемы мне были уже чужды.

– Никто меня не видел, – ответил я, приподнимая локоть так, что ствол "сентинела" уперся в висок строго перпендикулярно. – Тебе нужен этот разговор, Тарасов? К чему все это? Неужели ты думаешь, что я уйду из жизни, поверив в твою честность?

– Молчать, Вацура!! – рявкнул Тарасов, как настоящий полковник. – Спускайся вниз, открой милиции, но на порог не впускай. Представишься, как старший оперуполномоченный уголовного розыска Елисеев – это мой старый знакомый, я его предупрежу… Ты меня внимательно слушаешь?

– Да. Я старший оперуполномоченный Елисеев.

– Скажешь, что вызвал опергруппу и до ее прибытия в комнаты никого не пропустишь… Ты слушаешь меня? Я перезвоню тебе минуты через три-четыре. Обращайся ко мне по званию и делай, что я тебе скажу.

– Ты ловкач, Тарасов, – усмехнулся я. – Может быть, ты и в самом деле хочешь мне помочь. Но ты вряд ли переубедишь меня втом, что это не твоих рук дело.

– Э-э-э… – протянул Тарасов. Кажется, я его озадачил. – М-да… Ну, ладно. На месте поговорим. Действуй, как я сказал, и все будет нормально. И не играйся револьвером, не то нечаянно прострелишь себе палец.

Я устал был самодержцем и опустил обе руки. Этот сукин сын вернул меня к жизни, как психолог из "Телефона доверия". Конечно, я очень наивно поступил, обвинив его в убийстве жены. Что я хотел? Чтобы он сознался? Никогда этого не будет, и мне придется притворяться, будто я разделяю его скорбь. В свою очередь Тарасов будет делать вид, что, вроде бы, тоже верит мне, но, конечно, знает, что я убил его жену. Во что потом выльется вся эта фальшивая обоюдная игра – не знаю, но, тем не менее, Тарасов давал мне шанс. Оттого, что я представлюсь оперуполномоченным Елисеевым, хуже мне не будет. Главное – держать милиционеров от себя на расстоянии, чтобы не успели отобрать оружие.

Я уже спускался по лестнице вниз, как в дверь постучали.

– Кто вам нужен? – спросил я.

– Милиция! Откройте! – ответил гнусавый голос, какой бывает у сильно простуженного человека.

– Встаньте, пожалуйста, под выбитым окном, – попросил я, вошел в столовую и осторожно приблизился к оконному проему.

На снегу топтались всего два человека, причем только один из них был одет в милицейскую форму. Второго я узнал по опухшему от водки лицу. Это был сторож Коля. У меня отлегло от сердца. От этих двоих можно было бы уйти и без помощи Тарасова. Что плохая водка с мозгами делает! – мысленно посетовал я. Стреляться надумал! Испугался трупа бабы и ментовской машины. Совсем себя уважать перестал!

– Вы хозяин дачи? – спросил лейтенант, придерживая шапку, чтобы она не свалилась с затылка в снег.

– Нет, – ответил я.

– Он с хозяином вчера приехал. Водитель той иномарки… Кхы-кхы! – подсказал сторож лейтенанту. – А хозяин вчера поздно вечером ушел.

– Вы сегодня ночевали здесь? – спросил лейтенант.

Я кивнул. Милиционер вел себя совсем не так, как я предполагал. Похоже, он ничего не знал про труп.

– Я участковый, – представился лейтенант. – Сторож видел, как ночью кто-то вылезал из вашего окна.

– Этой ночью? – уточнил я.

Коля отвел глаза и кивнул:

– Ага, этой. Третий час был. Я вышел на дорогу, думал обход совершить… Кхы-кхы!.. И заметил, что в окне кто-то маячит.

– Что ж вы не подошли сюда, не проверили? – закуривая, спросил лейтенант.

– Так… Куда я один пойду? Я в милицию пошел.

– Ничего не пропало? – спросил меня участковый. – Вы можете открыть, я посмотрю?

Разговор пошел совсем не по тому руслу, по которому я предполагал. Представляться сейчас старшим оперуполномоченным было не к месту и глупо. Тут кстати запиликал телефон. Я извинился и поднес трубку к уху.

– Ну, что у тебя там? – спросил Тарасов.

– Сторож утверждает, – громко сказал я, – что сегодня ночью кто-то вылез из окна на первом этаже. Вот участковый подъехал, интересуется, что пропало.

– И все? – с облегчением произнес Тарасов. – Фамилию участкового знаешь?.. Ну, дай ему трубку.

– Вас, – сказал я, опуская вниз руку с телефоном.

Участковый удивился и, придерживая шапку, потянулся к телефону.

– Лейтенант Грудников… Здравия желаю, товарищ полковник! Тут сигнал… Да про первый раз он… Я мог бы осмотр…

Тарасов постоянно перебивал участкового, не давая ему закончить фразу.

– Я понял, товарищ полковник. Мешать не буду!

Лейтенант отдал мне трубку, козырнул и, постукивая кончиками сапог о фундамент, сказал:

– Всего доброго!

Он повернулся и пошел к машине. Сторож собрался уже было пойти за ним, как я позвал:

– Коля! Останься на минуту.

По несчастному выражению на лице сторожа я понял, что он готовится к очередной взбучке. Это хорошо, подумал я, неожиданная смена гнева на милость может вызвать в душе этого пьянчуги чувство благодарности, и он станет более откровенным.

Я открыл дверь и кивнул:

– Зайди.

Он нерешительно перешагнул через порог, сразу наполнив прихожую запахом дешевого табака и перегара и, стягивая со стриженой головы вязаную шапочку, стал исподлобья рассматривать картины на стенах.

– Проходи в столовую, позавтракаем, – пригласил я.

Сторож, не ожидая такого неадекватного отношения к себе, сначала смутился, и это смущение переросло в робость, когда он увидел хоть и заставленный грязными тарелками, но еще полный закусок и выпивки стол, а затем, чувствуя себя бесконечным должником, горячо заговорил:

– Я почему не погнался за ним – я подумал, что вы тут ему засаду устроили, и я только спугну грабителя. И еще подумал, что милиция здесь нужна обязательно. Раз зачастил к вам воришка, значит, надо его брать по-серьезному. Вот как рассвело, так я сразу и пошел к участковому.

– Ты садись, садись, – ласково похлопал я сторожа по плечу, придвигая ему стул.

– Мы ж как работаем – неделю я, неделю мой сменщик. Оружия нам не выдали, потому как у сменщика судимость есть, прибора для ночного видения тоже не приобрели. А дачных домов на моем участке аж тридцать две штуки! Поди, проверь ночью каждый домик…

– Да ты не волнуйся, Коля. Поешь, потом расскажешь. Вот, бери салатик в коробочке, нарезку. Это балычок, это маслины. Хлеб, правда, немного зачерствел.

– Сойдет! Спасибо! – оживился сторож, осторожно стягивая с блюда своими распухшими, лиловыми от мороза руками кусочек ветчины. – Я, значит, Павлу Григорьевичу говорил не раз: дайте мне оружие, бинокль, радиостанцию, и рядом с вашим домом ни одна мышь не проскочит…

Сторож косился на недопитую бутылку "смирновки". Ему очень хотелось выпить, но я не рискнул предложить ему водки из этой подозрительной бутылки. В лучшем случае после первой рюмки свалится под стол. А вдруг загнется?

– Эта водка – дрянь, – сказал я. – Мы вчера выпили по маленькой, потом всю ночь от головной боли умирали.

– Да мне нельзя! – очень убедительно соврал сторож. – На работе не пью. А плохую водку тем более. Зачем ее пить? Мне за домами присматривать надо.

Закуска застревала у него в горле. Словарный запас заканчивался. Сторож угасал прямо на глазах.

– Может, тебе винца плеснуть? – спросил я.

Сторож сделал вид, что глубоко размышляет над этим предложением.

– Вино – оно только для мочи. Вино я не пью. Разве если спиртяшки грамм пятьдесят?

– А где я тебе спиртяшки достану?

– А Павел Григорьевич мне всегда отливал. Там, в прихожей, есть ящик для инструмента. В нем баклашечка со спиртом.

И чего тогда Павел Григорьевич удивляется, что сторож его дачу проспал, подумал я, отправляясь в коридор за баклашечкой.

– Хватит, хватит! – замахал рукой сторож, когда я до краев наполнил спиртом стограммовую рюмку под вино. – Не будем, так сказать, злоупотреблять.

Он аккуратно поднял рюмку, мучительно придумывая тост.

– За все хорошее, – подсказал я.

– Верно! – обрадованно закачал головой сторож. – За все хорошее. Чтоб мы поймали этого воришку…

Он залпом выпил, замер на мгновение, медленно выдохнул на маслинку спиртовый газ, и протолкнул сливку в рот.

– Теперь ешь, Коля, и рассказывай, что ты сегодня ночью видел, – сказал я. – Только очень подробно рассказывай. А я тебе всю баклашку и закуску отдам. Лады?

Тарасов приехал лишь в третьем часу, когда солнце, с трудом поднявшись над косогором и покрасив розовой пастелью стволы сосен, стало скатываться к горизонту. От долгого ожидания и неопределенности мои нервы гудели, как высоковольтные провода, и я уже был готов на любое, пусть самое невыгодное для меня развитие событий, лишь бы не чувствовать себя законсервированным вместе с трупом Вики в одной банке.

Он был в форме, и наверное потому старательно подчеркивал дистанцию между нами, а мне непреодолимо хотелось мысленно послать его куда подальше и как можно быстрее с ним расстаться. Глянув на меня сквозь затемненные очки и не подав руки, Тарасов вошел в коридор, стряхнул перчатками с плеч снег и, скрипя сапогами, стал подниматься на второй этаж.

Вид обезображенной жены, как мне показалось, не произвел на него сильного впечатления. Закаленный такого рода зрелищами, он спокойно склонился над страшным оскалом покойницы, внимательно рассмотрел рану, пробежался глазами по голому телу и накинул на голову мертвеца край простыни.

– Твоя работа? – спросил Тарасов, не оборачиваясь.

Я стоял за его спиной. Вопрос уже не казался мне трудным. Я не злился и не делал над собой усилия.

– Ты ведь прекрасно знаешь, что не моя, – ответил я.

– И откуда тебе известно, что я знаю, а что нет, – мелодично произнес Тарасов. В присутствии мертвой жены он вел себя совсем не так, как при живой. Казалось, с человека сняли наручники, повязку с глаз, тесную обувь и выпустили босиком на бескрайний свежий луг.

Он резко обернулся и сверкнул стеклами очков.

– Только не принимай меня за толстокожего ублюдка, который злорадно похрюкивает в платочек, – произнес он нервно, словно до этого у нас был долгий и неприятный спор. – То, что я в сердцах сказал тебе вчера, вовсе не значит, что я действительно желал смерти Вике. Ты ветрогон, человек без семьи, без обязанностей и морали. Не тебе судить о семейных отношениях. Я любил Вику и не желал ей зла.

Я пожал плечами.

