Андрей Дышев

Скажу честно, когда я напиваюсь, у меня напрочь отказывают тормоза. И вся моя дурь прет из меня со страшной силой. Если я втемяшу себе в голову какую-нибудь бредовую идею, то нет на свете силы, способной заставить меня от нее отречься.

Не помню точно, что мы отмечали – то ли день независимости Антигуа и Барбуды, то ли шестьсот девяносто четвертую годовщину со дня смерти Гао Кэ-гуна. Не буду тратить время на путаные объяснения, что значат эти даты в моей жизни, так как суть в другом. Петрович, мой сосед сверху (слесарь с золотыми руками, между прочим; правда, руки у него золотые только тогда, когда он трезвый, что бывает крайне редко), так вот, Петрович выпил за очередной тост, снял пиджак, оставшись в одной майке, почесал под мышкой и вдруг решительно сдвинул всю посуду на край стола.

– Давай бороться на руках! – воскликнул он возбужденно и водрузил свой локоть на стол. – Всех уложу! Всех повалю на фиг!

Васильич, мой бывший сослуживец по Афгану, отложил гитару и ослабил узел галстука, похожего на намыленную петлю. Я был без галстука, но чтобы как-то показать свою готовность к поединку, заправил футболку в джинсы, азартно потер ладони и предложил для разминки еще выпить.

Мое предложение было воспринято на «ура», наши рюмки взлетели над столом, сошлись над его серединой, расплескивая водку. Сначала Петрович уложил Васильича, а после короткого отдыха, подслащенного водочкой с копченой грудинкой, Васильич уложил Петровича, причем так, что Петрович не удержался на стуле и спикировал под стол. Затем я планомерно расправился и с Петровичем, и с Васильичем, причем по два раза с каждым.

– Это не честно! – оспаривал мою победу Васильич, известный в нашем подъезде своим вольнодумством. – Я все силы на Петровича потратил. И вес у тебя больше!

Петрович, безропотно выбывший из борьбы, пересел на диван, взял гитару и забренчал нечто печально-лирическое, хотя в трезвом состоянии играть не умел. Я предложил Васильичу побороться левыми руками. Он сначала согласился, а потом вдруг передумал и сказал, что левой рукой и дурак сможет победить, а вот отжаться от пола со стоящей на спине бутылкой дано не каждому.

Новая идея вмиг завладела нашими разгоряченными умами. Мы снова соединили рюмки, закусили белыми грибочками, присыпанными колечками лука, и заняли позиции на полу. Автор идеи Васильич первым снял с себя рубашку и лег животом на пол. Мы с Петровичем, соблюдая все меры предосторожности, водрузили Васильичу на спину ополовиненную бутылку водки, как раз промеж лопаток. Он начал отжиматься, но на пятом движении бутылка упала, и водка тонкой струйкой потекла вдоль позвоночника прямо в штаны Васильичу.

Петрович отругал Васильича за глупую идею, от которой, как он выразился, ни уму, ни сердцу, а лишь ценный продукт переводится. Потом он разлил то, что уцелело в бутылке, по рюмкам, встал у распахнутой настежь балконной двери и, глядя на панораму пробуждающегося после зимней спячки города, сказал то, о чем вскоре пожалел:

– А слабо на «Магнолию» по стене взобраться?

Нам бы тотчас перевести разговор в другую степь, снова выпить, закусить исландской селедочкой в винном соусе, да потрепаться о женщинах, но идея оказалась сколь безумной, столь и прилипчивой. Самое интересное, что более всего она вдохновила именно меня, и уже через пять минут я стоял в прихожей, облаченный в спортивный костюм. Под мышкой я держал бутылку водки, а в руке – пакет со страховочной обвязкой и скальными закладками, которые всегда брал с собой в горы.

Петровичу дать бы задний ход, отмахнуться и сказать, что он пошутил, но его прирожденное упрямство, подкрепленное изрядной дозой спиртного, оказалось сильнее здравого разума, и он принялся торопливо надевать на майку свой замусоленный пиджак, при этом беспрестанно поедая маслины.

Васильич по виду был самым трезвым из нас, но в нем взыграло мужское самолюбие, на его лицо налипло амбициозное выражение, а рот перекосил волевой изгиб, будто Васильич хотел сказать: «А я что, лысый?» Он тоже принялся поправлять галстук и надевать пиджак. Создавалось впечатление, что мои товарищи собирались в театр, а вовсе не карабкаться по бетонно-стеклянному фасаду недостроенной тридцатиэтажной гостиницы «Магнолия», бетонным колоссом возвышающейся как раз перед моими окнами.

Трудно было придумать занятие более глупое и опасное, но ни у кого из нас не нашлось благоразумия, чтобы остановиться и вернуться за стол, где еще было полно всякой выпивки и снеди. Мы вывалились из квартиры молча, пряча друг от друга сосредоточенные раскрасневшиеся лица. Я не думал о том, на что подписался, мне хотелось выиграть спор, только и всего. Петрович, покашливая, шел за мной. Его твердый лоб мягко пробивал собой сырой прохладный воздух, напоенный ароматом прибрежного парка. Васильич с усилием давил в себе скептицизм и здравомыслие и, вероятно, готовил хорошо аргументированный и мотивированный отказ участвовать в коллективном самоубийстве.

По мере приближения к гостинице мы потихоньку трезвели, но по-прежнему хранили гордое молчание, хотя, должно быть, каждый уже успел мысленно ужаснуться той дьявольской метаморфозе, какую водка проделывает с нормальными людьми.

Мы подошли к гостинице, невольно замедляя шаги. Петровича задрал голову вверх, посмотрел на крышу, подпирающую небесную твердь и мешающую летать самолетам, и у него невольно стали сгибаться коленки. Васильич высказал желание сходить по малой нужде, которое неожиданно оказалось общим.

Мы обошли подъемный кран и встали у торца гостиницы.

– Вот что, ребята, – сказал я, когда мы дружно полили кусты. – Вы пока наливайте и нарезайте бутерброды, а я быстренько залезу наверх.

Мои товарищи глубокомысленно помолчали. Должно быть, они мысленно спрашивали себя: правильно ли поняли меня, не ослышались ли, не сошли ли с ума.

– Куда ты залезешь? – на всякий случай уточнил Васильич.

– На крышу, – ответил я, натягивая на себя обвязку.

Петрович примирительно высморкался, вытер руки о штаны и уверенно заявил:

– Это невозможно. У этого дома совершенно отвесные стены. Давайте лучше выпьем.

– Правильно! – поддержал Васильич. – Лучше выпить, чем лазить по отвесным стенам.

Сам не знаю, почему я заупрямился и решил доказать, что слов на ветер не бросаю. Подойдя к стене, я подпрыгнул и ухватился за выступающий откос. Подтянулся и закинул на него ногу. Первый этаж пройден. Осталось еще двадцать девять.

– Не валяй дурака, Кирилл! – попросил Петрович. – Ты упадешь и сломаешь себе шею.

– А нам потом за тебя отвечать, – добавил Васильич.

– Посмотри, какая хрустально-прозрачная струя у водочки, – начал дразнить меня Петрович, наполняя тонкой струйкой стакан. – Ты только представь себе, какая она холодненькая, какая вкусненькая…

– Как она нежно обволакивает горло и ласкает пищевод, – вторил Васильич.

Я сглотнул слюну, но от своей идеи не отказался.

– А какое у нее бархатистое послевкусие! – громче заговорил Петрович, видя, что я приступил к покорению третьего этажа.

– Особенно, если закусить копченым балычком! – завопил Васильич.

– По старинным русским рецептам… – отчаянно кричал Петрович. – Изумительный, неповторимый аромат…

Такая сочная реклама не могла оставить равнодушными прохожих, и вокруг моих товарищей потихоньку стал собираться народ. Я упорно карабкался с одного подоконника на другой, проявляя небывалый стоицизм и истинно ослиное упрямство. На уровне пятого этажа я стал подстраховывать себя закладками и фрэндами, загоняя их в щели под откосами и в швы между панелями. Когда я достиг одиннадцатого этажа, реклама внизу прекратилась. Столпившийся народ с гнетущим молчанием следил за мной. До моего слуха доносился лишь отрывистый шепот:

– Ты глянь, что делает-то!

– Чует мое сердце, сейчас сорвется!

– Да не каркай ты!

– Ребята, а он в своем уме?

– Точно как паук по стенке…

– Эх, мне бы так научиться! Я бы к любовнице только через окно ходил бы…

На тринадцатом этаже я почувствовал, что устал, пристегнул себя к фрэнду и сел на карниз, как на скамеечку. Сначала я поплевал вниз, и за каждым моим плевком толпа следила с напряженным вниманием. Потом я снял футболку, пропотевшую насквозь, вытер ею лицо и кинул ее вниз. Кому-то из моих зрителей сослепу показалось, что это я лечу вниз, трепеща как крылышками короткими рукавами, и до меня донесся массовый вздох, а затем и вопль:

– Сорвался!! Сорвался!!

Полет футболки, действительно, вызывал жуткие ассоциации, и чтобы отвлечься от них, я поднял голову, чтобы посмотреть, далеко ли крыша. И вот именно оставшиеся семнадцать этажей, которые бетонным исполином нависали надо мной, вдруг вызвали во мне нестерпимый страх. Меня мгновенно прошибло холодным потом, и пальцы машинально сжали край карниза. Я опустил голову, но страх только усилился. Внутри меня все похолодело, и как бы образовалась пустота, в которой гулял ледяной и остренький, как нож, сквознячок.

Я до боли прикусил губу, пытаясь взять себя в руки. Алкоголь сыграл со мной злую шутку. Затмение мозга закончилось, эйфория выветрилась, и я ощутил себя на краю жизни. В горах со мной такого еще никогда не приключалось. «Ну-ка, дружище, быстренько возьми себя в руки!» – мысленно приказал я себе, но внушение не подействовало. Я прилип, прирос к обкаканному голубями карнизу, к этой узкой полочке, на которой уместилась вся моя жизнь с ее прошлым и туманным будущим.

В какой-то момент я совершенно ясно осознал, что не только подняться на крышу, но даже спуститься вниз не смогу.

А внизу, тем временем, толпа продолжала расти. Я уже не мог различить в ней моих товарищей. Десятки лиц были обращены ко мне, напоминая рассыпанную горсть светлых горошин. Лица казались неживыми, страшными, чересчур встревоженными и усугубляли и без того драматический момент. Неимоверным усилием я оторвал от подоконника руку и помахал, словно пытался отогнать от себя комаров. Народ не отреагировал на мое приветствие, а, напротив, напрягся еще больше, будто этот мой знак они истолковали как-то по-своему и явно не в мою пользу. Тогда я негромко запел – что-то из репертуара Муслима Магомаева или Паваротти, не могу сказать с уверенностью, на что толпа отреагировала более чем странно. Люди вдруг отхлынули назад на несколько шагов, освободив подо мной почти идеально круглую площадку, напоминающую ту, на которую приземляется вертолет.

Тем временем вечерело. Город лежал у меня под ногами, до моря, казалось, можно доплюнуть. Огромное, кроваво-красное солнце опускалось за горы. Мои зрители его уже не видели, они пребывали во влажной тени, а я еще мог наслаждаться его нежным теплом. Кто бы знал, как мучительно остро мне захотелось встретить рассвет, сидя на пляже и кидая в аквамариновую воду камешки! Сколько упреков я произнес в свой адрес, сколько клятв и заверений, что ежели выживу, то больше никогда не буду так легкомысленно рисковать собой!

Внизу события разворачивались более интересно и динамично, чем на карнизе тринадцатого этажа. По проспекту, который отсюда выглядел серой лентой, в сторону гостиницы мчались две милицейские машины. С теплым ветром до меня долетал их тревожный вой. Я видел, как они проезжают перекрестки на красный сигнал светофора, лихо обгоняют идущие попутно машины, как дерзко выруливают на встречную полосу. Когда до них осталось всего два квартала, мне стало ясно, что они едут по мою душу.

Я немного свыкся с высотой и карнизом, мое тело, чувствуя под собой надежную опору, медленно расслаблялось. Меня больше не прошибало холодным потом, и пальцы судорожно не цеплялись за карниз. И все-таки пока я не помышлял о том, как спуститься вниз. Я полностью вверил свою жизнь экстремальным службам и властям, которые мало-помалу начинали шевелиться подо мной.

Интересно было смотреть на то, как суетятся милиционеры, похожие на клопов, как они отгоняют толпу еще дальше от стены гостиницы. Наверное, они опасались, что когда я упаду, то радиус разлета ошметков моего тела будет слишком большой, и ни в чем не повинные зрители будут обрызганы и обляпаны всякой ливерной непотребностью.

Чуть позже подъехала машина «скорой помощи». Благодаря белым халатам, врачи были заметны особенно хорошо. В отличие от милиционеров они не суетились, не торопились, движения их были ленивы и экономны. Работы у них пока не было, они терпеливо ждали, когда я упаду. А вот уж тогда они покажут свою сноровку и профессионализм.

Потом подъехал зеленый «уаз», из которого высыпались людишки в темно-синих спецовках. Я сначала подумал, что это работники «Горгаза» или «Главгорстроя», обеспокоенные тем, что я могу нечаянно поломать или как-то повредить стройку. Но позже я понял, что это самые главные персонажи в нынешней драме – спасатели.

– Гражданин на карнизе! – долетел до меня чей-то голос, усиленный и изуродованный динамиком. – Вы… вы как там? Вы что надумали?

Вопросы были сложные, но я даже не сделал попытки ответить на них, потому что меня все равно бы никто не услышал. Зрители, утомленные долгим ожиданием моего падения, стали потихоньку терять ко мне интерес и переключать внимание на подъехавшую бригаду телевизионщиков. Мне сверху казалось, что журналисты устанавливают на треноге мощное орудие с оптическим прицелом, тянут к нему провода, готовясь дать по мне оглушительный залп.

От долгого сидения в напряжении у меня заныла спина и занемели ягодицы, и я начал шевелиться, делать какие-то несуразные движения. Это вызвало небывалый всплеск внимания ко мне. Телевизионщики тотчас приникли к прицелам. Зрители уставились на меня, разинув рты. Милиционеры зачем-то сняли фуражки. Пожалуй, только спасатели стали суетиться еще сильнее. В этот момент недалеко от меня, на одном уровне, с треском распахнулось окно. Я вздрогнул, внутри меня что-то оборвалось, будто я уже падал. Из оконного проема показалась голова молодого человека в каске.

– Пожалуйста, не двигайся! – мягким, полусонным голосом произнес он. – Я вовсе не собираюсь к тебе приближаться…

Должен признаться, что он здорово опечалил меня этим признанием.

– Посмотри, как прекрасен закат, – нес какую-то пургу спасатель и делал какие-то тайные знаки своим коллегам, стоящим за его спиной. – Как красив наш город… В нем тысячи людей, добрых, отзывчивых, красивых. Ты просто еще ни разу не встречался с ними…

Он сел верхом на оконную раму, и подтянул к себе конец веревки с привязанным к нему крюком. Почему-то я мысленно сравнил его с ловцом бешеных собак.

– Ты заслужил того, чтобы жить в этом прекрасном мире, среди прекрасных людей, – продолжал свою странную речь спасатель, со скоростью улитки приближаясь ко мне. – А смерть – это одиночество, это холод и мрак… Нет-нет, я вовсе не собираюсь к тебе приближаться…

Мне в голову вдруг пришла мысль, что это вовсе не спасатель, а телевизионщик, который нарочно пудрит мне мозги, заговаривает меня, чтобы неожиданно столкнуть с карниза. Мой полет будет снят на камеру, и этот сенсационный материал покажут в вечернем выпуске городских новостей.

– Ты что задумал, парень? – на всякий случай уточнил я.

– Нет-нет! – медовым голосом продолжал заверять меня спасатель, осторожно ступая одной ногой на карниз. – Я не намерен удерживать тебя. Ты волен сам распоряжаться своей жизнью…

– Эй! Что значит волен распоряжаться? – заволновался я. – Я хочу жить и ничего больше! Кидай мне веревку и держи ее покрепче!

Спасатель пытливо всматривался мне в глаза, желая определить, правду я говорю или нет.

– А ты не спрыгнешь вниз?

– Кто?! – крикнул я, и у меня даже мурашки по спине побежали. – Я?! Вниз?! Я что, по-твоему, придурок?!

Спасатель неопределенно пожал плечами и задал вопрос, который загнал меня в тупик.

– А зачем же ты залез сюда?

Я подумал, но, так и не сумев сформулировать более или менее вразумительный ответ, пробормотал: «Тебе этого не понять» и поймал конец веревки с крюком.

Меня втащили в окно. Два дюжих молодца, поддерживая за руки, спустили по лестнице вниз. Оваций от зрителей я не дождался, хотя и чувствовал себя героем. Людской гомон затих сразу, как только я вышел из главного входа и ступил на землю. Удивительные были у людей лица: они смотрели на меня со страхом и брезгливостью.

Спасатели передали меня в руки милиционеров. Меня ни о чем не спрашивали, и я не пытался что-либо объяснять. Мои товарищи исчезли. Возможно, они поддались соблазну, клюнув на собственную рекламу, выдули всю оставшуюся водку и забыли обо мне. Сержант открыл передо мной дверь «уаза» и предложил сесть.

– Страшно было? – спросил сидящий за рулем капитан с седыми усами, криво постриженными над верхней губой.

Я признался в своих позорных чувствах.

– Будет еще страшнее, – по-доброму пригрозил капитан и сдвинул фуражку на затылок. – Знаешь, какой штраф с тебя причитается?

И он назвал сумму, равную доходу моего агентства за полгода. Мне, в самом деле, стало страшно. Точнее, тоскливо до черноты в душе. Я ничего не разбил, не украл, никого не обидел, никому не причинил вреда. Так почему же я должен платить? За что?

Я погрузился в тягостные размышления, в то время как капитан развивал тему:

– Замять это дело уже нельзя. Сам видел – тебя отсняли телевизионщики. И в отчеты спасателей попал. Я бы тебя отпустил, но у меня прав таких нет.

Я понял, что мне не поможет даже взятка, и штраф, видимо, придется заплатить. Как бы этого мне ни хотелось, как бы громко ни возмущалась по этому поводу моя сущность. И тут мне на ум пришло озарение: я обратил внимание на то, что мой героический поступок по-разному трактовали участники драматических событий. Милиция приняла меня за хулигана, а спасатели – за самоубийцу. По милицейской логике я обязан был заплатить штраф. А по логике спасателей?

Я в мгновение расслабил лицо, изгнав с него озабоченные морщины, придал своему взгляду оттенок отрешенности, безвольно опустил плечи, скривил рот, будто собирался завыть по-волчьи и, уставившись в одну точку, безжизненным голосом произнес:

– А мне всё равно – штраф или еще что… Какие могут быть деньги у покойника?

Капитан усмехнулся.

– А кто это у нас покойник?

Я выразительно глянул ему в лицо.

– Если мне не дали покончить собой в этот раз, – сказал я таким голосом, каким, по моему мнению, должны говорить утопленники, – то это не значит, что второй попытки не будет.

Милиционер долго соображал, что значат эти слова.

– Ты что? – наконец, доперло до него, и он на всякий случай придвинулся ко мне поближе. – Сигануть оттуда собирался?

– Ну не на вас же плевать, правильно?

– О-о-о! – протянул капитан и покачал головой. – Это ты, парень, зря… Это кто ж тебя так допёк?

– Какая разница, – махнул я рукой. – Но жить на этом свете я больше не хочу.

– Баба, что ли, бросила? – уже с сочувствием спросил капитан.

– Баба, – подтвердил я.

Он символически сплюнул и покачал головой.

– Стал бы я из-за бабы… – Открыл дверь, высунулся наружу и позвал подмогу: – Соловьев! Анисимов! Живо сюда!

Похоже, от штрафа я избавился. Но что будет дальше?

Капитан уступил место за рулем сержанту, а сам пересел на заднее сидение.

– В больницу! – скомандовал он и опустил руки мне на плечи. – Ты не волнуйся. Расслабься. Думай о чем-нибудь приятном.

– Хорошо, – согласился я. – Буду думать о приятном. О том, как приятно падать с тридцатого этажа. Как приятно вскрыть себе вены и смотреть, как кровь пульсирует и хлещет во все стороны…

– Тьфу, черт тебя подери! – выругался капитан и крепче сжал мне плечи. – Такие слова говоришь, что меня сейчас вырвет… Сиди спокойно, не то я дубинкой начнут прививать тебе любовь к жизни.

– Да я и так спокойно сижу, это вы нервничаете.

– Может, его в психушку? – спросил сержант, включая мигалку и обгоняя одну машину за другой.

– Психушка далеко, – поморщился капитан. – Скинем в больнице, а там хоть трава не расти. Пусть режет себе вены, жрет стекло и пьет марганцовку…

– Марганцовка не годится, – со знанием дела возразил я. – Пробовал: во рту металлический привкус, и фиолетовым мочишься…

– Ой, парень, помолчи! – взмолился капитан. – Мне от твоих речей зеленым помочиться хочется!

Я замолчал. Меня начала мучить жажда, и я уже был согласен поехать в любое учреждение, где бы мне дали напиться.

В приемном отделении больницы меня осмотрели так, как привередливый покупатель осматривает на рынке синего цыпленка из неизвестной птицефабрики. Сначала мне засучил рукава, чтобы посмотреть на вены, затем раскрыли рот, используя для этой цели железный крючок, которым впору выдергивать шурупы из бетонной стены. Потом потребовали снять штаны, но я показал врачам кукиш. Наконец, один из эскулапов – самый молодой и наглый – приблизился к моим губам, словно к коровьей лепешке, потянул ноздрями воздух и тотчас поставил диагноз:

– Да он же пьян! Вот потому и захотел сигануть с крыши! Это клиент вытрезвителя!

Он явно хотел вернуть меня в руки милиции, но сержанта и капитана уже и след простыл. Приемное отделение столпилось вокруг меня на консилиум. После недолгих споров, в которых малопонятные медицинские термины были щедро перемежеваны с нецензурными словами и выражениями, меня определили в неврологическое отделение.

– Пусть ему там впаяют лошадиную дозу транквилизаторов! – мстительно приговаривал молодой врач, яростно записывая результаты первичного осмотра, при этом шариковая ручка нещадно рвала бумагу, и добрая половина садистского диагноза осталась на поверхности стола.

Хорошо, что уже наступила ночь, и в неврологическом отделении куковал только дежурный врач. Он выглядел намного хуже меня, под его глазами набухли сизые мешки, нос и щеки были покрыты мелкой сеточкой капилляров, а прокуренные зубы напоминали пьяных балерин, пытающихся исполнить танец маленьких лебедей.

– Мест в отделении нет, – сказал он мне с ненавистью и полез в карман за ключом, чтобы отпереть дверь, но я поймал его влажную руку и крепко пожал ее.

– А вода в отделении есть? – спросил я и, прикидываясь нервнобольным, стал трясти головой и клацать зубами.

Пока врач пытался понять, что это был за намек, я нашел за стойкой бутылку с напитком «Колокольчик» и жадно выпил ее до дна.

– Я понимаю, – сказал я, вытирая губы ладонью, – что вам легче меня убить, чем вылечить. Поэтому у меня к вам нет никаких претензий. Я пошел домой. Чао!

Кажется, врач понял, что я – самый настоящий, классический, неподдельный пациент его отделения. Может быть, единственный в своем роде.

– Эй! – крикнул он. – А какой диагноз?

– Попытка суицида, – с чувством достоинства ответил я.

– Вот что, больной!! – обеспокоился врач, догнал меня и схватил за рукав. – С суицидом мы сразу не выписываем.

Я оттолкнул его и независимой походкой приблизился к двери. Дернул за ручку, и только тогда увидел огромный амбарный замок.

– Я же говорю: сразу не выписываем, – повторил за моей спиной врач.

Мы вынесли из палаты крепко спящего больного с угасающими рефлексами, которому было всё равно где спать, и положили его на каталке в коридоре. Я занял его место. Несмотря на то, что койка оказалась мне мала, и я был вынужден просунуть ноги между прутьев спинки, заснул я быстро. Кошмары меня не мучили, если не считать навязчивого сна, в котором я беспрестанно пил холодное пиво и всё никак не мог напиться.

Утром ко мне пожаловал психиатр. Это был мелкий, тщедушный юноша с длинным носом и большим ртом, что делало его похожим на Буратино. Над верхней губой у него росли тоненькие черные усики. Было похоже, что психиатр попил из кружки чернил, да забыл утереться. Его небольшая шишкастая голова была гордо вскинута, а смоляные брови сведены к переносице, где и тихонечко срастались. Вид у молодого человека был очень серьезный. Добросовестность прямо-таки перла из него.

– Моя фамилия Лампасов! – первым делом сказал он, стремительно зайдя в палату, при этом полы его белого халата развевались, как бурка у Чапаева во время атаки. – Где у вас тут можно помыть руки?

– Смотря чем вы собираетесь их мыть, – витиевато ответил я.

Психиатр призадумался и решил не развивать эту тему. Он взял стул, поставил его рядом с моей койкой, на которой я протирал глаза после сна, сел и принял позу Роденовского «Мыслителя». В этой позе он провел некоторое время, внимательно изучая меня. Дольше всего его взгляд задержался на альпинистской обвязке, которая по-прежнему была на мне, так как я не раздевался на ночь. Психиатр, как непосвященный человек, наверняка принял эту ленточную конструкцию для страховки за трусы стриптизера, почему-то надетые поверх спортивных брюк.

– Знаете, что сказал Камю о смысле жизни? «Основной вопрос философии – стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить?» – произнес он, подпирая острую челюсть костистым кулачком. Должно быть, с этой фразы он всегда начинал свои беседы с психами. – Признайтесь, что сейчас вы жалеете о содеянном.

– Ничуть, – ответил я и скрипнул пружинами.

– Вы хотите сказать, что мысли о самоубийстве продолжают отравлять ваше сознание?

– Я вовсе не хотел сводить счеты с жизнью, – признался я.

– А зачем же вы полезли по стене дома?

Мне пришлось повторить ту же сакраментальную фразу, которую я уже говорил милиционерам:

– Вам этого не понять. – Подумал и добавил: – И вообще, вы, наверное, зря пришли.

– Не думаю, что зря, – многозначительно произнес психиатр, закинул ногу за ногу и сложил руки кренделем. Прищурив один глаз, он стал проталкивать свой пронырливый взгляд в мою душу. – Во всем виновата, конечно, женщина? Вас бросила любимая? Вы застали ее с любовником? Семейный разлад на почве банального адюльтера?

– Вы такой молодой, – оценил я, – а уже таких слов где-то понахватались… Как вы думаете, что здесь дают на завтрак?

– Ага! – обрадовался психиатр, подпрыгнул на стуле и потер ладони. – Вы думаете о еде. Вы испытываете голод. Значит, в глубине вашего сознания набирает силу жизнеутверждающее начало. Какой смысл вам утолять голод, если вы собираетесь покончить собой?

Он начал меня нервировать, и мне стало жаль своего хорошего настроения, которое снизошло ко мне сразу после пробуждения. Я действительно радовался жизни, потому как не сорвался со стены и избежал штрафа, меня действительно мучил голод, как бывало всякий раз после дружеской пирушки. Но молодой специалист заставлял меня отречься от идеи, которая вовсе не отягощала мой рассудок.

– Вы возвращаетесь к жизни, – увещевал он. – Вы начинаете ее ценить…

– Послушайте, а что вам от меня, вообще-то, надо? – уточнил я.

– Я хочу убедиться, что вы глубоко раскаялись в своем ужасном поступке и больше никогда не попытаетесь свести счеты с жизнью.

– Чем больше вы меня к этому призываете, тем больше мне хочется выпрыгнуть из окна, – неосторожно заметил я.

Психиатр с досадой крякнул и вскочил со стула. Некоторое время он расхаживал по палате, искоса поглядывая на меня.

– Очень жаль, очень жаль, – бормотал он, гоняя воздух от окна к двери и обратно. Когда он двигался от двери, то прихватывал с собой запахи уборной, и у меня свербело в носу. – Очень жаль, – повторил он, – что мысль о суициде продолжает сидеть в вашем сознании, как заноза.

– Как рельсовый костыль, – поправил я.

– Даже так? – настороженно произнес психиатр, остановившись посреди палаты. – Эта идея представляется вам в виде рельсового костыля?

Я вдруг подумал, а не сумасшедший ли этот юноша, возомнивший себя психиатром? Мне нестерпимо захотелось подурачиться.

– Да, в виде ржавого костыля, – подтвердил я с самым серьезным видом и, уставившись в потолок, начал рассказывать более детально: – Мне кажется, что он торчит у меня в правом глазу…

– В правом? – прервал психиатр. – Это хуже.

– …а его остриё выходит из нёба, как раз между коренными зубами… Я даже чувствую его языком. Прошлой весной, когда я пытался повеситься на колготках соседки, то шляпка костыля зацепилась за край балкона, и потому петля не затянулась. Досадно да? А еще был случай, когда я полез на опору высоковольтной линии и этим самым костылем замкнул контакты высокого напряжения. Потом весь город неделю без света сидел… Но самый смешной случай был на Новый год…

Психиатр стоял посреди палаты, подпирая голову, похожую на позднюю картофелину, рукой и смотрел на меня с тем вдохновением, с каким смотрят на голую натурщицу великие живописцы.

– М-да, понятно, – произнес он. – У вас запущенный случай.

– Запущенный, – заверил я его. – Еще какой запущенный!

– Вам, может быть, и смешно, – строго сказал психиатр, – но я не могу дать положительного заключения в ваш выписной эпикриз. Шутите вы или нет, но мысль о самоубийстве – пусть завуалированная, пусть подсознательная – но все же присутствует.

Я вскочил с кровати, с опозданием поняв, что переиграл.

– Ну ладно, – примирительно сказал я. – Я просто валял дурака. Характер у меня такой, я шутить обожаю. А так – нормальный человек, люблю жизнь и мечтаю отметить свое столетие в каком-нибудь ресторане на набережной.

– Я вам не верю, – отрезал психиатр и надвинул на глаза смоляные бровки. – Вы испугались, что вас не выпишут, и потому говорите неправду.

– Клянусь, что это правда, – сказал я, глядя на психиатра чистыми светлыми глазами.

– Нет, даже не уговаривайте меня! – категорично заявил психиатр, отступая к двери. – Вам надо серьезно лечиться.

Он расстроил меня. Я уже был готов пригрозить, что если меня сию же минуту не выпишут, то я переломаю в палате всю мебель, а потом сбегу через окно, но вовремя опомнился. Мы находились на шестом этаже, и эта угроза лишний раз убедила бы психиатра в моем страстном намерении выкинуться из окна.

– Ну, будьте же вы человеком! – взмолился я, остановив психиатра на пороге палаты. – Мне здесь надоело. Тут отвратительно пахнет. Тараканы по тумбочкам бегают. Дышать нечем. Хуже тюрьмы.

Психиатр смотрел на меня с каким-то скрытым интересом. Я понял, что уломал его. Он прикрыл дверь, взял меня за локоть и подвел к окну.

– Я могу предложить вам переехать в реабилитационный центр «Возрождение».

– «Возрождение»? – переспросил я, так как впервые слышал о существовании такого центра.

– Да, это частная клиника, в которой оказывается квалифицированная психиатрическая помощь людям, склонным к суициду. Поверьте, там райские условия! Парк, фонтан, кино, спортивный зал, великолепное питание. Словом, всё, что возвращает человеку любовь к жизни.

– Наверное, лечение там стоит бешеных денег, – предположил я.

– Совершенно бесплатно, – заверил психиатр.

Я думал недолго, хоть меня и терзали сомнения. Решающую роль сыграло твердое убеждение, что из реабилитационного центра, где был парк с фонтаном, мне сбежать будет гораздо проще, чем из этой невротической тюрьмы, на двери которой постоянно висел амбарный замок.

Процедура переезда затянулась надолго. Психиатр ушел и вернулся только к обеду. Он принес отпечатанный на принтере бланк подписки о моем согласии на лечение в реабилитационном центре «Возрождение». После того, как я его подписал, в палату пришли два могучих санитара, похожих на мясников. Ни слова ни говоря, они бесцеремонно обыскали меня, вытянули из моих кроссовок шнурки, стащили с меня обвязку, отстегнули наручные часы и, громко сопя, удалились вместе с трофеем.

Я начал опасаться, как бы следующая пара санитаров не облачила меня в смирительную рубашку, и на этот случай заблаговременно рассовал по карманам фрэнды, которые до этого прятал под подушкой. В качестве оружия самообороны фрэнд не годился, так как представлял собой связку ребристых эксцентриков из дюраля размером с грецкий орех, но непосвященных мясников мог напугать своим непонятным, а потому зловещим предназначением.

Но обошлось без насилия и унижения моего достоинства. Перед ужином, которым меня никто не накормил, как, впрочем, завтраком и обедом тоже, в палату пришел психиатр Лампасов.

– Карета подана! – радостно сообщил он.

Каретой оказалась машина скорой психиатрической помощи, похожая на глухой инкассаторский броневик, обшитый изнутри поролоном. Ехали долго, но это меня не тяготило, так как всю дорогу я провалялся на мягком матрасе, красочно рисуя в воображении лица моих друзей, когда они узнают о моих приключениях. Так как в бронированной камере не было ни окошка, ни щелочки, я не мог определить, в каком направлении мы ехали, но по натужному гулу двигателя предположил, что машина взбирается по крутой горной дороге.

Меня выпустили на свет божий, когда солнце на своем красном парашюте уже опустилось за туманную горную гряду. Выйдя из машины, я окунулся в густой запах соснового леса. Цверенькали птицы, шумел ветер в верхушках сосен. Броневик стоял во дворе у крыльца длинного, как конюшня, двухэтажного дома. Над крыльцом висела табличка с подсветкой: «Приемное отделение».

На что я сразу обратил внимание, когда меня завели внутрь, – здесь не было извечного медицинского аромата из замеса запахов карболки, дуста, мыла и спирта. Ни в прихожей, ни в коридоре, по которому меня вели, не было никаких запахов, как бывает в новом доме с хорошим ремонтом. И не было людей, хотя по моим соображениям в коридоре должен был суетиться медперсонал, а вдоль стен тенями проплывать раскаявшиеся грешники, некогда пытавшиеся наложить на себя руки.

Без остановок, ожиданий и проволочек, как правительственный кортеж, мы сходу вошли через приемную в кабинет, который был больше похож на гостиную в квартире. На голубом кожаном диване, обложившись такими же подушечками, восседали двое мужчин. Один из них был маленького роста, с крупной, облысевшей головой цвета жареного кофе, с подвижными беспокойными глазками и короткопалыми ладошками, которые как бы жили сами по себе и не находили себе места. Второй был тяжеловесным, нединамичным, с одутловатым лицом и рыбьими глазами. В складках могучего живота безнадежно увяз брючной ремень и хорошо замаскировалась ширинка. По контуру подбородка кудрявилась черная с проседью «боцманская» бородка. То, что мужчины были одеты в цивильное, то есть, не в белые халаты, почему-то оскорбило меня.

Меня завели и поставили посреди кабинета. Было видно, что мужчины ждали меня, знали, кто я и с какой целью появился здесь, и рассматривали меня без любопытства.

Грузный разлепил пухлые губы, качнулся на диване и развел руки в стороны.

– Да вы что! – произнес он с категорическим несогласием, как если бы я попросил у него в долг немного долларов, и не без труда повернул шею, чтобы взглянуть на лысого. – Это же вообще никуда не годится!

Я почувствовал себя скверно. У меня было такое чувство, что я не оправдал чьих-то надежд, что пришел поступать в балетную школу, имея кривые ноги, или намеревался устроиться банщиком в женское отделение. Меня даже начал терзать некий неведомый раннее комплекс неполноценности, и я невольно посмотрел на свои кроссовки без шнурков и помятые спортивные брюки.

Лысый тем временем приблизил губы к уху грузного и, продолжая смотреть на меня своими плутовскими глазками, что-то шепнул.

– Какой еще материал? – скептически уточнил грузный. – Вот он, материал, передо мной стоит. Я всё вижу. Рост – метр восемьдесят, не меньше…

– Метр восемьдесят один, – вежливо поправил я.

– Косая сажень в плечах. Взгляд самоуверенный, даже наглый. Это ему-то жизнь надоела? Не смешите меня!

Лысый не сдавался, продолжал что-то нашептывать грузному на ухо и при этом злобно косился на меня.

– Ну, давай, показывай, – вяло согласился грузный.

Лысый проворно вскочил с дивана, едва не перевернув журнальный стоик, вогнал в видеомагнитофон кассету и включил телевизор. Сначала на экране мерцали белые «мухи», потом телевизор зашипел, появилось мутное изображение чьего-то затылка с расправленными по бокам ушами, похожими на крылышки, а затем раздался невнятный голос: «Вон он, вон!! Выше, выше смотри!! Видишь? Вон сидит!»

На экране замелькали серые окна гостиницы. Тот, кто снимал камерой, искал объект и, наконец, нашел, приблизил, и на экране появился я, одиноко сидящий на карнизе, и в своей скорбной печали похожий на лепного амурчика.

– Семнадцатый этаж, – соврал лысый, тыча пальцем в экран. – Взобрался по стене. Часа два сидел и готовился.

– Ни к чему я не готовился, – подал я голос в защиту истины. – Просто с друзьями поспорил.

Лысый болезненно скривился и махнул на меня рукой.

– Ладно, молодой человек, мозги нам конопатить! Видали мы таких спорщиков! А потом приходится асфальт от мозгов отмывать.

Грузный продолжал смотреть на экран, а когда увидел, как я поймал веревку с крюком, засмеялся, отчего его тело закачалось, словно бурдюк с водой.

– Ты глянь, как он за жизнь цепляется! Да его с этого крюка никакой силой не оторвешь! Ты посмотри, как он за него схватился!

Я поддержал веселый оптимизм грузного:

– Еще бы! Там была такая высота, что у меня кишки вокруг желудка узлом намотались!

– Он просто испугался высоты, – вполголоса продолжал настаивать на своем лысый. – Ему нужно было время, чтобы перебороть страх и прыгнуть…

Но грузный махнул рукой и отвернулся от экрана.

– Суду всё ясно, – подытожил он. – Это не наш случай.

– Я могу идти? – с облегчением спросил я, уже лелея надежду, что до темноты успею добраться до дома, по пути заглянув в продуктовый магазин. И сразу приглашу на ужин Петровича и Васильича.

Грузный помедлил с ответом, потянулся к бутылке с минеральной водой, налил в стакан, сделал глоток.

– А чего тебе торопиться? – сказал он, причмокнув мокрыми губами. – Переночуй тут, коль уж попал сюда. У нас здесь хорошо. Павлины по парку ходят. Фонтан журчит. Рай…

– К утру у меня будет еще несколько аргументов, – сказал лысый грузному, размахивая коротким пальцем.

– Ладно, ладно! – как от прилипчивой мухи отмахнулся грузный. – Слышал уже и про аргументы, и про интуицию… Всё это мусор. Пьяные споры, юношеские подвиги, несчастные случаи. Истинный суицид всегда выстрадан, продуман до мелочей, тщательно подготовлен. Человека, морально готового наложить на себя руки, я отличу от тысячи других людей… – Он взглянул на санитаров, который всё еще стояли в дверях. – Отведите нашего героя, пусть отдыхает.

– В какую палату? – спросил кто-то из санитаров.

– Зачем в палату? Он здоровее всех нас вместе взятых. В комнату отдыха охраны его! Дайте ему на ночь элениума, чтобы крепче спал… Впрочем, обойдется обыкновенной валерьянкой… Хотя, постойте! Дайте ему лучше пива.

Пока меня вели по коридору, настроение у меня быстро угасало. Ужин в компании друзей, по всей видимости, отпадал. Медики оказались необыкновенно тормозными, и никак не хотели возвращать меня обществу. Досада и злость душили меня. В конце концов, даже если я, действительно, хотел покончить собой, какое кому до этого дело? Моя жизнь – моя собственность, и я вправе распоряжаться ею по своему усмотрению. Почему меня держат взаперти и не отпускают на волю?

Комната отдыха находилась в правом крыле здания и была чуть больше железнодорожного купе. Санитары пожелали мне спокойной ночи, убедительно сыграли тугоухость, когда я напомнил им про пиво, и удалились. Я сел у окна, зажег настольную лампу и затосковал. Как только я похоронил надежду на товарищеский ужин в кругу соседей, так сразу почувствовал нестерпимый голод. Есть хотелось так сильно, что я был готов укусить себя за руку. Тщательно обыскав комнату, я не нашел ничего съестного, негромко взвыл от обиды и лег на жесткую кровать поверх одеяла.

Но уснуть мне не удалось, и вряд ли элениум вместе с валерьянкой и пивом в придачу помог бы мне справиться с чувством голода. Мне казалось, что мой аппетит растет с ужасающей скоростью, и вскоре я не мог уже ни о чем думать, кроме как о еде. Я вскочил с койки, открыл дверь и выглянул в коридор. В комнате напротив, с распахнутой дверью, сидел крепкий парень, похоже, охранник. Откинувшись на спинку кожаного кресла и водрузив ноги на стол, он смотрел телевизор и курил, беспрестанно стряхивая пепел в пустую консервную банку.

– Эй! – позвал я его. – А ужином здесь кормят?

Охранник на короткое мгновение повернул голову в мою сторону и снова вперил взгляд в экран.

– Ужин давно закончился, – не слишком любезно ответил он.

– Может, здесь есть пирожковая или бар? – не успокаивался я.

Охранник долго не отвечал, с интересом глядя в экран, видимо, там началась кульминация, глубоко затянулся и, выпустив дым под потолок, ответил коротко и исчерпывающе:

– Нет ничего. И вообще, вам запрещено выходить из комнаты.

Я вернулся на койку. Всё происходящее уже перестало быть для меня развлечением, надоело играть в больного, дурить врачей и позволять обстоятельствам крутить мною по своему усмотрению. Пора было возвращаться к прежней жизни. Чтобы это возвращение не произвело слишком много шума и соответствовало моим странным пристрастиям, я выбрался через окно прямо в парковые заросли.

Судя по всему, я оказался в эпицентре тех райских условий, о которых рассказывал мне Лампасов. Небольшой парк был засажен густо и разнообразно, отчего напоминал опытный дендрарий под стеклянным куполом, и здесь, в его темных дебрях, я слышал журчание фонтана и видел, как на мокрых от дождя листьях отражается бледный свет фонарей. Со всех сторон парк окружала высокая бетонная стена, по верху которой серебристой змейкой струилась усаженная шипами проволочная спираль. Там же, если хорошо приглядеться, можно было заметить камеры наблюдения, похожие на хищных дремлющих птиц. Единственный дом, который был врезан в стену, смотрел на меня темными, зарешеченными на втором этаже, окнами.

Словом, очень скоро мне стало ясно, что райские условия надежно огорожены от грешного мира со всех сторон.

Можно было бы расслабиться, смириться с ситуацией, вернуться в свою комнату и дождаться утра, но я, как известно, был человеком инерционным и упрямым, подобно локомотиву с плохими тормозами, а посему с удвоенной энергией стал искать выход. У меня хватило ума не кидаться на совершенно гладкую стену, и я вернулся к дому, глядя на зарешеченные окна, потому как эти решетки очень напоминали корабельные ванты, то есть, лесенки.

Я забрался на подоконник комнаты, в которую меня поселили, и оттуда дотянулся до решетки второго этажа. Решетка были добротной, крепкой, не скрипела и не прогибалась под моей тяжестью. Я подтянулся и только закинул на подоконник ногу, как чуть не заорал от неожиданности. За темным стеклом, в мертвенно-синем свете, стояла худенькая девушка в белых одеждах и, не моргая, смотрела на меня.

Собственно, в ней не было ничего страшного, у нее не росли клыки и рога, не сочилась кровь между губ, и нос был нормальный, человеческий, а не свиной пятак. Но всё это я понял минутой позже, а до того необъяснимый, мистический страх едва не парализовал мою волю и не скинул с решетки вниз, в кудрявые заросли самшита.

– Ух ты, какая панночка, – пробормотал я, ни к месту вспомнив Гоголевскую «Майскую ночь».

Нас разделяло тонкое стекло, и не будь его, я бы запросто мог протянуть руку и коснуться тонких губ девушки, провести пальцами по ее впалым щекам и заостренному подбородку. В отличие от меня, незнакомка никак не отреагировала на мое появление за окном, хотя у нее было куда больше оснований завопить от ужаса дурным голосом. Еще бы: стоит дивчина у окна в полуночный час, любуется парком, освещенным луной, и вдруг прямо перед ней, на уровне второго этажа, из темноты, появляется какой-то небритый мужик, похожий на упитанного бугаистого черта.

Я нашел в себе силы улыбнуться и даже помахал девушке рукой, но она по-прежнему не реагировала, хотя смотрела на меня в упор. Маленькая комната, похожая на мою гостевую, была залита мертвенно-голубым светом, источником которого был ночник над дверью, и оттого казалось, что на лице девушки нет ни кровиночки, оно холодное, как луна, и этот холод даже проникает сквозь стекло и студит мне щеки. Одета девушка была, безусловно, в белое, хотя под трупной лампочкой ее косынка и затянутый в талии халат представлялись фосфорно-зелеными, самостоятельно излучающими свет. Того же цвета были стены, потолок, а также смятая постель.

«Уж не слепая ли она?» – подумал я, стараясь не прислушиваться к неприятному суеверному чувству, которое опять начало царапать мне нервы, и пошевелил рукой перед самыми ее глазами.

Девушка медленно подняла руку, будто бы желая ответить на мое приветствие, поднесла ее к голове и коснулась пальцами края косынки, чтобы поправить ее, и тогда я понял, что эта безжизненная особа не видит меня по той причине, что стекло перед ней занято отражением комнаты и ее самой, и девушка смотрит на себя, как в зеркало, изучая и осмысливая.

Теперь я старался производить как можно меньше шума, побыстрее подняться на крышу, чтобы остаться незамеченным и не испугать девушку. Склоны крыши, обшитой темной металлочерепицей, были покатыми, и мне не составило большого труда забраться на конек, оседлать его и, успокаивая дыхание, полюбоваться ночным лесом. Раздумывая над тем, как лучше спуститься на землю, я неожиданно уловил в себе зреющее желание проникнуть на второй этаж. Голодное тело было легким и послушным, спать не хотелось, и уже не имело принципиального значения, часом раньше или позже я вернусь домой.

Маленькое чердачное окошко с козырьком тоже было закрыто решеткой, как и два мансардных окна. Я обошел всю крышу вдоль и поперек, и когда потерял надежду проникнуть внутрь, наткнулся на вентиляционную трубу с черной шахтой, в которой на одной тоскливой ноте тихо выл сквозняк.

Довольно долго во мне боролись здравый разум с авантюрной блажью. Здравый разум рисовал картинки моего позорного извлечения из трубы: башенный кран медленно выуживает меня на свет божий, подобно тому, как штопором вытягивают пробку из винной бутылки, и весь медперсонал вместе с пациентами громко смеется и аплодирует, а я болтаюсь вниз головой на тросе, раскачиваюсь маятником над крышей и отдаю честь. Авантюризм же, уподобляясь шустрому чертенку, с упрямой настойчивостью заманивал меня в трубу, обещая что-то необыкновенно интересное и захватывающее. Как часто бывало в моей жизни, я послушался чертенка и полез в трубу, упираясь в ее стенки коленями и локтями.

Вертикальная труба вскоре разделилась на два горизонтальных рукава. Я наобум выбрал правый, опустился на четвереньки и только свернул, как увидел слабый свет, просачивающийся сквозь пластиковую решетку. Снять ее аккуратно мне не удалось, пришлось оторвать один край и выгнуть его так, чтобы можно было пролезть в образовавшееся отверстие. Ухватившись за край трубы, я повис на руках, мягко спрыгнул на пол и огляделся.

Я находился в длинном коридоре, очень похожем на тот, что был на первом этаже. Глухая тишина царила здесь. Светильники источали всё тот же мертвенный лунный свет. Ковровая дорожка скрадывала звуки моих шагов. На белых, идеально-гладких стенах в строгой симметрии висели картины в темных лаковых рамках. Я приблизился к одной из них. Наверное, это была репродукция какого-то неизвестного мне полотна на библейскую тему. Иисус, придавленный тяжестью креста, опустился одним коленом на вымощенную мостовую и из-под своего окровавленного локтя с ужасом взирал на человека в сером одеянии, который замахнулся на него плетью. На рамке тускло отливала медью табличка с короткой надписью: «ЭТО ЖИЗНЬ».

Я смотрел на картину, пытаясь вспомнить ее настоящее название и имя художника, как вдруг явственно ощутил чье-то присутствие рядом с собой. Я не оборачивался, не шевелился, и тело мое словно начало каменеть, и я даже перестал дышать, не в силах оторвать взгляда от репродукции, на тонком стекле которой отражалось какое-то слабое движение. Не знаю, как я не заорал, когда к моему плечу прикоснулись холодные пальцы.

Я круто обернулся, машинально подался назад и затылком уперся в рамку картины. Передо мной стояла девушка, которую я видел в окне. Сейчас между нами не было решетки, и я, к своему совершенному стыду, вдруг почувствовал себя незащищенным, как если бы оказался в клетке зоопарка, где остро пахнет свежей кровью, и раскиданы повсюду обглоданные кости, и откуда-то из темноты доносится приглушенный рык.

– Мне тоже она нравится, – произнесла девушка приглушенно и, вытянув тонкую руку, коснулась рамки картины. Пальцы ее были угловатые, ломаные, как ветки сухого терновника, под кожей веером проступили лучевые косточки. Запястье, чуть ниже локтя, было перебинтовано; повязка была чистой, аккуратной, без узелков и обтрепанных концов, и потому напоминала широкий мраморный браслет.

Позже, солнечным днем, где-нибудь на оживленном бульваре, когда я вспоминал эту девушку с трупно-зеленой кожей, мне было смешно и стыдно за себя. Но сейчас, признаюсь откровенно, сейчас я был готов поверить в любую мистическую дурь и, мобилизуя остатки мужества, коснулся ее руки, чтобы проверить, теплая она или холодная, как лед.