– Я вовсе не намерен судить о твоих отношениях с ней. Мне это не интересно.

– Ну, ладно, ладно! – приструнил меня Тарасов. – Рассказывай, что было. Только… – Он поморщился, опустил лицо и сделал неопределенный жест рукой. – Только без ненужных подробностей.

– Я думаю, в водку подсыпали какое-то лошадиное снотворное, – сказал я и, щадя его самолюбие, довершил: – Мы едва смогли подняться на второй этаж и сразу уснули, как убитые.

– Не находил ножа или бритвы?

Я отрицательно покачал головой. Тарасов еще раз взглянул на постель, на ту половину, где спал я, и, с трудом подыскивая слова, произнес:

– Там… – он кивнул головой на постель, – ничего твоего не осталось? Ну, какой-нибудь гадости, вроде презерватива?

Я еще никогда не видел, чтобы человек так унижался, пытаясь узнать правду о своей жене.

– Нет, – сказал я то, что он хотел от меня услышать. – В нем не было необходимости.

– Это хуже, – мрачно ответил Тарасов и снова попытался загнать меня в тупик. – Первой версией у следственной бригады станет убийство после изнасилования. Если экспертиза обнаружит… Ну, сам понимаешь, что она может обнаружить. В общем, следствию станет известна группа твоей крови. Тут можно вот что сделать…

– Тарасов, не надо ничего делать! – сказал я, развернув его лицом к себе за воротник. – Я не спал с твоей женой! Ты понял это? У нас с ней ничего не было!

Я успокоил его так, как не успокоила бы родная мать. Благодаря вранью, которое невозможно опровергнуть, в мгновение становишься другом для хронического рогоносца и делаешь его едва ли не своим должником. Тарасову очень понравился мой ответ. На его лице с крупными чертами, которое будто специально было предназначено для позирования карикатуристам, отразились удовлетворение и благодарность. Этот всплеск теплых чувств по отношению ко мне был настолько сильным и искренним, что мне вдруг стало его жалко. Понимая, что больше не смогу так откровенно лгать, я повернулся и пошел к выходу.

Тарасов недолго пробыл наедине с женой. Он спустился в столовую, где я пытался разжечь камин, и, собираясь мыслями, встал у пустого окна, на подоконнике которого уже выросла толстая шапка снега.

– Запомни, – сказал он. – Ты ушел отсюда раньше меня, в четверть восьмого. Машина застряла в снегу, и ты решил идти через лес на платформу. Электричка на Москву отправилась в девятнадцать сорок семь… Впрочем, никто тебя допрашивать не будет. Это так, на всякий случай.

Я скомкал несколько газет и сверху них, крест-накрест, стал выкладывать хворост. Сухая еловая лапа вспыхнула от одной спички. Огонь, весело потрескивая, перекинулся на березовые поленья.

– Жорж был приличной сволочью, – продолжал Тарасов, словно разговаривал сам с собой. – И я в самом деле желал его смерти. К сожалению, у меня не было выбора. Как ни как, он все же был человеком, которого я знал много лет, и которому можно было доверить тайны.

Сизый дым с тихим гулом устремился в вытяжную трубу. Дрова лопались от огня, разбрызгивая искры. Я сгреб кочергой догорающий хворост.

– Он, конечно, был сильнее меня. Он был почти неуязвим. Без него я не смог бы провернуть это дело с золотом, поэтому пришлось рассказать обо всем, что мне стало известно от украинских коллег. Жорж мне сказал: от тебя требуется только ордер на обыск… Я даже не был в квартире твоей Анны. Там работали его люди.

– Он тебе сказал, сколько у Анны нашли золота? – спросил я.

– Сказал. Ровно три килограмма золотых монет. Как я мог проверить? Получил свою долю, полтора кэгэ, спрятал ее в спальне, за камином. Потом вычислил тебя. Жорж говорит: Вацуру возьмут мои ребята. Я говорю: нет, на этот раз мои. Он согласился. Моих ребят ты оправил на тот свет…

Тарасов качнул головой, то ли сожалея о гибели четырех парней, то ли отдавая дань моей ловкости.

– Жорж как чувствовал, что ты подкинешь бомбу. Потом злорадствовал: у тебя не профессионалы, а шалопаи. Хотел бы я, чтобы он хоть раз встретился с такими шалопаями. У одного только Цончика было двенадцать лет выслуги в ОМОНЕ, это был профессионал высочайшего класса: более полусотни операций по освобождению заложников, в том числе в зонах. Потом парня уволили из органов – ударом кулака убил одного зека, а у того оказались влиятельные родственники, возбудили уголовное дело. Пришлось Цончику снять погоны. Остался работать у меня нелегалом, возглавлял группы по перехвату контрабанды и ворованных вещей. Ни страха, ни боли парень не знал. А ты его грохнул…

Я его понял: он выставлял мне счет.

– В том, что золото у меня увели, тоже твоя вина есть. Играл со мной в кошки-мышки, отвлекал меня и моих патрулей, которые, как идиоты, гонялись за тобой по всему Бирюлево. Если бы не ты, ночевал бы я на даче, и тайник остался бы цел.

Он лгал, но думал, что я ему верю.

– И последнее: Вика. – Он сделал паузу. – Разве не знаешь, что с чужими женами заигрывать негоже? Зачем напоил бабу до бесчувствия? Не таскался бы за ней, ушла бы она вчера со мной, и осталась бы жива.

– Ты все переврал, Тарасов, – сказал я. – Все было не так!

– Да ладно! – резко махнул он рукой. – Оправдываться еще будешь… Ты по горло передо мной в долгу. И пока долги не вернешь, будет твоя баба сидеть на зоне до последнего звонка.

– Сколько ты хочешь? – спросил я.

– Все, что у тебя есть! – зло выкрикнул Тарасов. – Все! Допустим, у Анны было три кило. Значит, у тебя две доли – своя и Влада. Шесть кило вынь да положь. И ни граммом меньше! Ни граммом, Вацура! Торговаться не буду, сдам тебя прокуратуре, навешаю улик, за Жоржа и Вику получишь "вышак". Выбирай!

– Золота у меня уже нет. Я его продал нумизматам.

– Хорошо, – охотно согласился Тарасов. – Я тебе верю. Сколько черные нумизматы дают за генуэзскую золотую монету пятнадцатого века, весом в три грамма? Минимум двести долларов? Вот и помножь. Сколько получается? Четыреста тысяч баксов! Будешь платить?

– Да, – ответил я, зачерпывая совком из ведра большие куски антрацита и высыпая их в огонь. – Когда Анна будет на свободе, когда она сядет в мою машину…

– Нет! – перебил меня Тарасов. – Теперь условия буду ставить я. Все будет по-другому, Вацура. Я скажу тебе, к какому часу и в какое место подъехать. Там будешь ждать меня. К твоей машине подойдет мой человек. Отдашь ему деньги. Он проверит и пересчитает, после чего приведет к тебе Анну. Все! Никаких других вариантов!

– Как ты вытащишь ее с зоны?

– Это моя головная боль. Предупреждаю: надумаешь меня "кинуть" – живым оттуда не уедешь.

– Это я понял. Только еще одна просьба: будь добр, вместе с Анной верни мне паспорт, права и документы на машину.

– Хорошо, – не долго думая, согласился Тарасов. – Выпьем, что ли, вина?

Я нехорошо пошутил:

– А не боишься разделить участь своей жены?

Тарасов усмехнулся и отрицательно покачал головой.

– Нет, не боюсь.

Он подошел к буфету, сдвинул стекло и стал перебирать бутылки.

– Вика пила только "смирновку". Я предпочитаю "Довгань". Водку я всегда покупал в одном и том же магазине, и с обратной стороны каждой этикетки "смирновки" есть вот такой текст…

Он взял плоскую бутылку и повернул ее так, чтобы мне был виден текст.

– А вот эта бутылка, из которой вы вчера лакали, чужая. Она куплена не мной, и не в моем магазине. Это я заметил еще вчера.

– И спокойно смотрел, как твоя жена травится?

– Во-первых, я не знал, что она травится, – отпарировал Тарасов. – А во-вторых, моей жене бесполезно было что-либо запрещать. Если бы я сказал, что эта водка принесена в дом не мной, Вика назло мне выпила бы ее до дна.

– Кто ее сюда принес? – спросил я.

Тарасов, усмехаясь, теребил подбородок. На стеклах его очков отражались языки пламени.

– Как интересно ты спросил, словно схватил себя за левое ухо правой рукой. Спросил бы напрямую: кого я подозреваю в убийстве жены?

– Допустим, еще час назад ты подозревал меня, – ответил я. – Но насчет водки, надеюсь, у тебя сомнений нет?

– Хитрый ты, Вацура, мужик! Эта водка интересует меня меньше всего. Кто сказал, что в ней подмешано снотворное? Ты? А почему я должен тебе верить?

– Выпей сто грамм, и поверишь.

– Не хочу.

– Ты мне не хочешь верить?

– Да, это так. Тебе опасно верить. Ты блефуешь. Ты играешь, и фальшь хорошо просматривается.

Он говорил все медленнее, подходя к главному, что хотел сказать. Я молчал, ковыряясь кочергой в огне.

– Ты хорошо подумал, прежде чем согласится на мои условия? – допытывался Тарасов. – Ты понимаешь, что будет с тобой и Анной, если ты приедешь без денег?

– Понимаю. Но с чего ты взял, что я приеду без денег?

– С чего? – Тарасов рассматривал этикетку "Довганя". – А с того, что нет у тебя никаких денег. И никогда не было.

– Ты скоро убедишься, что это нет так, – сказал я. Лгать, когда тебя почти приперли к стене, было невыносимо, и мне очень хотелось закончить этот разговор, шарахнув Тарасова кочергой по спине.

– Ну-ну, – ответил он. – Посмотрим… А теперь запоминай: Харьковское шоссе, гонишь пятьдесят километров до Чехова, проезжаешь его и еще километров пятнадцать в сторону платформы "Луч". За кладбищем будет поворот на проселочную дорогу. Ты должен ждать меня там завтра в шесть вечера. Запомнил?

– Харьковское шоссе? – переспросил я. – Что-то я не припомню там никаких женских колоний.

– Не о том думаешь, Вацура.

– Как я узнаю, что ты действительно привез Анну?

– Влад выведет ее из моей машины и ты сможешь полюбоваться ею в свете фар.

– Влад?! – едва не закричал я. – Значит, эта сволочь продаст мне женщину, которую любил? Потрясающе!

– Он такая же сволочь, как и ты, – процедил Тарасов. – Ну, все, я тебя больше не задерживаю. Скоро подъедет оперативная группа, и тебе лучше находиться отсюда подальше.

Я не знал, чем мне заняться до шести вечера следующего дня. На последние деньги я вставил в автосервисе ветровое стекло, заправил бак под завязку, покрутился возле магазина «Охотник», в коммерческом киоске купил ленту «скотч», несколько пакетиков с томатным соком да батон «докторской». Езда по Москве без прав, паспорта и с «сентинелом», спрятанным под задним сидением, была равносильна добровольной сдаче властям, и я предпочел провести остаток дня и последующую ночь в глухом подмосковном лесу, постоянно гоняя движок на холостых оборотах и прогревая салон.