Ее рука была теплой, и от лица девушки исходил слабый запах цветочного мыла. Это открытие несколько успокоило меня, мозги потихоньку вернулись на прежнее место, и я стал рассматривать незнакомку, с удовольствием подмечая в ней признаки живого и земного существа. Как я уже говорил, лицо ее было заостренным, с ярко выраженными скулами, с тонким, может быть, несколько длинным, но правильных очертаний носом. Губы, особенно верхнюю, можно было различить лишь при большом желании. И всё же, несмотря на посредственность, лицо девушки чем-то притягивало мое внимание, заставляло выискивать в себе некую изюминку; никакой изюминки, тем не менее, я не находил, и все же не мог отвести взгляда.

– Тоже не спится? – спросила она, отходя от картины и любуясь ею с другого ракурса. Потом медленно повернула голову и посмотрела на меня: – Я тебя раньше не видела. Давно здесь?

Над ответом, должно быть, стоило немного подумать, да обязательно учесть то обстоятельство, что я находился в особенном, своеобразном месте. Но мой язык опередил разум, и я ляпнул:

– Да я, вообще-то, оказался здесь случайно. Проходил мимо и заглянул…

Девушка отшатнулась и повернулась ко мне вполоборота. Так уместно было бы отреагировать, если бы девушка была голой и вдруг выяснила, что я вовсе не женщина, за кого она меня до этого принимала, а совершенно посторонний мужик.

– Случайно? – жестко произнесла она. – Разве здесь можно оказаться случайно?

Тут мне в сознание забралась мысль, что меня угораздило забраться в женский монастырь, вплотную примыкающий к реабилитационному центру.

– Пожалуйста, только не поднимайте шум! – попросил я. – Я не причиню вам никакого вреда и не оскверню вашу келью.

Но моя просьба, похоже, оказалась нелепой. Девушка вовсе не испугалась меня. Ее вид и отстраненная, подчеркнуто горделивая поза говорили о досаде и разочаровании; ее расстроило, что я не тот человек, с которым можно поговорить о любимой картине. Я почувствовал, что мое присутствие стало ей неприятным, как если бы я был человеком низшего сословия, посмевшим забраться в графский замок.

– Какую еще келью? – сказала она неприязненно, глядя в пол. – Уходите отсюда… Вы не должны здесь находиться…

– Простите меня, – забормотал я, раскаиваясь в своем необдуманном поступке. – Я сейчас же уйду. Только не знаю, где у вас тут выход?

Девушка ответила не сразу. Можно было подумать, что каждое слово дается ей с трудом:

– Отсюда только один выход… Но он не для вас. Уходите, как пришли…

Она повернулась ко мне спиной и пошла к двери, за которой, должно быть, находилась ее комната. Я обратил внимание, что она прячет глаза, отворачивает лицо от меня, будто мое дыхание и взгляд были заразными, и ей хочется поскорее закрыться в комнате, отгородиться от меня крепкой дверью, чтобы не видеть и не чувствовать меня рядом.

«Нет, – подумал я, глядя на руку девушки с бинтовой повязкой на запястье. – Всё-таки это реабилитационный центр, а не на монастырь. Наверняка эта особа когда-то резала себе вены. А сейчас она уже почти здорова, но еще боится посторонних людей, непредсказуемых контактов, что может расстроить ее хрупкую психику». Собственно, так это или нет, меня мало интересовало, тем более что пора было выметаться отсюда, из этого оазиса, где возвращался к жизни вялый цветок, когда-то надумавший преждевременно превратить себя в гербарий. Но мне было немного неловко оттого, что разговор с девушкой оборвался едва ли не на полуслове, без завершающей точки, какой должно было стать пожелание спокойной ночи или скорейшего выздоровления. И я, желая сделать ненавязчивый и убедительный комплимент, сказал:

– Вас, видно по всему, скоро выписывают…

Я видел, как она замерла в дверях, словно плохо расслышала мои слова или не до конца поняла их смысл.

– Да, – ответила она ровным, убежденным голосом, но не оборачиваясь. – Скоро… Можно сказать, уже почти выписали.

– Тогда удачи вам! – с оптимизмом добавил я и попятился к вентиляционной трубе.

Девушка вдруг обернулась. Взгляд ее всё так же упирался в пол, тонкие пальцы нервно давили и отпускали дверную ручку.

– Можно вас попросить… об одном одолжении, – произнесла она.

– Конечно!

Я остановился. Молчание оказалось долгим, и меня стало разрывать любопытство. Что она хочет? Денег? Вина? Или погулять со мной по ночному парку?

– Это совсем пустяковая просьба, – сказала она всё тем же ледяным тоном, не делая малейшей попытки поиграть голосом, дабы убедить меня в том, что просьба, действительно, пустяковая. – У вас есть мобильный телефон?

Вот что ей надо – позвонить! Мне очень, очень хотелось ей помочь, но, выходя на штурм «Магнолии», я оставил свой мобильник дома.

– К сожалению, сейчас с собой нет, – ответил я и развел руками.

– Это не важно, что сейчас нет, – тотчас ответила девушка, продолжая смотреть в пол. – Он у вас в принципе есть? Вы можете дать мне его номер?

– А вы хотите мне позвонить?

– Да, – ответила она немедленно, будто это признание было для нее необыкновенно трудным, и она опасалась, что если затянет с ответом, то уже может и не решиться. – Да, я хочу вам позвонить… Но потом. Позже… Я вас попрошу… Это не составит для вас большого труда…

Она с трудом составляла фразы. Наверное, она хотела, чтобы я ее понял и, вместе с тем, чтобы не понял ничего. Мне представлялось, что девушка пробирается через опасное болото, осторожно ступает по зыбким кочкам, проверяет каждую ногой, прежде чем сделать шаг.

– Мне очень нужно, чтобы вы нашли Дэна…

– Простите, кого? – перебил я.

Девушка тяжело дышала, словно совершала непосильную работу.

– Дэна, – повторила она через силу. – Вы его должны знать. Это певец… Ну, помните его «Элегию»? «Меж стен, берегущих молчанье, немея, стоит пустота…» – шепотом продекламировала она, и на последних словах ее голос задрожал, сломался.

Она долго молчала, собираясь силами. Скрывая, что вижу душащие ее слезы, я с приторным убеждением стал говорить про Дэна, этого красивого парня, чьи песни мне очень нравятся, и даже есть кассета с записью его «Снежного замка» и «Песенкой райдера».

– Он каждый вечер выступает в ночном клубе «Шанс», – добавила девушка, собравшись силами. – Я вам позвоню, и вы, пожалуйста, передайте ему… Передайте ему всего несколько слов, я вам их потом скажу… Пожалуйста… Очень вас прошу…

Я пообещал, что сделаю, что мне это ничего не стоит, потому что я живу в пяти минутах ходьбы от «Шанса». Девушка кивала, кусая губы. Я ее убедил, успокоил, но она всё же не уходила, не отгораживалась от меня белой дверью.

– И еще, – едва слышно произнесла она, повернувшись ко мне боком и взявшись за дверную ручку своей комнаты. – Найдите, пожалуйста, профессора Лембита Веллса, он заведует кафедрой лингвистики в педагогическом институте. Скажите ему… – Она набрала в грудь воздуха и выпалила: – Скажите ему, чтобы отменил поездку! Чтобы не выезжал! Это очень опасно! Это смертельно опасно для него!

– Хорошо, – растерянно произнес я, несколько сбитый с толку столь странными просьбами. – А как вас зовут? На кого мне сослаться?

– Не важно, как зовут, – торопливо ответила она, переступая порог. – Вам пока этого не надо знать… Потом… Всё, идите! Уходите быстрее!!

И девушка немедленно скрылась в комнате, крепко захлопнув за собой дверь.

По коридору прокатился хлопок, отозвался откуда-то с дальнего торца, забитого как смолой густым мраком.

Отягощенный всем, что увидел и услышал, я медленно выбирался на крышу, как обожравшийся сосисками кот. Весьма странная особа. Если ее скоро выписывают, то почему она сама не может сказать Дэну всё, что хочет? И что угрожает профессору Лембиту Веллсу? Что это за опасность такая, о которой можно узнать только в этом любопытном заведении?

Раздумывая над этими вопросами, я слишком расслабился и забыл о том, что не по набережной прогуливаюсь, а ползаю по крыше реабилитационного центра, куда простым смертным вход заказан. Едва я перелез через конёк и спустился по противоположному скату крыши к водостоку, как услышал окрик. Тучи надежно укутали луну, вокруг меня царила тьма-тьмущая, и я никого не смог увидеть. Не тратя время на выяснения, кто кричал, и что от меня хотят, я закрепил фрэнд под карнизом и стал спускаться по гладкой, лишенной каких-либо выступов и проемов стене, напоминающей бастион. Второй фрэнд с большим трудом удалось закрепить между кирпичами, где было небольшое углубление от скола. Но только я повис на нем, как фрэнд под тяжестью моего тела вырвался вместе с кирпичной крошкой, и я полетел в заросли кустов. Приземление в лес было болезненным, но я тотчас забыл о дискомфорте, который причинили мне колючие ветки дикого боярышника, потому как где-то рядом громыхнул выстрел, затем еще один, и тонкий луч фонаря плетью хлестнул по кустам.

Такого серьезного развития событий я не ожидал, и надолго припал к сырой земле, затаив дыхание. Световое пятно от фонаря еще несколько минут плавало по кустам и ветвям деревьев, затем погасло, и снова наступила тишина. «Ни хрена себе лечебница!» – подумал я и пополз прочь от бастиона в глубь леса.

Напрасно я думал, что на этом мои неприятности закончились. Как только я поднялся на ноги и пошел по склону вниз, как услышал за собой шелест листвы и приглушенное рычание. Ледяная волна окатила меня, чувство беспомощности приковало к месту. Я озирался по сторонам, пытаясь разглядеть в кромешной темноте зверя, который меня преследовал. Но это было бессмысленное занятие, и я мог полагаться только на слух, и по тому, как трещали ветки, как взметнулась в черное небо испуганная стая птиц, можно было судить о силе и размерах бегущего за мной животного. В последнее мгновение я поднял с земли увесистую дубинку, но выпрямиться не успел. Горячее влажное дыхание обожгло мне лицо, в нос шибанул тягостный запах псины, и крупная собака, в прыжке ударив меня лапами в грудь, сбила меня с ног. Я упал спиной на траву и, инстинктивно защищаясь, с широкого замаха, врезал палкой по широкой оскаленной пасти. Собака была приучена к боли и даже не заскулила, хотя удар отбросил ее от меня на шаг. Я вскочил на ноги, замахнулся снова, но свирепое животное, тупо выполняя приемы дрессировки, молча цапнуло меня за руку. Его челюсти подобно тискам сдавили мне локоть. Я почувствовал, как горячие зубы впились в кожу. Едва сдержавшись, чтобы не закричать от боли, я перехватил палку другой рукой и принялся неистово бить собаку по загривку. Я наносил удар за ударом, и слышал, как барабаном отзывается грудная клетка животного, как хрустят позвонки, как капли крови веером хлещут по листьям опутавшей нас жимолости.

Мне казалось, что это будет длиться вечно, и собака будет терзать мою руку до тех пор, пока не доберется до кости и не перегрызет ее. «Друг человека» будто превратился в бессмертного монстра, у которого любая рана мгновенно затягивается новенькой здоровой кожей, а кровь без всякого ущерба для здоровья может хлестать сутками, словно из артезианского колодца. И меня уже покидали силы, и каждый новый удар был слабее предыдущего, и я неосознанно побрел куда-то в темноту, волоча собаку за собой, как тяжелую сумку, чтобы уйти от этого кошмара, чтобы выбраться из леса к людям, которые могли бы помочь мне… И вдруг собака утробно зарычала, ее челюсти разжались, и зверь замертво рухнул на прелые листья. Я кинул свое измочаленное, черное от крови оружие и, пошатываясь, побрел вниз.

До шоссе я добрался только к рассвету, и еще час пылил по обочине, махая уцелевшей рукой редким машинам, проезжающим мимо.

Можно представить, в каком виде я завалился домой. Скинув в прихожей мокрые, выпачканные в земле кроссовки без шнурков, я первым делом пошел на кухню, заваленную грязными тарелками, к которым накрепко присохли остатки закуски. При свете настенного бра я осмотрел руку, побывавшую в пасти свирепого животного. На первый взгляд мне показалось, что на запястье, под локтем, уже проступили синие трупные пятна, и самым лучшим лечением будет срочная и безоговорочная ампутация. Но после того как я хлебнул водки, зачем-то налитой кем-то из гостей в пивной бокал, судьба моей руки представилась мне в более оптимистическом свете. То, что я принял за трупные пятна, оказалось следами собачьих клыков. Затупевшие от многолетней злобы зубы, к счастью, не проткнули мне кожу, а лишь защемили ее в нескольких местах, отчего и образовались асфальтового цвета кровоподтеки.

Успокоив себя железным доводом, что служебная собака не может страдать бешенством, я отказал себе в походе к врачу, где меня неминуемо ждали бы сорок уколов в живот, и занялся самолечением. Собственно, вся медицинская процедура свелась к тщательной покраске руки зверской смесью зеленки и йода. Перебинтовав руку, я полюбовался своей работой в зеркале, выпил еще водки и рухнул на диван в гостиной, рядом с журнальным столиком, на котором выгнулись лодочкой заветренные ломтики грудинки, сыра и карбоната. Я быстро погружался в сон, и на тяжелых веках, как на киноэкране, мельтешили цветные пятна и полосы, а за ними смутными кляксами проявлялись то пьяные лица моих соседей, требующих продолжения дружеской вечеринки, то картофельное лицо психиатра Лампасова, то прозрачная фигура девушки из реабилитационного центра с собачьей головой… Я вскрикивал, просыпался и тотчас снова проваливался в тягостную яму забвения.

Разбудил меня телефонный звонок. Я не знал, сколько времени проспал, но чувствовал себя так, будто умер, и меня ради какого-то жестокого научного эксперимента реанимировали. Земное притяжение казалось настолько сильным, что я едва оторвал голову от плюшевой божьей коровки, которую мне подарила на двадцать третье февраля одна добрая женщина, наивно верившая в то, что на этой коровке мы будем спать вдвоем. Телефон надрывался, требуя к себе внимания, и звонок его был столь же гадким, как если бы в моих ушах завелось осиное гнездо.

Я потянулся к бутылке минералки, плеснул на лицо немного выдохшейся водички, и только после этого сумел встать и подойти к телефону.

Моего абонента не вдохновило мое заверение, что я его внимательно слушаю. Не проронив ни слова, неизвестный абонент прервал связь. Неизвестным он был потому, что его номер не засветился на дисплее определителя. Я тоже положил трубку, сделал несколько кругов вокруг столика, искоса поглядывая на засохшие закуски и тем самым проверяя, проявит ли мой желудок интерес к ним.

– Это ты мне звонил только что? – спросил я у Никулина, моего коллеги по детективному агентству. Одной рукой я прижимал к уху телефонную трубку, а второй осторожно подносил к носу блюдце с балыком, похожим на кусочек обогащенной урановой руды.

– Ты же знаешь, чудовище, что я звоню тебе только тогда, когда ты должен выплатить мне месячное жалованье, – ответил Никулин в своей извечной манере.

– Что у нас нового?

– Нового? Да вот, только что часы пробили пять раз. А ты где пропадал?

– В психиатрической лечебнице для VIP-персон.

– Да? – радостно произнес Никулин. – И что ты там делал?

– Собаку кормил. А она, сволочь, не заметила, где закончилось мясо и началась моя рука. Поэтому буду в агентстве не раньше семи.

Чтобы принудить свой организм, впавший в депрессию, к жизни, я стал собирать посуду с журнального столика и носить ее на кухню. Свалил всё в мойку, залил водой и плеснул хорошую дозу моющего средства. Пусть отмокает, вечером приглашу соседку Ларису, она помоет. Сам тоже отправился в мойку, предварительно обмотав больную руку, как колбасу, пищевой полиэтиленовой пленкой. Встал под тугие и колкие струи душа, зажмурил глаза и представил, как с меня вместе с водой смывается усталость и глупость минувших дней. Надо же, что начудил! И с милицией имел дело, и в больнице побывал, и в каком-то грёбанном реабилитационном центре, который охраняется как золотовалютный резерв страны. Впрочем, стреляли в меня наверняка для острастки – холостыми патронами или резиновыми пулями. А девчонка какая странная! Точно, Гоголевская утопленница. О чем она мне говорила? Впрочем, стоит ли забивать голову какой-то ерундой! Может, она ненормальная…

Горячий душ надо обязательно завершать холодной водой. Эта процедура благотворно воздействует на кровеносные сосуды, приблизительно так же, как исправный бензонасос в паре с инжектором, и тогда – фыррррр! Мотор ревет, колеса крутятся, ветер свистит, и жизнь обволакивает своим чарующим и волнующим многообразием…

Я выскочил из ванной голым, на ходу растираясь жестким полотенцем. Чтобы окончательно вывести себя из мумифицированного состояния, важно правильно покушать. Я не пожалел времени и, обдуваемый свежим ветерком из распахнутой балконной двери, нарубил полный тазик ингредиентов, необходимых для моей фирменной окрошки. Выдаю ноу-хау этого Шедевра Кулинарного Искусства™: в пол-литра подсоленного томатного сока добавляем порезанные свежие огурцы, зеленый лук, отварной картофель, говядину, зелень-мелень, крутые яйца и заливаем чашкой нежирного кефира. Перемешиваем – и уплетаем за обе щеки большой ложкой. В экстремальном случае томатный сок можно заменить ледяным пивом.

Дабы не пугать людей своей буро-зеленой, неряшливо перебинтованной рукой, я надел джинсовую рубашку с длинными рукавами. Впрочем, из распахнутой настежь балконной двери веяло прохладой, и в крепкой рубашке я должен был чувствовать себя комфортно.

Солнце уже подыскивало за горизонтом посадочную площадку, когда я вышел из квартиры и – надо же такому случиться! – встретил на лестнице Петровича. Похоже, что мой золоторукий слесарь в одиночку продолжал дружескую вечеринку, так как не слишком уверенно держался на ногах, глаза его смотрели в разные стороны, и вокруг него клубился специфический запах. Но голос был твердым и решительным, как у коммуниста на партийном собрании:

– Кирюша, дорогой! Я слышу – дверь твоя открылась, дай, думаю, посмотрю, кто это там шлындает. Послушай, дружище, выручай! Одолжи до получки рублей пятьдесят. Или, хотя бы, сорок. У меня срочный вызов к клиенту, надо шланг на полдюйма купить…

Этой затасканной фантазией он, разумеется, не умалил свое лучшее качество – инженерную изобретательность, коей я всегда восторгался, когда Петрович чинил сантехнику; мое уважение к соседу не пошатнулось.

– Но с одним условием! – предупредил я, открывая дверь своей квартиры. – Перемыть всю посуду и пропылесосить комнату. Чтобы сверкала!

– А что? – взволнованным голосом произнес Петрович. – Много осталось?

– В холодильнике почти целая бутылка водки. И пиво еще есть.

– Кирюша, друг мой! – расчувствовался Петрович, тряся мою руку. – Квартира сверкать будет! Гарантирую! Все краники и патрубки подтяну! Всё вычищу и помою! От посуды по стенам побегут солнечные зайчики!

– Главное, чтобы не зеленые чертики, – заметил я.

Я не стал выгонять из гаража машину, потому как управлять перебинтованной рукой было бы не слишком сподручно, и через сквер пошел к остановке автобуса.

В газетном киоске я купил сегодняшнюю газету, поболтал с продавщицей, которую знал уже не один год, поинтересовался ее здоровьем и школьными успехами сына. У неработающего фонтана, где традиционно грелись на солнышке бродячие дворняги, я высыпал из пакета всю оставшуюся с дружеской вечеринки закусь, и некоторое время стоял рядом, наблюдая, как тощие бобики и барбосы радостно поедают засохшие деликатесы и поглядывают на меня добрыми глазами. "Были б все собаки такими", – подумал я, кидая пустой пакет в урну и продолжая свой путь к остановке.

Я испытывал потребность жить правильно, пресно, "по-стариковски", и делать добрые, неприметные поступки, как часто бывало со мной после крутого кутежа, бесшабашных авантюр и крепких загулов, насыщенных драками, любовными подвигами и смертельно-опасными глупостями. Мои последние приключения исчерпали лимит отвязанности, и утомленной психике требовалось время, чтобы прийти в себя и приготовиться к новой встряске. В конце сквера я еще раз насладился собственной покладистостью и отзывчивостью, когда полез на лиственницу за воздушным шариком, упущенным малышом. Правда, пока я доставлял шарик вниз, он лопнул, и несчастный малыш расплакался пуще прежнего. Мамаша принялась утешать ребенка, а я, несколько сконфузившись, поспешил дальше. Чтобы сократить расстояние, я пошел не по тропинке, а напрямик, через кусты и газоны, но ничего не выиграл, а даже наоборот: я выбрался из кустов на шоссе в том месте, где не было ни перехода, ни светофора.

Стоя на бордюре, я ждал, когда в потоке машин образуется брешь и можно будет перебежать на противоположную сторону, где была остановка автобуса. Мысли мои витали вокруг неотложных дел, которые ждали меня в агентстве, и я расставлял их в порядке срочности. Первым в этом списке я определил встречу с журналистом, который обещал написать об агентстве рекламный материал и за небольшую услугу опубликовать его в курортной газете. Вторым делом…

Тут меня отвлек скрип тормозов, который острым диссонансом выделялся среди мерного гула автомобилей. Я машинально повернул голову, выискивая в многоцветном автомобильном потоке того, кто так лихо затормозил, и увидел невзрачный, заляпанный грязью "жигуль" десятой модели с затененными стеклами. Машина медленно катилась в левом ряду, все больше съезжая на разделительную полосу и всё больше притормаживая, чем нервировала тех, кто на приличной скорости следовал за ней. Кто-то пронзительно сигналил водителю "десятки", кто-то нервно обгонял, вырулив на встречную полосу; "десятка", тем не менее, спокойно катилась так, как считала нужным, и ее скорость уже почти сравнялась со скоростью пешеходов.

И вдруг в тот момент, когда машина оказалась как раз напротив меня, заднее стекло опустилось до середины, и из темного салона высунулся автоматный ствол. Всё происходило очень быстро, а мой заторможенный интерес разгорался значительно медленнее, потому я никак не отреагировал, не испугался и не удивился, когда прогремела короткая очередь. "Десятка", словно это был конь, испугавшийся оглушительного треска, немедля рванула вперед, с реактивным ревом набирая скорость. Ствол в окне качнулся и вновь выплеснул пламя. Я явственно услышал, как рядом лопаются толстые листья магнолий, как пули дырявят вязкую древесину стволов и отщепляют пористую замшелую кору, и только тогда пригнулся и попятился назад, а потом и со всех ног кинулся в плотные заросли кустов.

Затаившись там, я некоторое время ждал невесть чего. Мое сердце колошматилось в грудную клетку с дурной мощью, словно верный пес рвался с поводка, проявляя запоздалое служебное рвение. Из-за стены кустов по-прежнему доносился ровный автомобильный гул, и сочно пахло свежей зеленью, и над крышами домов раздувало красные щеки вечернее солнце. Жизнь шла своим чередом, и мне уже трудно было поверить в то, что произошло минуту назад. Но я не мог ошибиться! Я прекрасно видел автоматный ствол и слышал стрельбу!

Я вышел из кустов с той подчеркнутой естественностью, как это делают люди, отправившие в кустах свои небольшие потребности. Встал на бордюрный камень, посмотрел в ту сторону, куда умчалась забрызганная грязью "десятка". Но что там увидишь, кроме наслоившихся кварталов, светофоров и потока машин?

Я перебежал на другую сторону и запрыгнул на подножку отъезжающего автобуса. Упал на продавленное сидение, прислонился лбом к холодному стеклу. Чтобы это значило? – спросил я себя. Что за дурное приключение, когда теплым весенним вечером на глазах у сотен свидетелей палят из автомата по живой цели? Откуда у меня вдруг появились враги, которые желают моей смерти?

Кондуктор дважды или трижды обратилась ко мне, а пока я рыскал по карманам в поисках мелочи, проехал лишнюю остановку. Пришлось пешком возвращаться обратно. Я продолжал мысленно задавать себе вопросы, но не находил ответов и только пожимал плечами. Должно быть, со стороны на меня было весело смотреть. Сам того не замечая, я держался как можно дальше от проезжей части и едва не протирал плечом стены домов и стеклянные витрины магазинов.

– Какой-то ты растерянный, – сказал мне Никулин, когда я зашел в агентство. – У тебя такой вид, будто ты женился.

Я сел напротив него, сцепил ладони замком и положил их на живот.

– Мною никто не интересовался? – спросил я.

– Кому ты нужен, чудовище, кроме как своим сотрудникам! – вздохнул Никулин. – Да и то в день зарплаты.

Через открытое настежь окно в кабинет стекал прохладный воздух, пахнущий мокрой пылью. Занавеска колыхалась, словно фата невесты, стоящей на берегу моря в шторм. Мимо окна проплывали головы прохожих, кидали солнечные зайчики глянцевитые крыши автомобилей. Мне стало неуютно.

– Прикрой окно, холодно, – попросил я.

Склонив голову над столом и шлепая себя ладонью по лысине, Никулин читал заявления пенсионеров, пострадавших от рук рыночных мошенников. Это тоскливое и почти безнадежное дело нам подкинула милиция. Как сказал наш приятель из следственного отдела, "шобы житуха мёдом не казалась". Я, как директор агентства, немедленно перебросил это дело на стол Никулина, чтобы тот дурью не маялся от безделья, ибо весной в нашем агентстве всегда было затишье.

Вёл бы я дело о мошенниках, то можно было бы предположить (и то с огромной натяжкой!), что организатор банды "заказал" меня киллеру. Но я даже не раскрывал папку с заявлениями…

Я встал у стеллажа, набитого скоросшивателями с делами, которые мы благополучно завершили и передали в следственный отдел. Может быть, кто-то из разоблаченных преступников захотел отмстить мне? Нет, малоубедительно. Какой смысл в этой мести, если я не знаю, кто и за что мне мстит. Как минимум расправе должны были предшествовать угрозы, шантаж, анонимные звонки с требованиями…

Никулин громко рассмеялся от прочитанного, хлопнул себя по лысине.

– Зачитываю цитату из заявления! – сказал он. – "После того, как я купила у него все лотереи, и все они оказались с выигрышем, я спросила, где могу получить свои деньги, на что молодой человек ответил, что мои деньги лежат в центральном швейцарском банке. Тогда я сказала, что у меня нет загранпаспорта, на что молодой человек ответил, что если имеется выигрышная лотерея, то ни виза, ни заграничный паспорт, ни даже билет на самолет не нужны. Тогда я поехала в аэропорт и спросила в кассе, как мне сесть в самолет, который отправляется в Швейцарию, на что кассирша ответила, что мне лучше отправиться в дурдом…"

Я взял со стола ключи от сейфа и открыл его, хотя прекрасно знал, что в нем нет ни одного дела.

– У меня создается впечатление, – произнес Никулин, не отрываясь от чтения, – что ты ищешь бутылку. Могу предложить стаканчик "Настойки рябиновой на коньяке".

Так же, не поднимая головы, он протянул руку к подоконнику, взял бутылку с этикеткой, на которой почему-то был нарисован то ли металлопрокатный завод, то ли ТЭЦ, и водрузил ее на стол передо мной. Я выдернул пробку зубами и наполнил чашки, на дне которых остались засохшие черные кружочки от кофе.

– Как ты думаешь, Иоанн, – спросил я, снова возвращаясь в кресло и занюхивая рябиновую настойку яблочной долькой. – Кто и за что мог бы меня убить?

– Мы могли бы убить, твои сотрудники, – тотчас ответил Никулин. – За что, что мало платишь.

Я остался удовлетворен этим ответом. Манеру разговора Никулина я познал давно, привык к ней и научился без труда ориентироваться в том словесном хаосе, который он возводил всякий раз во время нашего общения. Никулин прекрасно понял, что именно я хотел узнать, но коль не смог ответить по существу, то ответил шуткой.

– А что, на тебя готовится покушение? – после недолгой паузы уточнил он.

Я не стал рассказывать ему о том, что произошло у сквера. Никулин бы заволновался, начал задавать мне массу вопросов, выпытывая детали, а потом сорвался бы с цепи, разыскивая заляпанную грязью "десятку". А разыскать ее – всё равно, что самолет, который пролетел где-то высоко в небе.

– Да я так, – отмахнулся я. – Фантазирую. Читай, читай про пенсионеров, не отвлекайся по пустякам.

Ладно, Кирилл, сказал я себе, наливая второй стакан настойки, хватит делать вид, будто веришь, что в тебя стреляли за какие-то старые дела, которые ты расследовал. Надо поменьше лазить по воздуховодам подозрительных учреждений, да разговаривать с утопленницами, тогда стрелять никто не будет.

Я вышел в коридор, встал у книжного шкафа, где хранилась всевозможная справочная литература. Пробежал глазами по корешкам: "Энциклопедия преступлений", "Криминалистика", "Все пистолеты мира", "Сильнодействующие и наркотические вещества"… А вот то, что нужно – "Справочник медицинских учреждений".

Никулин на мгновение поднял голову, глянул на меня. Если я с этим справочником уединюсь у себя в кабинете, он сразу поймет, к какой области приварились мои мысли, и уже не оставит меня в покое своими расспросами. Лучше полистать его здесь же, в коридоре, как бы походя, от нечего делать.

В разделе "Психиатрические больницы" значилось всего два заведения, находящихся в черте города. Я стал просматривать раздел "Неврологические диспансеры", но и здесь не нашел ничего похожего на реабилитационный центр. Только в самом конце брошюры, где на подверстку дали два десятка частных медицинских учреждений, я нашел то, что искал. "Реабилитационный центр "Возрождение". Рядом – номер телефона. И больше ничего.

У меня немного отлегло с души. Коль это заведение официально существует и обозначено в общедоступном справочнике, значит, не представляет угрозы. Это же не бандитский притон или не особняк главы корсиканкой мафии.

Я вернул брошюру на место и с нарочитым вниманием стал листать справочник по ремонту и отделке офисов. Никулин продолжал кидать на меня любопытные взгляды. Вот, действительно, профессиональный сыщик. Вынюхивает всё, что можно вынюхать, даже если в этом нет никакой необходимости. По неискоренимой привычке. Пять лет Никулин пахал в милиции, дорос до старшего оперативника, а потом вдруг в одночасье уволился. Сколько бы я ни пытался расколоть его на признание, почему он так поступил, Никулин стоически молчал. Все характеристики у него были блестящими, коллеги его любили и до сих пор звонят в агентство, чтобы поздравить с днем милиции.

– Схожу-ка я за копченой рыбкой, – сказал я. – А то от твоей горно-обогатительной настойки у меня во рту привкус чугуна.

Это был всего лишь повод. Я купил триста граммов копченой мойвы, бутылочку водки и пару бутылок пива, и только потом направился к телефону-автомату. Набрал номер, который вычитал в справочнике.

Ответил неестественно оптимистический, почти радостный женский голос:

– Центр "Возрождение", здравствуйте! Чем могу вам помочь?

Я сходу придумал легенду:

– Девушка, моя жена просто с ума сходит от ревности ко мне. Втемяшила себе в голову, что у меня есть любовница, и рыдает все ночи напролет. Семейная жизнь превратилась в кошмар. Я боюсь, как бы она с собой чего плохого не сделал. Нельзя ли ее определить к вам на лечение?

– К сожалению, нельзя, – тем же счастливым голосом ответила девушка. – Мы принимаем только по направлению больниц после суицидального пароксизма и по заключению наших специалистов.

– Я готов заплатить хорошие деньги, – настаивал я. – Если я буду дожидаться суицида, то ваша помощь уже может не понадобиться.

– Это невозможно, – с мягкой настойчивостью вновь отказала девушка. – У нас такой порядок.

– Тогда соедините меня с вашим директором! – сердито крикнул я.

– Я очень сожалею, – промурлыкала девушка и положила трубку.

"Ничего настораживающего, – подумал я, вешая трубку на рычаг. – Вполне вежливая секретарша с милым голосом. Достаточно открытое учреждение с совершенно прозрачными условиями приема пациентов. Чем же я напугал охранников "Возрождения", что по мне из автомата стреляли?"

То, что казалось очевидным, никак не укладывалось в логическую цепочку. Я чувствовал, что на меня покушались именно потому, что я побывал на втором этаже, где на окнах решетки. Но отчего злость хозяев реабилитационного центра была столь велика? Разве я заслужил такую жуткую меру наказания за мелкое и безобидное хулиганство? Даже если бы я вынес оттуда всю медицинскую технику вместе с компьютерами, факсами и телевизорами, разве стали бы сотрудники богоугодного учреждения охотиться за мной с оружием и собаками?

Я медленно возвращался в агентство, безуспешно ломая мозги, и с облегчением пришел к единственному выводу, что моя прогулка по реабилитационному центру и стрельба из автомата у городского сквера никак не могли быть связаны. Скорее всего, бандиты на "десятке" спутали меня с кем-то и дали по мне очередь. Эта досадная ошибка едва не стоила мне жизни, и я молил бога, чтобы кровожадные парни поскорее поняли, что ошиблись, и навсегда вычеркнули мой светлый образ из своих черных мыслей.

"Никому я не нужен, чтобы меня убивать!" – вывел я окончательное резюме, заходя в агентство.

Никулин не обошел вниманием, что мое настроение стремительно поднимается в гору.

– Вот, оказывается, чего тебе не хватало для полного счастья! – воскликнул он, увидев, с какими покупками я пришел, и сдвинул скоросшиватель на край стола. На его месте он расстелил газету.

Никулин был прав, для полного счастья и душевного успокоения мне не хватало именно этого. Мы неплохо посидели, болтая на любимую тему о приближающемся курортном сезоне, смели всю мойву под водочку, а пиво прихватили с собой, и еще долго блуждали по пустынным аллеям парка, мечтая о богатых заказах и романтических встречах с очаровательными курортницами.

Домой я возвращался пешком, нарочно выбирая самые освещенные улицы и тем самым как бы подставляя себя тем, кто хотел бы расправиться со мной. Я делал всё возможное, чтобы быть самой доступной и заметной целью. Я провоцировал покушение на себя, если, конечно, я кому-то был нужен. Я должен был стопроцентно убедиться в том, что инцидент на краю сквера был чистой воды случайностью, и отныне ничто подобное больше не повторится.

Оно и не повторилось. Я прекрасно прогулялся, выветрил из утомленной головы хмель вместе с дурными мыслями, и с чувством приятной легкости забежал в свой подъезд. Когда мне осталось преодолеть один этаж, передо мной, загораживая дорогу, вдруг выросла фигура тети Веры, моей соседки снизу. Вид у нее был очень рассерженный.

– Кирилл! – сокрушенно качая головой, произнесла она. – Но нельзя же так! Ты же знаешь, я только ремонт сделала! Столько денег коту под хвост! Что ж ты такой рассеянный сегодня! Зайди, посмотри, что ты натворил!

От нехорошего предчувствия у меня ёкнуло в груди. Я прошел следом за женщиной в ее квартиру. У дверей кухни она остановилась, отступила в сторону, чтобы мне было лучше видно.

– Полюбуйся, мой золотой! – сказала она, кивая на стены, покрытые темными подтеками, с набухшими обоями, которые во многих местах отошли. – А потолок! Ты только взгляни на потолок! Только ремонт сделала! А что творится в туалете!

"Петрович!" – с нарастающей злостью подумал я.

Потолок был в плачевном состоянии. Вода сверху уже не просачивалась, но он всё еще был покрыт тяжелыми мутными каплями. Несколько декоративных пластин отвалилось. Известковые подтеки обезобразили некогда симпатичный кухонный гарнитур. Посреди кухни, на мокром, вздувшемся ламинате, стояло ведро, полное грязной воды.

– Простите, тетя Вера, – пробормотал я. – Не переживайте, я всё оплачу…

– Как же так, Кирилл, – сокрушалась женщина. – Ты же всегда был аккуратным! Что с тобой? Как ты мог забыть проверить краны перед уходом!

Она отчитывала меня, как мальчишку, но не это выталкивало меня из соседской квартиры. Я сжимал кулаки от злости. "Сглазил! – думал я, скрипя зубами. – Ах, какой Петрович надежный! Ах, какие у него золотые руки!.. Тьфу! Никогда нельзя доверять алкоголикам!"

На пороге я вдруг остановился. Соседка всю вину валила на меня и ни словом не обмолвилась о Петровиче, которого знала, как облупленного. Выходит, она не знает, что он у меня? Но как же тогда она зашла ко мне?

– А-а… – протянул я, оборачиваясь. – Это вы перекрыли у меня воду?

– Как же я могла ее перекрыть, золотой мой! – покачала головой женщина. – У меня прав нету взламывать чужие двери. Я стучалась к тебе – и ногами, и руками, но все без толку. Пришлось звонить диспетчеру и вызывать сантехника. Вот сантехник замок и выбил.

– Извините, – произнес я напоследок и повторил, что все убытки оплачу сегодня же.

К себе я поднимался, перепрыгивая через ступени и многообещающе ударяя кулаком по перилам. Моя несчастная дверь с раскуроченным замком была распахнута настежь, рядом, на площадке, топтались мокрые следы. Вне себя от досады, я зашел в прихожую, зачавкал ботинками по насквозь промокшему половику. Мне навстречу вышел пожилой мужчина в темном свитере, которого я принял за сантехника.

– Где он? – крикнул я, сжимая кулаки. – Где Петрович! Убью говнюка!

– Уже без вас убили, – спокойно ответил мужчина.

Я остолбенел и несколько тягостных мгновений пялился на мужчину.

– В каком смысле? – пробормотал я.

– В прямом, – ответил мужчина и махнул перед моим лицом красной "коркой". – Я из милиции. Хозяин квартиры вы? Тогда пройдите, пожалуйста, на кухню.

Я всё еще ничего не понимал, но от дурного и неясного предчувствия у меня пересохло в горле. Мужчина посторонился, пропуская меня. Шлепая по мокрым циновкам, медленно, словно опасаясь приготовленного для меня "сюрприза" с мощным взрывным зарядом, я ступил на порог кухни. Пораженный открывшимся мне зрелищем, я на время онемел и одеревенел.

На полу, в бурой луже, широко раскинув руки, лежал Петрович. Над его ухом чернела аккуратная дырочка, и темные волосы, вьющиеся у виска, залипли в густой жирной крови и костной крошке. Несчастный сантехник был в моем кухонном фартуке, рукава рубашки высоко закатаны, в левой руке Петрович всё еще крепко сжимал посудомоечную мочалку. Этот трогательно-домашний вид мертвого соседа вдруг вызвал во мне приступ удушливой жалости.

– Как же это? – едва произнес я и только сейчас увидел, что на кухне, кроме мужчины в темном свитере, присутствуют еще двое незнакомцев. Один из них что-то стоя писал, склонившись над подоконником, а другой укладывал в потертый кожаный кейс пинцет, ножницы и полиэтиленовые мешочки.

– Вы знаете этого человека? – спросил меня мужчина в свитере.

– Да, это мой сосед сверху. Петрович…

– А фамилия?

– Не знаю. Имени тоже не знаю. В подъезде его все называли по отчеству. Петрович, Петрович… А как же это случилось? Чем это его?

– Как он оказался в вашей квартире? – последовал новый вопрос.

– Я его пригласил, – ответил я вяло и рассеянно, не сводя взгляда с распростертого на полу тела. – Пообедать и выпить…

– В котором часу?

– В пять. В пять с минутами.

– Вы пили вместе с ним?

– Нет, я пригласил его и сразу же ушел на работу.

– И когда вы появились на работе?

– Около шести… Да, пожалуй, без четверти шесть.

Мужчины переглянулись. Я понял, что невольно назвал какое-то особенное время, имеющее здесь большое значение.

– Кто-нибудь может подтвердить, что вы были на работе без четверти шесть? – спросил меня тот мужчина, который складывал инструменты в кейс.

– Да, может. Мой сотрудник Никулин Иван.

На минуту воцарилась тишина. Мужчина в свитере, шлепая по мокрой циновке, ходил по кухне от балконной двери к холодильнику и обратно.

– Это пуля? – спросил я.

Мужчина в свитере вскинул голову, задумчиво посмотрел на меня, затем подошел к мойке, на дне которой осталось всего две или три невымытые тарелки, повернул лицо к балконной двери, прищурил один глаз, будто целясь, да еще приставил ребро ладони к переносице.

– Да, – наконец, ответил он. – Это пуля. От снайперской винтовки. И стреляли, по всей видимости, вот с того здания.

Он кивнул на недостроенную "Магнолию". Я проследил за его взглядом, со смешенным чувством посмотрел на серые стены будущей гостиницы, затем, будто сопровождая летящую пулю, перевел взгляд на мойку. Какая нелепость! Какая страшная ошибка! "Магнолия"! Проклятая "Магнолия"! Всё началось с нее!

Я почувствовал такую слабость, что едва устоял на ногах. Схватившись за косяк, я прижался раскаленным лбом к дверному рифленому стеклу. Черный, черный день! Мне страшно. Мне страшно думать, дышать, смотреть…

– Были ли у этого… Петровича враги? – спросил меня кто-то.

Я продолжал бодать прохладное стекло.

– Какие враги! – простонал я. – Это добрейший человек… Он в жизни никого не обидел…

– Может, и в самом деле он был добрейший человек, – с сомнением произнес тот же голос. – Но враги у него наверняка были. Соседи рассказывают, что выпивал часто. Значит, мог с перепоя недобросовестно отремонтировать чей-нибудь санузел или, допустим, поставить старый кран…

Какая тупость! Какая несусветная чушь! Убить человека за то, что тот поставил кому-то старый кран? Бред. Опасное, глубокое заблуждение. Но пусть они бредят и заблуждаются. Пусть копают в этом направлении хоть до усрачки. Они не должны знать, что стреляли вовсе не в Петровича. Стреляли в меня.

– Мы еще будем здесь работать, – сказал мужчина в свитере. – У вас есть, где переночевать?

Самое скверное, думал я, выйдя на улицу, где уже царила ночь, я не знаю, кто эти люди, и почему они хотят меня убить. Я ничего не крал, я не познал какую-то страшную тайну. Я не банкир, не акционер, не монополист. От моей смерти никому не станет лучше. Она никому не принесет выгоды.

Я вышел на центральную улицу, ярко освещенную фонарями и огнями рекламы, но тут понял, что уже не смогу идти по ней с той демонстративной открытостью, как делал это какой-нибудь час назад. Мои самые худшие опасения подтвердились. Мне уже нечем было успокоить себя и списать инцидент у сквера на досадную ошибку. Увы, теперь мне было совершенно ясно, что убийца целенаправленно наводил прицел именно на меня, на Кирилла Вацуру, директора частного детективного агентства, любителя кутежей, авантюр и дружеских вечеринок.

Ноги сами увели меня в сумрачный переулок, подальше от огней. Я не знал, куда иду, и где буду ночевать. В агентстве, на старом диване, который стоит в моем кабинете? Или у таких же старых, как диван, подружек?

Звук чужих шагов заставил меня обернуться. Фу ты, черт! Теперь меня изнасилует мания преследования, и в каждом прохожем мне будет видеться наемный убийца. Но как можно наплевать на обстоятельства, расслабиться и жить прежней жизнью, когда дважды за один день на меня покушались! Слабым утешением была мысль, что убийца, приняв Петровича за меня, сполна удовлетворился точным выстрелом, посчитал, что выполнил миссию, и мне теперь ничто не угрожает. Если только я случайно не попаду на глаза своему врагу. Знать бы, из какой стаи этот враг, и где он может обитать.

Косой луч кроваво-красного цвета упал мне на лицо. Я поднял голову и глянул на неоновую вывеску. "НОЧНОЙ КЛУБ ШАНС". Буквы наполнились веселым огнем, замерцали, заискрили… "НОЧНОЙ КЛУБ ШАНС". Приплыли! Судьба привела меня сюда, словно замысливший что-то поводырь своего несведущего слепца. Я отшатнулся, попятился к стене, прижался к ней спиной. Неужели я еще сомневаюсь? Не пора ли признать, что все мои неприятности начались с того момента, как я забрался на второй этаж реабилитационного центра и поговорил с той странной худенькой девушкой, которую сравнил с Гоголевской утопленницей. Вот именно за то, что я говорил с ней, меня и пытались прикончить. Не надо было слушать ее дьявольских речей. Не надо было давать ей номер своего телефона, обещать помочь. Именно потому смерть гоняется за мной. Именно потому…

В дверь клуба нескончаемым потоком ныряли девушки. Парочками, тройками, иногда с парнями под ручку. Высота проема была достаточной для того, чтобы я со своим приличным ростом вошел не сгибаясь, но все девушки, переступая порог, почему-то склоняли головы, словно это был ритуал поклонения какому-то божеству. Из подвальной глубины вылетали красные всполохи и низкие ритмичные звуки, отчего казалось, что там полыхает пожар, и что-то взрывается, какие-то баллоны или барабаны. Девушки торопились, цокали каблуками, возбужденно говорили о том, что осталось пятнадцать минут, и наверняка лучшие столики уже заняты, а с галерки ничего не увидишь, и ругали друг друга за медлительность, и летели в урну, стоящую при входе, окурки, разбивались о стену и, как петарды, разбрызгивали вокруг себя малиновые огоньки…

– Простите, у вас не найдется семидесяти рублей?

Я не сразу понял, что это обращаются ко мне. Меня тронула за больную руку мелкая девушка с пышной и рыхлой прической, похожей на множество тонких пружинок. У нее было обыкновенное и потому не запоминающееся лицо, она была в обыкновенной одежде, и голос ее был обычный, как у других девушек, ныряющих в разинутую пасть клуба.

– Вы не могли бы одолжить мне семьдесят рублей? – повторила она, убедившись, что я ее заметил. – Мне не хватает на билет…

Я сразу полез в карман за бумажником. Девушка стояла чуть поодаль от меня, как бездомная собачонка у мангала шашлычника, которая не знает наверняка, что получит: мясо или пинок под зад.

– Билеты с сегодняшнего дня подорожали, – добавила девушка, глядя, как я перебираю купюры. – А я не знала…

– Интересно там? – спросил я, протягивая деньги.

– Конечно! – ответила она, глядя на меня удивленно, и с благоговейным трепетом в голосе добавила: – Там же Дэн выступает!

Она поглядывала на меня, пытаясь угадать – в самом деле я не знал, что в «Шансе» выступает Дэн, или же прикидываюсь. Не знать, что в этот уютный подвальчик каждый вечер снисходит божество по имени Дэн, мог только необыкновенно дремучий человек, ископаемое, и в то же время счастливчик, которому еще предстоит испытать этот ни с чем не сравнимый кайф от созерцания божества и приобщения к его волшебному миру музыки.

– Ты не против, если я составлю тебе компанию? – спросил я и подал девушке руку.

Мы спустились в маленький сумрачный зал овальный формы с небольшой сценой, напоминающей широкие нары в следственном изоляторе, над которой сверкало выложенное из гирлянд священное имя певца. Почти все столики были заняты девушками, свободные места остались на задворках, откуда были видны только лохматые головы на тоненьких шеях. Мы сели. Моя дама повернулась лицом к сцене и застыла в трепетном ожидании начала действа. Ее глаза были полны счастливого блеска, ярко накрашенные губы чуть разомкнуты, острый подбородок приподнят, и всё в ее лице говорило о глубоком переживании, о затаившихся до поры до времени чувствах, душевной готовности к встрече с кумиром… Я спросил у нее, что она хочет выпить, но девушка либо не поняла меня, либо пропустила вопрос через себя так, как свободно проходит сквозь крупную рыболовную сетку бесполезный малёк. Что ж это я спрашиваю о какой-то несущественной чепухе, о вульгарном материальном объекте в то время как с минуты на минуту сюда снизойдет бесплотное совершенство в виде чарующей музыки, невидимых глазом слез и страстей?

Дабы не оскорбить возвышенных чувств девушки, я не стал более обращаться к ней и заказал себе бокал красного портвейна. Поцеживая его, я разглядывал публику. В зале витала атмосфера праздника и восторга, и мне она почему-то представлялась в виде фитиля, по которому к фейерверочному снаряду бежит огонь.

Тут зазвучала музыка, раздались аплодисменты, все посетители как по команде вскочили на ноги, и моя дама тоже. Встав на цыпочки, бедняжка вытянула шею, стараясь прибавить себе хоть чуточку в росте, которым она не вышла. Впрочем, пока на сцене появились лишь девицы в сверкающих, как конфетная обертка, закрытых купальниках. Гремя каблуками, они принялись вытанцовывать в такт музыке, синхронно размахивая руками и ногами. Зал наполнился стоном нетерпения. Музыка с каждым мгновением становилась все громче, накаляя страсти. Девицы танцевали всё активнее, они уже садились на шпагат, задирали ножки выше головы, и сцена под ними ходила ходуном, и мерцала пыль в лучах софитов… Но Дэн всё не появлялся, и зрительницы начали дёргаться от невыносимой пытки, словно через них пропустили ток, и моя дамочка вскочила на стул и прижала кулачки к груди, и закусила губу, чтобы не расплакаться от счастья и несчастья.

Впрочем, бдительная охрана тотчас потребовала от нее спуститься со стула. Страстная поклонница Дэна нехотя послушалась, и как только встала на пол, зал ворвался диким, сумасшедшим визгом, и десятки рук взметнулись вверх, и все девчонки в неудержимом порыве кинулись к сцене, едва не сбивая охранников с ног, и десятки губ одновременно, на одном выдохе выкрикнули имя «Дэн», и содрогнулись пол и стены от колебаний толстой гитарной струны, и задрожал мой стакан с вином…

– Добрый вечер, друзья!! – вылетел из динамиков овитый романтической печалью юношеский голос.

И снова визг, рукоплескания, крики! Моя дамочка с опозданием кинулась к сцене, но уткнулась в непрошибаемую стену из потных девичьих спин. С перекошенным от глубочайшего горя лицом, она уперлась в эту стену руками, подпрыгнула, насколько хватило сил, и тотчас ее лицо словно солнечным светом озарилось – наверное, увидела своего бога, ухватила свой кусочек счастья.

«Во как ее колбасит!» – подумал я с некоторой завистью, потому как с детства был немножко циником, у меня никогда не было кумира, уважал я только силу, а верил исключительно в мужскую дружбу.