С убийственным спокойствием я дождался вечера, и по проселочным дорогам, жуя колбасу, неторопясь поехал в Чехов. Плана, как и денег, у меня не было. Я сам не знал, на что надеялся, но полное отсутствие надежды, как и ее избыток, замораживали нервы, и я ехал на "стрелку" с железной выдержкой безнадежного тупицы, идущего на трудный экзамен.

Кладбище, занесенное снегом, с торчащими поверх сугробов покосившимися крестами, навевало смертельную тоску. Я проехал мимо него, спугнув громадную стаю ворон. Черные птицы, гадя сверху на машину, провожали меня до поворота на проселочную дорогу, и успокоились лишь тогда, когда я, остановившись на обочине, заглушил мотор и выключил свет фар.

Откуда Тарасов мог узнать, что денег у меня нет? Это мог знать только Влад. Но он никогда, не при каких обстоятельствах не поставит об этом в известность Тарасова. Может быть, Тарасов интуитивно догадывается, что я вожу его за нос? Дай Бог, чтоб было так.

Пошел седьмой час. Мир вокруг машины погрузился в непроницаемый мрак. Я думал об Анне. Как она выглядит? Похудела, смертельно устала от темноты и сырости помещения, в котором ее держали почти полтора месяца? Как встретит меня?

Я повернулся и взял с заднего сидения полиэтиленовый пакет, набитый пачками прямоугольных листков из газетной бумаги, поверх которых были пришлепнуты ксерокопии стодолларовой купюры. Более дешевой "куклы" мир, наверняка, не знал. Даже в полной темноте эту макулатуру невозможно было принять за доллары. Приманка для кретинов. Впрочем, можно было бы вообще ничего не готовить.

"Точность – вежливость королей" – это сказано не про Тарасова. Если бы он в самом деле готовил побег и вытаскивал Анну из зоны, я готов был бы ждать сутки, двое, даже неделю. А тут обыкновенный чулан в деревенском доме на дальнем отшибе станции "Луч". От этого дома до кладбища – десять минут езды от силы. Не спешит Тарасов, боится, не верит.

В четверть седьмого, наконец, среди черных стволов деревьев замерцали огоньки фар. Со стороны деревни в мою сторону ехал белый "мерседес" Тарасова. Я завел двигатель, включил дальний свет и вышел из машины. "Мерседес" словно зеркальное отражение, тоже врубил дальний свет, стал притормаживать и остановился. Две машины разделяло не больше тридцати метров.

Я поднял руку с пакетом над головой. Сейчас, думал я, чувствуя, что начинаю волноваться, как школьник перед первым свиданием. Сейчас из машины выйдет Влад с Анной.

Из-за ослепительного света фар я не заметил, как распахнулись двери, и понял, что сближение началось, лишь после того, как на фоне двух сияющих солнц показались силуэты Влада и Анны.

Влад, не изменяя своим привычкам, счел необходимым покривляться, как обезьянка перед зеркалом. Не подходя ко мне слишком близко, он сомкнул над головой руки, изображая рукопожатие, затем взял Анну под локоть и повернул ее так, чтобы мне был виден профиль. Затем – спина, затем – опять профиль.

– Ты доволен? – громко спросил он, перекрикивая шум вентиляторов.

– Где мои документы?

– У Анюты в руке… Подними лапку, милая!

– Забирай деньги! – ответил я.

– Кидай пакет!

Я качнул рукой, подкидывая пакет в воздух. Он сверкнул в лучах, на мгновение исчез из поля зрения и, словно с неба, свалился к ногам Влада. Тот нагнулся, поднял его со снега, раскрыл и надолго подвесил над ним свой массивный с горбинкой нос.

Анна стояла рядом с ним ни живая, ни мертвая. "Мерседес" моргнул фарами – кажется, Тарасов терял терпение и торопил Влада.

– Порядок! – крикнул он, обернувшись к машине, и слегка толкнул Анну в спину.

Я думал, она упадет в мои объятия. Но Анна прошла мимо меня, будто не узнала. Я схватил ее за руку, подвел к "опелю" и посадил на переднее сидение. Самое страшное осталось позади.

Обойдя машину, я сел за руль, выключил свет и повернулся к Анне.

– Ну, здравствуй, – сказал я, замечая, что мой голос предательски дрожит. – Потерпи еще немного, сейчас все закончится.

В ближайшие минуты Анне предстояло еще многое пережить и переоценить. Я взял ее холодную руку и поднес к губам. Она, не шелохнувшись, смотрела на слепящий свет "мерседеса".

– Не волнуйся, – прошептал я, увидев, как Влад сел в машину. – Все уже позади.

– Все еще впереди! – неожиданно раздался за нашими спинами чей-то неприятный голос, и я, вздрогнув, почувствовал, как мою шею сдавила стальная струна. – Не дергайся, не то выстрелю твоей бабе в голову. Поехали!

Оказывается, я в ком-то сильно заблуждался. Такой репризы в сценарии не было.

Струна врезалась мне в горло с такой силой, что, казалось, кожа вот-вот лопнет и чулком сползет на плечи. Я взялся за рычаг передач и толкнул его вперед.

– Разворачивай, – прошептал над моим ухом голос. Мне показалось, что я уже где-то слышал его. – Гони на Москву, а потом на Быково. Чем быстрее доедешь, тем меньше крови из тебя выльется.

Превозмогая боль, я вывернул руль и надавил на акселератор. Машина, пробуксовывая, медленно набирала скорость. Скосив глаза, я посмотрел на Анну. Казалось, она онемела, она уже никогда не сможет говорить и испытывать простые человеческие чувства. Короткий ствол десантного "калашникова", просунутый между спинкой сиденья и подголовником, упирался ей в шею. Я поднял глаза. В салоне было слишком темно, и зеркало отражало лишь черный прямоугольник с двумя яркими удаляющимися точками – расстояние между нами и "мерседесом" быстро увеличивалось.

– Ты кто? – с трудом произнес я. Кадык при разговоре двигался, и струна еще больнее врезалась в горло.

– Как, разве не узнал?

Тихий, приглушенный, почти сиплый голос, лишенный оттенков и эмоций, каким читают скучнейшую лекцию скучнейшие преподаватели.

– Не узнал. Что тебе надо?

– Мне от тебя – ничего. А я же постараюсь выполнить твое самое сокровенное желание и восстановить справедливость. И твоя баба получит полное удовлетворение. Ей уже давно хочется. Правда, ягодка?

На Быково, думал я. Вся история кружится вокруг "Элекс-банка", особняка Жоржа в районе Быково и дачи Тарасова. Этот тип наверняка гонит меня в особняк Жоржа. Какое мое сокровенное желание он собирается выполнить?

Мы доехали до первого светофора в Чехове и остановились на красном сигнале. Улицу освещали редкие фонари, и скудный свет едва проникал в салон, но его было достаточно, чтобы я, наконец, рассмотрел узкое, бронзовое от загара лицо человека, сидящего сзади. Лицо сразу же показалось мне знакомым, и я принялся перебирать всех людей, которых знал, сопоставляя его с тем, что увидел в зеркале.

Я слишком долго вспоминал этого человека потому, что перебирал в памяти живых. А надо было искать среди мертвых.

– Цончик!! – дико заорал я и ударил по тормозам, едва стартовав от светофора.

Бронзоволицый, не успев ухватиться за что-нибудь, повалился вперед и больно толкнул стволом Анну.

– Потише, шляпа! – сказал он. – Раньше мне казалось, что нервы у тебя покрепче.

– Откуда ты? – бормотал я, озираясь через плечо назад. – Бред какой-то. Этого быть не может!

Машины, идущие следом за нами, сигналили, как сумасшедшие. Из-за меня образовался затор. Справа и слева нас объезжали "легковушки", и водители, глядя на меня, выразительно стучали себя пальцем по голове.

– Как видишь, может быть, – усмехнулся Цончик. Ему понравилась моя реакция. – Ты не волнуйся, поехали!

Он чуть ослабил струну, и я вздохнул полной грудью.

– Вот черт! – без всякого преувеличения изумлялся я. – Кого угодно готов был увидеть, но только не тебя. Ты что ж, воскрес?

– А я и не умирал, – без всякой попытки мистифицировать событие, ответил он. – Я был в отключке, когда ты скинул меня в реку. А там я быстро пришел в чувство.

– Мне казалось, ты не дышал.

– Пульс щупать надо было, шляпа!

– И как тебе жилось под моим именем? – спросил он спустя некоторое время, когда мы вырулили на Симферопольское шоссе, и я быстро разогнался до ста восьмидесяти. – Читал в газете: "Чудом спасшийся Цончик похищен из Склифа".

– Хреново мне жилось, – признался я. – Дел надавали выше крыши, а денег не заплатили никаких.

– А-а-а! – обрадовался Цончик. – Понял теперь, почем хлеб рядового милиционера из отряда особого назначения?

Я не стал говорить, что мне известно, какой он теперь милиционер. Я сказал другое:

– Значит, Тарасов решил все-таки не отпускать нас?

– Естественно! Ты ж ему вместо денег "куклу" сунул.

– А ты откуда знаешь?

– А откуда у тебя деньги? У тебя их никогда не было. Это ты, шляпа, думал, что они в кейсе. Сразу было видно, борется ли человек за кейс, как за свою жизнь, или же только делает вид, что не хочет его отдавать. Ты дрался. И я понял, что тебя тоже облапошили, ты тоже думал, что вынес из банка золото.

– Какой ты наблюдательный! – похвалил я, но с оттенком иронии.

Анна не принимала участия в нашем разговоре. Я уже всерьез стал беспокоиться за ее психику.

– Когда я сказал Тарасову про то, как ты за чемодан цеплялся, он все поверить не мог, что ты блефуешь. А когда поверил, то приговорил твоего дружка… Не пойму, зачем ты водил Тарасова за нос и не признавался, что Влад подсунул тебе бомбу? Он бы от тебя сразу отцепился.

– Мне нужно было спасти Анну, – ответил я.

– Что ж, можешь считать, что ты ее спас… Да, ягодка? Что ты молчишь, будто язычок проглотила? Когда в чулане сидела, горластая была, голодовки объявляла. Огонь, а не баба!

– Она, как и я, шокирована предательством друга, – ответил я за нее и не удержался, чтобы не вставить шпильку: – Влад для нее был очень близким человеком.

Выпад прошел мимо цели. Похоже, что Анна вообще не слушала наш разговор.

– Я понимаю, – сочувственно вздохнул Цончик. – Когда предает друг, на сердце всегда тяжело. Но тонуть в холодной воде, когда тебя затягивает под лед – тоже не сладко. Так что ты прости меня, шляпа, за то, что я доставил тебе некоторые неудобства.