Я залпом допил вино, встал из-за стола и, сопровождаемый оглушительными звуками тяжелого рока, подошел к толпе. Моя девонька продолжала прыгать как козочка за березовым листочком, вырывая ничтожные мгновения счастья. Я схватил ее под мышки, без усилий поднял над головой и посадил себе на шею. И как вежливый танк осторожно двинулся к сцене. Я прижимал к себе ее ножки и чувствовал, как они дрожат от волнения и ликования. Сидела бы спокойно – мне было бы легче расталкивать сошедший с ума народ, но девушка в такт музыке подскакивала на мне, как в седле лошади, и терзала, рвала мои волосы; я подозревал, что она вовсе не замечает, что сидит на моих плечах, не замечает под собой такую мелочь, такой пустяк, такую человеческую вошь, как я.

– …реки-потоки людские… бьются о заструг кварталов… – томным голосом скулили мощные динамики. – Сотни и тысячи судеб… для каждого утро настало…

Еще несколько усилий, несколько потных, душистых рук и плеч, и я вплотную подошел к сцене. На краю ее, в той точке, где сходились лучи всех софитов, кривлялся тощий длинноволосый юноша в кожаных джинсах. Микрофон он крепко прижимал к губам, словно это было мороженное, которое уже потекло от жары, и его надо было съесть очень быстро, почти что проглотить. Белая майка на его узких, хилых плечах смотрелась так же, как смотрелась бы на бельевой веревке при хорошем ветре. Юноша раскачивался из стороны в сторону, его шевелюра колыхалась, словно корабельная швабра, взопревшее личико выражало фальшивую печаль, и все девчонки, словно мартышки, словно десятки раздробленных отражений, тоже стали раскачиваться из стороны в сторону, невольно увлекая в эту болтанку и меня.

– …меж стен берегущих молчанье… – надрывно скулил певец, – немея, стоит пустота… как мне тебя не хватает…

Завершающую фразу он не пропел, протянул руку с микрофоном к залу, и зал фальшиво, слезливо и вразнобой довершил:

– …я не могу без тебя-а-а-а!!!

И одновременно со всех сторон брызнули фонтаны слез, и моя девушка напрягла ножки, словно пыталась пришпорить меня, и пуще прежнего впилась мне в волосы, и ткнулась мне в темя мокрым носом.

Кажется, у нее случился оргазм.

С последним аккордом зал снова взревел, завыл, раздался шквал аплодисментов. Певец дожидался окончания оваций, застыв в сломанной позе, словно ему врезали в солнечное сплетение и вместо кляпа сунули в рот микрофон. Наконец, он выпрямился, раскрыл объятия, словно собирался заключить в них всех зрителей вместе со столами и стульями, и низко поклонился.

– Дэн!! Дэн!! – со всех сторон визжали девушки, протягивая в его сторону руки.

Я смотрел на мелкое, невыразительное лицо парня и пытался понять, что связывает его и странную пациентку реабилитационного центра. Она позвонит мне и попросит передать Дэну несколько слов… Я представил, как, растолкав охрану, поднимусь на сцену, подойду к Дэну и скажу: Галя Молчанова (или Люся Степанова, или Валя Бредламова, или Катя Сезамова – как там зовут Утопленницу?) просила передать тебе то-то и то-то. И в ответ на мои слова Дэн распахнет свои фальшивые глазки и с поставленным недоумением произнесет: «А кто это? Я такую не знаю!»

Скорее всего, так оно и будет. Признания в любви в виде записок, цветов и воплей он в избытке получает каждый день. Разве запомнишь всех, кто обливается слезами в этом зале?

До завершения концерта я держал мою очарованную меломанку на своих плечах, с нею же подходил к барной стойке, заказывал очередной стаканчик вина, джина с тоником или виски с колой и возвращался к сцене. К счастью, Дэн не слишком долго услаждал публику своим пением, иначе бы я напился до штормового состояния и стал бы сбивать своей наездницей висящие под потолком плафоны.

– Давай поговорим о нем, – попросила моя подружка, когда мы уже брели по тихим полуночным улочкам. Она обессилено держалась за мою руку, едва переставляя ноги, но отмытая эмоциями душа ее была под завязку заполнена любовью к Дэну.

– Ты его видел, – шептала она, когда мы уже лежали в постели в ее маленькой чердачной комнатке. – Каким он тебе показался? Расскажи, какие у него глаза, какие губы…

Она любила, целовала и ласкала меня только за то, что я видел Дэна, что слышал его, что был так близко от него, и мог бы дотянуться до его руки, если бы захотел. И я нёс какую-то пургу про ауру света и добра, источаемую кумиром, и через маленькое, как форточка, окно к нам заглядывала полная луна, и мерцающая серебристая дорожка полоскалась на тихом море, и целовала меня девочка неистово и нежно, как если бы я был Дэном…

Я много раз вставал, отхлебывал из горлышка кисло-горькое кьянти, почесывая грудь, смотрел на аспидно-черное море, и мучила меня тихая нежность, вымазанная в липкой досаде. Сколько глупых девчонок на свете!

– А девушка у него есть? – спросил я.

Моя подружка долго молчала, царапая подушку. Вопрос был жестоким, всё равно что спросить малознакомую женщину, которая всё молодится да молодится: «А пенсия у вас большая?»

– Он девушек как перчатки меняет, – глухо ответила моя подружка. – Вчера одна, сегодня другая.

– Ты их знаешь?

– А кто их не знает! Ходят, нос задирают – что ты, не подходи! Сначала у него была Татьяна Калязина. Старушка! Она лет на пятнадцать старше его. Но именно она его раскрутила, и песни для него покупала, и гастроли ему устраивала. Потом Дэн почти полгода с чёрненькой ходил.

– Что значит с чёрненькой?

– То ли африканкой она была, то ли мексиканкой, кто ее там разберет… Но это для фишки, чтобы на себя внимание обратить. Нужна ему черная, как гуталин белой кошке! На нее смотреть без слез нельзя было.

Она повернулась в постели, взбила подушку, чтобы лечь повыше и видеть меня.

– А до недавнего времени он крутил любовь с Яной Ненаглядкиной. Эта девушка у него в припевках была, в общем, вела бэк-вокал на втором плане. Красивая любовь была, все завидовали. Но тоже расстались. Теперь Дэн на всех тусовках с Лерой Фри появляется. Еще бы! Ведь это дочь продюсера. Но стра-а-ашная, как атомная война!! Дай мне тоже глоточек…

Я протянул бутылку.

– Давай выпьем за Дэна, – предложила она, – за этого красивого и талантливого негодяя. Всю душу мне измотал! Никак не могу выкинуть его из сердца. Вот же въелся!

Она сделала глоток. Ночная бабочка, шлепая крыльями по стеклу, торопливо ползла к луне. Соскальзывала, падала на подоконник, рассыпая мучнистую пыльцу крыльев, но опять упрямо взбиралась на стекло. Ей казалось, что этот манящий серебристый огонек совсем рядом…

– А вот эта… Яна Ненаглядкина… Ты ее лично знаешь? – спросил я.

– Ой! – махнула рукой моя подружка. – Мне ее жалко. Янка хорошая девчонка, но уж слишком впустила его себе сюда, – она постучала кулаком по груди. – Я как чувствовала, что это добром не кончится…

– И чем же это кончилось?

– Не знаю, – помолчав, ответила моя подружка. – Говорят, что она вены себе порезала… Может, умерла бедолага. Может, выжила. Я уже сто лет ее на тусовках встречала…

– И давно она… это… вены себе порезала?

– Да уж недели три… Или даже месяц.

– Как она выглядела?

– Обычно. Как все. Худенькая, носик остренький, а губ вообще нет… А чего это вдруг тебя Яна заинтересовала? Я, между прочим, тоже могла попасть в припевки. У меня слух отличный, и на отборочном конкурсе заняла шестое место.

Она меня ревновала. Я вернулся в кровать, лег, натянул на себя простыню. Моя подружка приластилась ко мне, уткнулась носом мне в руку, в ту самую руку, которой я мог бы при желании дотянуться до ее кумира. Я лежал неподвижно, глядя на потолок, по которому плавали тени от тополя, и думал про Яну Ненаглядкину. Я представлял ее зареванную, с красными воспалившимися глазами, под которыми засохли черные разводы туши; и маленькое сердце девушки разрывается от ревности, от мучительной боли и любви; она кусает свои некрасивые тонкие губы и что-то шепчет бессвязное, а потом дрожащей рукой берет кухонный нож, со страхом и отчаяньем смотрит на матовое острое лезвие и, зажмурившись, с силой ударяет себя по запястью. Острая боль обжигает ей руку; Яна со сдавленным вскриком откидывает нож в сторону. Пульсируя, из порезанных вен выплескивается темно-вишневая кровь, веером брызжет на стены и зеркало. Девушка садится на край ванны, опускает кровоточащую руку под струю теплой воды, и боль постепенно стихает, и в голове становится пусто и легко, и затуманивается сознание, и грязно-бурая вода, закручиваясь в спираль, уносит с собой в черные зловонные трубы молодую жизнь…

Я не знал, как ее спасли. Может, кто-то оказался рядом. Может, она сама, испугавшись содеянного, доползла до телефона и позвонила в «скорую». Ее отвезли в больницу. Потом – в реабилитационный центр. Психиатры старательно выправляли ей мозги, убеждали, что жизнь, как ни крути, – хорошая штука, что хилый мальчишка в кожаных джинсах не стоит того, чтобы обрывать ее, что впереди ждет большое и светлое счастье…

И тут темной ночью появляюсь я. И Яна просит меня передать некоему профессору Лембиту Веллсу, что ему угрожает смертельная опасность. Откуда девушке стало известно об этом? Случайно услышала чей-то разговор? Или кто-то из ее соседей по палате в бессознательном бреду выдал секреты преступников?

Не знаю, не знаю. Но, видать, эта тайна слишком много стоит, коль убийца с таким усердием пытался отправить меня на тот свет. А как с этой тайной, притягивающей к себе смерть, будет жить Яна? И жив ли еще профессор Веллс?

Я понял одну истину: моя жизнь будет весьма относительным понятием до тех пор, пока я не разберусь во всей этой темной истории.

С трудом дождавшись рассвета, я тихо выбрался из постели, бесшумно оделся и вышел из квартиры, не нарушив сладкого сна моей подружки.

Море было свинцово-серым и беспокойным, но я искупался, а потом, согреваясь, долго бегал по пляжу, разгоняя стаи чаек.

– Иоанн, – сказал я в трубку мобильного телефона, с трудом натягивая носок на мокрую ногу. – Срочно добудь домашний адрес профессора Лембита Веллса, заведующего кафедрой лингвистики пединститута. И наскреби любую информацию о нем – чем больше, тем лучше.

– Это ты, чудовище? – простонал Никулин сонным голосом. – Сам не спишь и людям не даешь. Что, мчишься по следам злодеев?

– Нет, – ответил я. – В институт хочу поступить.

Никулин проворчал, что сейчас поищет бумажку и карандаш. Огромная чайка со снежно-белой головкой пролетела надо мной, вяло покачивая узкими и угловатыми, похожими на бумеранги, крыльями, приземлилась недалеко и уставилась на меня одним глазом.

– Мне придется поставить на уши половину милиции города, – тем же недовольным тоном произнес Никулин.

– Ну, так поставь! Или ты за их уши беспокоишься?

– А ты не забыл, что уже март, и мне полагается аванс и премия за добросовестный труд?

– Тебе полагается клей «момент» – в качестве зубной пасты, чтобы поменьше болтал.

Чайка выжидающе смотрела на меня, пока я обувался и застегивал рубашку. Порывы ветра задирали ее крылья, прижатые к узкому тельцу, трепали белые перышки, словно край нижней кружевной юбки у дамочки. Я оделся, заправился, разгладил на себе рубашку. Причесываться пришлось рукой, растопырив пальцы.

Позавтракал я в своем любимом армянском кафе, где уже с шести утра можно было вкусить свежего хаша. Хаш – не мое изобретение, тем не менее, я рекомендую его всем, кому предстоит тяжелый рабочий день с угрозой обильной и крепкой выпивки.

– Прислали мне по факсу целых пять страниц о твоем Веллсе, – сказал Никулин, громко жуя. Он позвонил в тот момент, когда я уже пил кофе, и официант Ашот принес мне счет на блюдечке. Я перевернул счет чистой стороной и приготовился писать на нем. – Последние годы живет в Крыму, сохраняя эстонское гражданство. Тысяча девятьсот сорокового года рождения. Женат. Дочь… М-м-м… это не интересно… Работал в средней школе города Пайде, потом в университете Таллинна… Кандидатская… Докторская… В ряде арабских стран открыл сеть культурных центров «Восток-Запад»… Президент международной ассоциации любителей восточной поэзии… М-м-м… несколько научных работ о подростковом максимализме в эстонской литературе и психиатрии поведения школьников. Самая известная: «Литературный образ: способы художественного выражения»… Пишет стихи, в Таллинне вышли два поэтических сборника, кое-что переведено на русский язык. Короче, туфта всякая. Что тебя конкретно интересует?

Я в сокращенном виде записывал всё, что диктовал Никулин. Если бы мне сказали, что покушение готовится на мою соседку тетю Веру, которая всю жизнь проработала официанткой в дешевом кафе, мне пришлось бы крепко поломать голову, отыскивая мотивы готовящегося преступления. Но в случае с профессором Веллсом, президентом каких-то ассоциаций и культурных центров, мне виделось просторное поле для всевозможных мотивов. Где крупные организации, там деньги, а где деньги – там преступление. В этой непреложной истине я часто убеждался.

– Ты читай всё подряд, а я сам выберу, что для меня важно, а что нет, – сказал я.

– Так я, собственно, уже всё прочитал… Хотя, вот небольшая приписка: год назад Веллс проходил по какому-то запутанному уголовному делу в качестве свидетеля.

– Мне срочно нужно это дело! – тотчас потребовал я, сминая и кидая в пепельницу исписанную моими каракулями бумажку со счетом.

– Это безнадежный «висяк», никаких существенных подвижек на сегодняшний день.

– Найди это дело, Иоанн! Позвони своим корешам в прокуратуру. И я прямо сейчас туда пойду.

– Чует мое сердце, что ты собираешь на профессора компромат…

– Тебя не касается, что я собираю! – рявкнул я, отчего Ашот вскинул голову и вопросительно посмотрел на меня. – Делай, что я приказываю!

К сожалению, иногда приходилось осаживать Ивана таким способом. Время, которое я так ценил, увязало в пустой болтовне.

– Ладно, – обиженно буркнул Никулин. – Попробую договориться с Блиновым…

Никулина, конечно, задел мой тон и моя недоговоренность. Но что конкретного я мог ему сказать, если сам еще ничего не знал? И зачем надо втягивать парня в опасный замес, куда меня угораздило вляпаться? Если я расскажу Ивану о своих приключениях в реабилитационном центре, да еще передам слова Яны, он тоже может стать объектом охоты. Не надо ему этого. Пусть обижается, но живет спокойно.

Через пятнадцать минут я подъехал к районной прокуратуре. В кабинете под номером тринадцать меня ждал следователь Блинов. Это был смуглолицый моложавый мужчина с темными глазами, в которых мне увиделась затаенная злая обида. Наверное, следователь знал об этой особенности своих глаз, и потому всё время старался смотреть в пол. Легкая длинная челка, прямая как конская грива, всякий раз съезжала ему на лоб и брови. Взмахом руки Блинов закидывал ее повыше, но челка снова сваливалась. Потому он взмахивал рукой беспрерывно.

– Вы от Никулина? – спросил он тихим и умиротворенным голосом, который совсем не выражал настроение обиженных глаз. – Проходите. Садитесь. Вынужден вас огорчить: до завершения следствия детали этого уголовного дела не подлежат разглашению.

Я только раскрыл рот, чтобы бурно выразить свою готовность хранить тайну следствия как свои финансовые сбережения, как Блинов поправил челку и добавил:

– Но, так и быть, я разрешу вам ознакомиться с короткой справкой и, может быть, отвечу на некоторые ваши вопросы. Если, конечно, смогу.

Он говорил таким нудным и скучным тоном, что я непременно заснул бы, если бы меня не пронизывал его недобрый, как кумулятивная струя, взгляд.

Справка состояла из одной странички. Год назад неизвестным лицом был застрелен заведующий кафедрой лингвистики пединститута Урусов Г. Г. Его труп нашли на берегу реки с тремя пулевыми ранениями. В этот же день бесследно исчез студент третьего курса этого же института Якименко В. И. Следователь первым делом допросил лиц, которым смерть Урусова могла быть в той или иной мере выгодна. Первым в этом списке оказался заместитель Урусова профессор Веллс, который на протяжении многих лет стремился занять должность руководителя кафедры. У профессора оказалось железное алиби, подтвержденное многочисленными свидетелями: в момент убийства он находился далеко от места преступления. Две недели спустя после убийства, в море был обнаружен труп студента Якименко с огнестрельным ранением сердца. Баллистическая экспертиза доказала, что студент и преподаватель были убиты из одного и того же пистолета Макарова и приблизительно в одно и то же время.

Вот, собственно, и всё. Поиски убийцы на сегодняшний день ни к чему не привели. Все подозрения с Веллса сняты… Под справкой стояла подпись Блинова.

– Вы действительно считаете, что Веллс не при чем? – с упрямством произнес я.

– Веллс не имеет никакого отношения к преступлению, – занудным голосом произнес Блинов, уставившись в пол.

Я еще раз перечитал справку и закашлялся от переполнивших меня негативных эмоций. Я попусту потратил время и ничего существенного не узнал! Я видел, что следователь не хотел быть со мной откровенным. Проклятье! Если бы он поделился со мной своими соображениями, на крайний случай дал бы мне почитать уголовное дело, я бы выудил из него хоть какую-нибудь зацепку.

– Ну что вы прицепились к этому Веллсу? – слезливым голосом произнес Блинов, чувствуя мое горячее желание добиться правды. – Он хотел занять должность заведующим кафедрой? Да, хотел. Но это нормально. Это естественное чувство здорового карьеризма. Разве можно предположить, что из-за карьерных соображений он организовал убийство своего начальника? А при чем здесь студент Якименко? Нет, это чушь!

– А что же тогда, по-вашему, не чушь? У вас есть какая-нибудь серьезная версия? – спросил я, не скрывая злобной усмешки.

– Это у вас, частных сыщиков, всё легко и быстро, потому что вы ни за что не отвечаете, – с обидой ответил Блинов. – А у нас идет серьезная и кропотливая работа. Да, к сожалению, она пока не принесла ощутимых результатов. Но это временная уступка обстоятельствам…

– Год прошел, – напомнил я.

– Да что вы от меня хотите?! – совсем расстроился Блинов. – Даже как частное лицо я не выскажу вам своего мнения. Не дождетесь! Под пытками не выскажу…

Тут он прищурился и посмотрел на меня с подозрением.

– А вообще, чего это вы на Веллса бочку катите?

Я вышел из прокуратуры и тотчас врезал ногой по пустой алюминиевой банке из-под пива. Два часа коту под хвост! Никаких результатов. Никакого движения вперед. А тот, кто в меня стрелял, идет к своей цели свободно и быстро. Никаких пауз и временных уступок обстоятельствам! Не попал в меня у сквера – не беда. Через час он со снайперской винтовкой уже сидит на крыше «Магнолии» и наводит оптический прицел на балконную дверь моей квартиры… Можно, конечно, залечь на дно, выждать, когда в газетах появится некролог, извещающий о трагической смерти профессора Веллса, потом выйти из подполья и со спокойной совестью жить дальше. Можно так сделать? Можно? Но разве я смогу спокойно жить с раскаленной мыслью в мозгу, что от меня зависела жизнь человека, а я ничего не сделал, чтобы ее спасти? Разве я когда-то пробовал жить с этой мыслью, разъедающей всю радость бытия?

Черт с ним, с Блиновым! Надо разговорить самого Веллса. Сейчас приеду к нему и сходу огорошу его. Профессор, конечно, поинтересуется, откуда у меня информация о готовящемся на него покушении. Придется сослаться на Яну Ненаглядкину. Скажу, что случайно встретился с ней в больнице, и она попросила предупредить, чтобы профессор… чтобы он… Фрррр, стоп! Стоп! Что-то не то, не то…

Что ж это меня так обеспокоило? Какой-то маленький дискомфорт в мозгу, какая-то мелкая заноза в памяти, с которой хоть и можно жить, но она напоминает о себе смутными неясными ощущениями… Когда ж она засела?

Я резко остановился, и сзади на меня налетела старушка с кошёлками.

Вот что меня беспокоит – это то, как необычно, неточно высказалась Яна. Но как?.. Я напряг память, ковыряясь в ней, словно в большом сундуке, заваленном всяким хламом, а нужна всего одна крошечная штуковина… Она сказала: «Передай профессору Веллсу, чтобы он не появлялся…» Нет! «Что бы он не высовывался…» Нет! Опять не то! «Чтобы он…»

«Москвич», выехавший прямо на тротуар, сбил бы меня, если бы я вовремя не отскочил в сторону. Опять? Снова из окна высунется автоматный ствол, и какой-то купленный мокрушник, провонявший трупами, откроет по мне стрельбу? Снова будет поливать всё вокруг огнем, разбивать вдребезги витринные стекла, дырявить мое тело замасленными пулями? Меня, которого в муках рожала на свет божий достойная женщина? Меня, кого растили и учили добрые и мудрые педагоги? Меня, чья совесть не заляпана дерьмовыми поступками, подлостью и предательством?

Я убрал все тормоза и кинулся на капот «москвича», в мгновение оказался рядом с водителем, который уже начал вылезать наружу, схватил его за воротник и кинул на землю. Наступил коленом на его спину, замахнулся кулаком…

– Братан… – сиплым и испуганным голосом произнес водитель. – Ты что, братан… Да я ж тебя не задел… Я ж… Бес меня попутал… Не бей только…

Что ж это со мной? Я тряхнул головой, поднялся на ноги… Это уже шизофрения. Невинного человека обидел.

– Прости, – пробормотал я, пятясь назад. – Ты зря выезжал на тротуар…

Я пялился на забрызганную грязью машину и вдруг почувствовал, что невольно произнес это самое слово, которое искал в памяти… Поймал его за хвост! Яна сказала: «Передайте Веллсу, чтобы не выезжал!» Именно так – «не выезжал». Если бы за профессором охотился какой-нибудь маньяк, Яна посоветовала бы, чтобы Веллс из дома не выходил, чтобы куда-нибудь уехал. На худший случай, чтобы обратился в милицию. Но она сказала «чтобы не выезжал». Как это понять? Куда Веллс не должен выезжать?

От избытка чувств я вскинул сжатый кулак вверх. Надо немедленно ехать к профессору! Водитель «москвича» принял мой жест за продолжение агрессии, быстро юркнул в салон и немедленно заблокировал дверь.

Что ж это я так накрутил себя, что мне повсюду мерещатся наемные убийцы, идущие по моим следам? Спокойно, Кирилл, спокойно! Не всё так страшно, как кажется. Я излишне драматизирую ситуацию. Никто не собирается меня убивать. Петрович взял себе мою пулю, и теперь я могу дышать спокойно.

С улицы Сеченова я свернул на Коммунаров. Дождь, прошедший ночью, растворил пыль, как художник растворяет сухую акварель, и теперь асфальт был покрыт тонкой грязевой пленкой. По нему хотелось идти на цыпочках. Или ехать на тракторе. Не люблю весну. Самое серое время года. И почему поэты и романтики так превозносят ее?

Под курткой запиликал мобильник.

– Кирилл, это Ашот! – услышал я голос официанта.

– Я забыл заплатить за хаш? – предположил я.

– Что ты дорогой! – искренне возмутился Ашот. – Даже если б забыл, стал бы я тебе по такому пустяку звонить? Тебя Руслан нашел?

– Какой Руслан? – удивленно спросил я, потому как у меня не было знакомых с таким именем.

– Друг твой. Он к нам в кафе зашел минут через пять после тебя. Говорил, что воевал с тобой в Афгане, что ты очень обрадуешься встрече.

– Не было у меня никакого Руслана, – твердо повторил я, и в душе снова всколыхнулось гнетущее чувство неясной опасности. – Как он выглядел?

– Плечистый парень в темных очках.

– А одет как?

– В темную ветровку…

– А волосы какие?

– Темные…

– У него что, всё темное было? – едва сдерживая раздражение, уточнил я.

– Ну да, вроде того.

– И что хотел этот Руслан?

– Спрашивал, давно ли ты ушел и куда? А я вспомнил, что ты по телефону о прокуратуре говорил…

– И ты направил его в прокуратуру?

– Ну да… Кирилл, может, я зря это сделал, но он так убедительно говорил, какие вы с ним друзья. И я подумал, что ты очень обрадуешься…

– Я уже обрадовался, – мрачным голосом ответил я и невольно огляделся по сторонам. – Больше ничего он не спрашивал?

– Нет, ничего. Правда, мне одно удивило. Он подошел к столу, где ты кушал, и взял из пепельницы какую-то смятую бумажку. Кажется, это был счет.

У меня мурашки побежали по затылку. На обратной стороне счета я записал под диктовку Никулина кое-какие сведения про Веллса.

– Ты извини меня, Кирилл, если я что-то не то сделал, – вымученно произнес Ашот.

– Ничего страшного, – ответил я. – Может, действительно был у меня друг Руслан. Ведь много уже лет прошло, всех не запомнишь…

Это был малоубедительный довод, но меня не волновало, поверил мне Ашот или нет. Я отключил телефон и невольно поднял воротник куртки. Новая проблема: по моим пятам идет некий Руслан. Молодой человек, одетый во всё темное. Безусловно, он лгал Ашоту. Я отлично помню всех своих товарищей, с которыми воевал в Афгане. Два десятка имен и фамилий перечислю по памяти без запинки. Руслана среди них нет.

До улицы Гоголя, где всегда было много прохожих, мне осталось пройти метров двести. Там я был бы в большей безопасности, чем здесь, где не было никого. Но я вдруг замедлил шаг. Тот парень, которому я был нужен, даже не догадывался, что нужен мне. Если бы мне удалось поймать его за ухо, то отпала бы необходимость ехать к профессору, выпытывать у него подробности его жизни, строить версии и отрабатывать их.

Я остановился и обернулся. Сердце встрепенулось в груди от избытка чувств. Вот так удача! В мою сторону неторопливо шел молодой человек в темной ветровке, в солнцезащитных очках. Он был крепенький, но невысокий, как подросток. Руки опущены в карманы, небрежная походка выражает нарочитую беззаботность. Заметив, что я остановился, он замедлил шаг, походя сорвал с туи веточку, растер иголки в пальцах, понюхал…

Я зашагал дальше. Здесь он вряд ли выстрелит меня, мы уже слишком близко от многолюдной улицы. Идти дальше? А если он оставит меня в покое на некоторое время, исчезнет, чтобы потом появиться в то время, когда я забуду о нем?

Вот короткая улочка, уходящая вправо. Здесь разворачивается строительство. Двухэтажные обветшалые домики будут сносить. Жители уже выселены, окна и двери крест-накрест заколочены досками. Двор пустой, грязный, заваленный строительным мусором. Единственное живое существо – рыжий пес с впалыми боками и свалявшейся на хвосте шерстью. Склонив над грязной лужей узкую морду, пес шлепал коричневым языком по воде… Прекрасное место для убийства.

Я свернул за угол опустошенного дома. Дверь подъезда заколочена досками, но я знал, что это всего лишь видимость. Бомжи аккуратно выдернули гвозди, но так, чтобы дверь можно было открыть, а доски остались на прежнем месте. Маскировка. «Друг Руслан», преследующий меня, явно не здешний, и в эту хитрость вряд ли посвящен. Я еще раз оглянулся и кинулся к двери. Приоткрыл ее, пролез в затхлый, наполненный тяжелым подвальным смрадом подъезд. Через узкую щель стал наблюдать…

Только успокоил дыхание, как увидел его. «Друг Руслан» забежал во двор, скользнул быстрым взглядом по двери подъезда. Дергать за ручку не стал, поверил, что доски прибиты крепко, и пошел дальше, к куче битых кирпичей. Перед ними остановился и опустился на корточки, как будто шнурок завязать. Он был ко мне спиной. Между нами пять-семь шагов.

Я приоткрыл дверь и, сжав кулаки, неслышно пошел к «другу». Если он успеет вытащить пистолет, то мне конец. Я должен схватить его за правую руку. Я должен держать ее крепко, как бешеного удава… Осталось три шага, два… Тип сидит неподвижно, глядя на свои ботинки. Он прислушивается. Он улавливает звук моих шагов и уже поворачивает голову…

Я прыгнул вперед, хватаясь за его руку, опущенную в карман. Синтетическая ткань ветровки скользнула под моими ладонями. «Друг Руслан» попытался вскочить на ноги, но на его плечи обрушились все мои пять с половиной пудов.

– Сидеть! – как собаке крикнул я.

Его правая рука стала моей добычей. Я начал выкручивать ее. «Друг» закряхтел, сопротивляясь. Он него пахло табаком и хорошим одеколоном. Прямо перед собой я видел его затылок, просвечивающуюся через редкие волосы белую кожу…

Вдруг он изловчился и свободной рукой швырнул мне в лицо горсть песка. Мне показалось, что сотни иголок вонзились мне в глаза. На мгновение ослепший, я тотчас пропустил удар в лицо – не слишком сильный, но его оказалось достаточно, чтобы я ослабил хватку. Пистолет шлепнулся мне на ногу и, как резиновый, отскочил в песок. Заливаясь слезами, я потянулся к оружию, и в это же мгновение «друг» резво вскочил на ноги и во всю прыть побежал прочь со двора.

– Стой, кузнечик копченый!! – заорал я, кидаясь следом за ним, но не сделал и трех шагов, как сослепу налетел на кусок арматуры, торчащей из земли, и рухнул на землю.

Мне было и стыдно, и горько. «Друг» скрылся за углом. Я поднялся на ноги, сам себе напоминая обкурившуюся гориллу. Вываленный в песке, с залитым слезами лицом, я всё же снова устремился в погоню. Но неудача не оставила меня. Едва я выбежал на Гоголя, как увидел, что прыткий негодяй заскочил на подножку отъезжающего автобуса.

У меня хватило ума не кинуться за ним вдогон. Отряхиваясь и изрекая невероятно жестокие угрозы, я вернулся к месту своего позорного поражения. В ванной, которую строители использовали для замеса раствора, я сполоснул лицо скопившейся там дождевой водой. Потом опустился на корточки перед пистолетом и некоторое время раздумывал, как мне с ним поступить. Эта штука останется вещественным доказательством до тех пор, пока я не возьму ее в руки и не суну себе в карман. Тогда пистолет приобретет новое качество и станет уликой, обращенной против меня.

Но не оставлять же его здесь?

«Что, маленький подлец, хотел меня укокошить?» – подумал я, просовывая в ствол кривой и ржавый гвоздь. Поднял оружие, словно рыбину на крючке, осмотрел его со всех сторон, а потом завернул в промасленную тряпку, которая торчала в выхлопной трубе бульдозера, словно ружейный пыж.

Вещественное доказательство я затолкал под крышу старого кирпичного гаража, стоящего в соседнем дворе, а потом долго отмывал в ванне руки, вымазанные в смазке. При этом ни разу не оглянулся, хотя и согнулся в три погибели, словно нарочно подставлял затылок и спину под удар. Спрятав пистолет, я будто вырвал у змеи, намеревавшейся меня укусить, змеиное жало, и был уверен, что, по крайней мере, пару часов могу не беспокоиться за жизнь.

В витрине магазина я полюбовался своим отражением. Вид у меня был такой, словно я только что вернулся с разгрузки угольного вагона. Тем лучше. Я ведь не на юбилейный банкет иду. Я пробираюсь к профессору окольными и путаными путями, чтобы предупредить его о смертельной опасности. И мой внешний вид красноречиво говорит о драматичности момента.

К профессорскому особняку я поднимался по крутой тропе, в которой когда-то были выдолблены ступеньки, но время и дожди сточили их, и всякий раз мои ноги теряли опору и соскальзывали на мелких, как горох, камешках. Наверняка был другой, более удобный путь, по которому ходил шестидесятичетырехлетний профессор, но мне было спокойнее идти козлиной тропой. Завершающий штрих к моей чрезвычайной наружности был поставлен в самом конце тропы, когда я, поскользнувшись, рухнул на колени прямо в лужу.

Но открывшая калитку маленькая и кругленькая, как колобок на ножках, старушка никак не хотела проникнуться чувством тревоги, которое я с собой принес. Она смотрела на меня восторженными голубыми глазами, как дети смотрят на верхушку новогодней ёлки, где горит звезда, и растягивала в улыбке необыкновенно ярко накрашенные губы.

– А зачем вам нужен профессор? – спрашивала она с сильным балтийским акцентом, подвизгивая на ударениях, словно ее щипали за бока, и я ловил себя на мысли, что прекрасно представляю, каким смешным и кокетливым существом эта престарелая сыроежка была в молодости.

– Я же вам говорю: это вопрос его личной безопасности, – повторил я, вкладывая в голос тревожные ноты.

– Как это понять? – продолжала кокетничать старушка, любуясь мною. Ее верхние зубы выпачкались в помаде, отчего бабушка напоминала насытившегося и потому добродушного вампирчика.

Я посмотрел по сторонам. Мне стало неуютно здесь, у глухого каменного забора, поодаль от которого ощетинился иголками мрачный строй можжевельников и туй.

– Это надо понимать так, – зашептал я, склонившись над лучезарным лицом старушки, – что с вашим мужем может случиться беда.

– Ладно, – продолжая улыбаться, ответила старушка. – Зайдите.

Наверное, она не вполне владела русским языком и не до конца поняла, что означали мои слова. Часть двора занимали высокие туи, похожие на тактические ракеты, готовые к запуску. Дорожка, присыпанная красным гравием, непредсказуемо извивалась, словно была проложена по заячьим следам. Можно было бы пройти к двери особняка напрямик, потому как ни газонов, ни цветников во дворе не было, но хозяйка шла строго по дорожке, и мне, как вагончику за паровозиком, приходилось следовать за ней.

– Что в мире еще интересного? – спросила старушка, не оборачиваясь, дабы нечаянно не сойти с дорожки.

– Моя новость самая интересная, – заверил я. – Особенно для вас.

– Вы борщ будете?

– Буду.

– Напрасно отказываетесь, – покачала головой старушка. – Такой борщ, как я, никто не варит. С фасолью, грибочками и прокаленными на сковороде шкварками.

Я сглотнул слюну и пожал плечами. По лестнице мы поднялись к двери и вошли в прихожую, которая в первое мгновение напомнила мне мукомольный цех. Всё было белым – не только потолок, но стены и пол.

– У нас еще идет ремонт, – пояснила хозяйка, поправляя ногой расстеленный на полу кусок полиэтиленовой пленки. – Мы ведь только-только купили этот домик…

«Ни хрена себе домик! – подумал я, глядя на отполированную, как леденец, лестницу из красного дерева. Изгибаясь улиткой, она изящно ввинчивалась во второй этаж. – Заведующий кафедрой пединститута зарабатывает такие деньги?»

В моей голове сразу начала выкристаллизовываться новая версия: бешеные взятки за поступление и сдачу сессии, огромные деньги и, как следствие, зависть и обида коллег по работе.

– Напомните-ка мне свою фамилию? – попросила старушка. – Только прошу вас: ступайте строго по пленке, ни на шаг в сторону… Вы на каком курсе учитесь?

Я подумал, что глухой старушке можно ответить как угодно, она всё равно не поймет. А лучше вообще не отвечать.

– Ну вы и молчун! – произнесла старушка и погрозила мне пальцем. – Наверное, влюбились по уши в какую-нибудь пигалицу, и ни о чем другом думать не можете, как о ней. Признайтесь, что влюбились! Я же всё по вашим глазам вижу… Эх, молодость, молодость!

Я кинул мимолетный взгляд в зеркало, желая увидеть в своих глазах то, что увидела в них хозяйка, и остался крайне недоволен своим отражением. Почему-то я был похож на сладкоежку, тайно пробравшегося в шоколадный цех. Старушка провела меня в конец коридора и остановилась перед массивной дубовой дверью.

– Хочу вас предупредить, – прошептала она заговорщицки. – Не вздумайте перечить профессору. И не спорьте с ним! Он терпеть не может мнения, которое идет вразрез с его собственным. Если он скажет вам, что вы дуб дубом и полный тупица, лучше сразу соглашайтесь. И упаси вас бог ненароком коснуться темы противопоставления элементов языковой структуры! Если вы неправильно ответите на его вопрос, он может выкинуть вас в окно.

– И что, такие случаи уже были? – поинтересовался я.

– Сколько угодно! – заверила старушка.

Она перекрестила меня, и я постучался в дверь с чувством некоторого напряжения, словно заходил в палату к душевнобольному, страдающему непредсказуемыми рефлексами.

Кабинет профессора был размером с небольшой теннисный корт, и овальный стол на мощных ножках делил его пополам подобно сетке. Пол был плотно заставлен связанными стопками книг. Их было так много, что найти в этом хаосе хозяина кабинета представилось мне делом столь же сложным, как отыскать на страницах пухлого фолианта нужную иллюстрацию. Через большие, как витрины магазина, окна мощным потоком лился солнечный свет, и мириады пылинок в его лучах сверкали и искрились подобно звездочкам. В воздухе стоял крепкий запах старой библиотеки. Наконец, я услышал невнятное бормотание, а вслед за тем увидел, как за многотомной стопкой энциклопедии, похожей на небоскреб, медленно выпрямляется мужчина. Мое представление о профессоре педагогики разительно отличалось от того, что мне сейчас представилось. Это был вовсе не тщедушный старичок с клиновидной бородкой и подслеповатыми глазками. Передо мной стоял еще достаточно крепкий, плечистый муж с крупной головой, увенчанной седым ёжиком. Черты его лица были грубыми, но не лишенными той привлекательности, какой обладают волевые и умные люди. Белоснежные усы оттеняли нездешний ровный загар. Хорошо выбритые щеки лоснились и выглядели упругими. Кожа вокруг светлых упрямых глаз была покрыта рябью морщинок. Несмотря на то, что профессор одной рукой держался за поясницу, на его лице не было и тени болезненного страдания. Этот человек излучал могучее здоровье и властолюбие.

– Привет! – сказал он мне как старому знакомому и, перешагнув через книжную стопку, словно Гулливер через крепостной бастион, протянул широкую, толстопалую ладонь. Блеснул тяжелый золотой перстень. – Тут видишь, что делается – даже посадить тебя некуда. Только переехали. А я ведь говорил рабочим – сначала мебель!

Он говорил чисто и почти без акцента, обращаясь ко мне с тем добрым барским снисхожденьем, с каким умудренный жизнью ментор разговаривает с зачарованными школярами. Пожав мне руку, он сразу вернулся на прежнее место, как если бы знал меня как облупленного, включая всё то, что я собирался ему сказать.

– Ты понимаешь, не могу найти пятый том Брокгауза, – бормотал он, продвигаясь к окну и попутно раскидывая в стороны стопки книг, уподобляясь бульдозеру на мусорной свалке. – Ну? Что у тебя?

Он задал этот вопрос с привычным безразличием, будучи уверенным, что я пришел с просьбой личного характера, что мне хочется отколупнуть немножко от гранитного колосса науки, поступить в институт или же защитить диссертацию. Я понял, что буду долго смотреть на спину профессора, и его внимание на девять десятых будет сосредоточено на стопках книг, если я не огорошу его страшной новостью.

– На вас готовится покушение, профессор, – сказал я громко и отчетливо.

Эта новость, действительно, огорошила профессора, но вовсе не в той степени, какую я ожидал. Он медленно распрямился, поддерживая себя за поясницу, повернул ко мне свое холеное лицо и скептически прищурил глаза.

– Что? – протянул он с вызовом и некоторой насмешливостью, отчего вопрос прозвучал как «Чтэ-э-э?» – Какое еще покушение?

Теперь моя личность занимала доминирующую часть профессорского внимания, если не сказать всю. Он уже рассматривал меня внимательно и с любопытством.

– Вас хотят убить, – уточнил я. – Прикончить. Одним словом грохнуть.

Профессор с необыкновенной подвижностью для своей грузной фигуры шагнул к подоконнику, взял очки, надел их и снова обратил на меня проницательный взгляд.

– Что-то я тебя никак не вспомню. Какой факультет?

– Я не учусь в вашем институте.

– Ничего не понимаю, – признался профессор и сел на широкий, как атлас мира, словарь кельтиберского языка. – Ты вообще откуда?

– Я частный сыщик.

Тут вдруг профессор схватил первую попавшуюся под руку книгу и с сильным замахом швырнул ее, как мне показалось, в меня. Я успел пригнуться, и книга с глухим ударом попала в дверь.

– Кюлли, перестань подслушивать!! – рявкнул профессор, тотчас перевел взгляд на меня и доверительно, как старому другу, поведал: – До чего ж вредная баба! С утра до вечера под дверью скребется, как субретка, будь она неладна!

Я подивился чуткости профессорского слуха, но еще больше меня поразили неожиданные способности старушки.

– А я думал, что она… – произнес я и подергал себя за мочку уха.

Профессор махнул рукой.

– Когда ей надо, она услышит всё, что захочет. Не обращай внимания… Так что там против меня замышляется?

Он старался произнести последнюю фразу с небрежностью, как будто разговор шел о пустяке, но я уловил хорошо скрытую настороженность. Я сказал профессору, что располагаю сведениями о смертельной опасности, которая ему грозит.

– Да? – удивленно произнес профессор. Протянув руку, он взял откуда-то из книжных завалов стакан в серебряном подстаканнике. Кинув в рот арахисовый орешек, он отхлебнул чая и некоторое время медленно жевал, раздумывая. – Странно. Никогда бы не подумал… В голове не укладывается. А ты не ошибаешься?

– Нет.

– Чепуха какая-то, – произнес профессор. – Быть этого не может… Чая хочешь?

Мое известие скорее обидело и обескуражило профессора, чем напугало. Думаю, что он приблизительно так же отреагировал бы на сообщение, что где-то в Гондурасе живет его внебрачный сын, причем совершенный придурок и сволочь. Продолжая хрустеть орешками, которые золотистой горкой лежали на блюдце, профессор снова погрузился в размышления, время от времени кидая на меня изучающие взгляды.

– Я хочу помочь вам, – сказал я. – Но для этого вы должны как можно точнее ответить на вопрос: кто, по вашему мнению, может желать вашей смерти? Кому она будет выгодна?

Профессору не понравилось, что я столь бесцеремонно протискиваюсь к тайнам его личной жизни. Он поставил стакан на книжную стопку и скрестил на груди свои крепкие руки.

– Для начала интересно было бы узнать, откуда у частного сыщика эта глупая информация? – спросил он.

– Информация не глупая, – сдержанно заметил я. – Даже не смотря на то, что о грозящей вам опасности я узнал случайно.

Я начал терять надежду, что профессор не станет требовать от меня более конкретных сведений. Его скептицизм набирал обороты. Мое предупреждение о грозящей опасности он воспринял как личное оскорбление, и ему не терпелось узнать, кто посмел произнести этот вздор.

– Так какая сорока распустила эти слухи? Какому идиоту пришло в голову такое? Кто это так нехорошо бредит?

– Вам обязательно это знать?

– А как же, дорогой мой! Я должен знать, из какой лужи ты выудил эту информацию. И только тогда я определюсь, как к ней относиться. Может, об этом говорили по телевизору, и ты спутал КВН с новостями. Может, клоуны в цирке так пошутили. Или, допустим, ты нашел фамилию Веллс на листочке, вырванном из детективного романа…

Конечно, профессор был прав. Как всякий уважающий себя ученый, он не верил пустым словам и эмоциям. Ему нужны были только неопровержимые факты. Я бы на его месте требовал того же. Но разве я мог рассказать, что меня со всех сторон обложили убийцы, что они идут за мной по пятам? Профессор немедленно выставит меня из дома, да еще в милицию позвонит.

– Я ручаюсь, что это не шутка, – как можно убедительней сказал я.

– Нет, приятель, ответ неверный. Двойка! Твое поручительство для меня ничего не значит.

– Хорошо, – сдался я, понимая, что в этом ключе наш разговор ни к чему не приведет. – Предупредить вас об опасности меня попросила девушка.

– Девушка! – хмыкнул профессор и развернул ладони на манер чаш весов. – Вот уж исчерпывающая информация! Вот приблизительно так студенты мне и отвечают. А потом обижаются, когда я ставлю им «неуд»… У этой твоей девушки есть имя и фамилия? А чем она занимается? А какой у нее возраст, гражданство, интеллектуальный уровень?

– Ее зовут Яна Ненаглядкина, – выдал я, не в силах выдержать занудство профессора. – Ей лет двадцать пять. Больше я ничего о ней не знаю.

– Кто? – тотчас переспросил он и наморщил лоб. – Яна Ненаглядкина? Мгм… Что-то не припомню… Какой факультет, курс?

Он торопливо поедал орешки и запивал их чаем. В это время, чуть скрипнув, приоткрылась дверь, и показалось круглое лицо хозяйки.

– Яна Ненаглядкина – это девочка, которая снимала квартиру по соседству с нами, – скороговоркой произнесла старушка. – Помнишь, ты ей в стенку стучал, чтобы она музыку сделала потише?

– Ах, да, припоминаю! – кивнул профессор и сделал рукой движение, словно отогнал от себя муху. Старушка послушно прикрыла дверь. Профессор вздохнул и покачал головой. – Вот же глупое существо! Сказал же: не надо подслушивать!

Я пытался по глазам профессора выяснить, понял ли он, откуда Яна могла узнать о грозящей ему опасности. Но очки, отражая солнечный свет, казались зеркальными и были непроницаемыми. К тому же профессор решительно направился к двери и резко толкнул ее. Раздался глухой удар. Профессор закрыл дверь и принялся ходить вокруг стола, сунув руки в карманы брюк.

– Не пойму, – бормотал он. – Яна Ненаглядкина просит тебя предупредить меня об опасности… А откуда она об этом знает?

Я пожал плечами.

Профессор выглядел озадаченным, как если бы ему задали элементарную на первый взгляд задачку, но вот решить ее никак не удавалось.

– Ты знаком с Яной? – снова спросил профессор, глядя куда-то вниз, будто я валялся на полу между книг. – Где ты ее видел?

– Нет, с ней я не знаком. И встречался с ней всего один раз… – Тут я почувствовал, что начинаю нервничать и уже не могу сдержать раздражение. – Послушайте, профессор! Какая разница, знаю я Ненаглядкину или нет, где я ее видел, и сколько ей лет! Повторяю еще раз: вам грозит беда. Утверждать это у меня предостаточно оснований. Сейчас вы должны копаться в памяти и вычислять людей, от которых может исходить угроза. Есть ли у вас враги? Кто они? Почему они готовят преступление? Вот вопросы, от которых зависит ваша жизнь!

Почувствовав прессинг, профессор несколько стушевался, изобразил на лице смятую улыбку и замахал руками:

– Да о чем ты говоришь, дорогой юноша! Какие враги? Откуда у старого и доброго профессора Веллса могут быть враги?

Дверь снова скрипнула.

– Лембит, не спорь с молодым человеком… – раздался за моей спиной голос старушки, и в дверь, шелестя страницами, снова полетела книга.

– Всё, – тихо, но твердо сказал профессор, подошел ко мне, взял под локоть и подвел к окну, подальше от двери. – Откровенность за откровенность. Я тоже не хочу, чтобы со мной играли втемную. Отвечай коротко и по существу заданного вопроса: где и при каких обстоятельствах ты разговаривал с этой… как ее там… с Яной Ненаглядкиной?

Я вздохнул. Вот что значит иметь дело с профессиональным преподавателем! Коротко и по существу. По-другому он разговаривать не желает.

– Вы что-нибудь слышали о реабилитационном центре «Возрождение»? – спросил я.

– Потише, пожалуйста, – шепнул профессор и покосился на дверь. – Как ты говоришь? «Возрождение»? Ничего не слышал. Подобных центров, которые выжимают из населения деньги, на Побережье расплодилось несчетное количество. Что это? Приют для бывших зеков?

– Нет, это что-то вроде психиатрической лечебницы. Там лечатся те, кто пытался покончить собой. Ваша бывшая соседка Яна Ненаглядкина проходит там курс лечения.

– А разве она пыталась покончить собой? – пробормотал профессор, но никакого сострадания на его лице не отразилось. Что ему до бывшей соседки, образ которой почти не сохранился в его памяти. Он нахмурился, покачал головой и пробормотал: – Чёрт знает что! Такая молодая, а уже берет на душу смертный грех… Ну, бог с ней! И как же ты встретился с ней?

– Два дня назад я случайно оказался в этом центре, – продолжал я, переходя к самой трудной части объяснения.

– Вот как? – профессор вскинул брови и посмотрел на меня, как мне показалось, с брезгливым сожалением. – Тоже пытался отправиться на тот свет?

Я отрицательно покрутил головой и перешел на шепот:

– Меня привезли туда по ошибке. Врачи решили, что… В общем, это всё не относится к делу. Я не захотел ночевать в этом центре и стал искать выход. Так получилось, что я оказался на втором этаже…

Орешки закончились, но профессор этого не заметил, потянулся к блюдцу и опрокинул его.

– Так, – монотонным голосом говорил он, кивая головой, словно подтверждая, что я отвечаю правильно. – На втором этаже… Дальше что?

– И там встретил Яну…

– Где там? – с некоторым раздражением перебил профессор. – На лестничной площадке? В коридоре? В палате? В дамской уборной?

Менторская дотошность продрала меня до самых печенок, но я смиренно ответил:

– В коридоре. И там она мне сказала…

– Дословно! – снова перебил профессор. – Что сказала?

– Она сказала: «Передайте профессору, чтобы отменил поездку и никуда не выезжал. Это смертельно опасно для него».

– Только и всего?

– Разве этого не достаточно?

Профессор нахмурил лоб и принялся щелкать пальцами по обложке толкового словаря Даля.

– Кто-нибудь, кроме тебя, мог слышать эти слова? – спросил он после недолгого молчанья.

– Нет. В это время в коридоре никого больше не было.

Профессор снова помолчал.

– Значит, она больше ничего тебе не сказала? – подвел он итог.

– Больше ничего.

– И не разъяснила, какая опасность мне угрожает?

– Не разъяснила.

– А ты как думаешь, какая опасность мне угрожает?

– Понятия не имею! – не слишком вежливо ответил я. – Для того я к вам и пришел, чтобы разобраться в этом. Поймите, мне больше ничего не известно. Ваша жизнь для меня сплошные потемки. Только вы можете разобраться, кто и почему вам угрожает.