Я так и доехал до особняка Жоржа с петлей из стальной струны на шее. Цончик освободил меня сразу, как только я заглушил мотор и отдал ему ключи. Я был готов к тому, что он сейчас обыщет меня и найдет спрятанный за поясом "сентинел", но бывший омоновец то ли нарочно, то ли по забывчивости упустил эту немаловажную процедуру, и в особняк я зашел с оружием, что, как уже известно, было моветоном.

Ни вьетнамца, ни кого бы то ни было из охранки я не встретил на своем пути. Казалось, особняк после гибели хозяина опустел, лишь по-прежнему громко чирикали волнистые попугайчики в зимнем саду, да журчал маленький водопад.

Цончик приказал нам подняться по лестнице, идущей вдоль стены, на балкон, нависающий над зимним садом, а оттуда провел в небольшую, совершенно пустую комнату без окон. Ее стены, пол и потолок были обиты мягкой ворсистой тканью, оттого она напоминала внутренность шкатулки. Цончик закрыл за нами дверь и щелкнул замком.

Анна, оставшись со мной наедине, тотчас опустилась на пол и прислонилась спиной к стене.

– Опять тюрьма, – прошептала она. Это были ее первые слова, произнесенные с момента нашей встречи.

Я кинулся к ней, встал на колени и прижал ее голову к себе. Волна жалости захлестнула меня, когда я представил, сколько пришлось пережить ей за этот месяц.

– Где тебя держали? – спросил я. – Ты здорова? Ничего не болит?

Это была несвоевременная участливость, и Анна в ответ лишь отрицательно покачала головой. Она была права: сейчас надо было говорить о более важных вещах.

Я сел рядом с ней, обнял ее за плечи, зарылся носом в распущенные волосы и на ощупь нашел губами ее ухо. Я шептал ей очень тихо, и это был не столько план действий, сколько слова любви.

Прошло около часа. Анна дремала, лежа у меня на груди, когда дверь отворилась. Я поднял голову. Тяжелая тень заслонила собой свет, хлынувший из дверного проема, как вода через корабельную пробоину.

– Ну, чего застрял! – сказал кто-то.

Дверь захлопнулась. Опять клацнул замок. Возвышаясь, как памятник, передо мной стоял Влад.

– Привет, Кинг-Конг! – сказал я ему. – Не ожидал я тебя здесь увидеть.

Влад ничего не сказал. Он зачем-то двинул кулаком по двери, словно хотел проверить ее на прочность, а затем сел на пол в противоположном углу.

Рядом со мной зашевелилась Анна. У нее заболела спина, и она, подняв над головой руки, сладко потянулась. Мне было страшно смотреть на выражение ее лица.

– Ой, миленький мой! – воскликнула она, глядя на Влада. – И ты здесь? Это кого же я должна благодарить за такой подарочек? Да я даже мечтать не могла о том, чтобы лицезреть твой сладкий образ!

От этого приторно-притворного тона мне становилось не по себе. Анна встала на ноги и, виляя бедрами, словно была на подиуме, подошла к Владу.

– Котик, – сказала она, присаживаясь на корточки рядом с ним. – С тобой все в порядке? Тебя не били? Денежки, поди, отдавать жалко, а дяди эти нехорошие могут сделать бо-бо.

– Пошла вон, – огрызнулся Влад из-под ладони, которой прикрывал глаза, словно от Анны шел нестерпимо-яркий свет.

– Дерьмо, – сказала Анна уже другим тоном, встала и той же походкой вернулась ко мне.

– Еще одно такое оскорбление, – предупредил Влад, – и я намылю тебе физиономию.

– Не намылишь, – сказал я, вытаскивая из-за пояса "сентинел".

– Вы, дебилы, уроды, кретины!! – вдруг изо всех сил завопил Влад, вскочил на ноги и вскинул вверх кулак с оттопыренным средним пальцем. – Я имел вас всех!! И не надо пугать меня своей сраной хлопушкой!! Что вы мою совесть треплете! Я нашел это золото!! Я! И мне положено девяносто процентов, а вам, как носильщикам – десять. И если бы не уголовные дружки Вацуры, то я бы ни за что не согласился делиться поровну.

– Я всегда знал, что он падаль, – произнес я. – Но что в такой степени!

– Я взял лишь то, что мне причиталось!

– Ты мне бомбу в дипломат подложил, гадина, – устало сказал я, как обвинитель, легко выигрывающий процесс, но уставший от жалкого лепета адвоката.

– Еще надо доказать, что это сделал я, – неубедительно огрызнулся Влад. – Предупреждаю вас, дружки хреновы: будете наезжать – разобью морды не взирая на пол.

– Наезжать? – усмехнулся я. – Да я просто пристрелю тебя, и на этом наш затянувшийся разговор закончится.

– Рука дрогнет, сопляк! – загудел Влад. От обороны он переходил в наступление. – Анку взяли, а ты, вместо того, чтобы по ее следам кинуться, в банк сразу пошел. Как же – бабки в первую очередь!

– Что?! – я даже опешил от такой наглости. – Я пошел в банк?! И это говоришь мне ты, иуда, ублюдок! Это говоришь ты, кто натравил на Анну Тарасова со своими шалопаями? Скотина!! Это чтобы от ментов откупиться, ты сказал, что у Анны в квартире три килограмма антикварного золота лежит, а в моем личном сейфе – еще шесть. Продажная шкура!! Дебил! Переросток!

– Нет, видит Бог, я тебя сейчас урою! – Влад насупился и угрожающе двинулся на меня.

– Ты куда мое золото дел, свинья? – спросил я.

– В "Элекс-банке", в личном сейфе, арендованном на мое имя! – не без удовольствия признался Влад. – Номер – четыре "шестерки". Иди, возьми, если сможешь!

– Я отдам твои гнилые потроха одичавшим псам, чтобы они превратили тебя в дерьмо! – пообещал я.

– Что ты сделаешь?!

– Заткнитесь оба!! – крикнула Анна, но было поздно. Влад уже не управлял собой. Разъяренным быком он ринулся на меня. Я едва успел вскочить на ноги. Принимать боксерскую стойку было и поздно, и бесполезно. В рукопашной Влад был намного сильнее меня.

– Стоять, гнида!! – заорал я, поднимая руку с револьвером и направляя ствол Владу в грудь. – Стоять или выстрелю!!

Влад уже ничего не соображал. В последний момент я услышал, как Анна истошно закричала:

– Не на-ада-а-а!!

Грохнул выстрел. Влад, словно налетев на невидимое препятствие, мгновенно остановился и, сдавленно застонав, мешком повалился на ковер. Белая рубашка под кожаной курткой в секунду окрасилась кровью. Я успел подумать: "Как много в нем крови!"

Револьвер вывалился из моей руки. Оцепенев, я смотрел на лежащего на ковре бывшего друга и не мог поверить в то, что сделал. Анна, оборвав крик, закрыла лицо ладонями, не смея оторвать их от глаз.

На звук выстрела открылась дверь. На пороге появился какой-то тонкий, малорослый человечек в черном. Я не сразу узнал в нем вьетнамца.

– Вы что, обалдели? – испуганно зашептал он.

Не поворачивая головы, я произнес:

– Пошел вон.

Дверь захлопнулась. Анна, наконец, оторвала руки от лица и с ужасом взглянула на лежащего Влада.

– Ты… – прошептала она. – Ты что сделал?.. Ты убил его…

Я медленно отходил от шока. Тело, распростертое на мокром от алой крови ковре, уже не вызывало леденящего чувства ужаса.

– Да, – ответил я. Голос был слабым. Связки болели, как если бы я обжег их спиртом. – Убил. И правильно сделал. За все, что он сделал…

– Господи! – тихо запричитала Анна и на коленях подползла к Владу. – Господи, какой ужас! Что же это происходит! Куда же ты смотришь, Господи!..

Она пыталась перевернуть его на спину, но обмякшее тело было тяжелым, намного более тяжелым, чем было при жизни.

Плечи Анны стали содрогаться от рыданий. Она, с трудом сдерживая вопль, прижалась лицом к еще теплому плечу Влада.

– Нет, нет… – стонала она, раскачиваясь, как болванчик. – Не может быть!.. Только не это! Миленький, родненький мой, встань, прошу тебя, не умирай!

Я остолбенел. Я не верил своим глазам. Какие-то глупые утешения стали срываться с моих губ:

– Анна, зачем ты так? Он не достоин твоих слез… Ты слышишь меня? Он нас предал! Он втоптал тебя в грязь! Он променял тебя на золото…

– Молчи!! – страшным голосом крикнула Анна. – Ты ничего не понимаешь! Он меня любил так, как никто! Ты безмозглая тупица! Ты убил его! Ты ничего не понимал в наших отношениях! Он всего лишь ошибся! Его самого обманули…

– Дура! – не стерпел я. – Ты сошла с ума, пока сидела в своем чулане! Этот гад вытер о тебя ноги, он обошелся с тобой, как с половой тряпкой, а ты сейчас размазываешь сопли по его поганому трупу! Да я с радостью в тюрьму за него сяду, ясно тебе, истеричка!

– С радостью… сядешь? – медленно повторила Анна, словно смысл этих слов не сразу дошел до нее. – Ты сядешь и будешь жить, а Влада закопают?..

Ее лицо исказила судорога. Качая головой и не скрывая жуткой улыбки, Анна медленно вытянула руку в сторону, и когда я понял, что она собирается сделать, револьвер был уже в ее руках.

– Ну-ка, Вацура, встань к стенке, – задыхаясь, прошептала она, сдувая тонкую прядь, упавшую ей на лоб и двумя руками направляя ствол оружия мне в лицо. – Встань, встань, герой! Ты же смелый и сильный, ты с такой легкостью убил безоружного человека.

– Ты совсем спятила, шизофреничка, – произнес я, чувствуя, как немеет спина. – Ты рехнулась, Анюта.

– Встань!! – диким голосом крикнула она и дернула стволом.

Я не смог ослушаться и прижался спиной к стене.

– Слушай же меня теперь, дрянь, – произнесла она, отступая от меня на шаг. – Я любила Влада. Я всегда его любила. А тебя ненавидела! Потому что ты самовлюбленный, высокомерный кобель! Ты вынуждал меня унижаться перед тобой, все время намекать про наше будущее, первой поднимать вопрос о замужестве… Я словно вытягивала из тебя слова любви, а ты, чувствуя себе цену, изголялся, наслаждался властью над женщиной… А Влад – он относился ко мне, как к святой, только рядом с ним я чувствовала себя женщиной. А ты, дрянь, выстрелил в него… Нет, ты не сядешь в тюрьму с радостью. Ты сейчас встанешь на колени и попросишь у Влада прощения. Ты сейчас будешь каяться над его телом… Ну! Вставай же на колени! Считаю до трех… Раз!

Меня словно ледяной волной окатило. Я смотрел на Анну и не узнавал ее. Она отдает отчет своим словам? Она понимает, о чем говорит? Любила Влада? Ненавидела меня? Но этого не может быть! Мое сердце не обманешь!

– Постой, Анна! – Я понял, что она уже не шутит и действительно способна выстрелить. – Давай поговорим спокойно! Возьми себя в руки.

– Да, я возьму себя в руки и все-таки сумею выстрелить, хотя… хотя мне будет и непросто это сделать… Два!

– Да остановись же ты, психопатка! – рявкнул я. Волевой крик иногда действовал на нее успокаивающе. – Влад первый кинулся на меня, у меня не было другого выхода! Ты вспомни, что Влад рассказал о твоем золоте милиции! Он не стоит твоего мизинца! Очнись, подумай, что ты делаешь!

Анна пригибала голову. Ее безумные глаза опустились до уровня прицельной планки.

– Три, – тихо произнесла она.

Я надеялся, что она все-таки не выстрелит, и в первое мгновение не понял, почему перед глазами вспыхнуло пламя, и меня откинуло на стену, словно я был вратарем и на лету поймал быстрый мяч. Крикнув, я схватился за плечо и сжал его изо всех сил. По руке, под рукавом, побежала теплая липкая струйка. Ковер подо мной стал покрываться красными каплями.

Не знаю, как долго я еще колебался. Каждая секунда могла стать последней в моей жизни. Опережая мысли, уподобляясь раненному зверю, я кинулся на Анну. Она вскрикнула, попыталась снова поднять револьвер, но не успела. Тяжестью тела я опрокинул ее на пол и схватил обеими руками за горло.

– Придушу! Придушу! – орал я, переполненный яростью.

Она махала рукой, норовя попасть тяжелым револьвером мне по голове. Несколько сильных оплеух пришлось по лицу. Она слабела подо мной, и оттого я становился более жестоким.

– Гадина!.. Ненавижу!.. – хрипела подо мной Анна.

– Врешь!.. Ты любишь меня! Ты всегда любила только меня!

– Всегда ненавидела! Господом Богом клянусь…

Я поймал ее руку, в которой она крепко сжимала "сентинел", за запястье и сдавил так, словно хотел выжать из лимона сок. Анна закричала и заплакала от боли и бессилия и в последнем отчаянном порыве попыталась направить ствол в меня. Грохнул выстрел. Я почувствовал, как по волосам на макушке прошла горячая волна. Свирепея от того, что мне никак не удается покончить с этой сумасшедшей бабой, я налег на ее руку всем своим весом, прижал к ковру и попытался разжать ее пальцы.

Анна закричала настолько пронзительно, что у меня заложило уши. В какое-то мгновение револьвер оказался между нами, и тотчас снова прогремел выстрел.

Анна сразу обмякла, сразу прекратила сопротивляться, как борец после сигнала судьи. Потрясенный страшной догадкой, я уперся руками в ковер и встал перед ней на колени.

Широко раскрытыми глазами она смотрела на меня так, словно я был прозрачный. Прекрасные золотистые волосы налипли на ее влажный лоб. Губы были крепко стиснуты, словно Анна хранила тайну под пытками. На ее голубом платье расползалось безобразное красное пятно – под грудью, чуть выше живота. Она все еще сжимала "сентинел", и ее палец лежал на спусковом крючке.

– Анна! – прошептал я.

У меня не хватало смелости приложить ухо к ее груди. Я оказался трусом.

– Анюта! Ты меня слышишь?

Я отшатнулся от нее, встал на ноги и, не в силах пошевелиться, долго стоял над двумя телами.

Все, подумал я. Мы свое отыграли.

Шатаясь, как пьяный, я хотел отойти в дальний угол, лечь лицом на ковер, чтобы не видеть Влада и Анну, как тихо, со скрипом, приоткрылась дверь, и в образовавшемся проеме показалось лисье лицо Цончика.

– Ну, блин, ты даешь, Вацура! – произнес он, посмотрев на трупы. Затем вошел в комнату, вытащил из кармана платок и, накинув его на револьвер, поднял еще теплое оружие.

– Выходи! – добавил он с порога. – Поговорим.

Я вышел вслед за Цончиком на балкон. Внизу журчал и щебетал зимний сад. Цвета морской волны попугайчик пролетел мимо моего лица, едва не задев мой нос крылом.

– Идем, идем! – поторопил меня Цончик, видя, что я задержался на балконе, не в силах совладать с нахлынувшей на меня песней жизни.

Мы спустились вниз. Под ветвью пальмы стоял белый пластиковый стол. На нем – зеленые ракеты бутылок шампанского, колба для льда и бокалы. За столом, откинувшись на спинку и закинув ногу за ногу, сидел вьетнамец. Увидев меня, он сузил глаза, натянуто улыбнулся и кивнул на стул:

– Садитесь, господин Вацура.

Цончик опустился на стул рядом с вьетнамцем, придвинул ему "сентинел" в платке и стал цедить шампанское, время от времени подливая себе из бутылки.

– Больно? – поинтересовался вьетнамец, скользнув взглядом по моему плечу.

– Не очень.

– Ну и хорошо, – кивнул узкоглазый. – Я все равно не смог бы тебя перевязать. Это рушило бы наш сценарий. Максимум через час ты должен покончить жизнь самоубийством.

И он, аккуратно развернув платок, многозначительно посмотрел на револьвер.

Цончик плеснул мне в бокал шампанского.

– Надо в последний раз поухаживать за своим двойником, – сказал он, вынимая при помощи пластмассовых щипчиков кубик льда и опуская в мой бокал. Я не притронулся к нему.

– Может, налить тебе водки? – спросил вьетнамец.

Я отрицательно покачал головой.

– Он переживает, – усмехнулся Цончик. – Грохнул двух своих друзей.

– Правильно сделал, – кивнул вьетнамец и поджал тонкие губы, окруженные глубокой складкой, и глаза, похожие на два черных солнца, почти зашедшие за горизонт, стали холодными и жестокими. – Всех, кто перестает быть верным тебе, надо уничтожать. И тогда тебя никто и никогда не предаст. Золотое правило, Вацура.

– При первой встрече Влад, конечно, производил серьезное впечатление, – сказал Цончик, играя бокалом. – Но только при первой встрече. Потом только дурак мог верить в его благородство и верность.

– А на меня он и при первой встрече не произвел впечатления, – сказал вьетнамец.

– Знаешь, когда я понял, что он – фуфло? – спросил меня Цончик. – Не тогда, когда подложил тебе кейс с бомбой. А когда мы задержали его по совершенно пустяковому поводу – по нарушению правил временной регистрации в Москве. Он чуть не обгадился от страха, и сразу же рассказал Тарасову, что знает женщину, которая хранит у себя дома несколько килограмм золота, добытого незаконным путем. А потом я узнал, что Анна была едва ли не его невестой… Нормально, да?

Они не боялись говорить мне правду. Для них я был уже покойник. Человеку, который вычеркнут из жизни, как лучшему другу, можно доверить самые сокровенные тайны.

– Смотри, как глазки у Вацуры заблестели, – сказал вьетнамец, кивая на меня. – Интересно, правда? Хочется узнать, как мы вас всех облапошили, да?

– Хочется, – ответил я и облизнул пересохшие губы.

– Влад хоть и сволочь, но он не знал, что Анну мы взяли неделей раньше и, конечно, не по его наводке, – продолжал Цончик. – Как только она приехала из Закарпатья, Тарасову сразу же сообщили о крупной контрабанде золота. Но Владу мы не сказали, что Анна давно у нас в руках, сделали вид, что слышим о золоте впервые. Решили, пусть человек до конца жизни помнит, что он предатель… Жизнь, правда, оказалась у него короткой.

– Значит, Влад здесь вовсе не при чем? Не по его наводке вы Анну взяли? – ужаснулся я. – Тарасов говорил мне, что она в колонии. Зачем он лгал?

– А Тарасов вообще очень лживый мужик. Он всегда хочет казаться лучше, чем есть на самом деле, и красуется даже тогда, когда вымазан дерьмом с ног до головы, причем все это видят, – ответил вьетнамец. – Мой покойный шеф именно за это качество презирал его. Кроме того, про колонию он соврал для того, чтобы набить цену за свои услуги. Из чулана вызволить намного проще, чем из колонии. Но обставил он все довольно ловко.

– У него были на руках все документы, – продолжал Цончик, подливая себе в бокал. – К ней пришли люди в милицейской форме, предоставили разрешение прокурора на обыск, нашли среди посуды пистолет, зафиксировали все это при понятых в протокол – словом, не придерешься.

– Золото, естественно, при понятых не находили? – спросил я.

– Естественно, – закивали головой Цончик и вьетнамец.

– Понятыми были я да Нгуен, – сказал Цончик, кивая на вьетнамца. – А обыскивал квартиру Павел Григорьевич. И золото перешло в руки тех, кто наделен большей силой и властью.

Он был страшным циником, этот бывший омоновец, похожий на индейца. Поднявшись со стула, Цончик подошел к тяжелому, покрытому искусственным мхом фундаменту водопада, присел возле него, потянул за выступ и открыл маленькую дверку. Просунул внутрь руку и вытащил оттуда один за другом два мешочка, в каких школьники носят сменную обувь.

– Ты хоть раз видел эти солнечные слезки? – спросил он, водружая мешки на стол. Сунул руку в один из них, пошарил там с загадочным видом фокусника и выудил монетку. Как шайба по льду, она заскользила по столу и остановилась рядом с моей рукой.

– Один прокол был у Тарасова, – сказал вьетнамец. – Он совсем не умел делиться.

– Жаба задушила, – пояснил Цончик. – Нам досталась самая тяжелая работа, а получили мы – гроши… Будь другом, верни монетку. Она тебе совсем ни к чему.

– В общем, решили мы все переиграть и поделить золото Анны по справедливости, – перехватил эстафету вьетнамец. – Надо было решить две задачи. Первую: найти, где наши шефы хранят свои доли. И вторую: незаметно очистить тайники. Тут выяснилось, что у нас появился конкурент, и мы, чтобы не открывать Америку, воспользовались старым добрым правилом: кто нам мешает, тот нам и поможет.

– Ты говоришь про Вику? – спросил я.

– Про нее, милую, про нее! – кивнул Цончик. – Вика напоминала мне старуху у корыта из сказки Пушкина. Пределов ее алчности не было. Она мечтала просто подавиться золотом!.. – Он взглянул на вьетнамца: – Сколько раз она приезжала к Жоржу?

– Я уже со счета сбился, – ответил Нгуен. – Почти каждый день между двумя и шестью часами вечера. Выйдя из машины, она сразу кидалась в объятия Жоржа и, не дойдя до дверей, начинала сбрасывать с себя одежду. Жорж, тупица, совсем потерял голову. Она вила из него веревки, и я уверен, что это была ее идея – ограбить дачу Тарасова, немедленно развестись с мужем и уехать вдвоем с Жоржем за границу.

Нгуен потянулся за новой бутылкой, открыл ее, выстрелив пробкой в потолок, и налил себе, кажется, первый тост.

– Мне было жалко ее разочаровывать, – продолжал он. – Но каждый день видеть ее наивные глаза было невыносимо. И я как-то шепнул Вике, что Жорж – банкрот, никакой недвижимости за границей у него нет, и никому он там вообще не нужен. И предложил свои услуги.