Профессор взял стакан в руки, заглянул в него и поставил на место. Затем поднял на меня испытывающий взгляд.

– В самом деле? – недоверчиво спросил он. – Ты действительно не знаешь, какую опасность имела ввиду Ненаглядкина?

– В самом деле, – произнес я, чувствуя, что моему терпению приходит конец.

– Что ж ты даже не поинтересовался?

Он начал действовать мне на нервы. Я стиснул зубы и процедил:

– Вы правы… Мне снова придется посетить этот центр и выяснить у Яны, что она имела ввиду.

Профессор шлепнул ладонью по томику практической психологии, уставился в окно и тихонько замурлыкал какой-то легкомысленный мотивчик.

– А зачем тебе это надо? – спросил он, не оборачиваясь. – Ты меня предупредил. Спасибо. Я обязательно прислушаюсь к твоим советам… Сколько я тебе должен?

Я не сдержался и крепко схватил профессора за запястье. Глядя ему в глаза, я жестко произнес:

– Вы должны мне слишком много, у вас денег не хватит расплатиться! Из-за того, что мне стало известно о готовящемся на вас покушении, меня трижды пытались убить! Стреляли из трех видов оружия! И наверняка будут стрелять снова и снова, до тех пор, пока не всадят мне в лоб пулю. Но мне этого не хочется, профессор! К чему мне из-за ваших проблем нырять в могилу? Совсем ни к чему. И у меня теперь нет другого выхода, как искать ваших недоброжелателей, потому что они стали и моими недоброжелателями тоже. И я буду искать их всеми возможными способами и с тем упорством, с каким бы защищал свою жизнь.

Профессор терпеливо дослушал мой эмоциональный всплеск до конца, и лишь потом высвободил свою руку. Потирая покрасневшее запястье, он некоторое время молчал и хмуро смотрел на несвежие концы бинта, выглядывающие из-под рукава моей рубашки.

– Я не знал, что дело приняло такой оборот, – наконец, сказал он. – Трижды стреляли? Чудовищно… Конечно, я косвенно виноват перед тобой. Хотя не понимаю, как мог бы уберечь тебя… Конечно, конечно, я обязан тебе помочь… Дай мне только сосредоточиться. Что же я могу для тебя сделать?

– Если вы ответите на мои вопросы, то поможете не только мне, но и себе.

– Да, это так. Конечно, конечно… Задавай вопросы. Спрашивай. Любые вопросы! Я буду откровенен.

– Куда вы собираетесь ехать?

Должно быть, я произнес эти слова излишне громко, и любопытная хозяйка не преминула напомнить о себе. Скрипнула дверь.

– В Испанию, – за профессора ответила старушка.

Профессора даже передернуло. Он шумно задышал, его ноздри напряглись, как у коня, который только то проскакал несколько километров наметом.

– М-да, конечно в Испанию, – подтвердил он. – Конечно. Куда ж еще? Если об этом знает бабушка Кюлли, то скоро будет знать всё Побережье, а не только какая-то там Ненаглядкина.

– Я рассказала Яночке об этом еще месяц назад, – в дверную щель оправдывалась хозяйка, не рискуя зайти в кабинет. – Была чудная погода, мы стояли на балконах – каждая на своем – и говорили о курортах средиземноморья. Яночка мечтала побывать в Италии. Она просто бредит художниками эпохи итальянского возрождения и поэзией Данте. И я, коль зашла речь о средиземноморье, сказала, что в Италии ты был раз пять, а в Испании раза три, и вот скоро снова поедешь.

– Уйди с глаз моих долой! – процедил профессор, и как только дверь захлопнулась, с укором посмотрел на меня: – Я же просил тебя говорить шепотом. Что ты орешь, как на митинге в защиту прав глухонемых?

Я извинился, сел на подоконник, чтобы быть ближе к профессору, и задал следующий вопрос:

– Вы едете отдыхать?

– Что ты, какой отдых! Меня пригласили выступить с докладом в мадридском клубе любителей восточной поэзии. Есть такая организация, в которую входят бойкие старушки с фарфоровыми зубами. Они выучили несколько четверостиший из «Лейли и Меджнуна» Низами Гянджеви, и возомнили себя знатоками и любителем восточной поэзии. Ничего они не знают. Это просто блажь и причуда закрытого клуба толстосумов.

Профессор чем-то напоминал мне могучий «Боинг», оторвавшийся от взлетной полосы и круто взявший курс в небо. Мадридская литературная богема, к которой устремился лайнер, представлялась мне некой облакоподобной субстанцией, которую ни понять, ни достать невозможно. Но каким боком состыкуется с этой субстанцией Яна Ненаглядкина, припевочка, бэк-вокалистка, пределом мечтаний которой было стоять на сцене прокуренного подвала за спиной своего тщедушного кумира? Откуда она могла узнать, что именно от клуба любителей восточной поэзии исходит смертельная угроза профессору Веллсу?

– Вы знаете этих людей, которые вас пригласили? – спросил я.

Профессор хмыкнул, вытер платком крепкую шею.

– Как тебе сказать? В этом клубе я буду выступать в третий раз. Кого-то знаю лучше, кого-то хуже. Представь мелких, сухеньких, белоголовых, как пломбир в рожке, старушек. По-моему, половина из них уже выжила из ума и дано пребывает в раю. Есть очень богатые особы, которые кокетничают со мной только ради того, чтобы я обратил внимание на бриллиантовые серьги и подвески. Есть дамы попроще… Это своеобразный контингент, похожий на стадо овечек. Но ты заставил меня задуматься о некой угрозе, которая от этого стада якобы исходит. До тебя подобные идиотские мысли мою голову не посещали.

Я согласился с профессором, что эта мысль, безусловно, идиотская, и подумал о том, что мне не хватит ни денег, ни сил отработать версию с выжившими из ума мадридскими миллионершами, распутать кружевной клубок флюидов, которыми они опутали профессора. Какие титанические усилия потребуются на то, чтобы среди целого поля божьих одуванчиков вычислить злодейку!

Увы, ничем профессор мне не помог. Мне оставалось дать задний ход и попытаться снова встретиться с Яной Ненаглядкиной, чтобы вытрясти из нее всё, что она знает о готовящемся преступлении… Абсурд! Эта информация мне была нужна для того, чтобы обезопасить свою жизнь. Но источник информации – Яна – находился там, где моя жизнь будет подвергаться наибольшей опасности. Всё равно, что спросить совета у палача, который старательно намыливает тебе шею: «Дружище, а как бы мне избежать казни?»… На душе у меня стало темнее ночи. Я даже не смог скрыть тоскливое выражение на лице, и профессор не преминул заметить:

– Что это ты сморщился, как печеное яблочко?

– Вам следовало бы проявить благоразумие и отказаться от поездки, – произнес я. – Хотя бы временно, пока я снова не встречусь с Яной и не выпытаю у нее подробности.

– Отказаться от поездки? – фыркнул профессор, горделиво выпрямляя спину и расправляя плечи, словно желая продемонстрировать мне свою несгибаемую волю и упрямый нрав. – Это невозможно! У меня уже билет на руках, меня ждет интеллектуальная элита Испании!

– Как знаете, – устало сказал я. – Моё дело предупредить вас…

Как раз в этот момент я случайно глянул в окно и оторопел. На моих глазах через кирпичный забор во двор перемахнул кряжистый молодой мужчина в синем спортивном костюме. Несмотря на крупное тело, он проделал этот трюк с ловкостью гимнаста, и уже через мгновение исчез за густыми свечками туй, но я успел заметить большие темные очки, закрывающие едва ли не пол-лица и закрепленную на его голове гарнитуру мобильной связи «хэнд-фри».

Я спрыгнул с подоконника и прижал профессора к стене.

– Не шевелитесь! – зашипел я прямо ему в лицо. – У вас гости… Дождались…

Профессор, не ожидавший ничего подобного, на время потерял дар речи. Ручаюсь, что он не понял мотивов моего странного поступка, моя грубость потрясла его до глубины души. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, и мне показалось, что белые усы ощетинились, как иголки у испуганного ежика. Я прижимал его к белой от извести стене и призывал в помощники волю, чтобы быстрее выйти из состояния шока и обрести прежнюю ясность и стройность мысли.

– Да что случилось? – хрипло произнес профессор, осторожно отстраняя меня от себя.

– То, о чем я вас предупреждал, – прошептал я и легонько шлепнул его ладонью по шее, заставляя пригнуться, а затем оттолкнул от окна. Согнувшись в три погибели, словно под метельным обстрелом, профессор перебрался к двери, но и там не рискнул выпрямиться во весь рост.

Я осторожно глянул из-за оконной рамы во двор. Негодяй в спортивном костюме наверняка затаился в зарослях туй. Он будет сидеть там долго и тихо до тех пор, пока не увидит свою жертву в окне, достаточно отчетливо, чтобы затем без промаха выстрелить.

– Кто там? Что же ты молчишь? – бормотал профессор.

– Похоже, Ненаглядкина ошиблась, – тихо ответил я, до рези в глазах вглядываясь в непроницаемые, темно-зеленые кудри деревьев. – Убийца ищет вас вовсе не в Испании, а здесь. Или же он пришел по мою душу… Предупредите жену, чтобы не подходила к окну! Запритесь оба в ванной! Да скорее же!

– Скорее же… – с трудом скрывая волнение, пробормотал профессор. – Разве вы не знаете нашей национальной особенности?

Он стал неуклюже подражать героям кинобоевиков: ногой толкнул дверь, выждал мгновение и по стеночке, по стеночке выбрался из кабинета в коридор.

Я, не шевелясь, стоял у окна, одним глазом наблюдая за туями. Растерянность охватила меня. Я не знал, что буду делать дальше. У меня не было никакого оружия, чтобы оказать достойный отпор убийце. Даже если он прячет под курткой какой-нибудь крохотный дамский револьвер, этого будет достаточно, чтобы укокошить и меня, и профессора, и его любопытствующую жену. Пока он невидим, он опасен вдвойне. Как же заставить его выдать себя? Выбежать во двор и тем самым спровоцировать стрельбу?.. М-да, хорошенькая провокация – подставить себя под пулю…

Я оглянулся на дверь. Тягостное чувство, что убийца уже где-то рядом, играло на нервах и наполняло тело мелкой противной дрожью… Я бегло осмотрел кабинет. Хорошо бы найти что-нибудь вроде кочерги. Или кухонный нож с хорошей рукояткой. Подобие оружия придало бы мне уверенности в себе… Старики на моей ответственности – вот, в чем трудность. Если бы их не было, я бы поиграл с убийцей в прятки…

Сколько уже прошло времени? Пять, десять минут? Я стоял без движения, как телеграфный столб, и гость не предпринимал никаких действий. Может, он заметил мою физиономию в окне и уже наводит на нее прицел оружия?

Я отшатнулся от стекла, прижался разгоряченным лбом к прохладной пластиковой раме… Нет, Яна не ошиблась. Убить профессора должны были в Испании. Но преступники переиграли сценарий. Они решили убить его здесь, в тихой парковой зоне, в своем собственном особняке; они вознамерились убить его как можно быстрее. И причиной такой спешки был я. Я, узнавший то, чего не должен был знать…

Я снова посмотрел в окно и едва не вскрикнул. Прямо подо мной, на дорожке, присыпанной красным гравием, стоял профессор. Он принял какую-то нелепую барскую позу, выставив одну ногу вперед и сложив на груди руки, при этом подбородок его был приподнят, а хозяйский взгляд властно скользил по личным владениям, словно он громко вопрошал: какой такой сопляк посмел нарушить границу частной собственности?.. Безумец! Я издал какой-то сдавленный вопль и кинулся вон из кабинета. В коридоре я едва не сбил с ног бабушку Кюлли, которая расставила руки в стороны, словно испуганная наседка крылья, и тонким взволнованным голосом повторяла:

– А что случилось? Молодой человек, вы не могли бы объяснить мне…

– Оставайтесь здесь! – крикнул я ей и загрохотал ногами по лестнице.

Нет, я не успею! Не успею! Сейчас я выбегу во двор и увижу распростертое на земле тело профессора. Большое, грузное тело, лежащее в неестественной, унизительной позе… Я едва не вышиб дверь и вывалился на улицу… Невероятно! Он жив, он расслабленной походкой прогуливается по дорожке, ревностно вглядываясь в заросли кустов.

– Профессор, назад!! – зашипел я, кидаясь к нему, словно в охваченный пламенем дом. До него три больших шага… Сейчас прогремит выстрел… Вот в это мгновение… Вот сейчас… У киллера не выдержат нервы. Он нажмет на спусковой крючок, даже если намеревался сделать это позже… Я схватил профессора за руку, толкнул его в грудь.

– Уходите!! Уходите немедленно!! – хрипел я.

Какой же он неповоротливый! Какой тяжелый, малоподвижный, словно ламантин, выбравшийся на сушу… Я закрывал его спиной, делал страшные глаза, и мое тело до судорожной боли напряглось в ожидании выстрела…

– Да что ж вы застряли… Вы соображаете, что делаете?

К моему ужасу лицо профессора расплылось в снисходительной улыбке.

– Ты чего всполошился, юноша? – мягко зарокотал профессор. – Нет здесь никого!

– Он прячется за туями, что за моей спиной, – процедил я, испытывая неодолимое желание двинуть кулаком в профессорский лоб.

– Голубчик, да у тебя паранойя! Я осмотрел весь двор! Здесь нет никого! Тебе просто привиделось!

Тяжело дыша, я продолжал держать профессора за руки и озирался по сторонам. Привиделось? Нет, только не это! Я еще не сошел с ума, и до мельчайших деталей помню человека, перемахнувшего через забор. Он где-то рядом. Я чувствую его…

Тут еще и бабушка Кюлли скатилась по лестнице во двор.

– А что происходит? – спросила она, смешно шевеля сморщенными губами. – Вы что-то потеряли?

И я решился на отчаянный поступок. Желая одним махом покончить с ожиданием неизвестности, я кинулся в заросли туй, где спрятался незнакомец. Колючие и жесткие ветки встретили меня в штыки, но я с упрямством одержимого пробирался вглубь. Сопротивление было отчаянным, на мне трещала рубашка, и полыхали огнем многочисленные царапины, но я не снижал темпа, пока не уперся в забор.

В зарослях никого не было. Я покружился на месте, потом посмотрел под ноги. Ага, вот подтверждение тому, что я не сошел с ума. На влажной земле были отчетливо видны следы с замысловатым рисунком протектора кроссовок.

– Этот человек был здесь, – сказал я, выбираясь из зарослей и стряхивая с себя терпко пахнущие хвоей ветки.

– У нашего юного друга завидное воображение, – сказал профессор бабушке Кюлли. – Ему показалось, что кто-то забрался к нам во двор.

– Кто сюда может забраться? – произнесла старушка и с сожалением вздохнула. – Кому мы, старики, нужны?

Я с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Быстро подошел к калитке. Она была заперта на засов. Я поднял с земли кусок медной проволоки и туго стянул ушко засова. Если человек в спортивном костюме попытается воспользоваться калиткой, ему придется потратить время на то, чтобы размотать проволоку.

– Я всё-таки хочу осмотреть двор, – сказал я, вернувшись обратно и кидая во все стороны тревожные взгляды. – Зайдите, пожалуйста, в дом и запритесь изнутри. Я очень, очень прошу вас! Тут опасно. Может случиться беда… Как вы не понимаете…

Мои увещевания никак не подействовали на профессора. Он продолжал стоять посреди дорожки, по-хозяйски широко расставив ноги, и смотрел на меня с веселым снисхождением, как на ребенка, напуганного сказкой про Серого Волка. Я начал злиться. Всё, что происходило в последние минуты, шло вразрез с моим пониманием логики. Почему убийца не выстрелил? Чего он добивается? Зачем пришел сюда? И почему умудренный жизнью профессор ведет себя как мальчишка, бравируя передо мной своей храбростью?

– Ну, хоть вы будьте благоразумны! – обратился я к бабушке Кюлли. – Зайдите в дом!

– Иди в дом! – приказал ей профессор.

Старушка послушалась. На одного человека в опасной зоне стало меньше. Я двинулся в обход дома, стараясь всё время находиться впереди профессора. За домом было разбито патио с выложенной булыжником площадкой, летней кухней и беседкой с низкой крышей, похожей на китайский зонтик. Я заглянул в беседку, обошел мангал и печь.

– А вот тут в углу я хочу вырыть пруд и развести в нем карасей, – сказал профессор. Он словно забыл, для чего я зашел сюда, и представлял мне свои владения как гостю.

Ближе к забору возвышались янтарная куча строительного песка и стопки облицовочной плитки, имитирующей слоистый гранит. Я не поленился заглянуть за них. Осыпавшийся с горки песок разнесло дождями, теперь он подсыхал на солнце гладким желтым пятном. На нем я снова увидел тот же след с замысловатым рисунком протектора.

– Стойте, – тихо произнес я, махнул профессору рукой. Покусывая от напряжения губы, я оглядывал кусты, штабеля досок, кучи чернозема… Он где-то здесь, голубчик. Он играет со мной.

Раскачивая плечами из стороны в сторону, профессор подошел ко мне и шумно задышал мне на ухо.

– А вот здесь, – показал он на короткую траншею, – я построю фрагмент крепостной стены, опалю камни огнем, высажу на них мох. И будет иллюзия, что это руины древнего бастиона…

– Встаньте, пожалуйста, за беседкой, – процедил я.

– Зачем? – удивился профессор.

Чего добивается человек в спортивном костюме? Он ждет, когда профессор останется один?.. Мой взгляд скользнул по узкой крыше, покрытой терракотовой черепицей, выглядывающей из-за веток абрикосового дерева.

– А там что? – спросил я.

– Где? Под черепичной крышей? Это будет финская баня. Сейчас там пока ничего нет. На следующей неделе обещали привезти паровые котлы…

– Он может быть там, – прошептал я.

– Кто?

Я уже твердо знал, что не успокоюсь до тех пор, пока не найду человека в спортивном костюме. Я не думал о том, какую цену мне придется заплатить за это удовольствие, и лез на рожон, подхлестываемый азартом. Я не стал убеждать профессора оставить меня и, ни слова не говоря, побежал к бане. За несколько метров до двери перешел на шаг… Мощный сруб из крымской сосны кидал косую тень на землю. Между бревен пучками выбивалась пакля. Свежая, недавно выструганная дверь была прикрыта не плотно… Я остановился перед ней, тяжело дыша. Едкий пот заливал мне глаза. Сруб без окон, и если этот малый спрятался здесь, то выбраться наружу он сможет только через эту дверь. Пока я жив, он этого не сделает…

Я подобрал с земли метровый брус и положил на плечо. Распахнул дверь и тотчас прижался к косяку. Тихо. Только дверь скрипнула на новых петлях. Головокружительный запах сосновых стружек… Показалось мне или нет, что я слышу чье-то сдержанное дыхание? Я ринулся внутрь, замахиваясь брусом. Мне в голову полетело сучковатое полено, но я закрылся локтем и что было сил ударил своим оружием по темной, сжавшейся фигуре человека. Брус с треском переломился надвое. Человек резко выпрямился, одновременно с этим нанося мне удар кулаком. Я пропустил его, в голове зазвенело от точного попадания в нос. Будь мой противник побольше весом, лететь мне в противоположный угол бани… Боль придала мне злости, и я, отбросив в сторону обломок бруса, танком пошел вперед, безостановочно работая кулаками. Я слышал, как хрустит и чавкает его лицо, видел, как по бревнам хлестнули брызги крови… Еще удар, еще! Он уже плохо защищался, растопырил ладони, прикрываясь ими, как делают плачущие навзрыд женщины. Наконец, рухнул на колени, сложился, словно в молитве…

Я наступил ему коленом на спину и схватил за шею… Теперь можно перевести дыхание. Из моего носа хлестала кровь, я тянул воздух в себя, и в носу булькало и хлюпало, словно в стакане с кипятильником. Тут солнечный свет загородила громоздкая фигура профессора. Несколько мгновений он неподвижно стоял в дверном проеме, шокированный открывшимся ему зрелищем.

– Найдите веревку! – сказал я ему.

Профессор молча зашел в баню, стал шарить среди штабелей досок и раскидывать ногами кучи стружек. Я выкрутил незнакомцу руки. Он слабо сопротивлялся, скрипел от боли зубами и тянул вверх шею, словно его душа рвалась вон из грешного тела.

– А вы говорите – нет здесь никого, – процедил я, ощупывая мешковатую спортивную куртку незнакомца. Задрал ее нижний край кверху, оголив спину, сорвал наплечную кобуру и вытянул из нее небольшой компактный пистолет, напоминающий уменьшенную копию «Макарова», с пластиковой рифленой рукояткой и гладкой ствольной коробкой с отчетливым клеймом «LLAMA CAL.380».

Профессор дрожащими руками протянул мне обрывок пеньковой веревки.

– А покрепче ничего нет? – проворчал я.

– Кто же он? – глухо произнес профессор, избегая встречаться со мной взглядом. – Может, случайно… ошибся адресом… совсем не похож на убийцу… ты так жестоко его избил…

Нет, это не профессор! Это наивное и глупое дитя! Он не верил своим глазам! Он уже начинал жалеть человека, которого я придавил коленом к свежеструганному полу. Веллс настолько пропитался лингвистическим гуманизмом, что утратил способность видеть и осознавать зло. Это случается со старыми и счастливыми людьми, равно как и с домашними животными, которые никогда не выходили на улицу.

– Держите! – сказал я ему, протягивая пистолет. – Надеюсь, вы знаете, для чего эта штука предназначена?

Профессор с опаской взял пистолет, подошел к двери, где было больше света, и стал его внимательно рассматривать. Я кое-как связал обрывком веревки руки незнакомца и заставил его встать на ноги.

Ростом он был чуть ниже меня, зато намного шире в талии. Упитанный, с полными руками, с рельефной задницей. Его лицо было вытянуто кпереди, как у птицы. Глаза темные, словно маслины. Очки с разбитым стеклом зацепились дужкой за одно ухо. Я аккуратно снял их, сложил гнутые дужки, и сунул очки в его карман. Затем обыскал еще раз, отстегнул от брючной резинки мобильный телефон с разбитым дисплеем. В душе у меня пели птицы. Впервые за последние дни я чувствовал, как отпускает напряжение, как стал угасать липкий тошнотворный страх перед невидимой опасностью. Повезло мне! Несказанно повезло с этим растяпой! Когда я в баню ворвался, он так оробел, что забыл про свой пистолет, и как мальчишка начал кулаками махать. А ведь мог бы выстрелить, и вряд ли бы промахнулся с двух шагов.

– И что ты думаешь теперь с ним делать? – спросил профессор.

– Перспективы у него не веселые, – ответил я, подталкивая незнакомца к дальней стене, подальше от двери. – Незаконное ношение огнестрельного оружия – это минимум, за что его будут судить.

– Может, отпустим? – предложил профессор. – Он уже сполна отхватил…

Нет ничего хуже, чем драться, бороться или воевать в одном строю с гуманитарием.

– Профессор, – ответил я, прикладывая к разбитому носу платок. – Этот тип собирался вас убить.

– А может и не собирался, – упрямо гнул свое профессор.

– Это я сейчас выясню, – пообещал я, крепко наматывая окровавленный платок на кулак. – Сейчас он мне подробно расскажет, на кого работает, зачем забрался сюда и многое другое. А потом всё это повторит в милиции…

– Ты что ж, собираешься его пытать? – с возмущением произнес профессор.

– Вроде того, – уклончиво ответил я и принялся искать подходящие предметы среди обрезков досок и стружек. – Ваше присутствие здесь, профессор, не обязательно.

– Не вовремя всё это вы затеяли, – пробормотал профессор. – Мне надо готовиться к отъезду, а вы собираетесь впутать меня в долгие разбирательства…

Нет, он так и не понял, что его жизнь только что висела на волоске! Я поднял с пола ножовку по дереву и отряхнул ее от стружек. Изображая недвусмысленное намерение, я стал рассматривать ее зеркально-стальное полотно и осторожно водить пальцем по остро заточенным зубьям. Я мог позволить себе отвлечься на этот недолгий спектакль, чтобы потом было проще выбивать правду. Незнакомец стоял у дальней торцевой стены, а профессор по-прежнему торчал в дверном проеме, и между ними было никак не меньше семи шагов; вздумай гость кинуться на профессора, я, безусловно, успел бы встать на его пути и успокоить одним ударом. Но разве я мог предположить совершенно иной путь развития событий?

Он звука выстрела я вздрогнул и невольно вскинул кулаки. Незнакомец хрипло охнул и мешком повалился на пол. Из пробитой артерии, чуть выше ключицы, фонтаном взметнулась струя алой крови. Не веря глазам, я повернулся к профессору. Тот всё еще сжимал в руке пистолет и остекленевшим взглядом смотрел на неподвижное, обагренное тело.

– Вы с ума сошли!! – крикнул я. – Зачем вы это сделали?!

Мне очень, очень хотелось, чтобы профессор ужаснулся, выронил пистолет, схватился за голову и запричитал. Чтобы он убедил меня в случайности этого выстрела. И я уже готов был поверить, что он нечаянно нажал на курок, но для этого не хватало самой малости, крохотного штриха, хотя бы выражения растерянности на лице профессора. Однако профессор вовсе не выглядел растерянным.

– Так будет лучше, – ответил он спокойным голосом.

– Лучше?! – возопил я. – Вы убили человека!

– Ты же говорил, что он убийца.

– Да мало ли что я говорил! Не нам с вами решать, убийца он или нет! И, тем более, не нам с вами наказывать его!

– Ну не шуми, не шуми! Сам не понимаю, как так получилось, – пожал плечами профессор и заглянул в ствол пистолета.

Я на время потерял дар речи. Вот вам и гуманитарий, пропитанный лингвистическим гуманизмом! Запросто выстрелил в человека и остался невозмутимым, словно растоптал таракана!

– Вы представляете, сколько теперь проблем свалилось на нас с вами? – вымученно произнес я. – Нас затаскают по следовательским кабинетам!

– А не надо было нагнетать истерику! – огрызнулся профессор и передразнил меня: – «Может случиться беда! Тут крайне опасно!»… Я понадеялся на твой профессиональный опыт и поверил, что этот человек пришел, чтобы убить меня. Можно сказать, что я предпринял меры необходимой самообороны.

– Лучше бы вы остались в доме, – проворчал я и с содроганием приблизился к трупу. Опустился перед ним на колено, осмотрел развороченное горло, откуда еще вытекала кровь – уже ровно и без пульсирующих толчков.

– Ты, юноша, чрезмерно впечатлительный и трусливый, – сказал профессор. – Не надо стращать меня следователями и впадать в панику. В конце концов, не обязательно сообщать об этом в милицию. Закопаем труп в лесу, и нет проблем. Кто объявит его в розыск? Заказчик убийства? Организатор готовящегося на меня преступления? Этот человек добровольно перешагнул закон, и потому вполне заслужил незаконного отношения к себе. Разве я не прав?

Что мне оставалось делать, как подтвердить, что профессор прав… Правда, я оговорился, что заниматься этой мерзостью – закапыванием трупа – не намерен. Профессор равнодушно пожал плечами:

– Я и не собирался привлекать тебя к этому делу.

Мы вышли из бани. Профессор запер дверь на замок, и ключ сунул себе в карман. У меня в голове стремительно густел туман. Мне трудно было сосредоточиться. Что мне теперь делать? Поскорее уносить отсюда ноги и забыть всё произошедшее здесь как дурной сон? Но где гарантии, что охота на меня больше не повторится? Нет таких гарантий. Этого человека в спортивном костюме я видел впервые, и он был не единственным, кто пытался отправить меня на тот свет. Где-то на Побережье живут и здравствуют его кровавые коллеги. И меня терзало подозрение, что они продолжат свое черное дело.

– А не выпить ли нам виски с колой? – предложил профессор и опустил мне на плечо руку.

Что еще отравляло мое сознание – я так и не узнал, кто и с какой целью готовит убийство профессора. Пуля, разорвавшая аорту незнакомцу, надежно спрятала эту тайну. Я был совсем рядом от ее разгадки, но, увы, увы… Я вздыхал и крутил головой. Профессор по-отечески похлопывал меня по плечу и ободрял:

– Понимаю, понимаю… После такой встряски тебе немного не по себе. А представляешь, каково мне? Что было бы со мной, если не твои крепкие кулаки?

– Самое скверное, что это не конец истории, – мрачно заметил я. – И у вас снова будут непрошеные гости. Хорошо, что в этот раз я оказался с вами рядом. А завтра? А послезавтра? Вы уверены, что сумеете защитить себя?

Профессор вздохнул и покачал головой.

– Признаю, мой юный друг, не уверен.

– Тогда забудьте про виски с колой, про еду и сон! Забудьте про все радости жизни! И думайте, вспоминайте, докапывайтесь до ответа: кому это всё надо… Стирайте свои профессорские мозги в пыль! Иначе спокойствия в вашей жизни не будет!

Профессор добродушно рассмеялся.

– Меня всегда умиляет, когда такие молодые люди, вроде тебя, учат стариков жить. Но ты, безусловно, прав, дорогой мой. Я уже убедился, что моя жизнь кому-то мешает. Буду думать, как ты говоришь, буду стирать мозги в пыль.

В отличие от меня профессор хорошо владел собой, и я немного завидовал его спокойствию.

– А еще я овладею приемами рукопашного боя, – сказал он, когда мы поднялись на крыльцо и остановились перед дверью. – Затем: откажусь от вечерних прогулок; буду избегать пустынных переулков; поставлю на окна стальные ставни; надену бронежилет… Наконец, куплю себе крупнокалиберный пулемет…

– Вас не пустят в Испанию с крупнокалиберным пулеметом, – строго заметил я. – И вообще, вы зря иронизируете. Ничего смешного в нашем с вами положении я не наблюдаю.

– Это защитная реакция, мой юный друг, – пояснил профессор с предельной убежденностью, с какой опытные преподаватели убеждают учеников в прописных истинах. – Надо, обязательно надо шутить, чтобы не впасть в отчаяние.

Я первым протянул ему руку, хотя это и противоречило этикету. Надо сказать, что последние дни все события, которые крутились вокруг меня, чему-то обязательно противоречили, и потому я не счел этот поступок дерзким.

– Удачи вам! – сказал я, пожимая вдруг ставшую вялой ладонь профессора, словно он вовсе не собирался так быстро расставаться со мной и потому не вкладывал в рукопожатие чувств.

Повернувшись, я зашагал к калитке напрямик, игнорируя выверты гравийной дорожки. У стальной двери пришлось задержаться, чтобы распутать проволочный узел, который я сам же накрутил. Профессор продолжал стоять на крыльце, провожая меня задумчивым взглядом. Когда я уже распахнул дверь и настороженно посмотрел на тихий темный парк, профессор вдруг окликнул меня:

– А ну-ка, друг мой, подойди ко мне!

Я вернулся, гадая, что еще хочет сказать мне профессор. Мэтр не торопился выдать мысль, которая, судя о его лицу, дозревала в его завидном умище, и ему требовалось некоторое время, чтобы впоследствии не пожалеть о поспешности.

– У тебя отличная физическая подготовка, – наконец, выдал он. – К тому же, ты работаешь сыщиком. Я посмотрел на тебя в деле. Есть, конечно, некоторые недостатки, но я не принимаю их во внимание, и меня в целом всё устраивает. Ну, так как? Ты согласен?

Пусть на меня снова нападет наемный убийца, если я что-то понимал!

– А с чем я должен быть согласен?

– А я разве не сказал? – неподдельно удивился профессор. – Я предлагаю тебе поработать моим телохранителем. На время поездки в Испанию.

Предложение было столь необычным, что я не смог сразу сообразить, к каким последствиям оно может привести, если я соглашусь.

– Пять тысяч… нет, даже семь тысяч долларов плюс авиаперелет, – назвал цену профессор.

Телохранителем… То есть, я должен буду неотлучно находиться рядом с профессором в готовности прикрыть его своим телом. Не слишком веселенькая перспектива. Мы здорово облегчим задачу киллеру, теперь ему не надо будет разрываться между нами. Одной гранатой можно с легкостью завалить обоих. Это большой минус. А плюс в том, что я смогу поработать в самом центре событий, там, где жизнь профессора будет подвергаться наибольшей опасности – конечно, если я правильно понял Яну. И, разумеется, не лишними будут семь тысяч баксов.

– Я согласен, – ответил я. – Только мне надо забежать к себе домой и взять заграничный паспорт.

– Одна нога там, другая здесь, – сказал профессор и пожал мне руку – на этот раз крепко, и я почувствовал его недюжинную силу. – Вылетаем завтра вечером. О визе и билете я позабочусь сам.

Я хоть и ненавижу устоявшиеся выражения, которыми криминальный мир малюет романтический ореол для своей мрачной жизни, но пришлось ими воспользоваться, чтобы точно охарактеризовать наши с профессором отношения: отныне мы были повязаны кровью. Точнее не скажешь. Труп незнакомца с дырявой, как старый поливной шланг, аортой не выходил из моей головы. Душе было тяжко, она страдала, как всегда случалось, если мне приходилось быть свидетелем отвратительных сцен убийства. И всё же я чувствовал, что намного крепче и увереннее стою на ногах, нежели несколькими часами раньше. Ибо у меня появился союзник, товарищ по несчастью, с которым я нес один и тот же крест.

Я добирался в город на попутке. Устроившись на заднем сидении, я рассматривал мобильник убитого незнакомца с лопнувшим дисплеем. Включить его не удалось, и тогда я извлек кодовую карту и вставил ее в свой телефон. Я надеялся заполучить список телефонов и имена абонентов, с которыми в той или иной степени мог быть знаком покойник. Но меня ждало разочарование. SIM-карта была пуста, в ее памяти не было ни одного телефонного номера. Странно, что я ожидал иного. Профессиональный убийца, выходя на дело, конечно же позаботился об информационной чистоте своих карманов и телефона.

Водителя я попросил остановиться за квартал от моего дома. Видел бы Никулин, какими окольными путями я пробирался к себе, вот бы посмеялся! Если бы я сбежал из африканской тюрьмы где-нибудь в черной Эфиопии или Уганде, то, наверное, не так бы старательно прятался и запутывал следы, как сейчас. Простым словом «везение» уже нельзя было обозначить то редкостное чудо, которое случилось со мной. Четыре попытки убить меня провалились! Но с каждым разом мои шансы на благополучный исход уменьшались. Я должен был вести себя предельно осторожно. Малейшая ошибка могла оказаться последней.

Из сквера, находящегося рядом с моим домом, я долго наблюдал за подъездом и своими окнами. Двор был полон ребятни и пенсионеров. Откуда-то неслась музыка, с ритмичностью метронома стучал теннисный мячик о стол, надрывался в коляске младенец. Только теперь с острой тоской я почувствовал, как отдалился от этой жизни, словно наблюдал за ней через тюремную решетку.

К подъезду я прошел через палисадник, поднялся к себе по лестнице, и последний пролет преодолел на цыпочках. На дверь была наклеена бумажная полоска с печатью милиции, мокрые следы на бетонном полу высохли, и о вчерашнем происшествии напоминали только многочисленные раздавленные окурки, валяющиеся у порога.

В квартире мне стало тоскливо, хоть вой! Стараясь не приближаться к окнам, я заглянул на кухню. Кафельный пол высох, но на нем остались отвратительные сукровичные пятна. Может, я внушил себе, но мне показалось, что здесь нестерпимо смердит свежениной.

Я зашел в гостиную, где окно было зашторено, бесцельно прошелся из угла в угол, открыл бар, схватил первую попавшуюся бутылку и плеснул в стакан. Это оказалось «Блэк скотч виски» египетского производства, которое я прихватил с собой, возвращаясь из Шарм-эль-Шейха. До прихода милиции бутылка была полной, теперь в ней осталось на глоток. Потом я зашел в кабинет, достал из замурованного в стену сейфа загранпаспорт и деньги, сел за стол, порылся в ящике. Мне было душно, хотелось раздвинуть шторы и открыть настежь окна.

«Надо продавать эту квартиру, – подумал я. – К чертовой матери продавать!»

На краю стола мерцал красной лампочкой телефонный аппарат, снабженный автоответчиком. Я проклял это изобретение с тех пор, как поставил его у себя дома. Не помню случая, чтобы на автоответчике кто-то записал бы приятную новость. Красная лампочка, обозначающая оставленное для меня сообщение, уже давно ассоциировалась с неким грубым хамом и сквернословом. Чего только я не наслушался! Были претензии из налоговой инспекции, были ругательства из отделения милиции, были жалобы клиентов, были угрозы от хозяина помещения, которое я арендовал под офис. Чего ждать сейчас?

Я допил виски и нажал на кнопку воспроизведения.

– Здравствуй, чудовище! – раздался из динамика гнусавый голос Никулина. – Когда ты, мартовский кот, будешь ночевать у себя дома? Не могу тебя разыскать… Слушай и запоминай. За щедрые премиальные даю дополнение к информации о студенте Якименко. В третьей городской больнице я обнаружил его выписной эпикриз. Оказывается, этот парень пытался повеситься в подвале дома на собственном ремне от брюк. Его с трудом откачали, две недели держали в больнице и лечили антидепрессантами. Это случилось за месяц до того, как его труп с пулевым ранением нашли в море. Любопытно, правда? Не хочу навязывать твоему гениальному мозгу свои выводы, и все-таки я уверен, что это он сам засадил себе пулю в сердце. Так сказать, довел задуманный план до печального конца. Скорее всего, он сначала застрелил заведующего кафедрой Урусова, а потом вышел на пирс, покончил с собой и упал в море. О мотивах ломай голову сам. Тут есть над чем размяться мозгам… Но это всё цветочки. Есть информация, которая тянет не просто на премию, а на гран-при, но по телефону о ней лучше не говорить. В агентстве, в нашем секрете, я оставил папку с документами, касающихся твоего профессора Веллса. Как ознакомишься с ними – звони мне на мобилу. Чао!

«А Никулин, все-таки, молодец, – подумал я, прослушивая запись еще раз. – Если останусь жив и получу обещанные семь тысяч баксов, то половину отдам Иоанну».

В агентстве, под съемной панелью керамической плиты, мы с Никулиным обустроили тайник, в котором хранили особо важные бумаги. Назвали мы его «секретом». Документы, о которых упомянул Никулин, распалили мое любопытство. Укладывая в дипломат комплект запасного белья и туалетные принадлежности, я прокручивал в уме только что полученную информацию. Странный случай со студентом, который убил заведующего кафедрой Урусова, а затем свел с собой счеты, ни каким боком не цеплялся к профессору Веллсу. Я не мог найти связи между ними. Скорее всего, связи и не было, и потому я переключился на размышления о документах, которые ждали меня в агентстве. Что в них? Что нового и необычного я узнаю о профессоре Веллсе, к которому нежданно-негаданно нанялся телохранителем?

Перед выходом я выпил стаканчик марочной мадеры, взял дипломат и тихо вышел из квартиры. Чтобы не обмануться в надеждах, я стал успокаивать разгулявшееся воображение. Никулин, конечно, добросовестный парень, но иногда склонен к преувеличениям. Бывало, что заурядные события он предвосхищал запредельными эпитетами, называя их «шокирующими», «потрясающими» или «сенсационными». Думаю, в нем умер преуспевающий журналист, профессиональный талант которого заключается в умении раздувать из мухи слона.

В середине Киевской улицы такси, в котором я ехал, застряло в пробке, и я понял, что мои нервы не выдержат такой пытки. Расплатившись с водителем, я выскочил из машины и быстро пошел в сторону вещевого рынка, чтобы затем через сквер выйти на Дражинского. Пробка вытянулась до самого моста через Дерекойку, где соединялись улицы Киевская, Московская и Маркса. Машины, стоящие в плотной колонне, рычали моторами, дымили выхлопами; у кого-то уже закипел тосол, и клубы едкого пара поднимались над разгоряченным капотом. Наверное, там, впереди, случилась серьезная авария. Я перешел на другую сторону, к реке. Пронзительно сигналя и сверкая проблесковыми маячками, сквозь затор медленно протискивалась машина «скорой помощи». Двумя колесами она наехала на бордюр и едва не размазала меня о чугунную изгородь. Идущая мне навстречу старушка уловила любопытство в моих глазах. Взволнованно качая головой, она сказала мне:

– Человек под грузовик попал… Ой, страшно как! Столько кровищи! Вот «скорая» поехала, а на что уже эта «скорая»! Там ему всю грудь размолотило… Ой, не могу…

Я повернул в обратную сторону и перешел на Московскую. В голову стала навязчиво лезть мысль, что эта авария – предзнаменование некоего скверного события, которое меня ожидает. Я мысленно отругал себя за суеверие и, сокращая путь, через дворы вышел на улицу Руданского. На том мосту через Дерекойку часто случались аварии. И виноват во всем вещевой рынок. Машины паркуются где попало, народа тьма тьмущая, толкотня, суета – вот и попадают люди под колеса.

Узкая улочка, соединяющая Руданского со Свердлова, круто пошла вверх. Из подъездов прилепившихся друг к другу старинных домов тянуло запахом старости и нищеты. Полил дождь. В водосточных трубах забулькало и застучало, словно по ним не вода сливалась, а сыпались гвозди и гайки. По брусчатке потекли потоки грязной воды с радужными разводами, прихватывая по пути мелкий бумажный мусор. Я уловил запах мокрой гари. Жильцы частенько поджигают мусор в баках, чтобы не платить за вывоз. Дождь хоть и гасит огонь, но воздух отравляется зловонным паром. Тогда невольно забываешь, что живешь в курортном городе – хочется надеть противогаз.

Мимо меня медленно проехала пожарная машина. Сидящий в кабине мужчина в брезентовой спецовке курил, поднося сигарету к губам, казавшимся неестественно красными. Лицо пожарного было выпачкано в саже. Ну вот, наверняка это был выезд на тушение мусора. Конечно, на мусор, куда ж еще! Дождик пошел вовремя и довершил работу пожарных… Я невольно ускорил шаг. Что ж это на душе так тревожно? Что ж это меня терзает какое-то недоброе предчувствие?

У продуктового магазина свернул налево. Отсюда до агентства рукой подать. Но я уже не иду, а почти бегу. Потоки дождевой воды, льющиеся мне навстречу, напоминают нефть. Они черные от угольной сажи, в них кружатся мелкие обугленные щепки. И запах… Тяжелый, удушливый запах мокрого пожарища…

Мне не хватает терпения обойти сквер, и я прыгаю через кусты, шлепаю ногами по раскисшему грунту газона, раздвигаю цепкие мокрые ветки. Я жадно смотрю вперед, где среди деревьев всё отчетливее проступают контуры жилого дома, на первом этаже которого расположено мое агентство… Почему там так много людей? Зачем они толпятся под окнами, что-то бурно обсуждают?

Я вышел на асфальт, засыпанный осколками битого стекла и кусками обугленных оконных рам. Идти становилось труднее с каждым шагом, словно я находился на морском дне… Мое агентство изменилось неузнаваемо, и я даже сначала подумал, что ошибся адресом. Черные оконные проемы, из которых еще валил тяжелый пар, почерневшие стены дома… На ватных ногах я приблизился к распахнутой настежь металлической двери. Рядом с ней я с трудом разглядел оплавленную табличку с надписью «Детективное агентство». Из смолисто-черного дверного проема навстречу мне вышел пожарный. Он тянул за собой мокрый, сплющенный шланг, из наконечника которого еще выплескивалась вода.

– Нельзя туда! – сказал он мне, преграждая путь.

– Это мое агентство, – с усилием произнес я.

– Нет там уже никакого агентства, – равнодушным голосом ответил пожарный. – Все сгорело… Освобождайте проход!

Трудно описать, что я чувствовал, когда сидел на мокрой лавке в сквере, глядя на пузырящиеся от дождя лужи. Страха не было. Злости не было. Скорее, какое-то отупение, усталость, неживое безразличие ко всему… Пожарный сказал мне, что не исключена версия поджога; кто-то из жильцов дома за несколько минут до возгорания слышал, как разбилось окно агентства, а затем – сильный запах бензина. Поджог… Что ж за сволочь всё это начудила? «Нет там уже никакого агентства…» Я стал вспоминать, а что, собственно, там было? Старая мебель, которую давно надо было вынести на свалку. Несколько шкафов с архивами. Несчетное количество нудных заявлений от обиженных граждан, которые нам передали из милиции. Скудная библиотека. Буфет, заставленный пустыми бутылками. Электроплита…

Пожалуй, самое ценное, что сгорело, так это документы, которые оставил под плитой Никулин. Жаль, очень хотелось их почитать, любопытство зашкаливало. Неужели именно из-за этих документов сожгли агентство? Напрасно, напрасно. Из пушки по воробьям. Ничего этот грёбанный поджигатель не добился. Сейчас позвоню Ваньке Никулину, и он всё расскажет…

Я набрал номер домашнего телефона Никулина. Долгие гудки… Я насчитал десять гудков, прежде чем отключил связь. Что ж, достану его через мобильный. Я набрал другой номер… Эка неудача! Недоступен Иоанн. А ведь он должен ждать моего звонка… Не надо паниковать. Гнать поганой метлой черные мысли! Оказывается, я по натуре пессимист. Подумаешь, недоступен абонент! Ну, выключил Ванька трубку. Или сели аккумуляторы – сколько раз у меня такое бывало! В конце концов, он спустился в подвальный пивной бар, куда радиоволны не проникают.

Я вымок до нитки, и меня стал колотить озноб. Надо где-нибудь согреться и привести мысли в порядок. Покрутил головой, словно забыл, где нахожусь… Вокруг – посеревшие от дождя деревья и дома. Кажется, что я смотрю на мир сквозь запотевшие очки… К Ашоту в кафе! Скорее к Ашоту! У него уютно и тепло. Тихо играет музыка. Потрескивают в камине дрова. Я закажу солянку, холодец с горчицей и хашламу. И водки. Тогда только я расслаблюсь, оживу. И смогу дозвониться до Ваньки. И услышу его голос: «Водку хлещешь, чудовище?» Я вызову его к Ашоту, и мы хорошо посидим…

– Ну, как? Встретил своего друга Руслана? – спросил меня Ашот, принимая от меня насквозь мокрую рубашку и развешивая ее на спинке стула перед камином.

– Встретил! – кивнул я.

– Я рад за тебя, – с чувством произнес Ашот, протягивая мне полотенце. – Хороший друг – это всё равно, что солидный счет в банке.

Посетителей в кафе не было, и меня не смущало, что я щеголяю с голым торсом. Здесь я чувствовал себя как дома. Заняв самый дальний столик, я первым делом выпил водки, а затем позвонил Никулину. Электронный голос ответил, что абонент не доступен. Я еще раз позвонил. Потом еще…

Ашот принес солянку. Я машинально потянулся к графинчику с водкой… Нет, так нельзя. Сейчас меня развезет, как снеговика на весеннем солнышке… Ну, чего я нервничаю? Чего дергаюсь, как паралитик?

Я снова позвонил. «Абонент временно недоступен…» Мне захотелось швырнуть трубку в стену. Всё-таки этот Никулин – свинья! Надо гнать его в шею из агентства! Ведь сам просил меня позвонить ему! И что же? Почему он выключил телефон? Почему, в конце концов, не позвонит мне?

Я взял ложку, зачерпнул горячий бульон с мелкой нарезкой свиных почек, ветчины, блестящими аспидными маслинами… Нет, это не солянка! Это помои какие-то! Это просто невозможно есть!

Ложка, звякнув, упала на стол. Я схватил графин, наполнил рюмку. Водка полилась через край. Ашот с тревогой взглянул на меня из-за стойки, перекинул через руку белую салфетку и подошел ко мне.

– Что-нибудь не то, Кирилл?

Я промолчал. Ашот стал вытирать стол… Трус я! Трус! Я боюсь выяснить всё и сразу. Я тяну время, надеясь, что всё образуется, что Никулин позвонит мне. Я оставляю себе шанс, надежду. Но сколько я буду тянуть? День, два? Завтра вечером я улетаю в Испанию. И увезу с собой тяжкий комок в душе, которая называется слабой надеждой?

– Принеси мне телефонный справочник, – попросил я и испугался своего голоса.

– Э-э-э! – протянул Ашот и покачал головой. – Ты совсем продрог! Может, тебе лучше перцовки выпить?

– Да, – рассеянно ответил я.

Я раскрыл телефонную книгу… Это как диагноз. Узнать правду о своем здоровье страшно. Но нельзя начать лечения, не узнав этой правды… Я открыл страницу на букве «М». Повел пальцем по строчкам: «Магазины», «Мебель», «Милиция», «Монтажные работы»… «Морг».

Ашот поменял графины и поставил рядом со мной перцовку. Я прикрыл ладонью страницу справочника, дожидаясь, когда он уйдет. «Не дай бог! – думал я. – Что тогда? Это же катастрофа! Это самая настоящая война! Несколько слов, произнесенных Яной Ненаглядкиной, пролили столько крови!»

Я набрал телефонный номер морга. Мои пальцы дрожали. Ответил сиплый мужской голос. Я почему-то представил себе мерзкого мужика в грязном резиновом фартуке, в резиновых перчатках, с ржавым скальпелем в руке…

– Скажите, не значится у вас Никулин Иоанн…

– Кто? – перебил голос.

– Простите… Никулин Иван Игоревич…

– Да, есть, – тотчас ответил голос. – Поступил час назад. Попал под машину…

У меня онемели пальцы, и я едва не выронил трубку. Попал под машину… В моем сознании помутнело. Нет, не попал. Это сделали умышленно. Должно быть, толкнули под колеса грузовика… Ванька, Ванька, прости! Это я во всем виноват! Я втянул тебя в эту гнусную игру со смертью…

Перцовка обожгла горло. Я смял в пальцах щепоть хлеба, взял губами мягкий теплый шарик… Жестоко играют подонки! Давят и жгут всё, что только может пролить свет на заговор против профессора. Что же было в тех документах, которые Иоанн оставил в «секрете»? Возможно, в них содержался ответ на вопрос: кто и за что собирается убить Веллса.

– Не понравилось? – спросил Ашот, забирая тарелку с солянкой. – Сейчас хашламу принесу.

Медлить больше нельзя. Прошло столько времени, а я еще ничего не узнал. Мы с профессором, как слепые котята, летим навстречу своей смерти. У меня остались одни сутки. Я начну разматывать клубок с начала. Ничего не было, передо мной – чистый лист. Ночь, реабилитационный центр, пустой больничный коридор и девушка в белом. Вот от нее я и начну плясать.

Я по памяти набрал номер реабилитационного центра. Как в прошлый раз, мне ответила девушка. Нежный, мяукающий голос.

– Здравствуйте, – сдерживая металлические нотки в голосе, как ретивого коня, сказал я. – Я родственник Яны Ненаглядкиной. Хотел бы ее навестить. Как это сделать?

Возникла недолгая пауза. Я слышал дыхание девушки. Готов был поспорить, что в этот момент кто-то был с ней рядом, и шла активная жестикуляция.

– Родственник? – недоверчиво переспросила девушка и добавила с едким сарказмом: – Очень сожалению, уважаемый родственник, но встречи с нашими пациентами строго запрещены. Это во-первых. А во-вторых, Яна Ненаглядкина уже выписана.

– Как выписана?! – крикнул я, не сдержавшись. – Когда?! Почему?!

– Что вы кричите? – жестко осадила меня девушка. – Выписана, потому что уже здорова.

– А где она сейчас?

– Понятия не имею. Всего доброго!

Она положила трубку. Я, ничего не видя и не соображая, зачерпнул горячей хашламы и обжегся разваренным перцем. Яну выписали, и никто не знает, где она. Ее выпустили из-за высокой стены в этот мир, где, подобно голодным львам, бродят убийцы. Яна, милая! Где же ты? Понимаешь ли ты, как здесь опасно?

Я кинул на стол какую-то купюру и, надевая рубашку на ходу, выскочил на улицу. Спокойно, сказал я сам себе, я ее найду. Куда она может еще пойти, как не к себе домой? Бабушка Кюлли сказал, что Яна была их соседкой по балкону. А старая профессорская квартира находится на улице Азовской. Знаю я эту улицу: на одном ее конце крикнешь, на другом конце люди обернутся. Там, по-моему, всего две пятиэтажки с балконами. Всё остальное – особняки, окруженные садами и огородами.

Меня чуть не сбила легковая машина. Завизжали тормоза. Водитель посигналил, помахал кулаком. Как удачно, что льет дождь! Отвратительная погода! В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. И Яна, конечно же, не пойдет гулять. Завернется в плед, сядет в кресло и будет телевизор гонять по всем программам. Наверное, соскучилась по телевизору. Ведь в палате телевизора не было.

Я остановил такси, приказал водителю мчать на Азовскую во весь дух. Водитель попался вредный, буркнул в ответ, что будет мчаться с той скоростью, какую определяют правила дорожного движения. Наверное, надо мне было выгнать из гаража свою машину. Не решился потому, что в своем ярко-красном «Рено» я напоминал бы тореадора, дразнящего быка красной тряпкой. Хватит дразнить его, хватит. Меня уже тошнит от кровяного следа, какой за этим быком волочится.

– Какой дом на Азовской? – спросил водитель.

Я махнул ему рукой, чтобы ехал потише, опустил стекло, высунул голову и стал спрашивать всех подряд, где жил профессор Веллс. Пятеро не знали, шестой был пьян до онемения, а седьмой – то есть, седьмая, это была девочка-подросток под малиновым зонтиком – указала на забрызганные известью окна на третьем этаже.

– Две недели уже, как они съехали, – сказала она.

Я выбрался из машины, встал под дождем, глядя на окна, как Лисица на Ворону с сыром. Вот балкон профессора, а с ним рядом другой – смею надеяться, что это балкон Яны. Значит, ее квартира на третьем этаже справа.

– Вы не в тот подъезд идете! – крикнула мне вдогон девочка. – Профессор во втором жил, а вы идете в первый!

Я отмахнулся и взлетел по лестнице на третий этаж, встал у двери, пригладил мокрые растрепанные волосы, успокоил дыхание. Главное, не напугать ее с порога. Она, конечно, может отказаться разговаривать со мной и захлопнуть перед моим носом дверь. От меня потребуется решительность и предельная тактичность… Ну что же, вперед!

Я надавил на кнопку звонка, и мое сердце вместе с дыханием остановилось в ожидании… Шаги! Какое счастье, что она дома! Клацнул замок. Дверь открыла сухощавая бледная женщина. Взглянула на меня светлыми глазами, улыбнулась. Кто она? Для матери слишком молода. Сестра? Подруга?

– Вам кого?

– Яну Ненаглядкину.

– Опоздали, – весело ответила женщина, да так звонко, что по этажам покатилось эхо. – Яна здесь больше не живет.

Если я настроен на что-то плохое, то мои органы чувств отлавливают только подтверждение этого плохого. Из всего, что мне сказала женщина, я услышал лишь слова «опоздали» и «не живет».

– Вы что?! – дурным голосом крикнул я, бесцеремонно вламываясь в квартиру. – Вы что говорите?!

– Эй, эй, дружочек! – с веселой агрессивностью воскликнула женщина и уперлась мне руками в грудь. – Полегче, пожалуйста! Я за Яну не отвечаю, и она сама решает, где ей жить.

– Что с ней случилось?! – с мольбой глядя в лицо женщины, произнес я.

Она пожала плечами, отступила на шаг, сверкая озорными глазами. Мое поведение ее забавляло.

– Да ничего с ней не случилось! Утром она позвонила на мамину квартиру, где я живу, и сказала, что уезжает.

– Она сама вам позвонила? – пробормотал я, начиная понимать, что самого страшного, чего я так боялся, не произошло.

– Конечно сама.

– А вы хозяйка?

– Хозяйка, хозяйка. Что, не похожа?

Я пытался заглянуть в прихожую; мне казалось, что Яна прячется где-то здесь.

– А где ее вещи? – спросил я.

– С собой забрала, разумеется! – с иронией ответила хозяйка. – Она уехала в часов одиннадцать. Да какие там вещи! Пара платьев, да пара туфлей.

– А вы уверены, что она была здесь утром?

Хозяйка рассмеялась, удивленно вытаращив глаза.

– Ну, вы чудной человек! Конечно, уверена! Он же сама мне дверь открыла! Показала порядок, отдала ключи и уехала.

Яна жива. Во всяком случае, в одиннадцать часов утра была жива. Это счастье. Невероятное везение.

– Где она сейчас? Мне срочно надо ее найти!

– Увы, ничем помочь не могу, – призналась хозяйка, глядя на меня оценивающе и, по-моему, с некоторым сочувствием. Лицо ее стало совсем скучным, когда она взглянула на мои джинсы, выпачканные на коленях. – Она у нас девушка независимая, гуляет где хочет и с кем хочет… Не думаю, что у вас есть надежда. Хотя… хотя любовь зла.

Она думала, что я безответно влюблен в Яну, но моя любовь безнадежна, и потому проявляла ко мне сочувствие. Я ей нравился. Она искренне жалела меня.

– А почему вы считаете, что у меня нет надежды? – спросил я, хорошо разыгрывая ревность и обиду.

Женщина спрятала глаза, повела плечиком, раздумывая, говорить правду или же пощадить меня.

– Понимаете, сейчас ведь девушки предпочитают богатых… Я ничего не хочу сказать про вас плохого, но…

Она так страшно тянула, что я даже кулаком махнул от нетерпения.

– Что «но»?

– Вам надо было увидеть машину, на которой она уехала, – парируя на мою грубость легкой местью, ответила женщина. – Тогда бы вы не задавали подобных вопросов.

– Что ж это была за машина? Самосвал? «БелАЗ»? Или, может, карьерный экскаватор?

– Ага, экскаватор, – иронично усмехаясь, кивнула женщина. – Не знаю, что за модель, но о-о-очень навороченная! Чёрный, сверкающий джип! Я что-то подобное видела только у гостиницы «Ореанда», когда там банкиры останавливались.

– И что? Яна села за руль?

– Зачем ей за руль садится? – со скрытым смыслом ответила женщина и улыбнулась краем губ. – Там было кому везти такую красивую даму.

– Глупости! Наверняка это личный водила какого-нибудь бизнесмена втихую подрабатывал извозом, – легкомысленно сказал я. – Дайте-ка мне телефоны ее подруг, и я быстро разберусь, кто там ее на джипе катает.

Женщина отрицательно покачала головой.

– Откуда у меня телефоны ее подруг? У Яны своя жизнь, и я в нее не вмешивалась. Раз в месяц она приезжала ко мне с деньгами за квартиру. Я у нее спрошу: «Дома всё нормально?» А она: «Всё нормально!» Вот и всё наше с ней общение… Да вы зайдите, чего на пороге стоять…

Я, конечно, зашел. Комната Яны была маленькой, метров двенадцать, не больше. У окна, друг против друга, стояли диван и книжный стеллаж. В углу платяной шкаф и старое кресло с драной обивкой – похоже, что когда-то здесь точил свои коготки кот. Вот и вся мебель. Я пробежал взглядом по корешкам книг: «Анна Ахматова», «Сергей Есенин», «Антология русской поэзии»…

– Вы любите стихи? – спросил я.

– Обожаю, – призналась хозяйка. – И Яна, по-моему, тоже.

– С чего вы взяли? – спросил я, глядя на запыленный подоконник, на котором стояли горшки с засохшими цветами.

– Я же вижу, что книги стоят не в том порядке, в каком они у меня были. Да и вот закладка в томе Муравьева. – Хозяйка встала на цыпочки и сняла с полки книгу в синем переплете. Открыла страницу, на которой лежал календарик. – Не моя закладка, точно! «Смерть Данта». Вот, на чем она остановилась… – И хозяйка с неожиданным вдохновением продекламировала:

Хозяйка замолчала и подняла на меня просветленный взгляд:

– Я тоже обожаю Муравьева.

Она закрыл книгу, оставив закладку Яны на прежнем месте.

– У Яны натура романтическая, тонкая, – продолжала она, проводя пальцем по пыли, которая тонким слоем покрывала край полки. – Таких только в глухой провинции отыскать можно, где духовность подпитывается книгами. И чтобы вскружить ей голову, надо о-о-очень постараться. Но, видимо, нужда совсем ее достала… – Она подошла к окну и отдернула занавеску. – М-да, милая и добрая девушка… Вот только цветочки она мне сгубила. И фиалки засохли, и фикус… А я ведь просила, чтобы не забывала поливать. Девичья память! О цветочках ли думать, когда богатый жених на голову свалился?

Хозяйка украдкой взглянула на меня, чтобы узнать, убила ли она меня своим рассказом о богатом женихе. А я украдкой посмотрел на нее, чтобы понять: знает она, почему Яна в последнее время не поливала цветы, или же искренне заблуждается насчет девичьей памяти. Мы встретились взглядами и улыбнулись. Нет, ничего ей не известно ни про попытку самоубийства, ни про реабилитационный центр.

Хозяйка замолчала, давая мне понять, что наша милая беседа закончена, и я могу сваливать. Я рыскал взглядом по полкам, подоконнику, надеясь найти какой-нибудь предмет или клочок бумажки, который поддержал бы затухающий огонь моих поисков.

– Она ничего здесь не забыла? – спросил я с тоской.

– Если что и забыла, то не пропадет, но Яна уже вряд ли сюда вернется.

Мне не за что было ухватиться. Я словно висел на отвесной скале, и мои руки слабели, и пропасть притягивала к себе, и я лихорадочно искал хоть какой-нибудь выступ на совершенно гладкой каменной стене… Мы вышли в прихожую.

– Не унывайте, – приободрила меня женщина. – Человек – не иголка. Если очень захотите, то найдете ее. Только надо ли вам это?

Я повернул лицо, взглянув на хозяйку так, как если бы она опасно заблуждалась, но промолчал. Нет, Яна – не иголка. Яна – свеча, которой осталось гореть совсем немного. Если, конечно, она еще горит… Хозяйка щелкнула замком и взялась за дверную ручку. Я пробежал взглядом по вешалке, обувной полке. На трехногой тумбочке, мерцая красными цифрами дисплея, стоял телефон. Знаю я эту отечественную модель в корпусе от японского «панасоника»! Хорошая штука, вобравшая в себя самые капризные запросы напуганных криминалом граждан и, что для меня было самым важным, снабженная автоматическим определителем номера с памятью для входящих и исходящих звонков.

– Вы позволите посмотреть звонки? – попросил я.

Женщина вздохнула, захлопнула дверь и приняла выжидающую позу. Наверное, она думала: «Этот бедолага еще на что-то надеется, еще верит, что Яна вернется к нему. Наивный!» Я доставлял ей неудобство, лимит доброжелательности был исчерпан. Тем не менее, сел рядом с телефоном и просмотрел входящие звонки за последние три недели, когда Яна лечилась. Аппарат «засек» всего два звонка с одним и тем же номером.

– Вы не знаете, чей это телефон? – спросил я.

Хозяйка глянула на дисплей и отрицательно покачала головой.

И в списке исходящих звонков значился тот же номер – единственный за минувший месяц. Яна звонила на этот номер сегодня, в девять тридцать утра. Разговор длился три минуты… Не бог весть какая информация, но всё же лучше, чем ничего.

Я поблагодарил хозяйку квартиры, вышел на лестницу и стал спускаться. Яна уехала отсюда на шикарном джипе. Если, в самом деле, у нее такой богатый бойфрэнд, на почему Яна снимала столь скромную квартиру? И разве стала бы она резать себе вены из-за безответной любви к какой-то хилой эстрадной звездочке? Я спустился этажом ниже и как вкопанный остановился перед крышкой мусоропровода… А что если на джипе был сам Дэн? Может, он опомнился после того, что сотворила с собой Яна, пожалел ее и вернулся к ней?.. Очень интересная версия. Я еще покумекаю над ней, а сперва выясню, кому звонила сегодня утром Яна. Я сел на ступеньку и набрал на мобильнике номер, сохранившийся в памяти телефона. Мне ответили сразу же, почти мгновенно: немного сиплый, словно простуженный, молодой женский голос.

– Слушаю! Говорите!

Дальним фоном до меня доносился детский визг и ритмичные звонкие удары. Кажется, мне придется кричать, чтобы мой абонент меня услышал.

– Привет, – сказал я как своей давней знакомой. – А Яна не у тебя?

– Яна? Хм, странно… А с кем я говорю?

Мне стало ясно, что на этот раз не стоит рассчитывать на открытость и доброжелательность. Девушка, ответившая мне, вела себя настороженно, и если я представлюсь приятелем Яны Кириллом Вацурой, то разговор наверняка будет безрезультатным и рекордно коротким. И тут вдруг в моей голове родился смелый экспромт.

– Не узнаешь? – произнес я обиженно, как человек, привыкший к тому, что его узнают по голосу. – Это Дэн. Куда Янка запропастилась? Не могу ее найти.

– А-а?.. – испуганно ответила моя собеседница и на мгновение потеряла дар речи. – А-а… ну да… здравствуйте, Дэн… А Яны у меня нет… – И приглушенно, прикрыв трубкой ладонью: – Замолчите все!! Ни черта не слышно из-за вас… А Яна уже уехала, – снова обратилась ко мне девушка. Голос ее крепнул с каждой секундой и становился нахальным. Как же! Моей собеседнице выпал редчайший, уникальный шанс щелкнуть по носу всеобщего любимца и кумира. – И вообще, Яна вас уже забыла, она замуж выходит.

– Замуж? – насмешливо протянул я. – Это кто ж ее подобрал?

– И вовсе не подобрал! – с чувством достоинства ответила девушка. – Да будет вам известно, у нее солидный жених с новеньким «мерседесом». И молодые навсегда улетают в Испанию.

– В Испанию? – ахнул я, вмиг забыв, что я – знаменитый певец Дэн и потому должен быть избалованно-невозмутимым. – Опять Испания?! Какого черта?! Ничего не пойму… Когда они улетают?

– Скоро! – с наслаждением мстила девушка. – На днях…

– А сейчас она где? У нее есть мобильник? Дай мне ее номер!

– Где она сейчас, я не знаю, – холодно отозвалась девушка с вершины утоленного самолюбия. – И номера своего она мне не оставила. Но если бы даже оставила, я бы всё равно вам его не дала. И вообще, уважаемый Дэн, я хочу вам сказать, что вы хоть и хорошо поете, но Яну зря упустили. Такую девушку вы больше не найдете. Потому что мы с Яной, как неразлучные подруги, прежде всего ценим в людях порядочность и скромность. Я, например, тоже считаю, что девушка должна быть гордой…

Я не помнил, как надавил на кнопку отбоя. Нет, на черном «мерседесе» за Яной приезжал вовсе не Дэн. Но кто? За кого она выходит замуж, едва выписавшись из реабилитационного центра? Что за сказочный принц решил взять в жены худенькую девушку со свежими шрамами на запястьях? Может, это ее лечащий врач, преуспевающий психиатр? Он лечил ее, возвращал к жизни, помогал забыть скачущего по сцене мальчишку, а потом вдруг влюбился в свою пациентку, подобно тому, что произошло с Галатеей в «Пигмалионе»? Явью стала история, похожая на красивую сказку?

Я был готов поверить в эту сказку. Но на земле полно райских уголков, куда бы могли направиться молодые. Почему же Испания? Почему снова Испания?

Я вышел из подъезда на улицу. Мне показалось, что на город опустился необыкновенно душный, по-летнему теплый вечер, но вот только прохожие почему-то зябко поводили плечами, поднимали воротники и прятали озябшие руки в карманы пальто и курток.

Испания… Яна предупредила профессора, чтобы он не летел в Испанию, но сама отправляется туда же со своим женихом (с женихом ли?). И я, неожиданно подвизавшийся оберегать тело профессора, тоже лечу в Испанию. В одно и то же время, в одном и том же месте собираются странные милые люди.

Что-то там будет. Печенкой чувствую, что-то будет.

Сыщик должен быть пессимистом, он должен всё время предполагать худшее, иначе проморгает множество с виду заурядных фактов, имеющих непосредственное отношение к преступлению. Я считаю себя хорошим сыщиком, потому что в своей работе очень часто опускаюсь на самое дно беспросветного пессимизма. Вот и теперь я чувствовал, что впереди ждут меня серьезные испытания, настолько серьезные, что как бы я ни готовился к ним, всё равно буду шокирован размахом и жестокостью событий. И потому без каких бы то ни было колебаний шел в безлюдный тупичок, сдавленный со всех сторон умершими домами и заваленный строительным мусором. Будь я оптимистом, то держался бы от этого тупичка по возможности подальше, как от свалки радиоактивного мусора.

Уже смеркалось, когда я подошел к старому гаражу, проржавевшая до дыр крыша которого казалась черной. Недолго шарил под козырьком, смахивая прошлогоднюю паутину. Нащупал тряпичный сверток, развернул его, кинул тряпку под ноги. Не таясь, не озираясь, спокойно рассматривал «Макаров», доставшийся мне от «друга Руслана». Отстегнул магазин, пересчитал патроны. Полный боекомплект. Затолкал пистолет за поясной ремень, а рубашку выпростал наружу. Условия игры навязывали экипировку. Без оружия мне нечего было делать в Испании.

Меня не беспокоил вопрос, как я буду проносить пистолет через зону досмотра. Кажется, я уже как-то рассказывал о своем приятеле Сергее (фамилию называть не буду, иначе его моментально выкрадут террористы и заставят работать на себя). Так вот, этот скромный радиоинженер нечаянно изобрел Отражатель© и однажды поведал мне о своем ноу-хау. Не буду вдаваться в технические тонкости, тем более что я в них ни хрена не соображаю. Суть прибора вот в чем: между двумя платами помещается металлический предмет (нож, вилка, гвоздь, пистолет Макарова и т. п.), связывается лентой, затем к проволочным контактам присоединяется батарейка «крона». Прибор начинает излучать особое электромагнитное поле. Когда чемодан, в котором лежит это чудо техники, просвечивают в зоне досмотра, то ни сам прибор, ни металлический предмет на экране не видны, будто их не существует вовсе.

Я тотчас позвонил Сергею и заказал к завтрашнему утру отражатель размером с книгу. До закрытия агентства воздушных сообщений оставалось минут тридцать, и я припустил бегом до улицы Ословского, где можно было поймать попутку. Пистолет упирался стволом мне в мочевой пузырь, бежать было ужасно неудобно, но я терпел, ибо в эти минуты решалось многое.

В цветочном киоске я купил букет роз, в продуктовом прихватил бутылку коллекционного шампанского и коробку конфет. Со всем этим барахлом, которое на незамужних женщин оказывает магическое воздействие, я не без труда втиснулся в узенький салон «Таврии». Мало того, что машина была негабаритная, и я своими плечами загораживал водителю ветровое стекло, так у нее еще и коробка передач барахлила, и наш экипаж был способен трусить лишь на второй передаче. Я чуть не разорвал кузов пополам от нетерпения. Водитель тоже переживал, видя, что я куда-то опаздываю, и качал плечами вперед-назад, надеясь, что тем самым он придаст машине дополнительное ускорение. Словом, на улицу Калинникова мы приползли за пять минут до закрытия агентства.

Кассирша Лариса, у которой со мной были связаны печально-романтические воспоминания, уже переобувала туфли с высоким каблуком на матерчатые ботиночки класса «прощай молодость». Я заслонил собой стеклянную перегородку и покашлял в окошко, но она продолжала заниматься собой, удивительно легко и без напряжения не замечая меня. Эта способность абстрагироваться от внешнего мира достигается только многолетней работой за перегородками с маленькими окошками.

Я просунул в окошко букет, который оказался слишком большим, и одна роза сломалась.

– Кирилл! – тотчас воскликнула Лариса, выглядывая из-за букета. – Сто лет тебя не видела! Ой… Я так рада…

Сто не сто, а пару лет будет. Когда-то она пришла ко мне в агентство с жалобой на своего бывшего мужа, который после развода вдруг взялся за передел собственности, и унес из дома весь антиквариат. Мужа я отыскал на блошином рынке среди старьевщиков, антиквариат вернул хозяйке, но Лариса принесла еще одно заявление, потом еще, и еще. Она жаловалась на соседей, на домоуправление, на водителей городских автобусов, при этом слезно умоляла меня, чтобы я лично занимался ее проблемами. Вскоре мне стало ясно, что женщина таким образом набивается мне в любовницы. Мне было ее искренне жаль. Единственное, что я мог для нее сделать – это покупать авиабилеты исключительно у нее.

Вслед за букетом я протянул в окошко шампанское и конфеты.

– Какая прелесть! – обрадовалась Лариса, необыкновенно волнуясь и торопливо соображая, что бы это значило, и к чему ей надо быть готовой. Обвал умильных чувств окончательно спутал ее мысли, и кассирша, наверное, решила безоглядно, не раздумывая, отдать себя во власть судьбе. – Погоди, дорогой мой! Я сейчас выйду! Рабочий день закончился… Сейчас, зайчик мой!

Она принялась снова переобуваться, меняя «прощай молодость» на туфли с высоким каблуком. Конечно, я, как зайчик, поступал очень жестоко по отношению к ней.

– Лариса, не торопись! Мне нужна твоя помощь, – сказал я, глядя на монитор компьютера.

– Помощь? Ты куда-то летишь?

– Нет. Хочу своего сотрудника уличить в обмане.

– А что такое? – спросила Лариса с увядающим интересом. Она ждала от меня других слов, а я плел ей что-то уныло-милицейское про уличенье.

– Снарядил я своего агента в командировку в мордовскую зону, но чувствую печенкой, он куда-то в другие края намылился за денежки фирмы. Поищи, пожалуйста, в банке данных, куда и на какой рейс он взял билет.

– Что ж у тебя такой сотрудник неблагонадежный? – покачала головой Лариса. – Это не тот, который симпатичный такой, блондинчик, похожий на Дитера Болена?

Она до сих пор помнила Иоанна. Цепкая у одинокой женщины память на красивых мужчин… У меня запершило в горле, и я отрицательно покачал головой. Лариса двумя руками смяла и приподняла короткую прическу, закрепила ее заколкой и надела форменную пилотку. Придвинула к себе клавиатуру.

– Давай имя и фамилию!

– Яна Ненаглядкина, – ответил я.

Палец кассирши с золотым перстнем завис над клавиатурой. На лицо женщины легла тень. Губы непроизвольно скривились в какой-то мучительной иронии.

– Так это не сотрудник, а сотрудница, – мгновенно похолодевшим голосом сказала Лариса. – Яна Ненаглядкина… Что за дурацкая фамилия!

Тут она нахмурила брови, вздохнула и, не поднимая на меня глаз, сказала:

– Вообще-то начальник запрещает нам заходить на сервер с банком данных, – сказала она тем голосом, каким объявляют о начале обеденного перерыва в кассе, но всё же защелкала пальцами по клавишам. – Гнать в шею надо таких сотрудниц, а не ловить их на лжи… Возраст какой?

– А разве там надо указывать возраст? – не поверил я.

– А как же! Всё надо указывать!

Она сдвинула цветы на край стола, будто они ей сильно мешали.

– Лет двадцать пять будет, – наобум сказал я, ловя себя на мысли, что ни разу не задумывался о том, сколько Яне лет. – Хотя, нет. Я преувеличил. Двадцать два от силы.

– Понятно, – хмыкнула Лариса и снова скривила губы. Несколько секунд она напряженно всматривалась в экран, после чего голосом электронного диспетчера выдала: – Рейс «шестнадцать-сорок пять» до Мадрида, вылет завтра в девятнадцать тридцать, место «три А».

«Мы наверняка полетим в одном самолете с ней!» – подумал я.

– А кто рядом с ней, на месте «три Б»?

Лариса закатила глазки, залежало пошутила, что это она может узнать только за плату натурой, но всё же ответила:

– На «третьем Б» Богдан Дрозд… – и тотчас сладко посмотрела на меня; на ее языке, как на батуте, прыгали едкие слова: «Да, зайчик, рядом с твоей Ненаглядкиной будет сидеть мужчина, и полетит эта парочка в солнечную Испанию, далеко-далеко от тебя…»

– Всё? – удовлетворенно спросила Лариса. – Куда ты сейчас?

– На работу.

Лариса взглянула на часы и неестественно ахнула.

– И я опаздываю! Не вовремя ты со своими сотрудницами…

И принялась переобуваться в третий раз.

По-моему, бабушка Кюлли так до конца и не поняла, что я делаю в ее доме, и какой от меня прок. Тем не менее, она относилась ко мне едва ли не как к любимому внуку и несказанно утомляла разговорами. Пока профессор собирал дорожный чемодан в своем кабинете, мы с хозяйкой сидели на кухне. Пол по случаю побелки потолка был застелен газетами, и старушка, передвигаясь по кухне, издавала шелестящий звук, как хомячок в банке. Она была настолько подвижна, что у меня устали глаза смотреть на нее, и я думал о том, что несправедливо приписывают всем поголовно прибалтийцам медлительность.

– А вы читали стихи профессора? – спросила она, поднося мне глубокую глиняную тарелку с борщом. – Как? Вы ничего не читали из его любовной лирики? О, молодой человек, ну как же, как же!.. Чеснок подавать? Можно натереть хлебную корочку. А если вы смелый, то покрошите пару зубчиков прямо в тарелку…

Я машинально кивал, соглашаясь на любую кулинарную смелость, крошил чеснок в борщ, натирал им хлебную корку и ел его просто так, вприкуску. В мыслях я прокручивал главные события дня и детально вспоминал возвращение в профессорский особняк. От агентства воздушных сообщений до улицы Грибоедова я доехал на такси, в котором чувствовал себя достаточно спокойно и, погруженный в свои мысли, даже забыл про наемных убийц. Но когда я вышел из машины и по скользкой тропинке, размоченной непрекращающимся дождем, пошел к виноградникам, а оттуда к парку, тревога и напряжение опять устроились в моей душе. В парке, под кронами вековых буков, было темно и сыро. Я не мог идти быстро, так как глина расползалась под подошвами ботинок, и оттого тревога выросла до степени твердой уверенности, что в меня сейчас выстрелят. Я часто останавливался, прислонялся к стволам деревьев, вытаскивал пистолет и, ломая глаза, вглядывался в темноту. Кровь стучала у меня в висках, дыхание суетилось в груди, металось туда-сюда, словно искало выход… Если бы я был наемным убийцей, то именно здесь, в этом старом, заброшенном парке ждал бы свою жертву.

Но ничто не нарушало глубокую, застоявшуюся парковую тишину. Ни одного человека я не встретил в этих дебрях и, отдохнув у очередного букового ствола, заталкивал пистолет за пояс и продолжал идти вверх.

То ли у моих недоброжелателей перевелись наемные убийцы, то ли они по какой-то причине оставили меня в покое. Уже подходя к профессорскому особняку, мое сознание обожгла жуткая мысль: киллеры могли оставить меня в покое только по той причине, что они выполнили свою главную миссию. И эта мысль жгла меня свинцом до тех пор, пока я не увидел на пороге профессора – живого и невредимого.

– …Особенно мне нравится его ранний цикл, – тараторила бабушка Кюлли, нарезая белоснежное сало тонкими длинными ломтиками, как картофель для фритюра. – Вот, к примеру, такая баллада… На эстонском, конечно, она звучит намного лучше, но… Слушайте!

Ой, а дальше-то как? Вылетело из головы… Напрочь вылетело… На эстонском языке помню, а на русском нет…

Она шлепала сморщенными голубоватыми пальцами себя по лбу, но продолжение стиха так и не вспомнила.

Я думал про Яну и профессора. Зачем Яна летит в Испанию, причем в то же время, что и профессор? Может, ей стало известно, что он не внял моему предостережению, проявил упрямство, и теперь она устремляется за ним, чтобы там, на месте, уберечь его от опасности, известной только ей?

Это предположение показалась мне наиболее правдоподобным, и я даже несколько повеселел, когда представил, как мы с Яной тайно друг от друга неотвязно ходим за профессором, оберегая его драгоценную жизнь. Ну, хорошо, я делаю это потому, что хочу сохранить не только профессорскую, но и свою жизнь тоже, отчасти, за приличный гонорар. Но отчего Яна так дорожит профессором? Обыкновенная соседка по балкону, которую Веллс даже не очень-то хорошо помнит… Ответ на этот вопрос я получил почти одновременно с горшочком, в котором под слоем сыра была запечена фасоль и свинина.

– Но этот стих мало кто знает, – сказала бабушка Кюлли, ставя передо мной подставку со специями. – Осторожнее, очень горячо!.. Особенно популярны стихи, которые позже положили на музыку. Вы, конечно, слышали «Элегию»? Хит сезона! И никто не знает, что лет двадцать назад я помогала Лембиту перевести ее на русский. Я тогда часто подрабатывала на литературных переводах, потому что мы с Лембитом очень нуждались. Это только последние месяцы Лембит стал много зарабатывать. Я бы сказала, баснословно много, и его прежние заработки, включая институт и Фонд, кажутся просто смешными… Так вот, «Элегия»!

Она встала у окна и попыталась войти в соответствующий «Элегии» образ: дрожащие сухие пальцы поднесла к виску, редкие брови выгнула страдальческим углом, прикрыла глаза и низким глухим голосом заговорила:

Голос ее надломился, ржаво скрипнул, старушка замолчала и затрясла головой.

– До сих пор волнуюсь, когда читаю это, – оправдывая свой конфуз, сказала бабушка Кюлли. – Это ведь он мне посвятил… Что же вы совсем не едите?

Вот так новость! Дэн поет песню на слова профессора Веллса! Что ж, теперь можно объяснить трогательную, жертвенную заботу Яны Ненаглядкиной о профессоре. Как же! Она благотворит его не меньше, чем самого Дэна. Дэн материализовал, поднял до пронзительной высоты слова, родившиеся в благородном челе профессора лингвистики. Разве могла Яна остаться безучастной, случайно узнав, что на ее кумира готовится покушение?

Горшочек с фасолью я осилил лишь на половину и под предлогом того, что хочу покурить, вышел во двор. Уже стемнело, было тихо и безветренно, лишь мелкий моросящий дождь усыпляюще шумел в кронах парковых деревьев. Конечно, приятно млеть на кухне, слушая лирику из уст заботливой старушки, но нельзя забывать о своих обязанностях. На всякий случай я извлек из-за пояса нагретый моим телом пистолет и пошел вокруг дома. Двор хорошо освещался фонарями, расставленными, словно сторожевые вышки, по углам забора. Тем не менее, я подолгу всматривался в темные пятна кустов, прежде чем зайти за угол.

Я добросовестно проверил все кусты, вымок до нитки и разодрал в кровь руки, но остался удовлетворен обходом. Через несколько минут старики лягут спать и перестанут маячить перед освещенными окнами. У киллера, если он припрется в это время, не будет никаких шансов выполнить задание. Задумай он забраться внутрь дома, всё равно ничего не выгорит. На окнах решетки, входная дверь бронированная – гранатометом не пробьешь.

Несколько неприятных мгновений я провел перед баней. Замка на двери уже не было, видимо, профессор в мое отсутствие предпринял какие-то меры. Меня так и подмывало зайти внутрь и посмотреть, на месте ли труп. Спрашивать об этом профессора я не хотел. Моя роль в происшествии с выстрелом должна быть сведена к нулю, а потому нечего интересоваться чужим геморроем.

Понимая, что любопытство не оставит меня в покое, я оглянулся по сторонам, приоткрыл дверь и скользнул внутрь. Здесь царил полный мрак, и мне пришлось оставить дверь раскрытой, чтобы в баню проникал свет от наружного фонаря. Постояв немного на пороге, я двинулся внутрь. Дальний угол, в котором киллер принял свою смерть, находился в плотной тени, и я не видел, есть ли там что-нибудь. Под моими ногами шуршали и пружинили опилки, и я с содроганием подумал, что могу нечаянно наступить на руку мертвеца.

Дойдя до торцевой стены, я опустился на корточки и недолго пялился в кромешную темноту. Потом пошарил там рукой. Угол был засыпан стружками, ничего иного там больше не было. Ага, выходит, профессор уже избавился от покойника.

Эта новость, хоть я и был готов к ней, меня озадачила. Я вдруг отчетливо вспомнил киллера, стоящего у стены и затравленно смотрящего на меня. Детина весил никак не меньше центнера, и профессору, несмотря на то, что он производил впечатление крепыша, было бы не под силу вынести труп за пределы особняка в парк. Значит ли это, что ему кто-то помогал? Но кто ему мог помочь в этом жутком и тайном деле, как не бабушка Кюлли?

Я тотчас нарисовал в своем воображении картину, как убеленный благородной сединой профессор лингвистики и его супруга, переводчица любовной эстонской лирики, волокут грузного мертвеца по двору, как мне захотелось возопить словами Станиславского: «Не верю!!» Во-первых, я был убежден, что бабушка Кюлли по-прежнему пребывает в глубоком неведении относительно происшествия в бане; скорее всего, она вообще ничего не знала о сегодняшнем «госте». Во-вторых, двум старикам решительно не хватило бы ни физических, ни моральных сил проделать такую адову работу.

Этот вывод меня озадачил. Допустим, профессор сумел вытащить труп во двор. Неужели он закопал его где-нибудь под туей, на краю столь любовно возводимого патио? Или, скажем, на месте будущего пруда с карасями? Это не просто мерзко – у меня слов не было, чтобы дать оценку такому поступку. Нормальный человек даже любимого кота, почившего в бозе, перед своим домом не станет хоронить.

Медленно возвращаясь в дом, я ломал голову над этой загадкой. Пришлось убедить себя в том, что профессор еще достаточно силен, и он наверняка воспользовался садовой тачкой, на которой при сильном желании слона увезти можно. И всё-таки, где-то в горле крепко засело чувство гадливости, и когда я вспоминал синеватые пальчики бабушки Кюлли и горячий горшочек с мясом и фасолью, то с трудом сдерживал подкатывающую тошноту.

Надо ли объяснять, почему я наотрез отказался от чая и свежих булочек с печенкой, несмотря на упорное приглашение хозяйки. Обойдя кухню по большому кругу, через зимний сад и гостевую залу, я постучался в кабинет профессора.

Он стоял перед большим овальным зеркалом в раме, временно установленным на полном собрании сочинений Никколо Макиавелли, и примерял галстук.

– Какой лучше, – спросил он меня, поочередно прикладывая к рубашке темно-синий и серебристо-стальной галстуки.

Я указал на темно-синий.

– Я тоже так думаю, – поддержал мой вкус профессор. – Почему отказываешься от пирожков? В Испании таких не будет.

Я угрюмо согласился с его утверждением, что именно таких там точно не будет, и мысленно поклялся себе, что скорее умру, чем съем пирожок с печенкой убитого киллера.

– Оставь мне свой загранпаспорт, – продолжал профессор, затягивая галстук на воротнике. – Завтра я поеду в представительство.

Я положил паспорт на подоконник. Профессор почувствовал, что я хочу ему что-то сказать, чуть повернул голову и искоса взглянул на меня.

– Ты неважно выглядишь, – мягко укорил он меня.

Я смотрел на профессора и пытался представить его в темном и мокром парке с лопатой в руках. Вот он с остервенением вонзает лопату в каменистый грунт. Штык скрежещет, высекает искры. Дождь заливает дно ямы, грязные струи стекают по ее стенкам. Профессор пугливо озирается, прислушивается к шуму дождя. Рядом с ним, на траве, лежит покойник. Отблеск фонаря тускло освещает перекошенное лицо мертвеца с разомкнутым ртом, где видны редкие порченные зубы… От этих мыслей мне стало не по себе. Я поторопился объявить профессору то, ради чего зашел к нему.

– Яна полетит тем же рейсом, что и мы с вами.

– Яна? – переспросил профессор, задирая кверху подбородок, чтобы лучше видеть узел галстука. – Нет, он слишком современный. Перед престарелой, пахнущей нафталином и сладкими духами публикой надо выступать в галстуке стиля «ретро».

Он забыл имя, которое я назвал, и не понял, о ком я говорю.

– Яна Ненаглядкина, ваша бывшая соседка, – напомнил я.

– Ага, – кивнул он, резким движением срывая галстук с шеи. – И что?

– Она знает о грозящей вам опасности намного больше, чем я. Надеюсь, в самолете мы выясним, кто собирается подложить вам свинью.

– Замечательно, – бормотал профессор, вывалив из чемодана кучу галстуков. Раскидывая их в разные стороны, он долго искал стиль ретро и, по-моему, сразу забыл о том, что я ему сказал.

Постояв немного за его спиной и не дождавшись никаких вопросов, я вышел из кабинета. В конце концов, профессор нормально отреагировал на мою новость. Эта новость не обеспокоила его титанический ум, поскольку, наняв меня телохранителем, он перекинул проблему своей безопасности на меня. Это мне нужна Яна Ненаглядкина, а не ему; я буду с ней работать; я буду анализировать новые факты, которые станут мне известны, и думать, как сделать пребывание профессора в Испании более безопасным. А профессор будет думать о проблемах современной коммуникации и роли литературы в деле усиления взаимопонимания между народами. Кесарю кесарево.

Бабушка Кюлли отвела мне место для ночлега в уютной мансардной комнате с косым окном на парк. Но я попросил разрешения лечь на раскладушке в огромной и холодной гостиной с тремя большими окнами, из которых был виден весь патио, а также нижняя входная дверь.

Спал я чутко. Несколько раз за ночь вставал и подолгу смотрел в окна, за которыми раскачивались на ветру ветви деревьев, и мокрые листья зеркально отсвечивали призрачный свет фонарей.

На следующий день я сполна прочувствовал, что значит быть телохранителем. С самого утра профессор потребовал, чтобы я неотлучно находился рядом с ним и сопровождал повсюду, куда бы он ни поехал. Причем, эти требования были выдвинуты в неожиданно ультимативной форме, хотя я даже намеком не выказал, что представляю свои обязанности как-то иначе. Правда, он уступил мне, когда попытался вызвать такси по телефону, а я настоял на том, чтобы поймать машину где-нибудь подальше от дома.

Казалось бы, что здесь особенного – неотлучно находиться с профессором рядом, кататься с ним по городу на машине. Но если бы я просто катался! Нервы мои были натянуты, как корабельные швартовы, взгляд безостановочно выискивал убийц среди пешеходов, водителей машин, продавцов, торгующих на лотках. Даже представитель ГАИ, ненароком посмотревший на нас, показался мне подозрительным. Уже через час у меня стали слезиться глаза от напряжения, а спина, несмотря на прохладный день, вспотела так, что на рубашке проступило темное пятно. К тому же профессор оказался на редкость непослушным клиентом. Не обращая внимания на мои предостережения, он лихо выскакивал из машины и торопливо направлялся к дверям учреждения с таким видом, словно был запаян в бронированную капсулу. Мне приходилось догонять его и снова и снова напоминать об осторожности.

– Вы понимаете, что я не всесилен и не смогу поймать пулю налету? – сердито бубнил я ему на ухо, когда профессор вдруг без предупреждения ринулся в самую гущу рыночного многолюдья – ему вдруг приспичило купить сувенирную матрешку, внутрь которой можно было бы вставить бутылку водки.

– По-моему, ты сгущаешь краски, – добродушно улыбнулся профессор и похлопал меня по плечу.

– Если вы в этом уверены, – жестко заметил я, – то, может быть, вы обойдетесь без меня?

– Ладно, ладно, – примирительно ответил профессор. – Я не буду торопиться… Но ты сам посуди: мы уже полдня мотаемся по городу, а со мной еще ничего не случилось.

На такой аргумент мне нечем было возразить.

В постоянном ожидании коварного выстрела я пребывал до тех пор, пока мы не приехали в аэропорт. В зале регистрации было полно милиции, и я немного успокоил себя тем доводом, что здесь киллер не решится осуществить свой гнусный замысел.

Заняв свободный столик, мы с профессором принялись заполнять декларации. Мне было проще, так как во всех графах, где надо было указать ввозимые предметы, я ставил прочерк. Как я уже говорил, кроме запасного комплекта нательного белья и бритвы у меня ничего с собой не было. Разумеется, если не принимать во внимание пистолет Макарова и изготовленный специально для него Отражатель, который гениальный инженер Сергей подвез прямо в аэропорт. Он позвонил мне на мобильный и назначил встречу в мужской уборной. Разумеется, профессор не отпустил меня одного и пошел со мной. Я давил в себе идиотский смех и стыд, делая попытки незаметно зайти в кабинку, где меня ждал инженер. К счастью, всё удалось.

Пока профессор, шевеля губами, мысленно пересчитывал валюту, которая была у него с собой, я внимательно осматривал зал, надеясь увидеть Яну. Очень много проблем отпало бы сразу, если бы мне удалось ее найти и разговорить. Может быть, пропала бы необходимость везти с собой пистолет. А может быть, моя поездка в Испанию утратила бы смысл. Всё зависело от того, что поведала бы нам Яна… Ожидание раскрытия этой тайны становилось мучительным. Если бы профессор позволил мне ненадолго отлучиться, я бы трижды обежал зал, поднялся бы на второй этаж, проверил бы стойки регистрации, и наверняка нашел бы девушку. Но, увы! Договор есть договор.

Мы благополучно прошли таможенный и паспортный контроль. Мой дипломат с носками, трусами и «Макаровым» так же, без задержки, уехал по движущейся ленте с другими чемоданами на погрузку. Профессор возжелал зайти в «Дьюти фри» за бутылочкой английского джина. Я плелся за ним, как пограничная овчарка, и крутил во все стороны головой, еще не теряя надежды увидеть Яну.

– Ты что-то хочешь купить? – спросил профессор, читая надпись на этикетке «Гордона».

– Я хочу встретить Яну, – ответил я.

– Яну?

Он опять произнес имя девушки бездумно, чисто машинально, дублируя меня, как эхо, и мне стало ясно, что он опять забыл, кто это такая, и что от этого человека, может быть, зависит его жизнь… Как я ни старался, нигде не мог увидеть худенькую девушку с впалыми щеками и тонкими губами. Лишь бы с ней ничего не случилось! – мысленно молил я и тотчас успокаивал себя: с ней мужчина, у мужчины джип… И вообще, место «три А» находится в салоне бизнес-класса, а пассажиры этого класса проходят на посадку через VIP-зал, и к самолету подъезжают на индивидуальном авто. Встречусь с ней в самолете. У нас будет достаточно времени, чтобы обо всём переговорить и всё обсудить.

Погрузившись в поиски Яны, я вдруг обратил внимание на то, что испытываю не только и даже не столько желание выпытать у нее тайну, как просто увидеть ее. Увидеть при нормальном освещении, без белой косынки, не в больничном халате, а в цивильной одежде. Еще мне хотелось подержать ее за руку, чтобы еще раз убедиться, что она теплая. Я не совсем понимал движения своей души, но в ней зарождалось теплое любопытство к Яне как к девушке, пережившей тяжелую драму, побывавшей на грани смерти, но благополучно вернувшейся к жизни.

– Я волнуюсь за тебя, – сказал профессор, когда мы заняли свои места в середине салона экономического класса. – Ты можешь свернуть себе шею.

Он был прав. Я напоминал себе карлика, сидящего в кинозале за спинами рослых зрителей: и влево наклонялся, и вправо, и привставал, пытаясь увидеть самую интересную сцену. А самое интересное происходило далеко впереди, за шторками, отделяющими салон бизнес-класса, где должна была находиться Яна.

– Вы позволите мне отлучиться на несколько минут? – спросил я у профессора.

– Я бы позволил, – ответил профессор, раскрывая рекламный буклет авиационной компании. – Да стюардесса не разрешит.

Верно, по проходу уже шли девушки в униформе, оснащенные отполированными улыбками, и ласковыми голосами настоятельно рекомендовали пассажирам занять свои места и пристегнуть привязные ремни. Я застонал от нетерпения, но подчинился, нервно клацнул застежкой и закрыл глаза.

Мы взлетели. Вынужденное безделье угнетало меня. Моя деятельная и нетерпеливая натура не выносила провалов и пауз. Не дождавшись, когда самолет доберется до своего эшелона, и пассажирам разрешат бродить по салону, я выдрал из блокнота листочек и стал писать на нем: «Яна! То, что ты говорила мне в отношении профессора…»

Моя рука замерла. Нет, не то я пишу: «Ты говорила мне». Кому «мне»? Она ведь не знает моего имени!

Я скомкал бумажку и начал писать заново.

«Яна, всё, что ты хотела сказать профессору…» Опять не то! Почему с этой серьезной просьбой к Яне обращаюсь я, случайный человек, которого она, скорее всего, уже забыла?

Я снова смял записку. Профессор искоса поглядывал на меня и, кажется, посмеивался.

– Вот что, – сказал я ему. – Возьмите ручку и пишите сами, своим почерком.

Я положил ему на колено блокнот.

– А что писать?

Профессор заставлял меня отрабатывать гонорар на полную катушку. Я стал диктовать ему, как если бы он был моим учеником, причем, учеником младших классов, еще не вполне освоившим эпистолярный стиль:

– «Я нахожусь в этом же самолете, где и ты, место «27 Е». Если у тебя есть, что сказать мне, подойди сразу же, как сможешь. Профессор Лембит Веллс».

– Всё правильно? – спросил профессор, протягивая записку мне.

Я кивнул, сложил записку вчетверо и нажал кнопку вызова стюардессы.

– Передайте эту записку пассажирке, которая сидит на месте «три А», – попросил я стюардессу, подошедшую ко мне.

Стюардесса кивнула, пообещала сделать это немедленно, хотя моя просьба ее удивила. Профессор снова углубился в изучение рекламы, а я стал ждать, когда к нам подойдет Яна. Мне нетрудно было представить ту бурю чувств, которые будут властвовать в душе девушки: и безграничное удивление, и страх за жизнь профессора, и негодование на его безрассудную смелость. Видимо, нам троим, дабы не соблазнять чужие уши, будет удобнее встать в середине салона, у гардероба… Я украдкой взглянул на профессора. Железные нервы у человека! Или же полное, исчерпывающее доверие ко мне. Казалось, что его совсем не интересует, что сейчас нам скажет Яна, и всё его внимание было сосредоточено на винной карте; можно было подумать, что профессор отнесся к моему тактическому ходу как к некой игре, к несерьезному занятию, и только его воспитанность и такт не позволили ему откровенно надсмехаться надо мной.

Рядом со мной, сверкая форменными пуговичками, встала стюардесса. Услужливо склонившись, она сказала:

– Вам ответное письмо!

И протянула мне тот же листок из моего блокнота. Я немедленно развернул его. Под каракулями профессора мелким почерком было дописано: «Уважаемый профессор! Конечно, у меня найдется, что сказать вам и даже более того… Главное, чтобы в вашей душе тлело желание оказывать мне скромную материальную помощь во время пребывания в солнечной Испании. Навеки Ваша – Пассажирка Того Же Самолета». Завершал короткий текст помадный отпечаток губ.

Первой моей мыслью было, что Яна сошла с ума. Или, что эта дерзкая девчонка просто разыгрывает профессора.

– Ничего другого я от нее не ожидал! – оценил ответное послание профессор, любуясь запиской. – Всё в строгом соответствии с дворовой моралью провинциалки. Тебе не кажется, юноша, что твоя Яна за свою сомнительную тайну намеревается выудить из меня деньги? И не только за это. По-моему, она готова оказать мне и другие услуги.

Я скрипнул зубами и вырвал из руки профессора записку.

– Во-первых, Яна не моя, – процедил я, снова перечитывая текст. Не может быть, чтобы она написала такое! Насмешливый тон записки с откровенным намеком никак не увязывался с образом той девушки, которую я встретил в коридоре реабилитационного центра. Яна сложилась в моем сознании в монашку, глубоко переживающую личную драму.

– Расслабься, – посоветовал профессор, удобнее устраиваясь в кресле и прикрывая глаза. – Зачем нам эта Яна? Мне достаточно, что ты рядом со мной. Настоящий богатырь! Атлет! Супермен! Кто посмеет причинить мне зло, когда рядом такой защитник? Я спокоен…

Зато я, в отличие от профессора, спокоен не был. Мое желание увидеть Яну и поговорить с ней усилилось многократно. Если, вопреки моему представлению о ней, Яна окажется наглой и циничной стервой, намеревающейся вымогать из профессора деньги, то я выдавлю из нее тайну, как яд из жала ядовитой змеи.

Тем временем стюардессы выкатили в проходы тележки с напитками. Пассажиры оживились, стали вставать со своих кресел, играть спинками кресел, снимать с себя свитера и куртки. Я глянул на своего подопечного. Похоже, профессор уснул. Глаза его были закрыты, губы чуть разомкнуты, и широкая грудь вздымалась и опускалась медленно и ритмично. Я тихо отстегнул ремень, и осторожно, чтобы не задеть коленом или локтем профессора, выбрался из кресла. Пока он спит, я успею поговорить с Яной. Если убедит меня, что профессору грозит смерть, то пусть назовет цену за исчерпывающую информацию об убийце. Надеюсь, гонорара, обещанного мне профессором, ей хватит… Однако, лечение в реабилитационном центре пошло девочке на пользу. Поразительный клинический результат! Еще недавно она хотела покончить с собой, а сейчас вовсю радуется жизнью, летит с бойфрэндом в Испанию, да еще с наглым оптимизмом шантажирует профессора, на которого раньше едва ли не молилась!