– Ей сначала просто захотелось трахнуться с тобой, – уже изрядно захмелев, рассмеялся Цончик. – Ты же экзотика, а у нее никогда еще не было вьетнамцев.

– Дело не столько в экзотике, – спокойно объяснил Нгуен. – Во время войны во Вьетнаме я был завербован американскими спецслужбами, и вместе с последним батальоном морской пехоты вышел из Сайгона. В США я получил гражданство, был сначала безработным, потом торговал наркотиками, потом поставлял тайваньских девушек в публичные дома Нью-Йорка. Заработал несколько миллионов, купил особняк, открыл несколько специализированных аптек. И вот три года назад встретил Жоржа. Он предложил мне открыть совместную фирму и поставлять в Россию лекарственные препараты. Лекарства – это была, конечно, ширма. Мы гнали в Москву наркоту. Жорж обеспечил мне "крышу": в качестве слуги и личного повара я оставался в тени и не привлекал внимания спецслужб. Вот так-то… Чувствуя деньги, Вика становилась управляемой, как марионетка. Когда я рассказал ей о своем капитале в США, она столь же легко, как и Тарасова, предала Жоржа и стала моей любовницей.

– Так кто: ты или Жорж обчистил дачу Тарасова? – спросил я, ошарашенный солидностью преступного опыта у щупленького Нгуена.

– Жорж! – сверкнул черными глазками вьетнамец. – Зачем мне надо было туда соваться, если все было на контроле у Вики? Она хорошенько накачала Тарасова водкой на какой-то презентации, привезла его на московскую квартиру и осталась с ним. А Жорж той ночью вместе со своим "бычком" залезли на дачу Тарасова и взломали тайник.

– Все ясно, – сказал я, уже отчетливо прослеживая цепочку событий. – Утром, когда Тарасов вместе с Викой неожиданно приехали сюда и застали меня в столовой, ты выстрелил Жоржу в затылок.

– Обижаешь! – нечленораздельно произнес Цончик и потянулся за бутылкой, которую открыл Нгуен, хотя бокал его был полон до краев. – Это не моя работа.

– Жоржа застрелила Вика, – пояснил Нгуен. – Причем тем самым "макаровым", который я забрал у тебя. Мне нужно было алиби, и я в момент убийства находился в гараже вместе со слесарями. Вика сначала развязала Жоржу руки, которые ты ему связал, потом намазала ему шишку на затылке вьетнамским бальзамом. Жорж, полный чувств благодарности, показал ей тайник, куда спрятал свою долю золота и долю, украденную ночью с дачи Тарасова. Вика, играя восторг, без труда завалила Жоржа на постель и выстрелила ему в затылок. Я встретил ее в коридоре, где принял от нее эти мешочки.

– Ну как, тащишься? – спросил Цончик. Ему было жарко. Он махал на раскрасневшееся лицо журналом.

– Я предоставил возможность тебе, Тарасову и Вике беспрепятственно уехать с территории особняка, хотя охрана немножко и попугала вас стрельбой, – продолжал Нгуен. – Нетрудно было догадаться, что вы не станете рисковать и поедете на дачу Тарасова в Быково. Вика была мне уже не нужна, она свое отыграла, и ехала к месту своей казни.

– А потом вдруг воскрес я! – рявкнул Цончик и ударил кулаком по столу. Уже, к счастью, опустошенный бокал подпрыгнул и грохнулся на стол. Глаза Цончика плыли, анемичное лицо покрылось крупными каплями пота. Он схватил себя за ворот свитера, словно задыхался.

– Кажется, ему нехорошо, – заметил я, но Нгуен не придал моим словам значения.

– Не обращай внимания, – сказал он. – Если хочешь слушать дальше, то слушай… Я опередил вас на несколько минут и успел поставить в бар бутылку "смирновки" с добавленным туда соком травы шин-хо, который действует, как сильное снотворное, но не оставляет следов в крови. Сам же я спрятался на чердаке. Когда вы уснули, я распилил Вике горло обыкновенным столовым ножом с пилкой…

Его слова прервал грохот упавшего со стула Цончика. Я вопросительно взглянул на вьетнамца. Он понял мой вопрос и кивнул:

– Да, и это тоже шин-хо… Ты обратил внимание, что симптомы схожи?

Я покосился на свой бокал, благодаря Бога за то, что удержал меня отпить шампанского.

– Нет-нет! – поспешил успокоить меня Нгуен. – Тебе я ничего не добавлял. В этом нет необходимости, у тебя будет свой путь.

С трудом сохраняя спокойствие, я смотрел на маленькое, безглазое, сморщенное лицо убийцы.

– Что ты собираешься с ним сделать? – спросил я, глядя на безжизненное тело Цончика.

– Он умрет без мучений! – пообещал вьетнамец. – Засучи его рукав, оголи руку, и ты увидишь следы от инъекций. Цончик уже давно сидит на игле, и партнер он никудышный. Я введу ему смертельную дозу героина, и его смерть не будет противоречить логике.

– Значит, так ты решил его отблагодарить? – произнес я.

– А какое выдающееся открытие он сделал? Предположил, что золото не у тебя, а у Влада? – покачал головой Нгуен. – Я и сам об этом догадывался. По тебе было видно, что ты такой же лох, как и Жорж вместе с Викой. Но мы с Тарасовым позволили тебе вручить нам "куклу" и отдали тебе Анну. Соединив вас всех вместе, мы получили критическую массу, эквивалентную килограмму тротила. И, как видишь, не просчитались: от Анны и Влада мы избавились твоими руками, заодно выяснили, где Влад спрятал золото.

– Как же вы достанете это золото из личного сейфа покойника?

– Это уже проблема Тарасова. На любой сейф можно наложить арест, затем его вскрыть, составить фальшивую опись, заплатив сотрудникам банка, а золото взять себе. Это несложная процедура. Куда сложнее…

– Убить затем Тарасова, – докончил я.

– Да, ты прав, ты опережаешь мои мысли, – легко сознался Нгуен. – Когда он умрет, я должен уже находиться на борту "Боинга", совершающего рейс по маршруту Москва-Нью-Йорк. К сожалению, план этот отработан еще не до конца, и я не могу доставить тебе удовольствие и обрисовать все его детали… Ты взволнован?

– Я потрясен, – ответил я.

– Это естественно. Ты полагал, что в истории с золотом играешь самую сложную и яркую роль. Ты полагал, что перехитрил всех. Я прав?

– Отчасти.

– Почему же отчасти?

– Потому что ты просчитался в главном. Ты заглотил такой крючок, с которого не только не сможешь сорваться. Этот крючок распорет все твои поганые внутренности.

– Ты груб, – после недолгой паузы произнес вьетнамец. – Впрочем, ты не сильно задел меня.

Он взглянул на массивные каминные часы, встал, взял мешки с золотом и спрятал их в тайник.

– Итак, подведем итоги, – сказал он, садясь на прежнее место. – Оперативная группа будет здесь с минуты на минуту. Я вызвал ее сразу же, как ты расстрелял своих подельников. Пришел твой черед разделить их участь. По моей легенде ты, убив Влада и Анну, ужаснулся тому, что содеял, и покончил с собой. Заурядная криминальная разборка. Следователю не придется слишком ломать голову, потому как, во-первых, все ясно и без комментариев, а во-вторых, руководить работой бригады будет сам Павел Григорьевич.

– Ты ловкая тварь, – произнес я. – Не могу удержаться, чтобы не плеснуть в твою поганую харю шампанское.

Это был чистейшей воды экспромт, но я ведь живой человек и имею право на эмоции. Схватив бокал, я грациозным движением отправил его содержимое в лицо вьетнамцу. Тот не успел отвернуться. Волна шампанского красиво разбилась о тонкий нос, выпуклые скулы Нгуена, разлетелось во все стороны белыми брызгами и шипящей пеной спозло по подбородку на шею.

Вьетнамец, сузив и без того узкие глаза, выдернул из-под "сентинела" платок, медленно провел им по лицу и поднял револьвер.

– Повернись в профиль, – сказал он, едва разжимая тонкие губы.

– Так? – спросил я, слегка поворачивая голову.

– Так, – ответил он и выстрелил.

С ветки пальмы вспорхнули попугайчики. Едкий дым с кислым запахом пороха заклубился над столом. Мелодично звякнул бокал. Вьетнамец окаменел.

– Промазал? – сочувствующе спросил я.

Он выстрелил еще раз, еще. От звонких щелчков у меня заложило ухо.

– Ладно, хватит, – сказал я, снова садясь на стул. – Я забыл тебя предупредить, что револьвер заряжен холостыми. Ты мне напоминаешь свинью под дубом из басни. Морду можешь поднять и посмотреть наверх?

Клянусь, наступило одно из самых приятных мгновений в жизни, которое может оценить лишь истинно творческая личность, скажем, режиссер на премьере спектакля, произведшего фурор, или художник, выставивший на обозрение скандальное полотно…

Вьетнамец, все еще направляя ствол "сентинела" в меня, с опаской приподнял голову и исподлобья глянул на балкон. Влад, опершись грудью о перила, кажется, делал наезд, и объектив видеокамеры плавно вращался, выдвигая вперед линзы. Он прав, лицо, искаженное неподдельным шоком, лучше снять крупным планом. Анна, стоя радом с Владом, держала на уровне бедра "калашников", направляя ствол во вьетнамца. Одежда моих друзей, выпачканная в томатном соке, уже успела подсохнуть, и "кровавые" пятна выглядели уже не правдоподобно.

– Садись, Нгуен, садись, – сказал я вьетнамцу. – Сейчас начнется самое интересное. Сейчас я расскажу тебе о настоящем искусстве обмана.

– Снято! – сказал сверху Влад и опустил камеру.

Вьетнамец с окаменевшим лицом медленно оседал на стул. Землистого цвета кожа напоминала маску. Казалось, что он следит за мной сквозь узкий разрез в прицельной планке, спрятавшись внутри каменного сфинкса.

Напряжение ослабевало. Я стал чувствовать усталость. Скрипя ступенями, Анна спускалась с балкона. Влад, опустившись на корточки, вынимал из камеры кассету.

Я напрасно расслабился. Вьетнамец вдруг сделал какое-то едва уловимое движение рукой, и пустой бокал полетел мне в лицо. Удар в лоб был настолько сильным, что я вскрикнул от острой боли и схватился руками за лицо. Перед глазами потемнело. Ослепший на мгновение, я интуитивно вскочил на ноги, чтобы отойти от стола назад, но не успел даже отодвинуть от себя стул. Вьетнамец пронзительно крикнул и пружинистым ударом ноги опрокинул на меня стол. Гремя стульями, я повалился на пол. Стол хоть и не был тяжелым, но все же чувствительно ударил меня по раненому лбу. Бутылки и бокалы, разбиваясь, звеня, покатились по полу. Крича что-то несуразное, я стал выползать из-под стола, но движения мои были очень медленными и неловкими в сравнению с тем, как двигался Нгуен.