Я прошел в голову самолета и едва разминулся со стюардессой, которая вывозила тележку из салона бизнес-класса.

– Туалет в противоположном конце, – заметила она не слишком дружелюбно.

Я не стал дискутировать с ней на эту тему и объяснять, что мне нужно совсем другое, и ошарашил ее неожиданным вопросом:

– А у вас есть вино, произведенное в Старой Кастилье?

– В Старой? – уточнила стюардесса, тотчас стушевалась и растерянно посмотрела на тележку, заставленную многочисленными бутылками.

– Тогда давайте «Амонтильядо», – сказал я и сам наполнил бокал золотистым хересом.

Пока стюардесса пребывала в тормозном раздумье, я быстро дошел до шторки, символизирующей социальное неравенство пассажиров, залпом выпил херес и устремился в салон бизнес-класса. Пассажиры, которых я мог видеть, крепко спали в широких, соответствующих своей комплекции, креслах, лишь две сухенькие старушки торопливо, как мышки, поедали конфеты и при этом пялились на экран телевизора, где шла мелодрама.

Я уже видел первое от окна кресло в третьем ряду, где сидела Яна, и двинулся по проходу к нему. Высокая спинка не позволяла мне видеть голову девушки. Возможно, Яна уснула, выпив вина и не дождавшись ответа от профессора. Мне придется ее разбудить, ибо ждать я больше не собирался. Мужчину, который должен сидеть рядом с ней, я не воспринимал всерьез. Во всяком случае, можно было сразу исключить какое-либо проявление ревности с его стороны. Бойфрэнд, позволяющей своей подруге предлагать постороннему человеку интимные услуги, не станет ревновать ее ко мне…

Конечно, Яна даже не догадывается, что вместе с профессором лечу и я. Вот и хорошо. Моя решительная физиономия собьет с нее спесь…

Я поравнялся с третьим рядом. Никакого бойфрэнда на месте «три Б» не было. Полная тётушка, обвешанная золотом, как новогодняя елка игрушками. А рядом, у окна… В первое мгновение мне показалось, что Яна сильно изменилась, поправилась, загорела. Но тотчас мне стало ясно, что это вовсе не она. На ее месте сидела моложавая женщина с коричневым, как у цыганки, лицом, черными лукавыми глазами и маленьким, неприлично высоко вздернутым носиком. Почувствовав мой взгляд, женщина подняла голову, выпрямила спину, и моим глазам представилась ее округлая, слишком смело открытая грудь с замысловатой татуировкой.

– Неужели сам профессор пожаловал ко мне? – спросила она, делая вид, что хочет поправить платье и прикрыть грудь, но получилось как раз наоборот. Ее глаза блестели хулиганским весельем. – Вы так неожиданно…

– Яна где? – спросил я, не в силах совладать со своим лицом – на нем наверняка проявилась вся гамма моих жутких эмоций.

– Яна? А кто такая Яна?

– На этом месте должна сидеть Яна… – процедил я.

– А-а-а, – протянула женщина и кивнула. – Наверное, вы имеете в виду ту худенькую девушку… Она попросила поменяться со мной местами. Ей стало здесь душно…

– Куда она пересела? – перебил я.

Женщина явно разочаровалась во мне, но говорила нарочито медленно, чтобы успеть хоть чуть-чуть понравиться мне, да заодно рассмотреть меня как следует.

– Куда она пересела? На мое место, конечно. А это там… Как бы вам точнее сказать… Это в самом хвосте. Я имею ввиду, в конце салона…

Ей, в отличие от меня, было весело. Она наверняка летела в отпуск и, не тратя попусту времени, уже подыскивала спонсора, которому доверилась бы на все семь дней и восемь ночей, плотно заполненных корридой, аквапарком, винными погребами и старинными замками… Я круто повернулся. Мне в спину полетел вздох разочарования… Яна в хвосте самолета, в третьем салоне для курящих… Опасаясь встретиться с профессором, я пошел по другому проходу. И здесь стюардесса с тележкой! Не продохнуть из-за этих вездесущих бутылок! Нещадно наступая спящим пассажирам на ноги, я обогнал тележку и, пройдя мимо гардероба, зашел в третий салон.

Здесь было намного оживленнее, и открывшаяся картина напомнила мне дешевое кафе, расположенное где-то далеко от набережной, в тесном и узком подвале, куда заходят только местные жители. Пассажиры активно пили, окружив стюардессу с тележкой плотным кольцом, курили, возбужденно разговаривали. Кто не мог пробиться к тележке, громко просил передать «чего-нибудь выпить», и бутылки со стаканчиками, покачиваясь как челноки, плыли над спинками сидений. На меня никто не обращал внимания, я сразу слился с веселой и праздной массой туристов. Кто-то ткнул меня в плечо и протянул красочный пакет с молодым вином «Рибера дель Дуэро»:

– Передай дальше!

Я взял пакет и повернулся, чтобы передать его по цепочке, но никто не протянул ко мне руку, не посмотрел вожделенно на вино, все были удовлетворены и заняты общением. Тогда я хлопнул по спине темноволосого парня в белой рубашке, который стоял ближе всего ко мне. Парень обернулся.

– Передай дальше! – словно пароль, повторил я чужую просьбу, и вдруг застыл с раскрытым ртом.

Несколько мгновений я мучительно вспоминал это суженное книзу лицо, тоненькие усики и черную жесткую челку, достающую до бровей.

– Друг Руслан! – обрадовано воскликнул я. – Какими судьбами?

Встреча была настолько невероятной, что меня охватило какое-то странное веселье и захотелось смеяться. Парень не изменился в лице, лишь на небритых щеках проступили скулы, да образовались продольные, как рубленые шрамы, складки.

– Ошибся, – сказал он и снова повернулся ко мне спиной.

Нет, я не ошибся. Эта темная челка, этот затылок с просвечивающейся сквозь короткие волосы белой кожей до сих пор стоят перед моими глазами. Я в мельчайших деталях помнил, как «друг Руслан» выслеживал меня на стройке, как я выкручивал его руку с «Макаровым», и как он швырнул мне в лицо горсть песка.

– Да что ты, дружище! – воскликнул я, снова шлепая его по плечу. – Неужели у тебя такая короткая память?

– Свали, – сквозь зубы процедил он и стал протискиваться к гардеробу.

– Эй, эй! Постой! – крикнул я ему. – Давай поболтаем! Классно ты надо мной пошутил, я до сих пор песком сморкаюсь.

– Скоро кровью сморкаться будешь, – через плечо буркнул он.

Вот так дело! Убийца летит с нами в одном самолете! Он в шоке, в смятении. Он «засветился», и теперь я знаю, кто готовит покушение на профессора… Похоже, не ожидал он увидеть меня здесь. Как он себя поведет? Постарается потеряться, смешаться с пассажирами? Отклеит свои фальшивые усики, чтобы я его не узнал?

Тут я увидел Яну и сразу позабыл про киллера. Она очень мало походила на то бледное существо в белом халате, которое я встретил в коридоре Центра. И всё-таки я узнал бы ее даже на стадионе в толпе беснующихся болельщиков. Яна была в длинной черной юбке с кружевным подолом, в пуловере с широким воротом, полностью открывающим ее шею, в полусапожках на каблуке-шпильке. Одежда подчеркивала ее худенькую фигуру, придавала ей фарфоровую изящность и хрупкость. Прическа ее была короткой, с «рваными» прядями и ровной напускной челкой, напоминающей эстрадный каштановый парик. Впрочем, лицо по-прежнему было бледным, бескровным, и тонкие губы, накрашенные необыкновенно ярко, были единственным цветным элементом.

Девушка встала с последнего сидения, которое упиралось спинкой в торцевую перегородку, и тотчас скрылась за шторкой. Расталкивая пассажиров, я ринулся за ней. Сокровище моё! Недоступная моя! Как же ты рисковала, находясь в одном салоне с убийцей! Кого-то я едва не свалил с ног, у кого-то выбил из руки бутылку, кто-то обиделся на мою невежливость, и мне пришлось откупиться пакетом с вином… Наконец-то! Наконец-то! Я нашел тебя!.. Душа моя ликовала, и уже не было того липкого, как болезненный пот, страха за жизнь девушки. Я буду тебя защищать, бесценная моя, уникальная моя! Буду тебя оберегать, как источник самого заветного, божественного знания!

За шторкой оказался узкий треугольный тамбур с туалетами. Обе двери были заперты. Я хотел было разнести их в щепки, но вовремя сообразил, что ломиться в дверь WC, запертую дамой, не самый этичный поступок. Пришлось взять под уздцы свою страсть. Я встал посреди, между дверей… Надо же, какой неожиданный выверт! И убийца, и его жертва, и девушка, знающая о готовящемся убийстве – все летят в одном самолете. Опасный коктейль!

У меня всё спуталось в голове, но азарт хлестал через край. Мне нестерпимо хотелось драться, ломать преграды, идти вперед напролом, чтобы схватить голыми руками тайну, которая витала где-то рядом, словно горящая птица Феникс, да вытряхнуть из нее разгадку.

Сложилась гармошкой левая дверь. Из туалета с красным подпухшим лицом вышел очень милый толстяк.

– Заходи, братан! – великодушно пригласил он, сделав широкий жест рукой.

Представляю, что испытает Яна, когда нос к носу столкнется со мной! Я немедленно поведу ее к профессору. Втроем мы будем сродни кулаку, одной команде. Эй, кто там против нас? «Друг Руслан»?

Чувствительный толчок в спину. Ага, вот и он, легок на помине. Сопит, выдувает из ноздрей сквозняк, ворошит свои реденькие фальшивые усики. Задернул за собой шторку, чтобы никто нас не видел. Бить будет?

– Ты чего ногами сучишь, парень? – спросил я. – Писать хочешь? Проходи, левый свободный!

– Пошел на свое место! – процедил он и так напряг губы, что подбородок покрылся сеткой морщин и стал напоминать куриную гузку.

Я повернулся к нему грудью, как броней. «Друг Руслан» был ниже меня, но в ширине плеч вряд ли уступал. Шея жилистая, словно была скручена из корабельных канатов. Уши мелкие, помятые, подсохшие – какие-то обезьяньи уши. Взгляд его застыл на моем лице. Глаза были полны ненависти.

– Типичный возбужденный некрофил, – дал я определение этому злобному существу. – Имей в виду, ничего у тебя не получится. Лучше сразу опусти голову в унитаз и выстрели себе в рот, а я, так и быть, смою.

Лицо его судорожно задвигалось, словно кто-то невидимый щипал и дергал его за нос и губы. В этот момент за моей спиной щелкнул замок. Я толкнул «друга», заставив его попятиться назад. Яна вышла с совершенно мокрой головой. С ее прядей, ставших похожими на сосульки, капала вода, стекала по ключицам на грудь. Глаза были красными, разъеденными едкой солью слез. Кажется, она держала голову под краном. Ей было плохо? Она плакала?

Я был уверен, что она узнает меня, удивится, воскликнет: «Это ты?! Как ты здесь оказался?!» Но Яна лишь на долю секунды остановила свой взгляд на моем лице; мне показалось, что в ее глазах мелькнул слабый интерес, возможно, она и сделала попытку вспомнить, где видела меня, но это длилось всего лишь мгновение, и интерес тотчас угас. Она отвернула лицо, шагнула к шторке, и я почувствовал ледяной холод…

Мне словно в лицо плюнули. Она не узнала меня. Я смотрел на ее спину, острые плечики, на тонкую руку с отчетливо проступившими суставами…

– Яна! – позвал я.

Девушка вполоборота повернула голову, скорее рефлекторно; я ее не интересовал, меня не было в ее закрытой жизни, для меня просто не было, и быть не могло там места.

– Закрой рот! – сдавленным голосом произнес «друг» и ловко выхватил из-под пиджака пистолет. Теплый ствол ткнулся мне в висок.

Это был серьезный аргумент. Я не знал, на какую степень безумства был готов этот человек, и не рискнул врезать ему в челюсть. Я остался неподвижен. Яна вышла за штору, оставив незакрытым узкий проем. Через него я видел салон и двух пьяных мужчин в белых, насквозь пропотевших рубашках; мужчины обнимались, звучно хлопая друг друга по спине.

– Убью, если еще сунешься к ней! – зашипел «друг», брызнув слюной.

Он так же ловко, натренированно спрятал пистолет, как и извлекал. Не справляясь с раздражением, с силой раздвинул штору, обрывая ее с колец. Он не пошел вперед по проходу, чего я ожидал, а сразу же свернул за переборку… У меня было такое чувство, словно играю в странные шахматы, где все фигуры пластилиновые; мой противник мнет их в своих пальцах, и вот уже конь превратился в ферзя, а пешка стала ладьей, а король – пешкой; и я не знаю, как ходить, куда ходить, чем ходить…

Неужели Яна… Самолет проходил зону турбулентности, пол вибрировал, дрожал, словно мы катились по грунтовой дороге, дверная гармошка играла сама собой, растягивалась, сжималась. Я видел зеркало, в которое пару минут назад смотрела Яна. Капли воды медленно, словно крадучись, стекали по его поверхности. На краю маленькой стальной раковины, похожей на казан для плова, стоял бежевый цилиндр губной помады. Я взял его, снял колпачок, покрутил, выдвигая маслянистый, ярко-красный наконечник… Она забыла.

Я вышел, мучаясь от чувства, что потерял нечто очень важное. Запал угас. Я направился по проходу вслед за стюардессой, которая толкала впереди себя опустевшую тележку. Я должен был обернуться и посмотреть на сидения самого последнего ряда, чтобы принять новый обвал безответных вопросов.

Я обернулся. Яна сидела рядом с иллюминатором, прислонившись лбом к мутному стеклу, покрывшемуся внутри кристалликами льда. Казалось, ее лицо было таким холодным, что от него заиндевело стекло. Ее лица я не видел, и трудно было сказать, спит она или смотрит на размазанную в серой дымке землю. Рядом с ней сидел «друг Руслан». Поза его была напряжена, руки теребили пряжку от привязного ремня, сжатые губы двигались, как спаривающиеся гусеницы. Но его озабоченность меня меньше всего интересовала. Я увидел то, что ожидал увидеть: своим плечом он касался плеча Яны, и эта естественная близость не вызывала дискомфорта или чувства неловкости ни у него, ни у девушки, как может быть только у тех людей, которые знакомы друг с другом.

Ясным, как день, для меня стало лишь одно: теперь я знал, что чернявого «друга Руслана» зовут Богдан Дрозд. И этот человек, надо понимать, не опасен для Яны.

Профессор отчитывал меня как студента, не сдавшего зачета.

– Я плачу тебе деньги за то, чтобы ты находился рядом со мной! – сердито говорил он, и при этом ритмично ударял скрученным в трубочку буклетом себя по колену.

– Вы платите мне деньги за то, чтобы я оберегал вашу жизнь, – возразил я столь же нервно и жестко. – Именно этим я и занимался.

– От тебя пахнет спиртным! Ты пил?

Давно я не чувствовал себя в таком глупом положении. Я забыл, сколько мне лет, и представлял себя двоечником и хулиганом, которого прорабатывает педагогический совет. Профессор распалялся и разговаривал со мной в откровенно ультимативной форме. Этого я вынести не смог.

– Всё, господин Веллс! – прервал я его. – Ваши претензии мне ясны. Предлагаю мирно разойтись.

– Хорошо, – ответил профессор, ничуть не испугавшись. – По прибытию в Мадрид я немедленно отправлю тебя обратно.

– Напрасно вы думаете, что вам это удастся сделать, – возразил я.

– Как? – вспылил профессор, задетый моей дерзостью. – А куда ты денешься, голубчик?

Мне очень захотелось поставить старика на место.

– Куда я денусь? Я буду продолжать начатое расследование. Потому что испытываю большое желание выловить всех негодяев, которые пытались меня убить, и вылепить из них бублики! К вашему сведению, один из этих негодяев летит в нашем самолете! И я уже выяснил, что у него под пиджаком спрятан пистолет, и зовут его Богдан Дрозд. Надеюсь, очень скоро эта фамилия появится в тюремном продовольственном аттестате на получение баланды.

По-видимому, генетическая интеллигентность не позволила профессору продолжить спор. Он отвернулся к иллюминатору, глядя на пурпурные облака, похожие на клубнику со взбитыми сливками. Мне, как это почти всегда бывало в подобных ситуациях, стало стыдно, и я позволил совести грызть мое нутро. «Мог бы и простить его, – мысленно истязал я себя. – Промолчал бы, повинился, сказал бы, что больше не буду. Нельзя так жестко разговаривать со старым человеком. Его уже не переделаешь, он не может по-иному, потому как привык разговаривать со всеми исключительно менторским тоном».

Я только раскрыл рот, чтобы извиниться за непочтительный тон, как профессор протянул мне руку и примирительно сказал:

– Убедил. Я был не прав. Как неприлично учить летчика водить самолет, так неприлично учить тебя, профессионала, заботится о моей жизни. Отныне можешь поступать так, как считаешь нужным.

Пожимая профессорскую руку, я всё-таки извинился за бестактность. Кажется, мы остались довольны друг другом, и мир был восстановлен. К нашему обоюдному удовольствию подали ужин. Каким бы неправдоподобным это ни показалось, но я впервые за последние напряженные дни почувствовал спокойствие и уверенность в себе. Мой враг, сидящий в последнем ряду третьего салона, пока не мог ни убить меня, ни спрятаться от меня, ни убежать от меня. Он словно посадил себя в клетку. Сооружая бутерброд из кусочка белого хлеба, листика салата, ломтика помидора и пластинки бекона, я раздумывал над тем, как быстрее и с наименьшими затратами вытрясти из Дрозда всю информацию о заказчике убийства. Нетерпение и кажущаяся близость развязки кружила мне голову. Мне хотелось вернуться в салон для курящих, вытащить Богдана из сидения и методично бить его до тех пор, пока он во всем не сознается.

Стюард подал кофе.

– Пожалуйста, добавьте сливки, – попросил профессор, принимая из его рук чашку.

Стюард взял маленький фарфоровый чайник. Чтобы дотянуться до чашки профессора, ему пришлось наступить мне на ногу и зависнуть с чайником над моей головой. Профессор словно этого и ждал. Он поманил стюарда пальцем, заставляя того еще ниже склонить голову, и негромко объявил:

– Пассажир по имени Богдан Дрозд прячет под пиджаком пистолет.

Я подавился бутербродом и закашлялся. Зачем профессор это сделал? Какого черта он проболтался стюарду?

У стюарда была завидная выдержка. Продолжая лить сливки в пластиковую чашку, он уточнил:

– Это шутка?

– Скорее всего шутка, – встрянул я в разговор, натянуто улыбаясь, но профессор толкнул меня локтем и вопросом на вопрос ответил стюарду:

– А разве я похож на идиота, чтобы так шутить?

Мне невыносимо хотелось стукнуть профессора по голове поддоном с недоеденным ужином.

– Откуда вам это известно? – спросил стюард, воровато оглядываясь по сторонам, словно профессор предлагал ему взятку.

– Источник информации более чем надежный.

– Это слишком смело сказано… – снова сделал я попытку вставить свои пять копеек, но профессор презрительно скривил лицо и махнул на меня рукой, словно я был ненормальным.

– Проверьте, и вы убедитесь в этом сами! – заверил он стюарда.

Стюард кивнул, попросил своего коллегу подменить его, а сам пошел в сторону пилотской кабины.

Я в сердцах врезал кулаком по подлокотнику.

– Зачем вы это сделали?! – взвыл я. – Кто вас просил?!

– А что я сделал? – удивился профессор, отпивая глоток кофе. – Передал командиру самолета, что на борту находится человек с оружием. Разве ты не собирался поступить так же?

– Представьте себе, нет! Я же не лезу в ваши преподавательские дела, не учу ваших студентов сочинять стихи!

– Во-первых, – холодно заметил профессор, – я не учу студентов сочинять стихи. А во-вторых, ты сам сказал, что собираешься упрятать Богдана Дрозда за решетку. Разве не так? Мы приземлимся, полиция его арестует, и он окажется за решеткой.

Мне хотелось плакать от досады.

– Как вы не понимаете, что это был единственный человек, от которого я мог узнать о заказчике убийства!

До профессора, наконец, дошло, какую оплошность он допустил. Он крякнул, дернул головой, почесал затылок.

– Предупреждать надо было! – попытался умалить он свою вину. – Я же не был посвящен в тонкости твоих, так сказать, оперативных мероприятий!

Ах, если бы я не вступил в этот бесполезный диалог с профессором! Если бы сразу кинулся к Дрозду и попытался убедить его как можно быстрей избавиться от пистолета, то оставалась бы хотя бы слабая надежда получить нужную мне информацию. Но умная мысль пришла с опозданием, когда по проходу, быстро и в ногу, прошли два молодых человека атлетического сложения, бритые наголо, в темных костюмах и солнцезащитных очках. Не надо было ломать голову, отгадывая, кто они такие и куда идут. Их внешний вид и сдержанно-агрессивная целеустремленность говорили сами за себя: это сотрудники спецслужб.

Профессор тоже это понял.

– Быстро сработали! – с заметным удовольствием сказал он.

Бессильное негодование душило меня, и чтобы ненароком не наговорить каких-нибудь гадких слов, я принялся цедить мелкими глотками кофе. Салон был туго заполнен звуком самолетных двигателей, в сложной полифонии которого были замешаны и тонкий свист, и мелкое жужжание, и низкий, органный рокот, и нудный гул… И потому приглушенный щелчок прозвучал как короткая фальшивая нота. Он был очень похож на тот хлопок, с каким закрываются крышки багажных полок, и потому на него никто не обратил внимания. Но мне, к несчастью, слишком часто приходилось слышать подобный звук – и не только в лесной тиши, но и в концертных залах во время исполнения музыки, и в поездах, и на строительных площадках, и я научился безошибочно выделять его в отдельную, страшную разновидность звуков.

Я тотчас вскочил на ноги и кинулся в хвост самолета. Навстречу мне по проходу бежал сотрудник спецслужбы. Его черный пиджак был расстегнут, галстук сбит на сторону. Бегущий по самолету человек – явление нестандартное, из ряда вон выходящее, и ощущение большой беды и смутной опасности хлынуло на меня ледяной волной. Он сильно задел меня плечом, но не остановился и закричал:

– Всем по своим местам! Никому не вставать!

Я столбом возвышался посреди третьего салона, глядя на то, как второй спец оттаскивает за штору тело Богдана Дрозда. Голова киллера безжизненно каталась по полу, скрюченные пальцы, как грабли, царапали ковровую дорожку, цеплялись за ее край. На груди его сочно блестело бурое пятно, словно он пролил на себя автомобильное масло. Пассажиры, сидящие на последних рядах, смотрели на происходящее с выражением смертельного ужаса. Какая-то женщина заголосила дурным голосом и попыталась вскочить с сидения. Спец выпрямился, задернул штору, но ноги мертвого Дрозда так и продолжали выглядывать из-под нее.

– Сядьте! Успокойтесь! – выкрикнул он зло и раздраженно.

Я услышал за спиной стук каблуков. Стюардессы, тщась улыбаться, начали успокаивать пассажиров, убеждать их в том, что «всё в порядке». Но они сами были испуганы, и их голоса звучали как жалостливая мольба, что лишь подливало масла в огонь. Пассажиры задних рядов, которые были свидетелями кровавой стычки, и которые ничего в ней не поняли, кроме того, что произошло нечто ужасное, начали быстро впадать в панику. Главная паникерша стала дурным голосом взывать о помощи. Тщедушный мужичок с грязными усиками и круглыми глазами, который полчаса назад был очень весел и совал мне пакет с «Риберой», теперь хлопал глазками и унизительно ныл:

– Не стреляйте, прошу вас! Здесь дети! Детишек пожалейте!

Мне показалось, что он беспокоится исключительно за свою жизнь, потому как «детишек» в салоне не было, если не считать откормленного, как выставочный хряк, подростка, который старательно жевал жвачку и с откровенным восторгом пялился на ноги трупа.

Сотрудник спецслужбы понял, что паника нарастает подобно лавине, выхватил из наплечной кобуры пистолет, вскинул его над головой и рявкнул:

– Всем молчать!!

В это мгновение упитанный подросток сделал из жвачки пузырь, который тотчас лопнул. Пассажиры приняли этот звук за выстрел, хором вскрикнули и, как расстрелянные, безжизненно упали в свои сидения. Порядок был восстановлен. Стюардессы принялись пересаживать пассажиров с последних рядов на свободные места во втором салоне. Я увидел, как поднялась со своего кресла Яна. Ее лицо, как и прежде, было бледным, но никаких признаков страха или отчаяния я не заметил. И, тем более, слез. Можно было подумать, что она крепко спала всё то время, когда сотрудники спецслужбы обезвреживали Богдана, и она с ним не знакома, а потому просто не понимает, что произошло. Но я-то знал, что это не так. Значит, Яна блестяще владеет собой и ничем не выдает своих чувств. Или ее чувства к Богдану такие вялые и апатичные?

– Проходите в следующий салон и садитесь на любое свободное место! – сказала стюардесса, бережно поддерживая Яну под локоть.

Какой удачный момент! Яна медленно шла по проходу ко мне, рассеянно глядя по сторонам в поисках свободного места. Наконец, я смогу с ней поговорить! И на этот раз, смею надеяться, нам никто не помешает…

Меня грубо толкнули в плечо. Я обернулся, и увидел свое удивленное отражение в стеклах черных очков.

– Я что, не ясно выразился? – едва разжимая зубы, злобно произнес сотрудник спецслужбы. – Быстро на свое место!

Проклятье! Что ж это мне так не везет?

Я подчинился, ибо спорить в этой ситуации было себе в убыток. Меня просто положили бы на пол лицом вниз, да еще рядом с трупом. Я вернулся к профессору, избегая встречаться с ним взглядом, хотя профессор сгорал от любопытства.

– Что там случилось? У тебя лицо посерело! Богдана арестовали?

– Богдан мертв, – скупо ответил я.

Профессор покачал головой и что-то пробормотал, но я не расслышал его слов, так как в этот момент по громкоговорящей связи к пассажирам обратился командир воздушного судна. Он попросил всех соблюдать спокойствие, занять свои места и пристегнуть привязные ремни, потому как самолет начинает снижение и через несколько минут приземлится в мадридском аэропорту Барахас.

Яна сидела недалеко от меня, но я ее не видел, и подойти к ней не мог, так как по коридору, словно надзиратели в тюремном коридоре, шлындали и спецы, и стюарды, зорко следя за порядком в салоне. Профессор закрылся газетой. То ли он погрузился в чтение, то ли задремал, выяснить это было решительно невозможно. Но меня он сейчас менее всего интересовал. Я был несказанно зол на него и переживал гибель Богдана так, словно он был моим другом.

Оставалась Яна, в какой-то мере посвященная в эту мрачную историю. Не важно, кем доводился ей Богдан, но о готовящемся убийстве профессора она наверняка узнала от него. Я с горечью подумал, что, по всей видимости, Яне известно очень мало, и мне не стоило надеяться на исчерпывающую информацию. О чем могла поведать мне эта девчонка? Наверное, о том, что случайно узнала (подслушала, прочитала в чужом письме, или ее друг проболтался в наркотическом угаре) о готовящейся расправе над профессором Лембитом Веллсом. Ну, назовет она мне две – три фамилии (а скорее всего, имена или клички) из числа своих знакомых, которые могут быть причастны к заговору. Что это мне даст? Да почти ничего.

Самолет пошел на снижение. Задрожал, завибрировал пол, из люков, словно бомбы, вывалились тяжелые шасси. Сотрудники спецслужбы стали проявлять беспокойство, словно собаки, почуявшие на своей территории чужака. Их взгляды напоминали хлесткие удары хлыстом. В каждом пассажире им виделся сообщник убитого Богдана. Уж я-то точно им не понравился. То ли у меня взгляд был слишком независимый, то ли проявил излишнее любопытство к тому, что происходило в хвосте самолета. Теперь я всё чаще попадал в поле зрения церберов. Лучше бы я прикрыл лицо газетой, как профессор, и не нагнетал обстановку своим гордым видом.

То, что это действительно лучше, я понял уже после посадки. Едва стих оглушительный рев тормозного реверса, в салонах на двух языках прозвучала убедительная просьба не вставать со своих мест до особого распоряжения. Но напрасно я откинул спинку, настраиваясь на долгое ожидание. Ко мне подошел атлет в черных очках и, склонившись над моим ухом, произнес:

– Пройдите на выход!

Как раз именно этого я не желал более всего. Процедура проверки «на вшивость», которая меня, по всей видимости, ожидала, ломала весь мой сценарий. Я вынужден был оставить профессора и Яну без присмотра.

– Ждите меня на входе в терминал, – попросил я его. – И, пожалуйста, никуда не ходите без меня.

– А ты куда? – забеспокоился профессор.

– Частных сыщиков выпускают из самолета в первую очередь, – ответил я и направился к выходу. Сотрудник службы безопасности сопровождал меня. Я мысленно успокаивал себя. Вряд ли меня задержат надолго. Проверят паспорт и отпустят.

Моя уверенность в этом усилилась, как только я увидел, что в неблагонадежности подозревают не только меня, но еще четверых молодых мужчин. Не берусь судить, по каким признакам их отобрали. Вполне приличные на вид люди. У одного, правда, на щеке полыхал старый багровый шрам, а руки другого покрывала паутина наколок.

Нас вывели через «рукав» в терминал и пригласили зайти в какое-то служебное помещение, большую часть которого занимал длинный, потертый на углах стол. Мужчина в темно-синей форме потребовал предъявить документы и выложить на стол содержимое карманов. Судя по тому, как мои соотечественники растерянно переглянулись, испанским владел только я (спасибо приамазонской сельве, в которой я провел почти полгода!).

Экономя время, я без лишних вопросов достал загранпаспорт, бумажник с деньгами и водительскими правами, да мобильный телефон. Я был уверен, что с собой у меня больше ничего нет, но вдруг нащупал в кармане джинсов губную помаду Яны. Какого лешего я прихватил с собой этот нелепый трофей? Мгновение я колебался: оставлять ее в кармане или нет? Здравый разум подсказал, что лучше не испытывать судьбу и вести себя с представителями местной власти предельно открыто. Глупо улыбаясь, я поставил на стол помаду, отошел на шаг и знаком показал, что это всё, что у меня было с собой.

Мои земляки, попавшие в немилость, последовали моему примеру и стали дружно выворачивать карманы, выставляя на стол пачки сигарет, зажигалки, купюры, мобильники, расчески. После этого каждого из нас довольно бесцеремонно, но безрезультатно обыскали два негра. Напряжение постепенно спадало. Кто-то обронил:

– Мне так надавили на мочевой пузырь… Кто знает, в аэропорту туалеты платные?

Другой заметил:

– А ты в качестве моральной компенсации потребуй, чтобы тебя пустили бесплатно.

– Интересно, а почему именно нам такая честь? – задал вопрос третий.

Я не принимал участия в дискуссии. Не знаю, какими словами выразить это чувство… В общем, я твердо знал, что подозрение снято со всех, кроме меня. Может, люди, которые обыскивали нас, как-то по особенному смотрели на меня. Может, мужчина в синей форме изучал мой паспорт немотивированно долго. Но получилось почти так, как в знаменитом фильме: моим землякам разрешили забрать свои вещи и выйти из помещения, а меня попросили остаться.

Оказывается, поводом стала губная помада. Мужчина в форме спросил, принадлежит ли этот предмет мне, на что я утвердительно кивнул и состроил на лице выражение маленького озорного греха. В комнату пригласили неимоверно толстую женщину с коричневым лицом и фиолетовыми губами, облаченную в брюки и бежевую рубашку с погонами – по видимому, это был эксперт по косметике. Женщина сначала долго рассматривала помаду, выдвигая и задвигая алый стержень, затем понюхала ее, после чего стала рисовать помадой на обрывке газеты. Не удовлетворившись этими экспериментами, она решительно надавила большим пальцем на маслянистый стержень, превращая его в жирную лепешку.

Я подумал, что на этом интерес к моей персоне угаснет, но не тут-то было. Мужчина в форме позволил мне забрать бумажник, изуродованную помаду и мобилу, а паспорт передал своей дебелой коллеге, после чего с приятной улыбкой огорошил меня неожиданным требованием:

– Мы должны досмотреть ваш багаж.

Тут я вспомнил, что кроме нательного белья в дипломате лежит пистолет Макарова, и мне сразу стало нехорошо. Эксперт с фиолетовыми губами кивком головы показала на дверь. Мы вышли. Я лихорадочно соображал, как мне выкрутиться из создавшегося положения. Досмотр моего дипломата неминуемо приведет к катастрофическим для меня последствиям. С минимальной погрешностью можно было предугадать количество лет, которые мне придется отбыть в испанской тюрьме. И следовало еще молить бога, чтобы меня не признали сообщником Богдана.

Движущаяся дорожка привезла нас в зал прибытия. Жадными глазами нас встретила толпа турагентов; над головами торчали таблички с названиями фирм, и создавалось впечатление, что это некий безмолвный митинг. Переваливаясь с ноги на ногу, как откормленная утка, эксперт неотступно следовала за мной, время от времени касаясь моего плеча своей массивной грудью. Вид у нее был скучающий, и проверка моего багажа, скорее всего, была лишь заурядной формальностью. Я с нарастающей тревогой смотрел по сторонам, на зеркально-сверкающий зал, похожий на некий тонкий, слаженно работающий механизм, и вокруг столько всего было красивого, привлекательного и манящего, но моему взгляду не за что было зацепиться. Я ждал идей, я напрягал мозги, но голова была пуста, и чувство полной безнадеги стремительно захватывало организм и подавляло волю.

С каждым шагом оставалось все меньше до моего эшафота. Я шел настолько медленно, насколько это было допустимо, и посреди зала, наконец, остановился, делая вид, что растерялся от изобилия указателей и табличек. Женщина улыбнулась, приободряя, и показала на эскалатор, ведущий вниз.

Бегущие вниз ступени я воспринял как тюремные ворота, откуда обратного пути нет. Я был готов придумать самую нелепую и неправдоподобную причину не идти на эскалатор. Мы встретились с экспертом взглядами, и женщина вопросительно вскинула вверх брови.

– Извините, но я очень хочу в туалет, у меня диарея, – сказал я ей по-испански, необыкновенно легко вспомнив язык.

Эксперт растерялась, не зная, как ей поступить и чем помочь, а я, воспользовавшись этим секундным провалом в бдительности, побежал к двери с символическими изображениями дамы и джентльмена.

Это была всего лишь отсрочка от казни. Склонившись над умывальником, я обливал лицо холодной водой и думал, как спасти себя. Самым скверным было то, что в моем сознании доминировала лишь одна идея, тупая и агрессивная, как черный бык испанской породы Bos taurus ibericus, выращенный специально для участия в корриде; идея простая, глупая, обреченная на неминуемый провал: бежать без оглядки, куда глаза глядят, подгоняемый животным страхом и отчаяньем.

Я сунул голову под кран, ловя себя на мысли, что невольно повторяю поступок Яны. Пребывая в позе вопросительного знака и блаженствуя от живительного холода, проникающего в глубь моего разгоряченного мозга, я неожиданно почувствовал легкое прикосновение к заднему карману. То ли сыграла профессиональная привычка осторожного и неторопливого обращения с карманниками, то ли интуиция на что-то намекнула, и я не стал дергаться и судорожно хвататься за карман, где лежал бумажник. Воришка только «клюнул», проверяя мою чувствительность. Я стал плескаться под струей воды с удвоенным азартом, и незаметно посмотрел в зеркало. Так и есть! За мной, потупив безвинные очи, стоял чумазый подросток с явным криминальным отпечатком на иссушенной физиономии.

И, наконец, на меня снизошло озарение: вот он, мой спаситель, мой ангел-хранитель! Я выпрямился, фыркая и брызгаясь, как искупавшийся в реке пес. Воришка, мгновенно ретировался и пристроился рядом с писсуаром, но я был уверен, что он не оставит меня в покое, пока не вытащит из моего кармана бумажник. Мне следовало быть осторожным, чтобы не спугнуть его и не вызвать у него подозрения. Улучив момент, когда воришка не видел меня, я быстро достал бумажник, выудил из него деньги и автомобильные права, а на их место воткнул посадочный талон и багажную квитанцию. Я вернул бумажник в задний карман и снова склонился над раковиной. Мне пришлось полоскать голову еще минуты три, пока мой нехороший благодетель не умыкнул бумажник. Отдаю должное его мастерству, на этот раз я даже не почувствовал его прикосновения. Хлопнула дверь, воришка смылся. Теперь мне оставалось ждать и надеяться на то, чтобы он не струсил, не сплоховал, и довел свое дело до конца.

Я долго вытирал лицо и руки бумажным полотенцем, а потом сушил голову под феном. Я провел бы в этом благодатном заведении неизвестно сколько времени, если бы в дверь не заглянула моя обеспокоенная проводница.

– С вами всё в порядке? – поинтересовалась она.

Кто бы знал, с каким усердием я молил судьбу быть ко мне благосклонной! Мы спустились по эскалатору вниз. На ленте транспортера, словно карусельные лошадки, медленно кружились чемоданы и сумки. Я с замиранием сердца выискивал среди них свой черный дипломат. Нет его! Наверное, впервые в жизни я испытал радость от того, что меня обокрали. Мы с моей мадам зашли за ограждение. Я хмурил брови и качал головой, глядя на ленту, потом пошел вдоль нее. Пассажиры разбирали последние сумки. Вскоре на ленте осталась лишь пластиковая переноска для кота, из которой доносилось жалобное мяуканье. Транспортер остановился. Эксперт недоуменно посмотрела на меня.

Я смело пошел в атаку.

– В чем дело? – воскликнул я, приближаясь к контролеру, стоящему на выходе. – Где мой кейс?

Контролер невозмутимо ответил, что весь багаж, кроме переноски с животным, выдан пассажирам согласно багажным квитанциям. Я начал раздувать скандал. Контролер попросил меня предъявить багажную квитанцию. Я обыскал карманы и объявил, что у меня украли бумажник, где лежала эта самая квитанция. Контролер посоветовал мне обратиться в полицию. Эксперт, взопревшая от духоты, вмешалась в наши переговоры и взялась лично проверить все квитанции. Я принялся орать, что немедленно обращусь в гаагский суд. Эксперт морщилась и просила меня закрыть рот. Я начал катить на нее бочку, обвиняя ее в том, что меня необоснованно задержали, из-за чего я лишился ценного кейса. Эксперт нашла мою багажную квитанцию в общей стопке и вопросительно взглянула на контролера. Возникла заминка. Я выдвинул требования по компенсации моральных и материальных убытков на сумму десять тысяч евро. Эксперт ответила, что может предложить мне только забытого хозяином кота. Вокруг ограды стали собираться люди; похожий на журналиста мужчина с бронзовой лысиной сфотографировал меня с трех ракурсов. Эксперт шепотом просила меня заткнуться и обещала, что это недоразумение будет улажено, но я продолжал буянить. В конце концов, эксперт нервным движением вынула из своего кармана мой паспорт и коротким толчком сунула его мне в руки.

– Ради бога, уходите! – попросила она.

Я добился того, о чем мог только мечтать, но должен был доиграть до конца свою роль и не сфальшивить.

– Ага, – с пониманием произнес я. – Вы хотите просто так от меня отделаться. Вот она, хваленая Испания! Простому русскому туристу наплевали в душу, и даже прощения не попросили!

– Ну, хорошо, – процедила эксперт, с лютой ненавистью глядя мне в глаза. – Извините меня… А теперь убирайтесь!

В этом конфликте не хватало какой-то логической точки, и я ее поставил: решительно схватил переноску, откуда по-прежнему вылетал жалобный вой, и с гордым видом пошел с ней к эскалатору.

Я хорошо представлял, какими глазами провожала меня утомленная службой женщина. Ее богатая интуиция не могла ошибиться, и эксперт наверняка чувствовала, что мне удалось обвести ее вокруг пальца. И всё же она предпочла не раздувать конфликт, потому как дипломат, действительно, был украден, и эти козырем я мог бы здорово подпортить ей карьеру.

Поднявшись в зал прибытия, я со всех ног кинулся к большим раздвижным дверям, где меня должен был ждать профессор. Народа было полно, аэропорт принимал самолет за самолетом, и в зал накатывала одна волна пассажиров за другой. Несчастное животное, тоскующее в пластиковой клетке, выполняло функции тревожной сирены, и народ, услышав отчаянный вой, почтительно расступался передо мной.

Я добрался до дверей, прошерстил толпу встречающих и нечаянно выбил из рук печальной девушки табличку с надписью «Олег, у которого сломан нос – СЮДА!!!», на всякий случай несколько раз громко назвал профессора по фамилии, но всё было безрезультатно. Профессора здесь не было.

Тогда я не на шутку испугался и испытал необыкновенно сильное желание разорваться пополам, чтобы одновременно кинуться на поиски профессора и Яны. «Да что же это такое! – в отчаянии бормотал я себе под нос. – Этот профессор – как дитя малое! Сказал же ему русским языком: ждать меня на выходе из терминала!»

Я кинулся в обратную сторону. Надо попытаться найти Яну… Народ валил мне навстречу, словно селевой поток, и от громоздких чемоданов я уклонялся, как от камней. Переноска подвергалась чувствительным ударам, и я с состраданием думал про кота. Животное от ужаса притихло и не подавало признаков жизни. Я на ходу отстегнул от пояса мобильник и позвонил профессору… Не доступен абонент! У меня захолодело в груди от дурных предчувствий… Снова раздвижные лестницы, движущаяся дорожка в сферической стеклянной трубе. Где же конец этого техногенного колосса? Где улица, солнце, свежий воздух?

Я задыхался от мучительного бега с препятствиями. Переноска била меня по колену. И зачем я прихватил ее с собой? Нескончаемые объявления, музыка, шум эскалаторов резали слух. Я желал тишины. Я мечтал о том, чтобы оказаться в лесу, остановиться, упасть в траву и погладить кота. Но жизнь словно выезжала из меня, как поезд из тоннеля. И мне надо было бежать за ней, чтобы не отстать навсегда.

Еще одни двери! И еще! Они раскрывались передо мной, словно мокрые пасти электронных чудовищ, и я сам, по своей воле бежал в глубь их нутра. Но это уже улица? Разве я уже выбежал из терминала? Даже не заметил, когда это произошло. Просто крыша над моей головой неожиданно оборвалась, и я увидел малиновые закатные облака. Меня тотчас обступили таксисты. В многочисленных мозолистых ладонях, как кастаньеты, звенели ключи. Каждый водитель старался подобрать самый яркий и сочный эпитет, на который бы я клюнул. Наше замусоленное «прокачу с ветерком» здесь не котировалось. Во всяком случае, я слышал исключительно «поедешь как на быке», «душа вон вылетит», «всю историю за час увидишь», «без вина пьяным будешь». А от изобилия достопримечательностей, которые водители предлагали мне посмотреть, у меня уши стали закручиваться в спираль. Предложения с Пуэрта-дель-Солом, Пласа-Майором, Каса-де-Сиснеросом сыпались один за другим. Был бы я свободным, нормальным туристом, то наверняка залип бы на Сан-Педро-Эль-Вьехо. Не знаю, что это, но зато каково название!

Не берусь судить, что увидели таксисты в моих глазах, но отстали они от меня на удивление быстро. Я смотрел по сторонам, кидаясь на всякую молодую особу, которая внешне походила на Яну. Упустил! Всех упустил! Мне хотелось рвать волосы на голове от досады. Попадись мне профессор сейчас под руку, не ручаюсь, что смог бы показать пример сдержанности и уважительного отношения к старшим.

И тут я словно на столб бетонный налетел. На дальнем краю платформы, куда подъезжали юркие, как голуби, микроавтобусы, стремительно разбухала толпа. Люди стояли плотным кольцом, озабоченно глядя в середину круга. Два врача с чемоданчиками, в халатах небесного цвета, стремительно врезались в гущу зевак. Перед ними нехотя расступались, и врачам приходилось расталкивать людей локтями… Всё, опоздал! Я обмер. Пристыженная душа словно сжалась в комок. «Я ничтожество! Из меня такой же телохранитель, как из бегемота служебная собака. Я сгубил профессора…» Отравленный этими мыслями, я пошел к толпе. Круг расширялся, появившийся на месте события полицейский приказывал всем отойти на пять шагов. Я уже видел врачей, присевших на корточки у распластанного на асфальте тела. Они были неподвижны, как групповая скульптура, посвященная медикам. Оба чемоданчика были раскрыты, и мелкие предметы из стекла и никелированного металла блестели, словно россыпь алмазов.

Я приблизился к людям. Кот не вовремя мяукнул, и несколько человек обернулись на меня. Должно быть, меня приняли за врача – благодаря голубой джинсовой рубашке и переноске, похожей на медицинский чемоданчик. Передо мной образовался узкий проход. Я с усилием сделал еще пару шагов. Врачи заслоняли собой лежащего на асфальте человека, мне были видны только его ноги в коричневых туфлях, да высохшая, неестественно желтая рука; врач гладил ее, шлепал по ней ладонью, чтобы взбухли вены. Другой наполнял шприц прозрачной жидкостью из ампулы… Профессор жив?

Я кого-то толкнул, но это не вызвало возмущения; мое поведение было естественным, наполненным настоящим состраданием, что всегда легко отличить от любопытства.

– Что с ним? – спросил я.

Врачи не ответили. Из тонкой иглы в вену вливалась жизнь, и нельзя было отвлекаться. Я склонился над ними и увидел того, кто лежал на асфальте… Изможденное лицо с нездоровой желтизной. Разомкнутые губы, покрытые подсохшей сукровицей. Неряшливые седые пряди, закрывающие уши… Это не профессор.

Я попятился назад, сгорая от стыда, словно незаконно занял чье-то место, словно напрасно заставил зевак сострадать мне, и бесцеремонно присвоил их высокие чувства… Это не профессор. Какое счастье!

И я снова побежал по платформе, заглядывая в лица, в автобусы и такси. Однажды я видел на рынке красивого персикового спаниеля с ошейником и поводком. Жалобно поскуливая, пес бегал между прилавков. Поводок волочился за ним, люди наступали на него, не замечая. Пес заглядывал всем в глаза, нюхал обувь, метался из стороны в сторону, и всё никак не мог найти хозяина. Я сам себе напоминал подобного спаниеля. Только искал я вовсе не хозяина… Как мне потом жить, если с ним что-либо случится? Как я буду носить в своей душе груз невыполненных обещаний?

Я чувствовал, что так долго продолжаться не может, что назревает беда. Камеры наружного наблюдения вперились в меня своими стеклянными глазами. Служба безопасности аэропорта уже наверняка наплодила парочку версий: то ли сумасшедший с кошачьей клеткой носится среди машин, то ли террорист с бомбой, замаскированной под кота… Таксисты поглядывают на меня недоброжелательно – я отпугиваю клиентов. Надо остановиться, вытереть пот со лба и признаться себе, что не по Сеньке шапка оказалась. За двумя зайцами мне не угнаться, особенно если зайцев днем с огнем не сыщешь…

Стоп! А это кто?

Я остановился перед запыленным «Пежо», поставил на багажник переноску, сам оперся о крышу локтями. Метрах в пятидесяти от меня, через дорогу, у мраморной вазы с лохматым цветком, стояла Яна… Я протер глаза – лишь бы не померещилось от безвременной кончины самоуверенности. На глянцевую крышу авто с моего лба капал пот. Кот начал скрестись внутри своего пластикового домика, белые усы вылезли наружу сквозь мелкую решетку… Погоди, дорогой, дай мне допеть свою песню…

Без сомнения, это была Яна. Она стояла на бордюрном камне в легком весеннем пальто цвета спелой малины, из-под которой выглядывал подол черной юбки, в нелепой кепке с большим выгнутым козырьком. Не голосовала, не крутила головой, а просто стояла, как манекен, рекламирующий малиновые кепки. И всё-таки она кого-то ждала, но без нервов и тревоги, как человек, уверенный в том, что очень нужен, подобно бриллианту в золотой оправе, валяющемуся на дороге: рано или поздно, но всё равно найдут, подберут, пыль сдуют, в самый лучший карман сунут…

Не спуская глаз с Яны, я подхватил переноску и пошел напрямик, через запруженную машинами дорогу. Скорость движения здесь была не велика, и я надеялся, что я со своим мохнатым другом не попаду под колеса. И всё-таки перед каждой полосой мне приходилось останавливаться. Мне истошно сигналили, выхлопной дым затмевал свет фонарей и рекламных щитов. Пытаясь привлечь к себе внимание девушки, я принялся размахивать свободной рукой. Большинство водителей отреагировали на этот жест так, будто бы я голосовал. Рядом со мной немедленно образовалась пробка. Машины перегородили мне путь. Я несколько раз крикнул Яне, но без всякой надежды, что она меня услышит. Даже если бы услышала, то вряд ли бы заострила на мне внимание – ее девичья память не сохранила моего светлого образа, там только певец Дэн чувствовал себя вольготно.

– Проваливай отсюда, придурок! – рявкнул на меня полицейский, выглянувший из окна автомобиля.

Не ручаюсь, что я точно перевел его фразу, и блюстителю порядка я показался именно придурком, но его физиономия была перекошена от злости. Дабы не усугублять ситуацию, я ответил ему по-русски: «Без базара, командир!» и, сильно рискуя, перебежал на следующую полосу.

Отсюда до Яны было уже всего ничего, и если бы я трепетно не любил животных, то можно было бы кинуть в девушку переноску, чтобы заставить ее обратить на меня свой взор. Но тут как назло перед ней остановился синий микроавтобус со шторками на окнах, и закрыл Яну собой. Я был готов поклясться, что Яна не голосовала, она вообще не смотрела на проезжающие мимо машины, и микроавтобус остановился именно потому, что приехал сюда именно за ней.

– Стой! Стой! – закричал я, тщетно пытаясь преодолеть последние метры – как назло, на крайних полосах было особенно много машин, и мчались они как сумасшедшие. Синий микроавтобус включил правый поворотник. Сейчас он отчалит, и тогда я уже потеряю Яну навсегда. Мое нетерпение перевалило через все допустимые границы. От избытка чувств я двинул ногой по проехавшему мимо «Ситроену». Водитель высунул в окошко кулак с оттопыренным кверху средним пальцем. Мимо, как болид, промчался мотоциклист. За ним следовало такси. Водитель, сжалившись надо мной, притормозил. Я уже был готов ринуться вперед, как увидел, что на обгон такси пошел черный «мерседес» со сверкающими зеркальными стеклами. То ли его водитель был слепой, то ли маньяк-убийца – стремительно набирая скорость, машина неслась прямо на меня. Отступить назад я не мог, побежать вперед тоже… Мой ужас длился недолго. Не желая быть сбитым этой касаткой на колесах, уже чувствуя щекой жар капота, я со слепым отчаянием прыгнул к газону.

Будь я горным козлом, то наверняка отделался бы только легким испугом. Но мне не хватило прыткости. Я хоть и отскочил от горячего передка «мерседеса», не позволив себя раздавить всмятку, но машина все-таки задела мое бедро. Удар был сильный, жестокий, и меня буквально выкинуло на траву. От боли потемнело в глазах. Переноска, взлетев в воздух, упала рядом со мной крышкой вниз.

Некоторое время я катался по газону и корчился, как футболист, симулирующий перед судьей. Когда боль немного утихла, и я вновь обрел способность соображать, негодяйский «мерседес» благополучно скрылся в потоке машин, как, собственно, и синий микроавтобус, поглотивший мою недосягаемую Яну.

Проклиная местных лихачей, я на четвереньках дополз до переноски, открыл крышку и выпустил обалдевшего от страха кота на волю. Зверю, кажется, повезло больше, чем мне. Он не хромал, не стонал и мяукал ровно, без заиканья. Только глаза у него были необыкновенно большими, идеально-круглыми, до предела заполненными аспидными зрачками. Распушив свой великолепный хвост, кот принялся мурлыкать и тереться о мое несчастное бедро. Мне пришлось приспустить джинсы, чтобы выяснить масштабы последствий моего столкновения с «мерсом». Нога выше колена подпухла и посинела, но кость, к счастью, была цела, и обошлось без рваных ран.

Я вполне обошелся бы без посторонней помощи и, прихрамывая, возобновил бы поиски профессора, но передо мной вдруг выросла фигура полицейского. На вопрос, что я здесь делаю, я ответил, что меня сбила машина, в результате чего я срикошетил на газон. Трудно было судить, правильно ли понял меня полицейский. Вид у него был отрешенный, словно он только что посмотрел некий захватывающий фильм и до сих пор пребывал под сильным впечатлением. Ёжась на прохладном ветру, он рассеянно произнес, что в этом месте нет пешеходного перехода, и пригласил меня посетить его полицейскую машину.

Мне уже не моглось ни грустить, ни шутить, ни выпутываться. Наступает такой момент, когда методические удары судьбы начинаешь воспринимать как один затяжной удар, и надо просто сжать зубы и перетерпеть, пока пытка не прекратится.

Я сунул кота в переноску, закрыл крышку и последовал за полицейским. Ехали мы не долго: сделали круг и вернулись к терминалу. Я прикидывал в уме, какую сумму мне придется выложить в качестве штрафа, и останутся ли после этого деньги на обратный авиабилет. Только я вышел из машины и, прихрамывая, поплелся за полицейским, как на меня вихрем налетел профессор.

– Кирилл! – необыкновенно возбужденно кричал он, тряся меня за руку. – Ты куда пропал?! Что с тобой случилось?! Я тебя обыскался!

Знал бы профессор, как я обрадовался ему! Жив, здоров мой подопечный, только немного бледен! Я смотрел на его испуганное лицо, и оно казалось мне родным.

– Не шумите, умоляю вас! – зашептал я. – Не привлекайте внимания…

– Куда тебя ведут?!

– Пустяки… Ждите меня здесь… – Я протянул ему переноску. – Подержите, пожалуйста. Только не кидайте на асфальт, иначе у него будет стресс.

– Я пойду с тобой! Тебя арестовали?! На каком основании, Кирилл?!

Полицейский остановился, равнодушно смерил взглядом профессора.

– Ваш отец? – спросил он меня.

Я кивнул. Полицейский зевнул и толкнул дверь с табличкой «Служебное помещение».

– Пусть подождет у входа, – сказал он, жестом приглашая меня зайти внутрь. – Это недолго…

– Кирилл, что ты собираешься ему рассказать? – всё никак не мог угомониться профессор.

Полицейский, поторапливая, шлепнул меня между лопаток.

– Я только заплачу штраф, – ответил я.

– Штраф? Какой штраф?

Я, наконец, успокоился, пришел в норму. У дверей полицейского отделения профессор будет как у бога за пазухой. Вот только кричит слишком громко, привлекая к себе ненужное внимание…

– Наберитесь терпения, – попросил я. – И не отходите отсюда ни на шаг.

Мне показалось, что профессору потребовалось неимоверное напряжение воли, чтобы устоять у дверей и не кинуться следом за мной… Ишь, как его размяло! А всего-то час побыл без меня. Верно: когда я был с ним рядом, он меня как бы и не замечал, а стоило остаться одному, так сразу впал в панику, почувствовал себя беззащитным, словно голым среди ежей.

То ли испанским полицейским от изъятых штрафов ничего не перепадало, то ли мой внешний вид был достоин глубокого сожаления, но, как бы то ни было, я из нарушителя вдруг стал пострадавшим. Полицейский усадил меня на стул, налил холодного чая и спросил, запомнил ли я марку и номер машины, которая меня сбила. Я ответил утвердительно.

– Тогда пишите исковое заявление, – сказал он, кладя передо мной бланк и ручку. – Ведь вы претендуете на медицинскую страховку?

Я взял ручку и нацелил ее кончик на графу гражданства. Черный «мерседес»… А на кой ляд мне этот «мерседес»? Страховка не решает моей проблемы. Только время потрачу на ее оформление. Живой и невредимый профессор Веллс – вот моя страховка. Загвоздка-то в другом. Мне другую машину заарканить надо.

Я отодвинул бланк и хлебнул чая.

– Я передумал, – сказал я. – В моей стране взаимные претензии друг к другу решаются по-другому.

Полицейский проявил вялый интерес.

– И как же они решаются? Через адвокатские конторы? Мировые суды?

– Отнюдь. Всё намного проще. Тот, кого обидели, приходит к тому, кто его обидел. И начинаются разборки.

Слово «разборка» в Испанском варианте имело чисто технический смысл, и полицейский, скорее всего, решил, что я намерен до винтиков разобрать машину, которая меня сбила. Он как-то странно взглянул на меня, пожал плечами, как если бы хотел сказать: «У каждой нации свои чудачества».

– Как хотите, – ответил он. – Только имейте ввиду, что умышленное уничтожение чужого имущества противозаконно.

– На этот счет не беспокойтесь. Только помогите мне разыскать владельца этой машины, – попросил я.

Полицейский сел за монитор компьютера.

– Модель и номер? – спросил он.

Я назвал номер синего микроавтобуса, который увез Яну. Правда, засомневался в последней литере – «M» или «N»?

– Найдем, – заверил полицейский, и его пальцы бегло застучали по клавиатуре. Через минуту компьютер выдал ответ. Синий микроавтобус «мицубиси» записан на юридический адрес мадридского клуба любителей восточной поэзии.

Сказать, что я пережил шок от этой информации, значило, не сказать ничего. Кот, совершая полет в своей переноске, должно быть, испытал менее острые эмоции. Я с небывалым усилием сдержал себя, чтобы не вскочить со стула. Полицейский кинул на меня настороженный взгляд.

– Вам известна эта организация?

– Первый раз о такой слышу, – ответил я, вкладывая в голос всю силу убеждения, на какую только был способен.

Профессор заметил резкое изменение в моем настроении. Едва я вышел к нему, он стал пытливо заглядывать мне в глаза.

– Что с тобой случилось, мой юный друг? – спросил он, стараясь казаться веселым и даже беззаботным. – У тебя как-то странно блестят глаза.

Я вдруг сорвался на грубость:

– Они бы блестели как положено, если бы вы ждали меня там, где я велел!

– А я что делал, по-твоему? Я ждал! – начал оправдывать профессор.

– Значит, вы были прозрачным, как воздух!

– Ну, хватит, хватит кипятиться! – пошел на мировую профессор и водрузил мне на плечо руку. – Возможно, я отлучился на минутку. Мог бы и подождать. А что случилось? Ты мне объясни толком, о чем ты говорил с полицейским?

Меня так и подмывало впериться пристальным взглядом в профессорские очи и сказать: «Мы говорили о принадлежащем вашему клубу микроавтобусе, на котором уехала Яна Ненаглядкина!» И с удовольствием наблюдать, как профессор начнет мяться, растекаться под моим взглядом, что-то несвязно бормотать… Правда, я еще сам не понимал, какая связь между клубом и Яной, и в чем именно хочу уличить профессора. То, что мне стало известно, не поддавалось объяснению. Потому я пригасил свой пыл и, стараясь уклоняться от пытливого взгляда профессора, сказал, что перешел дорогу в неположенном месте, за что и был оштрафован на триста евро.

– Это моя вина, – проявил благородство профессор. – Приплюсуй эти деньги к своему гонорару. А больше вы ни о чем не говорили?

– Больше ни о чем.

– А почему ты хромаешь?

– Кот, подлец, укусил.

Профессор, вроде как, удовлетворился моими ответами, хотя я всё еще замечал в его глазах слабый огонек недоверия. Я обратил внимание на то, что он даже походя не поинтересовался, что со мной было после того, как меня выпроводил из самолета сотрудник спецслужбы, куда подевался мой дипломат и откуда у меня переноска с котом.

По пути на стоянку такси профессор завел меня в кафе, сложенное из шестигранных кусков стекла. Сквозь него, словно печная труба, росла могучая пальма. Мы сели за свободный столик, и к нам немедленно подскочил официант. Я обратил внимание, что профессор свободно владеет испанским, и несколько раз ввернул диалектические обороты, перевести которые я не смог. После недолгого изучения меню, мы остановили свой выбор на Галисийской кухне. Профессор заказал свиные ножки с листьями брюквы "лакун-кон-грелос", а я выбрал тушеную в глиняном горшочке рыбу "мерлуза а-ля-гальега". Специально для кота я попросил приготовить котлеты из говядины на гриле "шульетон-де-бью". Украсила наш стол бутылка "Вальдепенаса».

Мы ели молча, лишь изредка обменивались малозначащими фразами. Кот оказался привередой. Он приблизил свою широкую мордочку к блюдцу с котлетами, долго нюхал еду, раздувая ноздри, потом дважды обошел блюдце, не сводя с него пристального взгляда, вернулся в исходное положение и только потом лениво надкусил край котлеты.

Я пытался понять, какую цель преследовала Яна, пересекая пути и связи профессора. Я точно помнил, что она стояла на газоне с той безучастностью, как если бы газон был пляжем, и девушка загорала под мягким вечерним солнцем, коротая время до ужина. Следовательно, можно было смело сбросить со счетов предположение, что Яна ловила попутку и случайно остановила клубную машину. Ничего она не ловила. Она ждала конкретную машину, и эта конкретная машина к ней и подъехала. Получается, что эта встреча была оговорена заранее, и смерть Богдана никак не отразилась на этой договоренности.

Я стал лепить в уме самые смелые гипотезы. Профессор наполнил бокалы и предложил выпить за солнечную Испанию. Затянувшееся молчание угнетало его, и он пытался раскрутить разговор. За Испанию я выпил, но говорить с профессором мне было не о чем.

– И всё-таки я не пойму, – сказал профессор, аккуратно срезая ножом тонкий лепесток хрящика. – О чем ты так долго разговаривал с полицейским, если от тебя требовалось только заплатить штраф?

Профессору не давал покоя полицейский. Мне не давала покоя клубная машина, которая увезла в неизвестном направлении Яну. Нас с профессором грызли разные вопросы.

– Он долго составлял протокол, – ответил я.

– А он не спросил, почему ты хромаешь?

– Спросил.

– И что?

Я заметил, что профессор с усилием пытается скрыть волнение.

– Я ответил ему то же, что и вам.

– И он остался доволен этим ответом?

– А почему это вас так беспокоит? – спросил я, улыбаясь краем губ, словно знал ответ, но проверял профессора на искренность. – Может, вы чувствуете себя косвенно виноватым?

Профессор сделал глоток из бокала.

– Потому что я очень хорошо знаю испанских полицейских, – ответил он, выкладывая на ломтик хрящика хрен с лимоном. – Они придираются к иностранцам по любому поводу и всеми способами вытягивают из них штраф. Я не верю, что полицейского удовлетворила ваша веселая легенда с котом.

«Рассказать ему правду? – думал я, извлекая из горшочка жирную рыбью спинку. – А зачем? Чтобы узнать его мнение? Чтобы развеять или укрепить дурную мыслишку, которая царапает мое сознание?»

– Сдаюсь, – ответил я. – Конечно, милый зверь тут не при чем. Меня сбила машина.

– Что? – переспросил профессор, и вполоборота повернул голову, как делает петух, чтобы посмотреть одним глазом на возмутителя спокойствия. – Тебя сбила машина?

– Не совсем сбила, – поправил я, – а скорее задела.

– Безобразие, – покачал головой профессор, снова наполняя бокалы. – Ты взрослый человек, а не знаешь правила перехода через улицу. Надеюсь, с ногой ничего серьезного?

– Она посинела, распухла и стала похожа на окорочок умершей курицы, а в остальном всё в порядке.

– Водителя наказали? – коротко спросил профессор, нацелившись ножом в свиную ножку.

– Он умчался так быстро, что уже наверняка пересек португальскую границу.

– Ты запомнил номер машины?

– Нет. Это всё равно, что разглядеть клеймо изготовителя на пролетающей мимо пуле.

Профессор недовольно проворчал что-то насчет мадридских лихачей и с ожесточением вонзил в ножку вилку. Я наклонился и стал трепать кота за ухом. Кот замурлыкал, закатил глаза от удовольствия и рухнул на пол у моих ног… Интересно, если профессору в голову придет та же гаденькая мыслишка, выскажет он ее или нет? Выскажет или промолчит, дабы не усугублять и без того нервную обстановку?

Я исподлобья смотрел на него, с каким аристократическим изяществом он расправляется с блюдом, как сладко запивает ароматные кусочки мяса, и каждое его движение, мимика, манеры были наполнены радостью жизнелюба, и вообще профессор напоминал большую поролоновую губку, предназначенную для того, чтобы впитывать в себя плотские удовольствия. Профессор ничего не высказывал. Гаденькая мыслишка не пришла в его голову, наполненную радужными перспективами.

«Он очень рискует, – подумал я, и во мне с каждым мгновением крепло убеждение, что я просто обязан изгадить профессору настроение. – Надо вернуть его в грустную реальность. Иначе он расслабится и потеряет голову от счастья».

– Самое плохое заключается в том, – произнес я, – что эта машина задела меня не случайно.

Профессор поднял на меня взгляд, но тотчас снова занялся свиной ножкой.

– Как это понять?

– Водитель хотел меня убить.

Профессор повел бровью.

– Ерунда, – сказал он. – Испанские водители очень часто нарушают правила.

– Он не нарушал правил. Он целенаправленно ехал прямо на меня.

– Тебе показалось. Ты, наверное, сам кинулся ему под колеса.

Самоуверенный тон профессора немного успокоил меня. И все же я посчитал нужным напомнить:

– Как бы то ни было, постарайтесь быть предельно внимательным и осторожным.

– Спасибо за добрый совет, – энергично жуя, сказал профессор и пожал мне руку.

Мы допили вино и пошли на стоянку такси. Я снова стал думать о Яне. То ли сытный ужин благотворно подействовал на мои мозги, то ли замечательное вино, как я вдруг пришел к простому и правдоподобному выводу: Яна для того и прилетела в Мадрид, чтобы нагрянуть в клуб любителей поэзии, разыскать там профессора и предупредить его об опасности. Должно быть, перед вылетом она позвонила в администрацию клуба и попросила, чтобы ее встретили. Вот и вся разгадка.

Мне стало немного легче, и нога уже не так болела, и кот сладко уснул в своей клетке; забираясь в уютный салон такси, я подумал, что у испанского вина обнаружилось замечательное качество: оно разжижает, просветляет черноту в душе, что для меня, пессимиста, весьма полезно.

Мажорное впечатление от ужина было несколько смазано неожиданным аскетизмом профессора. Такси привезло нас куда-то к черту на кулички, на самую-самую окраину города, где теснились, зябко прижимались друг к дружке старые, сложенные из крупных замшелых камней особняки с массивными черепичными крышами. Они выстроились в ряд, словно рыцари в шеренгу, нацелив мелкие, глубоко притопленные окна в сторону бесконечных сланцевых террас, покрытых виноградником и низкорослыми растрепанными кустами. Из узких, тесных кварталов рвались к полной затуманенной луне комковатые кроны пробковых дубов, влажные листья которых отсвечивали монетным серебром.

Таксист торопливо выставил на блестящую брусчатку чемодан профессора, переноску с котом и без промедления умчался, словно этот погруженный в тишину район славился разбойными нападениями на таксистов.

– Я всегда останавливаюсь здесь, когда приезжаю в Мадрид, – ответил профессор на мое молчаливое недоумение. – До центра, конечно, далеко, зато здесь тихо. А я люблю тишину. По утрам торговцы развозят молоко и овечий сыр. Из маленьких ресторанчиков пахнет ароматным дымком кофе и "наварро кочифрито". Ты знаешь, что такое "наварро кочифрито"?.. О-о-о! Да ты, оказывается, совсем не знаешь Испанию!

Мы пошли по узкой улочке, настолько узкой, что в нее вряд ли бы смогла въехать легковая машина. На выбеленных стенах висели фонари, но светили они скупо, и я несколько раз споткнулся на неровной брусчатке. Окна первых этажей были наглухо закрыты резными ставнями. На вторых этажах кое-где можно было увидеть свет, просачивающийся сквозь тяжелые и плотные шторы.

Профессор остановился у мощной дубовой двери с кованым ободком по периметру, и дважды стукнул отполированным медным кольцом. Вскоре заскрежетал засов, дверь со скрипом отворилась, выглянул мальчуган лет десяти и снова спрятался за дверью. Через минуту к нам выбежал мелкий темнолицый человечек в белой одежде, чем-то напоминающей спортивное кимоно. Он ни о чем не спросил, молча подхватил наш багаж и едва ли не вприпрыжку устремился по улочке вверх.

– Хозяин гостиницы, – пояснил профессор.

Мы прошли еще немного.

– Отсюда далеко до вашего поэтического клуба? – спросил я.

– Далеко, – односложно ответил профессор.

Маленький человечек остановился у двери, как две капли воды похожей на десятки или, быть может, сотни других дверей, окружающих нас со всех сторон. Они напоминали бесконечный ряд деревянных пуговиц на белом халате. Гостиница, у которой мы стояли, не имела ни таблички, ни каких-либо других признаков отличия; как и остальные дома, она была плотно, без швов и стыков, приращена к другим домам, что напоминало единый крепостной бастион. Я обратил внимание, что нигде не было даже табличек с номерами.

– И как вы здесь ориентируетесь? – спросил я по-испански у хозяина гостиницы.

– Он глухонемой, – ответил профессор за хозяина и, заостряя мое внимание на этих словах, добавил: – Кстати, о-о-очень полезное качество.

Хозяин отворил дверь и пошарил рукой по внутренней стене в поисках включателя. Вспыхнул свет. Нами представилась маленькая комнатушка с выбеленными известью стенами, лишенная какой бы то ни было мебели. В дальней стене чернел закопченный квадратный проем жаровни. Перед ним лежала стопка сухой лозы, а вдоль стен, на выступах, стояли широкие плетенки, наполненные луковицами.

Хозяин поставил багаж на пол, поклонился и вышел. Профессор тотчас запер за ним дверь на засов и по грубо сколоченной деревянной лестнице стал подниматься наверх.

– М-да, – задумчиво произнес он. – Ничего не изменилось. Всё по-прежнему…

На втором этаже находилась гостиная – если можно было так назвать необыкновенно аскетическое помещение, больше напоминающее монашескую келью. Всё те же белые стены, узкая дубовая кровать, грубый стол, один стул и настенная вешалка с множеством крючков. Если бы не видеодвойка, стоящая на кронштейне в углу, то можно было бы подумать, что мы переместились в далекое средневековое прошлое. Я мысленно упрекнул профессора: при своих солидных доходах он мог бы позволить себе роскошный отель в центре Мадрида.

Профессор с блаженным вздохом сел на кровать. Я обошел комнату, сдвинул в сторону белые накрахмаленные занавески, посмотрел в маленькое окно, из которого плевком можно было достать до дома напротив, и проверил, надежно ли заперты рамы.

– А кто живет в соседнем доме? – спросил я, аккуратно задергивая шторы.

– Понятия не имею, – легковесно ответил профессор и зевнул.

– Кроме хозяина кто-нибудь еще знает, что вы остановились здесь?

Профессор задумался, почесал лоб.

– Ну, ты задаешь мне задачки на ночь глядя, – хмыкнул он. – Пожалуй, нет. Никто не знает.

– Постарайтесь не стоять напротив окна. И не раздвигайте занавески… Двор есть в этом доме?

– А как же! Там душ, туалет, летняя кухня.

– Спокойной ночи! – сказал я и вышел на лестницу.

Комната, отведенная мне, оказалась совсем крохотной, что, впрочем, меня не расстроило. Во весь рост я мог выпрямиться только у одной стены; к противоположной стене под большим углом спускался потолок. Там стояла кровать с пузатым пружинным матрацем. Ложиться следовало аккуратно и, тем паче, вставать – был риск пробить темечком потолок. Из моего арочного окошка можно было увидеть лишь нагромождение угловатых крыш, чем-то напоминающих кучку засохших апельсиновых шкурок. Дверь в комнату запиралась большим, сточенным по краям ключом.

Я выпустил из переноски кота, который после недолгого обследования комнаты запрыгнул на кровать и разлегся в ногах.

– Туалет во дворе, – строго сказал я ему и погрозил пальцем. Кот лениво шлепнул по пальцу лапой и прикрыл глаза.

Стараясь не производить много шума, я спустился во двор. Это была площадка трапециевидной формы с цветочными клумбами, ее по периметру окружали стены соседних домов с мрачными темными окнами, узкими, в полстопы, балкончиками, со свисающим, как языки, разноцветным бельем.

Небо затягивали тучи, и луна суетливо выглядывала сквозь редкие бреши, словно хотела проследить за мной, да с каждой минутой это было всё труднее делать…

«Чтобы я еще когда-нибудь подвизался телохранителем!» – подумал я, возвращаясь в дом и до упора задвигая тяжелый дверной засов.

Спал я чутко, урывками, то ненадолго погружаясь в глубокий сон, и мое заторможенное, утомленное сознание рождало неоформленные видения и звуки, то возвращаясь в легкую полудрему, и начинал думать про Яну, профессора и затуманенную луну… Ночь казалась мне нескончаемо длинной, я ждал рассвета, как конца долгого и неприятного пути. Но всякий раз, когда я подносил светящийся дисплей часов к глазам, убеждался, что проспал каких-нибудь двадцать минут. И тогда я нервными ударами взбивал подушку, прижимался к ней, словно к богу Морфею, и настраивался на глубокий и крепкий сон. Но у меня опять ничего не получалось, и я качался по волнам, то слегка погружаясь в пучину, то всплывая наверх.

Наконец, мои нервы расслабились, сердце унялось, и мне представилось, что я сжался до размеров кулака, а потом и вовсе перестал существовать в этом мире. Не знаю, сколько времени я проспал. Это было полное, здоровое отключение от жизни и ее проблем. И как тяжело и неприятно было возвращаться к ним!

Я выползал из глубины сна мучительно долго, словно выкапывался, подобно жуку. Внешний мир давал о себе знать всё сильнее – то физическим восприятием неровностей матраца, то легким ознобом, то навязчивым тихим скрежетом. Наконец, я окончательно осознал, что уже не сплю, а лежу под скомканным одеялом, а подушка забилась в щель между кроватью и стеной, и у меня занемела рука. Было по-прежнему темно, и я не сразу понял, что меня разбудило.

И вдруг я отчетливо услышал осторожный скрип ступеней за дверью. Привстал на кровати, оглядывая залитую лунным светом комнатушку, взглянул на часы. Шел пятый час ночи. «Чего это профессору не спится?» – подумал я, перевернулся на спину, подложил руки под голову и уставился на косой потолок, с которого, как со снежной горки, скатывались призрачные тени.

И тут я уловил звук, который заставил меня снова приподнять голову. Дверная ручка заскрипела своими ржавыми потрохами. Кто-то надавливал на нее снаружи, проверяя, заперта ли дверь. Я беззвучно опустил ноги на пол, шагнул к двери и затаил дыхание. Ручка вернулась в исходное положение. Несколько мгновений стояла гробовая тишина, и я понял, что человек, стоящий по ту сторону двери, тоже замер и затаил дыхание, прислушиваясь. Может быть, он даже приложился ухом к замочной скважине… Но кто же это, как не профессор? Посторонний не мог проникнуть в дом. Это профессор, без всяких сомнений, но почему он ведет себя так странно? Можно было бы, конечно, громким голосом спросить, что его беспокоит, открыть дверь, зажечь свет. Но меня что-то удерживало. Сейчас я познавал то, что профессор пытался скрыть от меня. Вороватые, замедленные движения. Стремление не потревожить мой сон…

Вот снова заскрипела лестница под осторожными шагами. Он спускался на второй этаж. Я слышал, как профессор открыл свою дверь. Старый дом аккумулировал, не выпускал наружу все звуки, и по ним я представлял, что сейчас делает профессор. Вот раздался протяжный гул – похоже, чемодан прошелся волоком по полу. Клацнули замки. Потом некоторое время было тихо. Я зевнул. Старческая бессонница? Или привычка вставать ни свет, ни заря?

Тут до меня донесся отчетливый щелчок шпингалета. Кажется, профессор не послушался меня и распахнул створки окна. Так ли это, можно было легко проверить. Я подошел к окну, осторожно оттянул запорную задвижку. Рама на английский манер поднялась вверх. Я сел на подоконник, высунулся в проем и посмотрел вниз. Словно белый флаг, из профессорского окна показался край занавески; он трепыхался на сквозняке, елозил по мокрой стене… Должно быть, профессору стало душно. Комната маленькая, давно не проветривалась.

Я посмотрел по сторонам, на темный спящий поселок, послушал тихий шелест дождя, погладил кота, который беззвучно материализовался из темноты и сел со мной рядом, и уже хотел было вернуться к прерванному сну, как услышал голос профессора. В первое мгновение мне показалось, что он увидел меня из своего окна и пожелал доброй ночи, и я чуть было не отозвался. Но из нижнего окна по-прежнему виднелся только край занавески, и говорил профессор по-испански. Я свесил голову и прислушался. Голос его был приглушенным, невнятным, и все-таки мне удалось кое-что разобрать.

– …скажи им, что товар совершенно безотказный, будет работать как часы… Нет-нет, никаких сбоев, дай им полную гарантию! Напомни, что мы договаривались на четыре единицы… Убеди, чтобы взяли четвертую. Если сумеешь, то треть выручки от нее твоя. Не торопи их с ответом, пусть хорошо подумают, но не слишком долго, потому как товар скоропортящийся… Звони мне в любое время дня и ночи… Что? Расчет по результатам? Это они так сказали? Это уже, как говорят у нас, перебирание харчами… Я сам не знаю, что они имеют ввиду под результатом. Передай, что я настаиваю на прежней схеме: получили товар – отдали деньги… Хорошо, Сандро… Доброй ночи!

Профессор замолчал. Я увидел, как на секунду высунулась из окна его рука, потом захлопнулись створки окна. И наступила прежняя, самая глубокая предрассветная тишина.

Я лег на кровать, медленно, чтобы не скрипнули пружины, расслабляя тело. Мое предположение нашло подтверждение. В Испании профессор не только читает лекции в поэтическом клубе. Он занимается бизнесом, что-то кому-то продает, и за это получает деньги «по результатам». Засыпая, я подумал, что должен обязательно расспросить профессора о его коммерческих делах, но сделать это надобно так, чтобы он не догадался, что я подслушивал.

Утро было тяжелым и ленивым. Рваные куски тумана нависли над виноградниками. Террасы, подпирая одна другую, поднимались в серое мучнистое небо. Старик в черном плаще и с посохом в руке гнал дюжину бойких козочек по каменистой тропе. Мелодично позвякивали колокольчики. Я любовался этим пейзажем через вентиляционное окошко в душевой, где плескался под струей холодной воды. С профессором мы встретились во дворе. Я растирался полотенцем, а он выполнял приседания, вытягивая руки вперед, «по науке», вдыхая и выдыхая воздух.

– Как спалось? – спросил он меня, и я заметил его быстрый и внимательный взгляд: по тому, как я отвечу, и какое у меня будет выражение на лице, профессор намеревался выяснить степень моей искренности.

– Так себе, – честно признался я.

– Я тоже неважно спал.

Завтракали мы в простенькой харчевне, обустроенной на открытой веранде жилого дома. Профессор показал пример правильного питания и заказал козьего сыра и творога с изюмом. Я же привык по утрам потреблять углеводную пищу, чтобы потом было где взяться силам для подвигов, и с аппетитом умял тарелку паэльи, этакий испанский вариант узбекского плова.

– Возьмешь в аренду машину, – поставил мне задачу профессор.

Нацепив очки и пристроив органайзер между тарелок и чашек, он изучал список дел и телефонных номеров. Я рассматривал его цельный профиль и представлял его за кафедрой в лекционном зале. Для кого-то этот человек – вредный и дотошный «препод», от которого зависит успеваемость, диплом и, возможно, будущая карьера; к нему надо подбирать «ключик», знать особенности его характера, улавливать изменения в настроении, когда он «добрый», а когда «не в духе», заучивать наизусть произнесенные им сакраментальные фразы, и лицемерить, и лебезить перед ним. А для меня он – своенравный и скрытный старик, которого я опекаю как маленького ребенка на опасных аттракционах, придерживаю его за руку, слежу, чтобы не упал в канализационный люк, не схватил за хвост собаку, не полез на дерево и не попал под машину. Интересно получается: я и студенты смотрим на одного и того же человека, а видим разное. Каждый выбирает из многогранного образа то, что его задевает лично.

– Мы поедем в клуб? – спросил я.

– Обязательно…

Не отрываясь, он читал свои записи.

– Меня давно беспокоит вопрос, – сказал я. – Богатых чудаков, вроде ваших старушек с фарфоровыми зубами, на свете не так уж и много. А вот специалистов в области литературы и лингвистики… (Профессор взглянул на меня с высокомерным удивлением, мол, кто это там посмел судить о специалистах в области лингвистики?). Неужели у вас нет конкурентов, желающих тоже читать миллионершам лекции и получать за это большие деньги?

– Нет, – коротко ответил профессор.

– Странно, – ответил я. – Ведь это, по-моему, не хлопотное и прибыльное дело.

– Кесарю – кесарево, – сказал профессор. – Лингвистов моего уровня на планете – единицы. А богатые старушки всё же не окончательно выжили из ума, чтобы ходить на лекции к шарлатанам.

– Я вовсе не хотел умалить ваших достоинств, – поспешил объясниться я. – Я пытаюсь выяснить мотивы, которые вынуждают преступников желать вашей смерти.

– Что за человек! – вздохнул профессор, снял очки и посмотрел в туманную даль. – Возьмет да испортит настроение с самого утра… Ты не хочешь сегодня вылететь обратно?

– Нет, не хочу. У меня тут еще много работы.

Профессор долго смотрел мне в глаза, и я почувствовал себя так, словно в меня прицелились из двустволки.

– Уж не запала ли тебе в душу моя бывшая соседка? – спросил он голосом врача, подозревающего у пациента венерическую болезнь.

– Возможно, – уклончиво ответил я.

Профессор поцокал языком и покачал головой.

– Ой, Кирилл! Слепой ты, что ли? Разве не понял до сих пор, кто такая эта Яна Ненаглядкина? Наглая, необразованная, вульгарная…

– Извините, профессор, – перебил я его, – но позвольте мне самому сделать выводы об этой девушке.

– Ну-ну, – со скрытым смыслом ответил профессор и снова погрузился в свои дела.

Водить машину по мадридским улицам стало для меня настоящим наказанием. Профессор поторапливал, заставляя меня нервничать, но чем больше он поторапливал, тем чаще мы залипали в пробках, в которых даже нашей маленькой итальянской «уно» было тесно. Вдобавок, шел промозглый мелкий дождь, щетки работали плохо, и сквозь мутное стекло я видел только красные пятна габаритных огней, обступивших нас повсюду; эти огни напоминали мне волчью стаю, сжимающую кольцо окружения.

Клуб любителей восточной поэзии находился где-то в старой части города, в довольно мрачном бедном квартале, где тесно лепились друг к другу серые обветшалые дома с обвалившейся штукатуркой, с темными окнами, среди которых не было двух одинаковых, с подъездами и арками, из которых тянуло сырым сквозняком, пахнущим бедностью и старостью.

Профессор попросил остановиться у тяжелой металлической двери с лаконичной табличкой, на которой был нарисован зеленый пегас. Крылатая лошадь была единственным признаком того, что за дверью, оснащенной кодовым замком, обитает поэтический дух.

– Жди меня в машине и никуда не отлучайся! – распорядился профессор, выходя наружу.

– Надеюсь, в клубе достаточно безопасно? – спросил я.

– Достаточно.

Профессор поднял воротник плаща, шагнул к двери и ввел код. Клацнул электрозамок. Я успел увидеть крутую лестницу, ведущую в подвал.

Тут мне посигналили сзади. Улочка была настолько узкой, что обогнать меня можно было лишь наехав на тротуар, но там громоздились мусорные баки. Я убедился, что профессор благополучно скрылся за дверью и на малой скорости покатил дальше в поисках паркинга.

Очень скоро я нашел свободное место напротив кондитерской лавки. Едва я заехал передними колесами на тротуарный бордюр, как увидел прямо перед собой синий микроавтобус – тот самый, который увез Яну. Сердце мое заколотилось в предвкушении важного и значительного события, которое обязательно должно было изменить вялый ход моего расследования. Я припарковался вплотную к микроавтобусу. Похоже, он уже давно мокнул под дождем, и его крыша и стекла были покрыты капельными пупырышками. Внутри, похоже, не было никого.

Я вышел наружу и взглянул на номер микроавтобуса. Не ошибся, это тот самый. Прильнул к ветровому стеклу. На одном из сидений я разглядел стопку тонких брошюр, обложку которых украшал рисунок девушки в длинном шелковом платке и с кувшином на плече. Больше ничего интересного. Я разглядывал потертые сидения, гадая, на каком из них сидела Яна в своем малиновом пальто… Как-то странно, однако, я воспринимал сферу, отмеченную ее присутствием. Мне очень хотелось забраться внутрь микроавтобуса и недолго побыть там одному, представляя себе худенькое лицо с запавшими щеками…

Я вернулся в «уно», дал задний ход, выкручивая руль до упора. Остановился, потуже затянул ручник. Теперь моя машина перегораживала микроавтобусу выезд задним ходом. Вперед он тоже не сможет проехать, так как капот упирается в стену дома. Сколько не самых лучших испанских слов и выражений полетит в мой адрес! Какие уничижительные эпитеты сваляются в голове водителя микроавтобуса! Какие сочные, пробирающие до дрожи эпитеты! Зато я взял его на короткий поводок – хоть и может лаять, но никуда не денется.

Вода, льющаяся с крыши, образовала водяную штору, и мне приходилось продвигаться к металлической двери, прижимаясь спиной к стене. Отвратительная погода! Она словно подталкивает меня к выводу о том, что мое расследование увязло в непроглядной серой мгле. Что я выяснил? Какие тайны постиг? Гоняюсь за какой-то девчонкой в надежде на то, что она даст мне исчерпывающую информацию по преступникам. А если не даст? Если она ни черта не знает?

Мне даже страшно было думать о том, что я, как слепой, потерявший поводыря, уже долгое время шел совсем не туда, куда надо было. Я дошел до двери клуба и последовательно нажал пять цифр, как это делал профессор. Сработал замок. Я перешагнул порог, тихо прикрыл дверь за собой. Каменная лестница под сводчатым потолком вела вниз. На стенах горели светильники, похожие на древние факела.

Я спустился в коридор. Меня настораживало отсутствие людей. В моем понимании, в литературном клубе всегда должны находиться очарованные поэзией фанаты, которые знакомятся с книжными новинками, беседуют, спорят друг с другом, пьют кофе, курят ароматные сигареты в длинных мундштуках. Тем паче, в такую дрянную погоду… В сумрачном коридоре мои глаза не смогли полноценно работать, и я едва не снес стоящий у стены раздвижной агитационный щит с большой фотографией молодого человека. Над его головой, словно венец, блестела золотистая надпись: «Социалистическая рабочая партия».

Вовсе не желая оскорбить политические пристрастия членов клуба, я бережно поправил щит и пошел дальше. Коридор заканчивался небольшим актовым залом мест на тридцать, со сценой и кафедрой. На стенах в творческом беспорядке были развешаны портреты мужчин и женщин, преимущественно пожилого возраста, без пояснительных текстов и автографов. Это помещение здорово смахивало на красный уголок в каком-нибудь провинциальном доме культуры. Тут даже запах стоял соответствующий – пахло сырой плесенью, старой мебелью и побитым молью бархатным занавесом. Я подумал о том, что миллионерши с брюликами, повернутые на восточной поэзии, могли бы арендовать для своих литературных оргий более приличное помещение.

Убедившись, что профессор не выступает здесь перед благодарной публикой и, по-видимому, в ближайшие часы не будет выступать, я вернулся в коридор и устремился в его противоположный конец. Там я нашел туалет с неисправным бачком, из которого с шумом Ниагарского водопада хлестала вода, и маленький кабинет, задыхающийся от высоких, под потолок, стеллажей, заваленных старыми книгами и журналами.

За столом сидела старушка и, методично слюнявя кончик указательного пальца, перелистывала замасленные страницы какой-то книжки. Ее фиолетовые волосы были коротко пострижены и на темечке стояли дыбом; на тонком, загнутом книзу носу сидели тяжеловесные очки с толстыми линзами.

Увидев меня, старушка воткнула высохший палец в страницу, и необыкновенно звонким голосом затараторила:

– Никого нет, клуб закрыт, идет работа с архивами!

От архивной пыли у меня со страшной силой засвербело в носу, и я громко чихнул. Старушка вздрогнула и замолчала.

– А где профессор Веллс? – спросил я, заглядывая за стеллажи.

– Его нет, – отрывисто ответила старушка, плюя на кончик пальца. – Он не собирался сегодня приезжать. Он читает лекцию завтра.

– Вы что-то путаете, – произнес я, криво улыбаясь, как если бы старушка позволила себе какую-нибудь непристойную шутку. – Он зашел сюда пятнадцать минут назад.

– Если бы зашел, то я бы его увидела, – безапелляционно ответила старушка. – Я же не слепая!

И, словно желая подтвердить бесспорность этого изречения, она подняла лицо и продемонстрировала мне свои огромные глазища, неимоверно увеличенные толстыми линзами очков. Впрочем, меня больше поразило то, что глаза смотрели в разные стороны: один на мое правое плечо, а другой – на левое. Не берусь судить, в каком жутком перекошенно-полископическом виде я представлялся ей. Так чего удивляться, что она не узнала профессора?

Старушка вернулась к своему занятию, продолжая слюнявить букинистический шедевр, а я выскочил в коридор и громко позвал профессора. Ничего, кроме низвергающейся из туалетного бачка воды я не услышал. Недоумевая, я еще раз заглянул в актовый зал, не поленился подняться на сцену и протрясти запыленный занавес. Вернулся к лестнице, затем снова заглянул в туалет, и только после этого обратил внимание на малоприметную дверь со стеклянными вставками. На двери был английский замок, который запирается самостоятельно. Я оттянул его язык и открыл дверь.

Скрип двери вспугнул стаю голубей. Птицы вспорхнули и, закручиваясь в спираль, стали подниматься в дождливое небо. Передо мной был грязный двор, похожий на дно каменного колодца, крест-накрест перечеркнутого бельевыми веревками. Я обошел его, заглянул в арку и увидел оживленную, запруженную автомобилями улицу.

Профессор улизнул от меня, как от надоевшего попутчика. Он не хотел, чтобы мне стало известно о неких тайных сторонах его испанской жизни. Это мог быть бизнес, в суть которого он не хотел меня освящать. Это могла быть женщина, о которой я не должен был знать. Это могло быть все, что угодно.

Я вернулся обратно через застекленную дверь. Я вспомнил об утреннем предложении профессора вылететь сегодня же домой и на свое удивление не увидел в нем ничего крамольного или невозможного. Если профессору начхать на собственную жизнь, если он не внял моим требованиям, если он запросто обходится без меня, то зачем я ему нужен? За себя я как-нибудь сумею постоять – и здесь, в Мадриде, и уж, конечно, у себя дома. Впрочем, если кому-то будет охота связываться со мной.

Клянусь, не жгло бы мне душу необоримое желание увидеть Яну, то плюнул бы на все и улетел домой.

Старушка по-прежнему штудировала архивы, и снова при моем появлении оглушительно звонко объявила:

– Клуб закрыт, инвентаризация архивов, никого нет!!

Она мне напомнила прикормленную дворняжку, обязанность которой состояла в том, чтобы лаять на всякого встречного.

– Я ищу русскую девушку, – сказал я старушке. – Ее зовут Яна. Она прилетела вчера вечером, и ее, по-видимому, привезли сюда.

Старушка вскинула на меня свои фантасмагорические глаза.

– Здесь никогда не было девушек, – сказала она внятно и строго, как если бы произносила библейский постулат.

Я вынул из кармана банкноту номиналом десять евро, протянул ей и повторил свой вопрос.

– Так сколько ей, вы говорите? Двадцать пять лет? Каштановые волосы? – уточнила старушка, заталкивая купюру в потрепанный кошелек с золотистой защелкой, и поскребла ноготочком с облупленным лаком кончик носа. – Не видела. Здесь самая молодая – это я. Современные девушки поэзией не интересуются. Они думают только о сексе. Они занимались бы сексом сутки напролет, если бы им не надо было есть и пить… Секс заменяет им все. Мне иногда кажется, что они запасаются им впрок, как медведи запасаются едой перед зимней спячкой… Я сполна отработала ваши мерзкие деньги?

От архивной пыли (или от слов старушки?) у меня запершило в горле. И вообще, мне казалось, что пыль пропитала меня насквозь, что она вошла в поры моей кожи, проникла в мозг, и теперь внутри меня буйно разрастается плесень, и мне стало так скучно и тоскливо, что захотелось лечь на стеллажную полку, накрыться ветхой газетной подшивкой и немедленно мумифицироваться.

Даже не попрощавшись, я реактивным снарядом взбежал по лестнице и выскочил на улицу. Только когда за моей спиной клацнул электрозамок, и за ворот рубашки попала тонкая дождевая струйка, мне стало немного легче, и я по-детски возрадовался жизни.

Тут мои уши уловили нудный протяжный вой автомобильного сигнала. Я повернул голову в сторону кондитерской лавки и увидел толстого мужика в потертой кожаной куртке, накинутой поверх засаленной майки. Он стоял рядом с распахнутой настежь дверью синего микроавтобуса и со злостью давил на сигнальную кнопку. Ага! Особенности русского национального паркинга возымели действие!

Не слишком усердствуя в торопливости, я приблизился к своей «уно». На моем указательном пальце, весело позвякивая, крутилась связка автомобильных ключей. Увидев, что я собираюсь открыть дверь легковушки, толстяк перестал сигналить и бешеным слоном попер на меня. В другой обстановке я бы пригасил конфликт лучезарной улыбкой и предложением пропустить по стаканчику андалусского хереса. Но сейчас я намеревался использовать гнев водителя микроавтобуса во благо своего замысла. Глядя на верзилу независимо и даже с презрением, я продолжал ковыряться ключом в замке двери.

– Какого черта?! – заорал он, приближая ко мне свое богатое тело, источающее тепловозный жар. – Я уже полчаса торчу здесь по твоей воле!! Только полный дегенерат мог так припарковать эту ублюдочную машину!! Ты о чем думал своими пустыми мозгами?!

Он так натужно работал голосовыми связками, что привлек внимание пешеходов. Несколько человек остановились поодаль. Любопытство перебороло в них страх попасть под горячую руку верзилы. На глазах публики разворачивалась настоящая уличная драма. Я продолжал смотреть на водителя безгрешным взглядом, а когда он приблизился ко мне достаточно близко, сказал тихо, чтобы слышал только он:

– Пошел вон, скотина.

Мелкие, заплывшие глазки водителя налились кровью и стали похожи на две лососевые икринки. Он сделал судорожный вздох и словно подавился воздухом.

– Мешок с дерьмом, – добавил я, приятно улыбаясь.

Ядерная бомба, заложенная в толстяке, пришла в действие. Он сделал неуклюжее движение рукой, замахиваясь, но я не стал дожидаться встречи с его кулаком. Словно сбитая кегля, я упал на брусчатку и притворился покойником. Горячий пар из верзилы вышел намного быстрее, чем я мог предположить. Я услышал, как он негромко выругался, а после почувствовал его руки на своей спине.

– Эй, парень, – пробормотал он, пытаясь перевернуть меня лицом вверх. – Хватит дурака валять…

– Что, убил? – прозвучал где-то в стороне женский голос.

– Какое убил! – испуганно возмутился верзила. – Я даже его пальцем не тронул.

– Ага, не тронул, – скептически произнесла женщина. – А с какой стати он упал, если его никто не трогал?

– Да богом клянусь, не трогал я его! – голосом обиженного ребенка ответил верзила и стал ласково поглаживать меня по спине. – Эй, парень, вставай! Поругались и будет… Слышь? Не дури, вставай!

Я затаил дыхание. Верзила громко сопел надо мной и что-то неразборчиво бубнил. Я услышал, как он подобрал ключи от «уно» и взял меня под мышки, пытаясь поставить на ноги. Я вообразил себя человечком, вылепленным из теста. Ноги мои подгибались, голова безвольно каталась по груди. У верзилы не хватало сил долго держать меня навису.

– В больницу вези его! – подсказал какой-то мужчина. – Может, успеешь.

– Да я тут при чем? – всхлипнул верзила. – Свалился ж он на мою голову… Как начались с утра беды… Я даже пальцем к нему не прикоснулся…

Он поволок меня к своему микроавтобусу. Мои пятки скользили по мокрой брусчатке, бороздили лужи. Верзила поднялся на ступеньку салона, отдышался и взревел, совершая физический подвиг. Я слегка разомкнул веки и увидел его лицо, красное, в оспинках, с широкими черными бровями. С протяжным стоном, состоящим из стенаний и проклятий, он затащил меня в салон и свалил на сидения. Я почувствовал под головой стопку брошюр, пахнущих свежей типографской краской, и когда верзила, потирая исстрадавшиеся руки, вышел из машины, скинул книжки на пол, чтобы не давили на затылок.

До меня донесся звук стартера. Верзила сел за руль «уно» и отогнал ее на противоположную сторону улицы. Пряча взгляд за ширмой ресниц, я наблюдал за боковым окном: с наружной стороны к нему прилипли незнакомые мне старые и молодые лица, они смотрели на меня с состраданием, и стекло, согретое их дыханием, быстро запотевало, и контуры лиц становились размытыми…

По тому, с какой силой качнулся на рессорах микроавтобус, я понял, что верзила водрузился на водительское сидение. Продолжая бормотать что-то несвязное и упоминая при этом «Санта-Барбару», «Санта-Агату» и «Санта-Монику», он запустил мотор и резкими толчками, выдающими его настроение, погнал машину по улицам.

Я нащупал в кармане свой талисман – губную помаду – и незаметно вынул ее. Затем сложил из правой руки кукиш, только на место большого пальца пристроил пластмассовый футлярчик, и всю эту незамысловатую конструкцию решительным движением ткнул в затылок водителю.

– Не надо в больницу, – сказал я, делая вид, что с трудом сдерживаюсь, чтобы не выстрелить.

Верзила от неожиданности надавил на педаль тормоза и чуть не разбил лоб о ветровое стекло. Я посоветовал ему пристегнуть ремень безопасности и снова ткнул футлярчиком в широкий, пахнущий мокрой псиной затылок. Водитель весь скукожился, напрягся, втянул голову в плечи. Он уже не мог думать об управлении машиной; он наверняка рисовал в воображении свои мозги, разбрызганные по приборной панели, и ужасался этому зрелищу.

– Вчера вечером в аэропорту Барахас ты подсадил девушку, – зашипел я прямо в ухо верзиле. – Это врач, обладающий божественным даром, ученица потомков Авиценны и Пирогова, и только она меня спасет. Едем к ней, живо, пока я не впал в неконтролируемую кому!

– Но-о… я… – забормотал водитель, правой рукой хватаясь то за руль, то за рычаг скоростей. – Я не знаю…

– У тебя осталось мало времени, – предупредил я, чувствуя, как футлярчик в моих горячих пальцах становится скользким. – Я скоро потеряю рассудок, и тогда… Ты представляешь себе калибр, равный одной трети дюйма? Пуля со стальным наконечником войдет в твой затылок, как в ствол пальмы, разжидит твои мозги и выдавит наружу лобовую кость вместе с глазами и носовым хрящом. Если ты очень успеешь, то сможешь увидеть внутренность своей собственной черепной коробки…

– Я не знаю, куда именно ее отвели!! – завопил водитель, и дрожь от его рук перешла на рулевое колесо, и задрожал весь микроавтобус.

– А отвез ты ее куда?

– За город… На север, в сторону Кордильер…

– Точнее!

– У подножья Пеньялары есть небольшой горный поселок…

– Еще точнее!

– Я остановился около школы. Ее встретили и увели! – взмолился водитель, в горячке проехав перекресток на красный свет. Со всех сторон раздались пронзительные автомобильные гудки. Нас плотно обложили испанским матом.

– Кто ее увел?

– Какой-то парень. Я его не знаю.

– Кто приказал тебе встретить в аэропорту девушку?

– Администратор клуба.

Я чуть с сидения не свалился. Администратор клуба! Круг замыкается! Кому подчиняется администратор, чью волю выполняет, как не хозяина клуба профессора Веллса!!

– Где он живет?! Адрес?! Живо!!

– Я этого не знаю…

– Калибр в треть дюйма!! – рявкнул я, едва удерживая между пальцев футлярчик от помады. – Собственными мозгами любоваться будешь!!