Он пантерой прыгнул в сторону, раскидывая стулья и кашпо с карликовыми деревьями, и кинулся в заросли зимнего сада. Его фигура исчезла за пальмами в тот момент, когда я только выбрался из-под стола, вытирая с лица кровь, которая хлестала из рассеченного лба.

Если бы рядом не было Влада, вьетнамец ушел бы с той же легкостью, с какой уходит в лес дикий зверь, выпущенный из клетки. Что-то огромное, тяжелое, сопящее свалилось с балкона, отчего содрогнулся весь особняк, и я с облегчением понял, что в дело пошла тяжелая артиллерия. Втянув голову в плечи и чуть растопырив руки, Влад с ревом устремился вслед за вьетнамцем. Раздался жуткий треск. Попугаи, захлебываясь от истеричного чириканья, голубым облаком вспорхнули под потолок. Влад, размалывая пальмы и фикусы на силос, как мощный комбайн, с завидной скоростью прочесывал заросли. За ним тянулась широкая просека, устланная измочаленными листьями, поломанными ветками и битой черепицей от кашпо. Зеленый рай редел прямо на глазах.

Анна, спустившись ко мне, принялась было прилаживать на моем лбу салфетку, но замерла, завороженная стремительным развитием событий. Из дальнего края сада вдруг раздались короткие выкрики и глухие звуки ударов. Я подумал, что этому прыткому и ловкому каратисту ничего не стоит одним точным ударом уложить нашего бугая на пол, тем более, что вслед за серией ударов послышался рев Влада. Верхушка пальмы задрожала, словно о ее ствол почесал спину медведь. Опять затрещали ветки, и минуту спустя к нам вышел Влад.

Эту картину надо было видеть. Осыпанный с ног до головы листьями, словно разведчик в маскировочном костюме, Кинг-Конг держал за ноги вьетнамца, который, словно огромная черная рыбина, висел вдоль его тела вниз головой. Нгуен слабо сопротивлялся, пытался укусить Влада за ногу, но это была уже агония поверженного противника.

– Ножкой дрыгать вздумал! – все еще не мог отойти от боевого азарта Влад. – Как кузнечик прыгать передо мной стал! Так я его схватил в охапку вместе с пальмой и обнял так, что ребра затрещали. И он сразу про карате забыл… Осталось что-нибудь в бутылке, из которой Цончик пил?

Я поднял с пола бутылку. Она упала удачно, на ножку опрокинутого стола, и на стакан зелья в ней еще осталось. Влад кинул Нгуена на пол, наступил ему коленом на грудь и похлопал ладонью по его щекам.

– Ну, что, Чак Норрис? Выпей за свою погибель!

Вьетнамец крутил головой, плевался, кашлял, и все же нам удалось влить ему в рот шампанского со снотворным. Когда содержимое бутылки благополучно отправилось в желудок Нгуена, Влад посадил его на стул и крепко связал ему руки и ноги моим поясным ремнем, объяснив этот выбор тем, что свой ремень он снять не может, так как на его мускулистой талии джинсы без ремня держаться не будут.

Пока мы занимались пленником, Анна сидела на тугих мешочках с золотом и курила, пытаясь перехватить мой взгляд. Я старательно уводил глаза в сторону и со страхом думал о будущем. Нам с Анной предстояло разбирать завалы в наших отношениях, которые были запутанны до предела.

– Все, друзья, – сказал Влад. – Пора сваливать. Наша миссия закончена.

Он положил видеокассету на середину стола и широким фломастером написал на его пластиковой поверхности: "АВТОРСКИЕ ПРАВА НА ФИЛЬМ ПРИНАДЛЕЖАТ ВЛАДУ УВАРОВУ." Подумал и дорисовал то, что, на мой взгля, мужчине в его возрасте делать не следовало бы: "ПРИВЕТ ПАВЛУ ГРИГОРЬЕВИЧУ", и рядом – кулак с торчащим кверху средним пальцем.

Наша ученая обезьяна в звании кандидата исторических наук иногда проявляла поистине подростковый интеллект.

Анна пригласила меня к себе встретить Новый год. По своей наивности я полагал, что ночь мы разделим на двоих и, конечно, был просто убит, когда дверь ее квартиры мне открыл Влад. Легкомысленный цветастый фартук, который был на нем, и выпачканные в майонезе руки придавали этому цивилизованному йети совершенно дурацкий вид, но все равно на мое лицо легла тень траура.

– Ты что ж, уже поселился здесь? – спросил я, ткнув букетом роз Владу в лицо и бесцеремонно наступив ему на ногу.

– Почему поселился? – пожал плечами Влад, выдергивая из подбородка шип розы. – Она пригласила меня на одиннадцать, а я пришел утром. Надо ж бабе помочь…

– Где она?

– В парикмахерской… Да ты раздевайся, будь как дома. Сейчас мы с тобой по стакашке дерябнем.

– Спасибо, – ответил я сквозь зубы и надолго заперся в ванной.

Прицепился, как банный лист к заднице, думал я, включив горячую воду полной струей. Потом встал перед большим зеркалом, с ненавистю глядя на свое отражение: надо же, в костюмчике, галстучке, прилизанный, налаченный. Смотреть тошно! Влад – другое дело, он без комплексов. Ему сказали прийти вечером, а он приперся утром, занял кухню, и Анна смогла спокойно уйти в парикмахерскую. Вот такой мужик ей и нужен. Я же создаю только проблемы, только терзаю ее. Там, в особняке Жоржа, она сказала мне правду, она высказала все. В каждом спектакле есть сценарий, но есть что-то от души.

Влад дожидался меня под дверями с двумя стаканами клюквенного аперитива.

– Ты случайно не знаешь, – сказал он, протягивая мне стакан, – в оливье селедку надо добавлять?

– Естественно, – ответил я. – И селедку, и две ложки меда, взбитых в банке горчицы, и все это присыпать молотым мускатным орехом, вымоченным в коньяке, да выжать один лимон, и еще присыпать горохом.

– Правда? – выпятил полные губы Влад. – А какого черта я туда уже майонез вбухал?

– Я не знаю, почему ты все в жизни делаешь с точностью до наоборот! Начиная от встречи со мной на Симферопольском шоссе, и заканчивая оливье! Мозги, наверное, у тебя не так поставлены!

– Ладно, не горячись, – примирительно сказал Влад. – Главное, что все хорошо закончилось. А салат мы сожрем за милую душу. Сейчас еще пару стакашек аперитиву дерябнем – и сожрем.

– Нет, – все не мог успокоиться я. – Ты объясни мне, как так получилось, что ты, вытащив из почтового ящика Анны мою телеграмму и зная, где и когда она должна была меня ждать, все-таки не встретил меня? Да я на твоем месте костьми лег бы на этом шоссе, но черный "опель-сенатор" перехватил бы во что бы то ни стало!

– Да не тарахти ты! – незлобно прикрикнул на меня Влад. – Ты хочешь меня выслушать или же будешь говорить сам?

– Ну, давай! Я попытаюсь тебя понять.

– Ты видел затор на развязке, где выезд на Подольск и Тулу?

– Видел.

– Ты не мог предположить, что или я, или Анна застряли в пробке? Почему не встал на обочине и не подождал час-другой?

– Там не было обочины, – ответил я. – Там вообще остановка запрещена.

– Встал бы в другом месте. Я же не поленился два часа караулить тебя там!

– Лучше бы караулил меня у дверей в банк, – огрызнулся я. – Твой друг, ничего не подозревая, вынес из банка кейс с бомбой, а ты спокойно ждал меня на Симферопольском шоссе!

– Но ты же все равно не открыл кейс! Там были кодовые замки, а я прекрасно знаю твое железное терпение. И был уверен, что Цончик отберет у тебя кейс раньше, чем ты его откроешь.

– А если бы я все-таки открыл его? – допытывался я.

– Не корректный вопрос, – пряча глаза, ответил Влад. – Ты начинаешь обвинять меня в том, чего не произошло.

– Ладно, – махнул я рукой. – Допустим, ты был уверен: кейс вскроет только Цончик, Но тогда объясни, какого черта ты столько времени прикидываться моим врагом? Я ведь действительно думал, что ты работаешь на Тарасова и продал ему нас!

– Ты считаешь, что я долго прикидывался?! – взревел Влад, и по коридору прошелся сквознячок. – Нет, совсем не долго! Просто такого недогадливого тупицы, как ты, мир еще не знал! Ну, давай вспомним: первый раз я встретил тебя у Жоржа и, тыкая пальцем в кнопки, ясно показал номер, по которому ты должен был позвонить. Ты запомнил его? Ты мне позвонил? Цирковая обезьяна сто раз бы уже догадалась, что от нее требуется!

Влад начинал давить на меня. Не останавливаясь, он развивал успех:

– А эта идиотская ночная беготня по подъездам в Бирюлево! Я, рискуя раскрыться, выслеживаю тебя, поднимаюсь к тебе по лестнице, зову, а получаю ногой по морде. Ты о чем тогда думал, Вацура? У тебя вообще какие-нибудь шевеления в черепной коробке происходили?

– Не помню! – огрызнулся я. – Но ты тоже хорошо! Мне, например, никогда бы не пришло в голову стрелять в тебя из-за елок, давая понять тем самым, что я твой друг и очень хочу с тобой поговорить.

– Знаешь ли, дорогой мой! – Влад размахивал руками от возмущения. – Когда уже все способы исчерпаны, приходится стрелять. Когда я так сильно напугал тебя у речного вокзала, то был на сто процентов уверен, что ты сейчас ворвешься в мою машину с бешеными глазами, станешь засовывать мне во все дырки ствол пистолета, орать, брызгать слюной, и мне как-нибудь удасться объясниться с тобой. Черта с два! Ты дал деру. Не поверишь, Кирюша, я просто хохотал над твоей сообразительностью!

У меня пропала охота продолжать спор. Может быть, Влад в самом деле был прав?

– Если бы я с самого начала знал номера мобильного телефона, который дал тебе Тарасов! – вздохнул Влад и покосился на меня, незаметно проверяя, не обиделся ли я. – Потом на целые сутки вообще упустил тебя – то ты Цончик, то ты уже не Цончик, а Вацура, состоящий на службе у Жоржа. Врал ты, конечно, неплохо, лапша на ушах Тарасова до пола доставала… Елки-моталки, курица, кажется, сгорела!

Мы кинулись на кухню. Плита чадила, и нам пришлось распахнуть окно настежь.

– А дальше? – буркнул я, делая вид, что проявляю любопытство к рассказу Влада постольку-поскольку. – Откуда ты все-таки узнал мой номер?

– Мне дал его Тарасов, – ответил Влад, ковыряя вилкой совершенно обуглившуюся курицу и выискивая в ней угольки помягче. – А было так. Неожиданно всплыл садист Цончик, и убедил Тарасова, что золото вовсе не у тебя, а у меня. Ты и Анна сразу стали второстепенными фигурами, которые можно было безболезненно вывести из игры.

– Но они решили использовать нас как дрова для печи, – добавил я.

– Совершенно верно, дружище! Тарасов решил отдать меня вам на съедение. Если следовать его логике, я "кинул" вас обоих, продал вас за пару-тройку кило золота. Паша говорит: "Все сделаешь сам. Возьмешь у Вацуры деньги, а взамен отдашь ему Анну."

– Он рассчитывал, что ты добровольно поделишься с ним?

– Вряд ли он на это серьезно рассчитывал… Я сыграл испуг, стал просить, чтобы это дело поручили Цончику. А Тарасов: "Нет, все сделаешь ты, а Цончик тебя подстрахует". До меня тогда не дошло, что Цончик, сволочь, влезет в твою машину и накинет тебе на шею петлю. Эти засранцы неплохо придумали, правда?

– Правда, – кивнул я. – Нет страшнее врага, чем бывший друг.

– Или бывшая любовница, – некстати добавил Влад и, похоже, сконфузился от своих слов. – Они хотели узнать, где я прячу золото и убрать меня твоими руками. Потому и позволили тебе пронести пистолет.

– А если бы не позволили?

– Тогда бы нам пришлось разыгрывать что-то вроде Отелло. Но я не представляю, как бы ты сумел меня задушить голыми руками. Это была бы настолько фальшивая игра, что наш спектакль провалился бы с треском… Слушай, я хороший получился бы куренок, если бы мы его не сожгли, да?

– Я не понимаю, почему всю ответственность за куренка ты делишь на равных? – спросил я.

– Так вот, рассказываю про звонок, – Влад пропустил мимо ушей мое замечание. – Когда Тарасов поручил мне обменять Анну на бабки, я говорю: "Мне надо позвонить Вацуре, чтобы объяснить, в каком виде и в какой таре он должен привезти валюту". Тарасов подумал и дал мне твой номер. Ему было просто интересно, как я буду выкручиваться из этой ситуации, зная, что никаких денег у тебя не было и быть не могло… Знаешь, о чем я потом пожалел? Что принял твою идею с томатным соком. Он оказался соленым, и у меня от него потом кожа на животе шелушилась.

– У тебя кожа шелушилась, а у меня после твоего звонка в голове начался полный хаос, – проворчал я. – Это был шок! А про Анну я вообще не говорю. Она ведь ни о чем не догадывалась, пока мы не приехали в особняк. У меня было только пятнадцать минут на то, чтобы рассказать ей, какую сцену мы должны разыграть, и помог ей закрепить "скотчем" пакет с соком.

– Да, сыграла она неплохо, – задумчиво произнес Влад.

– Ты считаешь? – поморщился я и покачал головой. – А мне показалось, что ужасно фальшиво.

Мы оба замолчали и уставились на две пустые бутылки из-под аперитива.

– Водочки, что ли, выпить? – безразличным голосом спросил Влад, и сам же полез в холодильник.

– Но как ты смог влезть в доверие Тарасову? – спросил я, ножом соскребая с худого крылышка уголь.

Влад поднял палец вверх.

– Это было озарение. Божья подсказка. Началось все с того, что я несколько дней кряду звонил Анне домой, потом поехал к ней и увидел то же, что и ты месяц спустя. Вот только с соседом разговаривал более вежливо и многое узнал. И тогда стало ясно: все шито белыми нитками. Следствия не было, суда не было, ни в какой зоне Анна не сидит, просто ее ограбили и спрятали в какой-нибудь погреб. Я тотчас забрал из банка кейс с твоей долей, а на его месте оставил чемоданчик с тротилом. Бомба, кстати, стоила мне огромных денег. Потом я нашел твою телеграмму в ящике у Анны. Оставалось только перехватить тебя на Симферопольском шоссе.

– И сколько дней прошло, как "наехали" на тебя?

– Погоди! Налей-ка еще по одной… Так вот, кажется, четыре дня спустя ко мне пришел Цончик с каким-то типом. Они предъявили липовые удостоверения сотрудников милиции и поинтересовались пропиской. Сам понимаешь, никакой прописки у меня не было. Но я сразу понял, что им было нужно. Привели меня в какой-то мидовский офис на Зубовской площади, в кабинет к Тарасову. Он рта раскрыть не успел, как я тихо говорю ему: "Я живу в Москве незаконно, но в обмен на прописку могу предложить вам много антикварного золота." И дальше взахлеб рассказываю про Анну, называю ее адрес, описываю, где и в каком углу квартиры это золото можно найти. Тарасов молчит, но по глазам вижу: клюнул. Я продолжаю: "Это еще не все. У меня один дружок есть, крымчанин, так в его личном сейфе в "Элекс-банке" несколько килограмм такого же антикварного золота хранится. И я знаю, когда он за ним приедет". После этого разговора Тарасов назначил мне аудиенцию у себя на даче, где сказал: "Если не соврал про крымчанина, то получишь и квартиру, и прописку, и хорошую работу. А пока будешь при мне."

Влад сделал паузу, глянул на часы и нахмурил брови.

– Но все это, Кирилл, уже вчерашний день, даже можно сказать, прошедший год. Для нас сейчас куда важнее тот факт, что Анна придет с минуты на минуту, а у нас ничего не готово.

Не успел он сказать это, как в дверь позвонили. Мы оба застыли с раскрытыми ртами. Влад, придя в себя первым, вытолкал меня из кухни:

– Иди, открывай!

Моя милая Анюта снова коротко постриглась. Да не просто постриглась! Светлая челка словно от крепкого морского бриза волной проходила по лбу, над самыми глазами, и дерзким порывом устремлялась по виску к затылку. Неровные пряди, окрашенные с золотистого до платинового, вызывающе торчали в самых неожиданных местах. Это была не просто прическа. Это было хулиганство, вызов. Анна стояла на пороге, как фотомодель на подиуме, а я не находил слов, лишь многозначительно мычал, рассматривая ее до боли знакомое, родное, слегка округлившееся из-за короткой прически лицо.

– Может быть, ты меня впустишь? – спросила она.

Я сделал шаг назад, высказав очень неубедительный комплимент:

– А тебе идет…

– Врешь, – ответила Анна и повернулась ко мне спиной. – Помоги раздеться!

Я принял легкую песцовую шубу, мягкую, теплую, влажную от расстаявшего снега, не в силах оторвать глаз от Анны. В белом костюме она выглядела просто потрясающе. Единственный яркий элемент во всем ее образе – безумно горящие красным огнем губы – напоминали след поцелуя на снегу.

Анна перевела взгляд на коридор, словно я, выполнив роль гардеробщика, перестал ее интересовать, и, цокая каблуками, прошла на кухню. Влад в своем дурацком фартуке встретил ее робким поклоном и зачем-то развел руки в стороны.

– Так, – произнесла Анна. – Спалили курицу. Выпили три бутылки… Прекрасный праздник вы мне устроили!

– Знаете что, ребята, – вдруг засуетился Влад, развязывая узел на фартуке, – вы тут разберитесь с блюдами сами. Я в кулинарии мало что смыслю. А вот Кирилл, например, прекрасно готовит оливье. Если не возражаете, я посижу в комнате.

Он бесшумно удалился, и в кухне сразу стало просторно.

– Закрой окно, – попросила Анна. – И налей мне тоже водки.

Мы долго молчали. Выяснение отношений начинается с молчания. Как, собственно, и прекращение отношений.

– Ну! – властно произнесла Анна, подняв на меня свои прекрасные глаза. – Спрашивай, что хочешь спросить.

Я подумал: а какого вопроса ты ждешь от меня?

– Много народа было в парикмахерской?

Грея в ладони рюмку с водкой, Анна прошлась по кухне, взглянула на салатницу и покачала головой:

– Кто в оливье добавил горчицы?

Она начинала заводиться. Я подошел к ней со спины и обнял за плечи.

– Нет, – произнесла Анна и отошла от меня. – Так нельзя. Мы будем притворяться, что ничего не случилось, что все прекрасно, будем фальшиво улыбаться друг другу и пить шампанское! Да?

Я отрицательно покачал головой. Анна стояла напротив зеркала, я видел отражение ее лица и только сейчас заметил слезы.

– Господи! – вздохнула она. – Хоть бы ты укоротил мне язык в наказание!

Кажется, я стал кое-что понимать.

– Ну, что ты молчишь!? – уже не сдерживая себя, крикнула Анна, повернулась ко мне и схватила за пиджак. – Ты же хочешь спросить, правду я говорила в особняке или лгала!

– Нет, – ответил я. – Не хочу. Мне все было ясно с самого начала. Я слушал тебя спокойно. А думал лишь о том, как бы ты не сфальшивила, как бы не прокололась на каком-нибудь пустяке. Но все получилось прекрасно. Это была талантливая игра, не более того.

Анна пытливо смотрела мне в глаза. Пришел ее черед выяснять: мои слова – это правда или талантливая игра.

– Ты не обманываешь?

Я отрицательно покачал головой и дал старт ее слезам. Две капли побежали по щекам и, словно боясь, что вслед за ними потекут ручейки, Анна высоко запрокинула голову и залпом выпила.

Рюмка упала нам под ноги. Анна изо всех сил прижалась ко мне.

– Никогда, никогда бы я такого не сказала! – шептала она. – Просто я очень сильно вошла в роль, я представила на твоем месте другого человека… А потом, когда выстрелила, очень испугалась. Я подумала, что вдруг ты воспримешь эти глупые слова, как правду, и чуть было все не испортила, чуть было не кинулась вслед за тобой… Да, Кирилл? Ты веришь, что это неправда?

Я кивал головой. Комок стоял в горле. Анна, вытирая полотенцем слезы, открыла холодильник, вытащила оттуда продолговатый сверток и кинула его в раковину.

– Надо щуку разморозить. Вы ведь сожгли курицу…

В этот момент в кухню зашел Влад. Для того, чтобы быть похожим на деда Мороза, он приклеил себе на верхнюю губу клок ваты и разукрасил нос помадой, но напоминал почему-то бомжа-алкоголика.

– Друзья! – сказал он. – Под елкой вас давно дожидаются подарки.

Он заметил, что глаза Анны блестят, и вопросительно глянул на меня.

– Пойдем, – быстро сказала Анна и взяла меня за руку. – Посмотрим, что он затеял.

Под елкой стояли три кожаных черных кейса.

– Опять!! – в один голос вскрикнули мы с Анной.

Влад не ожидал такой бурной реакции. Отрывая из-под носа вату, он кинулся к кейсам.

– Да вы что, друзья! Открываю все! Показываю! Да вы что, за идиота меня принимаете?!

– Все, – обреченным голосом произнесла Анна, падая в кресло, и вдруг громко рассмеялась. – Несите шампанское! Как Новый год встретишь, так его и проведешь… Влад, ты просто чудо! Я думала, что все закончилось, а все, оказывается, только начинается!

Эти шутливые слова Анны оказались пророческими. Но тогда я этого еще не знал и, глядя хмельными и счастливыми глазами на Влада, который, сидя на полу перед раскрытым кейсом, пересыпал из ладони в ладонь золотые монеты, мысленно подгонял время, чтобы этот тяжелый от преступлений год побыстрее закончился и не повторился уже никогда.