– Клянусь!! – завопил водитель и совсем перестал давить на педаль газа. Микроавтобус едва катился. Сзади сигналили, мигали фарами, обгоняли со всех сторон. – Я говорю правду, – облизывая пересохшие губы, скулил он. – Никто из сотрудников клуба его в глаза не видел. Все указания он раздает только по телефону…

– И зарплату раздает по телефону?

– Нет, деньги на зарплату и нужды клуба он оставляет в банковском сейфе. Он называет себя Сандро.

– Как?! Сандро?!

Конечно же, я вспомнил это имя! Профессор упомянул его, когда разговаривал ночью по телефону. Значит, о «безотказном товаре», о «расчете по результатам» и «четвертой единице» Веллс говорил с администратором клуба. Даже сомневаться не надо по поводу того, что именно Веллс приказал Сандро организовать встречу Яны в аэропорту!

Пот градом катился по моему лбу от столь неожиданной информации.

– С кем из ваших сотрудников этот Сандро созванивается? – спросил я голосом, внезапно утратившим твердость и агрессивность.

– С хранительницей архива.

– Ладно, – пробормотал я, опуская «пистолет». – Следи за дорогой и не нарушай правил. Позже еще поговорим. Но смотри: если остановит полиция, не вздумай жаловаться. Я найду кучу свидетелей, которые видели, как ты меня пытался убить.

Я сел так, чтобы видеть и дорогу, и затылок водителя. Машина мчалась по широкой трассе к границам города. Я перетирал в уме всё услышанное от водителя. То, о чем я догадывался всего лишь интуитивно, оказалось правдой. Профессор Веллс, мой драгоценный, капризный клиент распорядился, чтобы Яну увезли к черту на кулички, куда-то к подножью горы Пеньялары. Какого лешего он проявил инициативу в моем деле? Почему утаил от меня это? Зачем он изолировал от меня единственный источник важной информации?

Я терзал в пальцах скользкую, как смазанный патрон, губную помаду. Яна, хрупкая загадка моя! Никак нам с тобой встретиться! То один мешает, то другой, то Его Величество Случай. А теперь вдруг выяснилось, что и профессор в этом списке.

Всё увязло в мутно-серой дождливой мгле. Ничего не видать, ничего не понять. События не поддаются логическому объяснению. Так бывает в глубоком и тяжелом сне, который после пробуждения хочется поскорее забыть.

Машина забиралась по серпантину в горы, увязала в облаках. Через некоторое время асфальт закончился, и мы поехали по грунтовке, присыпанной белым известковым гравием. Даже мощные противотуманные фары с трудом пробивали клочья серых облаков, налипших к дороге и склонам альпийских лугов. Машина дрожала, вибрировала, всё в ней скрипело и пищало, и я трясся вместе с ней, и вскоре мне стало казаться, что мои мозги превратились в омлет.

Наконец, сквозь матовую пелену стали проступать контуры домов и столбы виноградников. Въехав в большую лужу, микроавтобус остановился.

– Приехали, – сказал водитель, осторожно поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня. – Вчера я остановился здесь же. За девушкой пришел парень и увел ее куда-то туда…

Он махнул рукой в сторону серых, сложенных из грубого гранита двухэтажных домов, напоминающих рассыпанные по склону игральные кости. Между ними в хаотичном беспорядке были натянуты бельевые веревки, отчего казалось, что дома овиты паутиной. Нигде я не видел ни машин, ни какой-либо другой техники. На пологих крышах не было даже антенн и спутниковых «тарелок». Можно было подумать, что я попал во времена Дон Кихота.

– Как выглядел этот парень? – спросил я.

– Темнокожий! Волосы короткие, курчавые. Может, араб.

– Он говорил по-испански?

– Он вообще не говорил. Молча открыл дверь и махнул рукой. А девушка так же молча вышла.

Мне больше ничего не оставалось, как уподобиться Яне и молча выйти наружу. Машина рванула с места, как испуганный конь, которого огрели плетью по ребрам. Обрызгав меня грязной водой, она заскакала по ухабам, то и дело скрежеща днищем о разбросанные повсюду природные камни.

«Эка, куда тебя занесло, дружочек!» – сказал я сам себе, оглядываясь по сторонам и поднимая воротник рубашки. Тут по склону на деревню скатилась очередная облачная рвань, и передо мной словно занавес опустился. Дальше протянутой руки ничего не было видно. Я будто нырнул в огромный чан с молоком. Тут из тумана, постепенно обретая четкие контуры, вышла низкая, сгорбленная женщина в черном. Заарканив веревкой связку сухой лозы, она тащила ее за собой волоком.

Я спросил у нее, имеется ли в этом поселке гостиница. Женщина то ли плохо слышала, то ли здесь был в ходу какой-то особый горный диалект, и мне пришлось трижды повторить свой вопрос, прежде чем я смог получить ответ:

– Гостиницы здесь никогда не было.

– Может быть, знаете, кто принимает постояльцев?

– Я принимаю… Но только у меня уже есть постоялец.

– Девушка? – воскликнул я, предчувствуя удачу. – В малиновом пальто?

Женщина недоверчиво взглянула на меня и дернула веревку, словно на поводке была непослушная коза.

– Да. Девушка, – ответила она нехотя. – Спроси в других домах, может, пустит кто…

– И еще темнокожий парень с ней, да? – спросил я торопливо, перегораживая женщине дорогу.

– Парень на ночь уходит, – строго сказала женщина. – Чего прицепился, как собачий клещ? Освободи дорогу!

– Мне очень надо поговорить с этой девушкой, – вкладывая в голос как можно больше ласки, произнес я. – Куда вы ее поселили?

– Они просили не беспокоить, – уже сердито ответила женщина и наступила мне на ногу. – Нечего быка дразнить! В Мадриде, что ли, мало девок? Устроите мне здесь томатное знакомство…

Незнакомый фразеологический оборот «томатное знакомство» я перевел как «кровавая драка из-за бабы».

– Да не станет этот парень ревновать! – рассмеялся я и, бережно взяв из рук женщины веревку, закинул хворост себе на спину. – Потому что эта девушка моя сестра! А тот парень вообще меня не увидит и не услышит. Поверьте, всё будет тихо и мирно.

Женщине, как истинной испанке, понравилась моя галантность и напористость.

– Ага, сестра! Так я и поверила! – проворчала она. – А потом вылетишь из окна, как сизокрылый голубь…

Она вздохнула, но всё же пошла вперед, позволив мне тащить ее ношу.

Дом ее стоял на склоне выше остальных, и потому издали казалось, что это церковь или пожарная колокольня. Женщина велела мне скинуть хворост у жаровни, после чего повела в коридор, попутно сдвигая в сторону засаленные тряпки, играющие роль теплоизоляционных перегородок. Вдоль стен, словно серые карлики, стояли мешки с изюмом, маисом и горохом, под потолком на веревке висели стручки красного перца, похожие на красные акульи зубы, и целые ожерелья еще каких-то сушеных плодов, названия и предназначения которых я не знал. Я рассматривал колотушки, ступы, колеса от телеги и прочую деревенскую утварь и думал о том, что готов заплатить большие деньги, чтобы когда-нибудь поселиться здесь, в этом доме, в маленькой выбеленной комнате с видом на горы, виноградники и козлиные тропы, и вычищать в этом божественном захолустье душу от мусора цивилизации.

Женщина вышла на открытую террасу, оперлась рукой о перила и показала наверх, куда вела крутая деревянная лестница.

– Там их дверь, – сказала она. – Но они сейчас вдвоем. Не ходи к ним.

– А с чего вы взяли, что они вдвоем? – спросил я.

– У порога обувь стоит.

Я только сейчас заметил пару заляпанных известковой грязью ботинок и женские полусапожки на каблуках-шпильках.

– А окно у них есть?

– На ту сторону выходит, – ответила женщина и, не желая больше провоцировать «томатное знакомство», стала набирать в деревянную миску чеснок.

Битый час я помогал женщине по хозяйству, таскал с места на место мешки, перебирал сушеные грибы сколимусы, потом перетирал в ступе чеснок и жареный миндаль для соуса пикада и, наконец, просеивал через крупное сито фасоль. Женщина в это время возилась у жаровни, и оттуда шел такой головокружительный запах, что идея приехать сюда на отдых всё больше утверждалась во мне. Молодая пара за все это время не подавала признаков жизни, и со второго этажа не доносилось никаких звуков. Я заметил, что думаю о темнокожем арапчонке с неприязнью, что мои мысли, как телега на склоне, неудержимо скатываются к идее «томатного знакомства» с ним, что нестерпимо чешутся руки. «Черт возьми, – подумал я, удивляясь себе. – А ведь это уже ревность!»

Я обошел дом и убедился, что окно на втором этаже открыто настежь. Стоял под ним я недолго. Ощупав стену дома, напоминающую срез слоистых пород, я подумал о том, что горячие и любвеобильные испанцы нарочно так строили дома, дабы облегчить себе путь к своим любимым. Я отыскал в своем бумажнике какой-то старый чек и огрызком карандаша написал на его обратной стороне: Яна! Это далеко не всё, что ты забыла в самолете. Буду ждать тебя завтра в полдень у…»

Я посмотрел по сторонам и увидел на высоком бугре огромный деревянный крест; снизу казалось, что это некий великан расставил руки в стороны, готовясь воспарить над деревней подобно птице. «Буду ждать тебя завтра в полдень у Большого Креста», – дописал я, скрутил записку в трубочку и аккуратно вложил ее в футлярчик от губной помады. Потом я поплевал на пальцы и, вспомнив азы скалолазанья, начал карабкаться по стене. Дело это было нетрудным, ноги и руки легко находили «полочки» и «трещинки», и я метр за метром поднимался всё выше. Хозяйка стояла внизу и, приложив ладонь ко лбу, с пониманием смотрела на меня.

Вскоре я добрался до подоконника и осторожно приподнял над ним голову, словно высовывался из окопа под обстрелом.

Сначала я увидел только Яну и подумал, что она в комнате одна. Девушка сидела в кресле перед окном, накрывшись клетчатым пледом. На ее коленях лежал раскрытый томик стихов. Голова Яны была запрокинута назад, глаза закрыты, губы сомкнуты. Казалось, она дремлет или же осмысливает то, о чем только что прочитала.

Потом я разглядел в глубине комнаты молодого человека. Он сидел ко мне спиной, и под его черной ветровкой отчетливо проступали лямки наплечной кобуры. Парень пялился в экран телевизора и тыкал пальцами в кнопки игровой приставки. По экрану беззвучно прыгали зеленые лягушки и заглатывали порхающих над ними комаров. Яна была так близка ко мне, а молодой человек так увлечен игрой, что я мог позволить себе протянуть руку и коснуться щеки девушки. Но я боялся разбудить ее и испугать. К тому же эта ласка вряд ли понравилась бы Яне, так как от моих рук шел ядреный запах чеснока.

Я достал из кармана уже полюбившийся мне талисман – футлярчик от губной помады – и кинул его к ногам девушки. От тихого стука парень немедленно обернулся, но я успел спрятаться за оконной рамой.

– Я выронила помаду, – донесся до меня тихий и глухой голос Яны. Она сказала это по-русски и, скорее всего, парень ни слова не понял; девушка повторила громче и выразительнее, как обращаются к тугоухим: – Помада! Моя помада! По-ма-да… Губы красить. Вот так… Понимаешь?

И снова все стихло. Я успокоился и спустился… Интересно, о чем они еще могут говорить, не зная языка друг друга? Впрочем, для начала неплохо бы выяснить, кто этот темнокожий парень с оружием под мышкой, какую функцию он выполняет? Телохранитель? Или конвоир, приставленный к Яне, чтобы контролировать каждый ее шаг? Девушка, подобрав с пола помаду, как будто оправдывалась, как будто убеждала молодого человека в обыденности и безопасности своего движения. Так обычно разговаривают с надсмотрщиком…

Мне оставалось с нетерпением ждать завтрашнего дня. Хозяйка подала мне глиняный горшочек с острым рагу из баранины и кружку красного вина. Не буду описывать, как я всё это употребил, и какую при этом вкусовую гамму испытал, ибо для этой цели мне потребуется слишком много времени и сочных эпитетов. Но признаюсь, что настроение у меня повысилось не столько из-за прекрасной деревенской кухни, сколько из-за того, что увидел Яну, в особенности, какой именно я ее увидел.

На попутках, с двумя пересадками, я возвращался в Мадрид, готовясь к серьезной взбучке. Когда я высадился у клуба, то сразу увидел своего патрона. Вид профессора красноречиво говорил о чувствах и мыслях, господствующих в его душе. Широко расставив ноги и сунув руки в карманы, он смотрел на меня чуть наклонив вперед голову, словно собирался прибить ударом своего прекрасного лба.

– Ну?! – зарокотал он, как только я подошел к нему. – Я жду объяснений, Кирилл!!

Я сразу вспомнил свое босоногое детство, когда дед ругал меня за потоптанную картофельную ботву, сжимая в руке вожжи. Сейчас я испытывал нечто отдаленно похожее на тот почти забытый стыд и страх, но в стократ уменьшенной и сглаженной форме, как если бы я играл в пейнтбол и сравнивал его с настоящей войной. Мне даже стало весело, и я невольно улыбнулся.

– Ничего смешного! – громко сказал профессор. У него не хватало эмоциональных средств, чтобы выразить свое негодование, и он старался компенсировать их силой голоса. – Я битый час жду тебя здесь! За это время со мной могло случиться что угодно! Здесь болтаются какие-то подозрительные личности с отвратительными рожами…

Он ждал, что я начну перебивать, оправдываться, спорить, а я молчал, и он сам вынужден был заполнять тишину.

– Я штрафую тебя на тысячу долларов, – размахивая пальцем с перстнем, вынес приговор профессор.

– Ради того, что я узнал, и две тысячи потерять не жалко, – сказал я.

Он нервно пожевал губы, но не выдержал моего взгляда и отвернулся. Демонстрируя недовольство всем своим видом, направился к «Уно». Я сел за руль и съехал на мостовую.

– Я не спрашиваю, где ты был, – первым нарушил молчание профессор, протирая запотевшее стекло. – Мне всё известно. И в связи с этим я хочу напомнить тебе, для какой цели я взял тебя с собой.

Он выразительно посмотрел на меня, но я в этот момент был занят обгоном фургона, и не смог принять этот взгляд. Профессор отвернулся.

– Ты был мне нужен как телохранитель. И не более того! Твои способности в области криминального сыска интересуют меня в той же степени, как твои увлечения рыбалкой, филателией или вязанием крючком. Сыск – это всего лишь твое хобби, и на то врем, пока ты работаешь моим телохранителем, должен об этом хобби забыть.

Он подумал немного, потом яростно сорвал с себя перчатки и кинул их на панель.

– Тем более что сыщик из тебя никудышный! Ты гоняешься за зайцем, переодевшимся в волчью шкуру.

Какая смелая лингвистическая конструкция!

– Под зайцем вы, безусловно, подразумеваете Яну Ненаглядкину? – уточнил я.

– Совершенно верно! – не без сарказма ответил профессор.

– Но чего вы добились, упрятав ее в горы? – спросил я, выезжая на площадь Пуэрта-дель-Сол с тремя колоссальными статуями посредине.

– Я хотел тебя спасти, – надрывно произнес профессор, прижимая руки к груди. – Спасти от тяжелого стыда и болезненного разочарования. Эта наглая и продажная девка вовсе не та, за кого себя выдает.

– А кто же она?

Профессор помолчал, теребя пояс плаща. По его виду можно было сказать, что он собирается сказать мне что-то крайне неприятное.

– Хорошо, – наконец решился он. – Я буду с тобой откровенен. Мои скромные способности к дедукции привели меня к неожиданному выводу. Твоя ненаглядная Яна…

– Ненаглядкина, – поправил я.

– …вовсе не благородная овечка, какой она тебе представляется. И она вовсе не пыталась отвести от меня беду. А знаешь почему?

– Не знаю.

– Потому что покушение на меня она же сама придумала! – вдруг с возбужденным азартом воскликнул профессор. – Она организовала инсценировку, понимаешь? И сделала она это для того, чтобы выудить у меня деньги!

У меня даже мурашки по спине побежали от столь смелого и неожиданного вывода. Эка хватил профессор!

– Хорошенькая инсценировка! – усмехнулся я. – Мне кажется, что у человека, забравшегося к вам во двор, были самые серьезные намерения разделаться с вами. Вам крупно повезло, что вы остались живы!

– Повезло? Ты уверен? А мне думается, что он никого не собирался убивать. Попугать – да, но не убивать! К сожалению, я об этом не знал и был вынужден предпринять меры необходимой самообороны.

Я покосился на профессора, пытаясь понять по его лицу, насколько он убежден в том, что говорит… Слева от нас утопал в зелени музей Серральбо. Я сбавил скорость и невольно залюбовался им.

– Хорошо, – произнес я. – Предположим, Яна со своими дружками инсценировала покушение на вас. Но при чем здесь я? За что я страдаю? В отличие от вас я не миллионер, у меня нет больших денег!

– А ты нужен для убедительности. Чтобы шокировать меня масштабами угрозы – вот, дескать, даже частного детектива, который пытается мне помочь, пытаются убить. Твоя ненаглядная Яна делала всё, чтобы я сам пожелал откупиться от нее… Чего ты качаешь головой? Ты не согласен?

– Если бы вы знали, как я хочу с вами согласиться! – ответил я и, склонив голову, посмотрел на роскошную испанку, стоящую на краю тротуара под кроваво-красным зонтиком. – Но не могу. Ибо ваши скромные способности к дедукции оказались более чем скромными.

– А ты наглец, – заметил профессор, как мне показалось, с некоторым удовольствием, как если бы открыл во мне какое-то удивительное качество.

– Это вам только так кажется, – возразил я. – Просто я поставил себя на место организатора этой инсценировки и подумал…

Фургон с рекламой пиццы на борту промчался мимо «уно» и забрызгал ветровое стекло желтой водой. Я включил «дворники» в более быстрый режим.

– Что? – нетерпеливо спросил профессор. – Что ты подумал?

– Что гораздо проще было прижать вас где-нибудь в темном парке рядом с вашим особняком, да сдавить вам горло, чтобы у вас перед глазами поплыли зеленые круги, да еще заломить вам руку, чтобы вы взвыли от боли. И тогда вы побежали бы за деньгами вприпрыжку! Почему преступники до сих пор не выдвинули никаких требований? Чего они тянут? Ждут, когда вы полетите в Америку выступить перед индейцами, обожающих стихи Пушкина? Или к эфиопам на театральную премьеру «Гамлета»? Злодеи будут гоняться за вами по всей планете и ждать, когда вы расшифруете их призрачные намеки?

Профессор добродушно рассмеялся.

– Всё правильно, – сказал он, вытирая уголки глаз ребром ладони. – Всё правильно ты говоришь. Твоя Яна не отличается ярким умом. То, что тебе кажется нелогичным и даже странным, для нее вершина криминального изящества. Эта игра доставляет ей удовольствие. Она испытывает настоящий восторг, когда представляет меня запуганным, загнанным в угол старикашкой.

– Откуда вы знаете, что это доставляет ей удовольствие?

Профессор взглянул на меня с недоумением.

– А как же! Как же, юноша! Она долгое время была моей соседкой! Мучительно долго, если тебя интересует, какие чувства отложились в моей душе от этого соседства. Правда, сначала Яна молилась на меня, восторгалась моими стихами. Ее распирало от чувства гордости, что она живет по соседству с самим Лембитом Веллсом, на чьих стихотвореньях бурно расцвела вся местная попса. Видел бы ты, какими глазами она смотрела на меня! – Профессор громко высморкался в платок. – Но вдруг Яну как подменили. Она осмелела, стала захаживать в гости – слишком часто, чем следовало бы делать воспитанной девушке… Представь себе, как необразованная, дурно воспитанная провинциалка спорит со мной, учит меня жизни, пытается подшучивать.

На какое-то мгновение я словно забыл, о ком он говорит, потому как при всем своем богатом воображении не мог представить, чтобы тихая, полупрозрачная, бесплотная как тень девушка учила жизни сей лингвистический паровоз по имени Лембит Веллс.

– Может, она всего лишь мягко высказывала свою точку зрения? – предположил я.

– Мягко?! – возмутился профессор. – Да она откровенно дерзила мне! Этому убогому существу казалось, что она станет мне ровней, что возвысится над своими сверстниками, если осмелится сказать мне какую-нибудь гадость… Однажды дело дошло до того, что я выставил ее за дверь – уж больно она распоясалась… – Глаза профессора сверкнули. Он попытался взглянуть на меня украдкой, но не получилось; мы посмотрели друг на друга, и он отвел глаза. – Я понимаю, Кирилл, что тебе не совсем приятно это слушать…

– Ничего, ничего, продолжайте, – позволил я, сворачивая под указатель на Дворец Веласкеса.

Профессор оживился, получив карт-бланш. Теперь он будет беспощаден.

– Это парк Ретиро, – отвлекся он, тыкая пальцем в запотевшее стекло. – Его разбили в семнадцатом веке специально для королевских особ. Если Яна не испоганила твою душу окончательно, и осталось место для прекрасного, то обязательно сходи в Стеклянный Дворец…

– Вы остановились на том, что однажды выставили ее из своей квартиры, – напомнил я.

– Да! Выставил! Но этим наше милое соседство не закончилось. Ее квартира превратилась в притон. Каждую ночь оттуда доносились громкая музыка, вопли, хохот и топот. Мне приходилось затыкать уши ватой, чтобы уснуть. Кюлли пила валокордин и валерьянку. К Яне круглые сутки ходили какие-то мерзкие личности. Мне кажется, что в ее квартире собирались самые безнравственные личности Побережья.

Профессор покосился на меня. Ему очень хотелось, чтобы эти слова впечатлили и даже шокировали меня. По идее, это должно было случиться. Откровения профессора по всем законам логики должны были ранить меня, как ножом. И мне следовало покраснеть, беспомощно возразить, что-де быть такого не может, остановить машину, начать бесноваться, ругаться, бить кулаками по рулю. Но, повторюсь, я не мог воткнуть в нарисованную профессором картину образ Яны, и потому соотносил всё сказанное к некой неизвестной и потому малоинтересной мне девушке.

– Не обижайся на мою прямоту, Кирилл, – продолжил профессор и, полагая, что я нуждаюсь в сочувствии, по отечески похлопал меня по плечу. – Я вовсе не хотел умалить твоих достоинств, но твой сыск зашел в тупик потому, что ты совсем не знаешь Яну. Ты искал центр зла среди сотрудников и членов клуба. А он оказался в душе девицы, которая видится тебе милой и доброй… Послушай меня, старого воробья: не ищи ты с ней встречи, выкинь ее из головы, не позорься!

– Вы ее боитесь? – спросил я.

– Что ты! – воскликнул профессор и замахал руками. – Она беспокоит меня в той же степени, что и мелкая злая собачонка, которая норовит укусить. Но всё-таки я вынужден был вывезти эту забияку на задворки, как поступали в старой России с проститутками. Она попалась на крючок, когда мой водитель предложил ей дешевое жилье в Мадриде. Он увез ее на перевал, в глухую деревню. До тех пор, пока мы отсюда не улетим, за ней будет присматривать надежный парень. А потом пусть Яночка кусает локти от злости и зарабатывает на обратный билет своим ремеслом… Ну как, я хоть немного тебя убедил?

– Вы раздразнили мое любопытство, – признался я. – Теперь я просто обязан встретиться с такой одиозной личностью.

Профессор в сердцах сплюнул и всплеснул руками.

– Дурак ты, Кирилл! Ду-рак!

– У вас есть какая-нибудь кличка? – неожиданно спросил я.

– Что?!

– Как студенты между собой называют вас?

Профессор покачал головой и отвернулся к затуманенному стеклу. Я сам не понял, с чего это на меня нашло. Но нестерпимо, до зубной боли, захотелось сказать профессору какую-то гадость. Будь я его соседом, то, в самом деле, не удержался бы от соблазна глубокой ночью врубить на полную мощь музыку, чтобы досадить этому алчному брюзге.

Всю оставшуюся дорогу профессор не разговаривал со мной и всем своим видом демонстрировал глубочайшее разочарование во мне. Его бархатистый голос я снова услышал лишь тогда, когда мы подъехали к дому. Я хотел поставить машину на охраняемую стоянку, но профессор презрительно проворчал, что в этих краях отродясь не угоняли машины, а на такую старую рухлядь тем более никто не позарится.

– Брось ее у дома хозяина гостиницы, если беспокоишься, – посоветовал он.

Как говорится, баба с возу – кобыле легче. Я сделал так, как сказал профессор. Он за всё платил, следовательно, он и заказывал музыку.

Мы разошлись по своим комнатам, даже не пожелав друг другу спокойной ночи.

Профессор снова удивил меня своей непредсказуемостью. Кот, прогуливаясь по моей груди, разбудил меня, когда еще не было семи. За окном, как и вчера, было серо и мокро, дождь лил безостановочно, и серые комковатые тучи заволокли все небо. Я собрался спуститься во двор, который показался мне пригодным для физических упражнений (подтягивание на кронштейне старого фонаря, отжимание от бетонного пола и приседание на одной ноге), но мои планы неожиданно изменились. Едва я открыл дверь комнаты, чтобы выйти на лестницу, как на пол шлепнулся сложенный вчетверо лист бумаги. По-видимому, он был воткнут в дверную щель. Мелким и неряшливым профессорским почерком были выведены следующие слова:

«Кирилл! Сегодня я работаю в муниципальной библиотеке (между прочим, юноша, она находится в казарме Конде-Дуке при дворце Лирия, резиденции герцогини Альба и вместилищем Фонда дома Альба! Настоятельно рекомендую посетить!). В связи с абсолютной недоступностью этого благочестивого заведения для твоей ненаглядной, острой необходимости в твоей заботе обо мне не обнаруживается. А посему даю тебе выходной, которым, смею надеяться, ты распорядишься с пользой для своего скудного кругозора. Профессор Лембит Веллс.»

Я вернулся в комнату, выглянул в окно и увидел, что «уно» подпирает дом хозяина гостиницы, то есть, находится там же, где я вчера ее оставил. Впрочем, меня не столько удивило, что профессор проявил бытовую скромность и поехал в город на такси. Странным было то, что он вдруг перестал тревожиться по поводу моей нравственности и даровал мне свободу, позволив делать всё, что мне вздумается. Это никак не укладывалось в моей голове, которая с самого пробуждения была забита мучительными раздумьями о том, как отмазаться от профессора и вовремя успеть на свидание с Яной.

Я списал всё на переменчивость настроения моего патрона, который, выспавшись, понял, что ни его могучий ум, ни наваристый опыт, ни длинный список званий и титулов не в силах воздействовать на мое недоразвитое сознание и остановить половодье весенних чувств. И – удивительное дело! – я вдруг почувствовал ту давно забытую сладкую, волнующую радость, наполненную ожиданием праздника, с которой в моем детстве был связан школьный прогул. У меня выходной! Сегодня я предоставлен сам себе!

Пока кот уплетал гуляш, купленный мною в мясной лавке, я забавлял жителей близлежащих домов истязанием себя здоровым образом жизни. Когда я отжимался от пола, подставляя обнаженную спину струям дождя, за мной следили только две старушки, затаившиеся, словно снайперши, за цветочными горшками. Ряды зрителей пополнились, когда я начал бегать по периметру двора, словно буйно-помешанный во время больничной прогулки. А вот когда я стал подтягиваться на старинном чугунном фонаре, сверху раздались аплодисменты, и кто-то даже кинул мне десятицентовую монету.

Эта экстремальная физзарядка не только разогрела мое тело и освежила сознание. До красноты растираясь жестким полотенцем, я почувствовал неудержимое желание забраться в комнату профессора.

Собственно, у меня не было никакой конкретной цели, и я сам не мог сказать себе, что хочу увидеть в спартанских апартаментах профессора, и какой служебной необходимостью этот поступок можно будет оправдать. Тем не менее, я вовсе не собирался давить в себе эту идею и внимательно осмотрел профессорскую дверь, пытаясь найти щель, чтобы просунуть туда лезвие ножа. В отличие от моей, эта дверь была подогнана плотно, да и старый врезной замок внушал уважение.

Так случилось, что в последнее время мне приходилось чаще влезать в окна, чем проходить через двери, и я решил не нарушать сложившуюся традицию. К тому же профессорское окно было открыто нараспашку, и с улицы, откуда я на него прицеливался, напоминало квадратного толстяка, радушно расставившего в стороны руки.

Я поднялся к себе и стал связывать узлом простыню с пододеяльником. Ткань была не первой молодости, уставшая от насилия кипятком и порошками прачечных, но я не собирался болтаться на них, словно язык колокола. Проделать нехитрый трюк надо было быстро, чтобы снова не привлечь внимание многочисленных поклонников моего здорового образа жизни.

Один конец снасти я привязал к ножке кровати, а другой выкинул в окно. Хорошо, что шел дождь, и улочка была пуста. Я сел на подоконник, свесив ноги вниз, взялся за скрученную жгутом простыню. Интересно, как я выгляжу со стороны? М-да, смешно и глупо… И ладно! Чего я замешкался, поддаваясь нахлынувшему стыду? Испания – страна горячих эмоций, душевных порывов, которые не всегда отличаются здравостью. Лазанье по окнам в этой стране должно быть одним из общепринятых способов передвижения.

Я догадался снять кроссовки, чтобы не оставить на мокрой штукатурке следы, и заскользил вниз, упираясь босыми ногами в стену. Подоконник профессорского окна оказался неожиданно близко. Я встал на него и уже через мгновение очутился в комнате.

Стоило мне оглядеться по сторонам, как я понял, что с обыском в этой келье не запаришься. Собственно, осматривать было нечего. Если не принимать во внимание чемодан профессора, ручка которого выглядывала из-под дубовой кровати, то ко всем остальным предметам можно было даже не притрагиваться: грубый стол, покрытый черным лаком, такой же стул, вешалка, напоминающая борону. Все эти предметы были наги, как в магазине. Можно было подумать, что профессор только что въехал сюда и еще не успел разложить вещи. Или же, наоборот, собрался уезжать.

Борясь с чувством, что за мной постоянно следит неусыпное профессорское око, я дважды прошелся по комнате от двери до окна, выбирая, к чему бы прицепиться. Когда меня без всякой причины останавливает гаишник, то ведет он себя приблизительно так же: ходит с алчным видом вокруг машины, и взглядом, словно сетью, тралит, тралит… Нет, здесь ничего интересного. Только чемодан. Но он – на сладкое… А профессор аккуратист: постель заправлена на армейский манер, зубная щетка и тюбик с пастой вставлены в стакан, полотенце над рукомойником расправлено – ни складочки, ни морщинки.

Я заглянул под кровать и выдвинул чемодан. На заре своей детективной деятельности я часто конфликтовал со своей совестью, когда мне приходилось копаться в чужих вещах. Тогда я испытывал замес стыда и любопытства, как если бы подглядывал за кулисы чьей-то личной жизни. Но эти чувства давно сменили другие. Теперь я испытывал досаду – оттого, что вынужден был заниматься таким грязным делом, и страх – по той причине, что слишком часто находил шокирующие предметы…

Щелкнули замки, крышка приподнялась на пружинах. Поверх остальных вещей лежали две белые рубашки, симметрично сложенные, пришпиленные булавками к картонной вставке, как в магазине. Под ними книги в мягком переплете: статьи аль-Фарахиди и «Планы и структура поведения» Дж. Миллера. Маленький кипятильник для стакана. Четыре видеокассеты в коробках, на которых красным маркером были проставлены порядковые номера. Вот и всё.

Стоило ради этого брать с собой такой большой чемодан? При желании все вещи профессора можно было бы уложить в изящный дипломат.

Я с облегчением вздохнул. Состояние шока от обыска не наступило. Минимум вещей, минимум удобств – завершенный образ ученого, привыкшего довольствоваться малым в быту, но охватывать необъятное в науке. Некоторое время я перебирал кассеты, раздумывая, просмотреть их или же не тратить попусту время. Скорее всего, это были наглядные учебные пособия, которые профессор намеревался демонстрировать во время чтения лекции. Возможно, я бы положил их на прежнее место и закрыл бы чемодан, если бы вдруг не вспомнил, как профессор говорил с Сандро по телефону и при этом упоминал о четырех единицах какого-то скоропортящегося товара.

Четыре единицы товара и четыре кассеты… Совпадение? Я вытряхнул первую попавшуюся кассету из коробки. Никаких наклеек, надписей, только номер, написанный маркером. Если это товар, на котором профессор делает свой бизнес, то какая коммерческая информация может быть на кассете?

Я вогнал кассету в приемник видеодвойки и включил телевизор. Сначала на экране мерцали белые «хлопья», потом появилось смутное, не сфокусированное пятно и прозвучал мужской голос: «Тише, тише, не гони!» Резкость изображения улучшилась. Половину экрана заполнил оконный проем автомобиля. Снимали изнутри машины и, похоже, любительской камерой. Я увидел край улицы, заполненной пешеходами. Повсюду голые деревья, грязные комки снега на обочинах. Зажужжал зум, приближая объект съемки. Голос: «Стой! Тормози! Я их поймал!» Темная металлическая ограда то ли парка, то ли сквера увеличилась в размерах, и в центре кадра оказались двое молодых людей. Высокий парень в кожаной куртке и со спортивной сумкой на плече обнимал крепенькую, как парковая статуя, блондинку. Девушка млела и покусывала парню мочку уха. Пешеходы оборачивались. Старушки хмурились и качали головами. Блондинка потянулась к губам парня, приоткрыла рот, высунула кончик языка…

Я стал перематывать пленку, не выключая воспроизведения. Молодые люди, как заводные куклы, затряслись, задергались, словно под током, продолжая целоваться, но уже с бешеной скоростью, и красный язык девушки показывался между губ с частотой швейной иглы. Вскоре запись закончилась. Ничего другого на этой кассете не было.

То, что я увидел, меня озадачило. Я поставил другую кассету. Там оказался тот же сюжет, но уже с другими действующими лицами. Молодая пара сидела за столиком открытого кафе у фонтана. Парень с коротким светлым «ёжиком» потягивал через соломинку коктейль, откинувшись на спинку стула и закинув ногу за ногу. Одной рукой он держал бокал, другая покоилась на оголенной коленке девушки; девушка хихикала, закатывала вверх глазки и что-то отрывисто говорила своему другу. На третьей кассете незамысловатый сюжет повторился, но с той лишь разницей, что теперь события разворачивались рядом с роскошным «лексусом»: мужчина в дорогом прикиде и с благородной проседью в висках открыл дверь машины и сделал пригласительный жест рукой. Статная, длинноногая женщина в коротком красном платье подошла к машине, повернулась задней частью к сидению, опустила на него свой тугой овал, после чего перенесла ноги в красных туфельках через порожек.

Мое недоумение росло. Для чего профессору понадобились эти записи? Мне в голову полезла всякая чепуха, и я уже начал подумывать о каких-то тайных пороках профессора, но на последней кассете оказалось то, что заставило меня воскликнуть. Съемка была некачественной, камера дрожала в руке оператора, и все-таки я без труда узнал главного героя. Сначала я увидел сумрачный зал знакомого мне ночного клуба «Шанс». Ярко освещенную сцену загораживали затылки и спины, но хорошо был виден ведущий в синем пиджаке, усыпанном блестками. Широко расставив руки и ноги, словно изображая советский Знак Качества, он пронзительно вопил в микрофон: «И сегодня, как было всегда и будет всегда, к нам пришел неповторимый, уникальный, чудесный и безупречный… Дэ-э-э-эн!!» Овации, вопли, свист! На сцену выпрыгнул певец, вскинул руки и стал трясти головой, словно вытряхивал из волос вшей. Ведущий, захлебываясь от искусственного восторга, опять присосался к микрофону: «Я также рад представить вам его подружку – изящную, сексуальную, желанную, красавицу из красавиц… Леру Фри-и-и-и!!» И опять свист, крики, топот, аплодисменты. На сцену вылетела, словно ее вытолкнули, далеко не изящная, и уж тем более не красавица, рыхлая как дрожжевое тесто девица. Я не успел рассмотреть ее как следует, потому что «сексуальная подружка» немедленно кинулась Дэну на шею, отчего певец едва не упал и устоял только потому, что вовремя оперся об акустическую колонку. Продюсерская дочь начала совершать какие-то неприличные телодвижения, очень отдаленно напоминающие танец стриптизерши, причем в качестве шеста она использовала своего знаменитого бойфрэнда. Зал ликовал. Мне удалось рассмотреть Леру Фри. Девица была не просто вульгарна. Она была удивительно неприятна, и меня особенно поразили ее неопрятные, разросшиеся во все стороны брови и рахитично узкие плечи, что в сочетании с непропорционально большой головой напоминало «телепузика».

Запись неожиданно закончилась тем, что в кадре появилось свирепое лицо охранника, который с криком «Здесь снимать нельзя!» закрыл объектив ладонью.

Я был настолько погружен в размышления, что даже не заметил, как очутился в своей комнате. Странные, более чем странные записи хранит в своем чемодане профессор!

Кот, налопавшись мяса, забрался в свою переноску, лег на спину, растопырив лапы, и уснул. Сквозь белую шерстку на брюшке просвечивалась нежная розовая кожа. Нижняя треугольная челюсть чуть приоткрылась, и над темной каймой губы стали видны крохотные, снежно-белые клыки. Зверь демонстрировал полное доверие ко мне. Я сидел на корточках перед его пластиковой хибаркой и думал о том, что пожелал бы в своей следующей жизни стать вот таким умиротворенным, не знающим зла и боли котом. И не лазать по простыням, не копаться в чужих чемоданах и не ломать голову над тем, для чего профессор привез в Испанию четыре видеосюжета о молодых парочках, упивающихся любовью.

Дождливая погода так подействовала на моего мохнатого друга, что он продолжал крепко спать в машине, и не проснулся даже во время подъема на перевал, когда от натужного гула мотора у меня стало закладывать уши. Скоро я добрался до облаков, где видимость упала почти до ноля, и не помогли ни противотуманные фары, ни дальний свет, ни «дворники», мечущиеся по ветровому стеклу, словно веер в руке взволнованной дамы. Я чувствовал себя неважно, смутное беспокойство наполняло душу, и было зябко, словно я сидел не в теплой машине, а в сыром и глухом парке далеко-далеко от дома. Мне не давал покоя вопрос: для чего профессору кассета с записью ночного клуба, Дэна и его подружки, которая вольно или невольно подтолкнула Яну к суициду? Вряд ли профессор держал у себя эту тошнотворную запись для каких-то благих целей… Мне было нетрудно представить, какую мучительную боль испытала бы Яна, если бы она увидела эту запись.

Кот проснулся, широко зевнул, потянулся, вытягивая крепкие лапки и обнажая серповидные когти. Я потрепал его по загривку. Всё хорошо, вот только линяет малыш. Весь салон в шерсти! В пункте аренды могут придраться: «Вы что, зверинец в машине обустроили?» Надо бы пропылесосить салон…

Может, профессор собирается отмстить Яне за «громкую музыку, вопли, хохот и топот»? За ватные тампоны в ушах? Подкинет девчонке эту кассету – пускай рвет на себе волосы и заливается слезами… Боюсь только, что одними слезами она не отделается. Может снова сотворить с собой что-нибудь страшное.

Орудие мести… Это было бы очень правдоподобно, если бы в чемодане профессора лежала только кассета с записью Дэна и его подружки. Но для чего еще три? Кому еще профессор собирается мстить?

Из-за крутого поворота навстречу мне вынырнул оливковый «ситроен» и дважды коротко моргнул фарами. Спасибо, коллега! А я всегда считал, что только в нашей стране водители предупреждают друг друга о засаде дорожных патрульных… Сбавлять скорость не приходится. «Уно» и так едва ползет в гору. Поворот следует за поворотом. С одной стороны – бездонная пропасть, с другой – кирпично-красная скальная стена. Гигантские валуны сидят в ее теле, словно драгоценные камни в ржавой оправе… Ждет ли меня Яна? А чего жду я от встречи с ней? К кому я еду? К жертве? Или к преступнице? Зачем она мне вообще сдалась эта Яна?

Стрелка температуры охлаждающей жидкости замерла у красной зоны. Еще немного, и тосол закипит, вышибет паром пробку, потечет горячими струями под капот, словно горячая зеленая кровь. Машина, которую сдают напрокат – это не машина. Это измученная похотливыми мужиками девка, у которой уже ни молодости, ни задора, ни красоты не осталось. Дай бог этой взопревшей малолитражке добраться до перевала и не развалиться на части.

Почему же я так волнуюсь, когда думаю про Яну? Почему тревожно на душе?

Я въехал в деревню и свернул на крутую тропу, которая змейкой бежала верх, как могло показаться, прямо к кресту. Но старенькая «уно» окончательно выбилась из сил. Скорость резко упала, мотор «зачихал», и в довершение всего из-под капота повалил густой пар с едким запахом. Пришлось оставить машину на середине склона и продолжать восхождение пешком. Этот путь не слишком утомил бы меня, если бы не переноска с котом. Мало того, что пластиковая клетка при каждом шаге ударяла меня по коленной чашечке, так еще мохнатый друг начал пронзительно и жалобно мяукать, жалуясь на дискомфорт. Хорошо, что дождевые тучи остались где-то внизу, и солнце щедро разбавляло своими лучами молочный туман. Я чувствовал идущее сверху тепло, как от батареи отопления.

Склон раскис от влаги, мои кроссовки скользили по траве, и она, промытая дождями, издавала характерный писк. Белые известковые плиты торчали из земли словно окаменевшие от времени позвонки древних ящеров. Мимо прошел пастух, окруженный весело звенящими козочками, покосился на меня, едва заметно кивнул головой. Его седая голова была покрыта черным капюшоном, скрывающим все, кроме узкого щетинистого подбородка и массивного, с горбинкой, носа.

Чтобы не выдать себя раньше времени, я пошел по оливковой роще, раздавливая подошвами многочисленные козьи шарики… Может, зря я иду наверх, и черный деревянный крест представится мне в величественном одиночестве, окутанным клочьями тумана и заунывным завыванием ветра?

Обливаясь потом, я добрался до цели. Крест, как я и предполагал, представился мне в величественном одиночестве. Стоял он не на вершине холма, как виделось снизу, а на выступе, ощетинившемся колючими кустарниками и острыми булыжниками. Оливковая роща огибала его с двух сторон и тянулась выше. Я обошел крест, потрогал его рукой, сел на траву у его основания и взглянул на часы. Без десяти минут двенадцать.

Что я там написал в записке? «Буду ждать тебя в полдень»? В полдень! Что за нелепое слово, выуженное из старой любовной классики? «Я буду ждать вас после захода солнца в саду… Как взойдет луна, приходите в Булонский лес!» Ах, какая милая, изнеженно-буржуазная неточность! В современной деловой записке следовало бы написать так: «Жду в 12.00 по местному времени». И точка.

Я убеждал себя в том, что встреча с Яной не состоится, чтобы не терзаться напрасным ожиданием. И когда уже почти убедил, то вдруг услышал за спиной шелест травы. Я обернулся и вскочил на ноги. В малиновом пальто, без головного убора, с растрепанными, давно не обласканными расческой волосами, без какой-либо косметики на лице, ко мне медленно шла Яна.

Не знаю, удастся ли мне точно описать, как она выглядела. Безусловно, она меня снова не узнала, как это уже было в самолете при нашей мимолетной встрече. Но я не мог найти в ее взгляде хоть щепотку любопытного и настороженного напряжения, какое бывает, когда мы приходим на встречу с незнакомцем, когда пытаемся прежде времени угадать, что мы получим от этого человека и как он повлияет на нашу жизнь. Она приближалась ко мне как к лавке забытых вещей, но без отчаянной надежды найти там нечто очень важное, а скорее с грузом некой обязанности. Можно было подумать, что ее сердито окликнули: «Гражданка! Уберите за собой!» И вот она вынуждена вернуться и подобрать выпавшую из сумочки безделушку. Она смотрела на меня, но ее внимание было в большей степени обращено к себе самой, будто она была погружена в размышления и мало что замечала вокруг.

Я вскочил на ноги, испытывая необычайное волнение. Человек, о котором я столько думал и с кем так долго искал встречи, шел ко мне сам, и мой последний шаг к цели оказался наиболее простым: мне не надо было ничего делать и прилагать усилия.

– Привет! – сказал я, надеясь этой мягкой фамильярностью задать тон наших отношений.

Девушка не ответила мне. Она остановилась за несколько шагов до креста, а значит, и до меня, как если бы хотела сказать этим, что здесь она находится по своей воле и сообразно со своими планами, да попутно захотела взглянуть на человека, подкинувшего ей записку.

Я чувствовал себя неловко. Я должен был начать говорить, к тому же, дистанция между нами и обозначенная независимость девушки обязывали говорить коротко и по существу. Не пойму, что со мной случилось в этот момент, но я вдруг почувствовал трудность с подбором нужных слов. Тихо подвывал ветер, выметая с неба клочки туч, шелестела прошлогодняя трава, напоминающая длинные волосы нищего старца. Мы стояли друг против друга как дуэлянты, не договорившиеся о том, кто будет стрелять первым. Несколькими минутами раньше я чувствовал себя сильным игроком, сделавшим сильный шаг; я был уверен в своем бесспорном превосходстве; я готовился навязать Яне свои правила, заставить ее раскрыться передо мной. А сейчас вдруг стушевался. Девушка еще не произнесла ни слова, не произвела ни единого жеста, но по какому-то неуловимому движению на ее лице, по ее чудесному открытому взгляду и спокойной собранности тонкой фигуры я почувствовал колоссальную энергию, затаившуюся в ней.

– Мы вместе с тобой летели, – пробормотал я. – В смысле, в самолете… А ты забыла на зеркале помаду, но я не смог ее тебе вернуть сразу, потому что твой друг… то есть, тот парень… в общем, твоего парня…

Тонкие брови Яны надломились. Она будто удивилась, что Богдан Дрозд мог кому-то показаться ее парнем.

– Это не мой парень, – глухим голосом ответила она. – Так что я еще забыла?

Я кивнул на переноску, в которой уже давно изнывал от скуки кот, присел перед ней и открыл решетчатую дверку. Из переноски выглянула настороженная усатая мордочка. Кот, приподняв нос, потянул ноздрями воздух, посмотрел по сторонам и только после этого величаво шагнул на траву.

Я смотрел, как отреагирует Яна на это чудо природы. Мне показалось, что краешек ее губ дрогнул.

– Нет, – ответила она. – Это не моё.

Я понял, что сейчас нам не о чем будет говорить, и стал с жаром убеждать ее в обратном:

– Как не твоё? Посмотри внимательно! Ты забыла эту переноску в багажном отделении! Разве ты получала багаж? Что-то я тебя там не видел! Я там был последним, и мне пришлось взять это животное с собой!

Выпятив белую грудку вперед и подняв хвост мачтой, кот не спеша подошел к Яне и легонько боднул ее ногу. Яна вздрогнула, отступила на шаг, глядя на зверя со смешанным чувством. Казалось, что она впервые в жизни видит подобное животное и пока не знает, чего от него можно ожидать.

– Вот видишь, – сказал я с облегчением. – Он тебя признал.

Яна сопровождала кота взглядом, пока тот спутником обходил ее. Она была напряжена, словно с трудом сдерживалась, чтобы не убежать, и вдруг опустилась на корточки, боязливо протянула руку и коснулась ровной пушистой спинки.

– Какой красивый, – произнесла она.

– Еще бы! – поддержал я, приближаясь к Яне с той осторожностью, если б она сама была нежным и пугливым лесным зверьком.

– Но это не мой кот.

– Жаль. Очень редкая порода. «Сайбириан вудлэнд кэт». В переводе на русский – сибирский лесной кот. В прошлом году попал в книгу рекордов Гиннеса. За час выловил и придушил сто девяносто четыре мыши. В Мадриде его с руками оторвут владельцы зернохранилищ.

Мне очень хотелось увидеть, как Яна улыбается, но девушка не изменилась в лице даже после того, как кот вдруг мешком повалился на бок, перевернулся на спину, растопырив лапы, и зажмурил глаза.

– А как его зовут? – спросила она.

– Кирилл Андреевич Вацура. Забирай его себе. В деревне ему будет хорошо. Хозяйка станет кормить его молоком, а он всех амбарных мышей передушит.

Яна нахмурилась и резко встала.

– Не могу, – ответила она и повернулась, глядя на скрюченные и ломанные, как трещинки на стекле, оливковые заросли.

– Почему?

Яна помедлила с ответом.

– Я… я скоро уезжаю.

– Так возьми его с собой. Вот переноска.

– Нет, – жестко ответила она, пряча глаза. – Там… туда нельзя с животными.

– А «туда» это куда?

– Далеко!! – вдруг с неожиданной злостью выкрикнула девушка. – Что тебе от меня надо? Кто ты такой?

– Я полный тезка кота. Но ты можешь называть меня только по имени.

– Я сейчас крикну своему телохранителю!

– И тебе не жалко этого тщедушного арапчонка с ржавым пистолетом под мышкой?

– Не жалко!! Мне плевать на него!! Мне на всех плевать!!

Она переходила на крик и сжимала кулачки, на которых проступали голубые вены и тонкие косточки. Такая манера разговора мне была больше по душе. Гнев раскрывает человека, срывает с него маску. Но Яна заводилась всё сильнее, как если бы началась неконтролируемая цепная реакция, и эмоции фонтанировали, как из теплой и взболтанной бутылки шампанского.

– А сил хватит всех оплевать? – с ухмылкой спросил я, подбоченившись.

– Что ты из себя корчишь, умник!! – с пугающей ненавистью выкрикнула Яна. – Ты ничтожество!! Тля!! Компост!!

– Можно просто Кирилл, – поправил я, не исключая, что Яна уже близка к кондиции и может влепить мне пощечину.

– Убирайся!! Я не хочу видеть тебя!! – с оттенком бездонного несчастья произнесла она, и ее гнев начал было угасать, и мне бы промолчать, дождаться, когда девушка окончательно успокоится, но я вдруг воркующим голосом выдал:

– Что ж ты такая сердитая? Милая моя, хорошая…

Сам не пойму, почему Яна так тяжело отреагировала на эти совершенно безобидные слова. Глаза ее вдруг широко раскрылись, лицо исказила гримаса боли; она поднесла руки к груди, будто готовясь защищаться.

– Что?! – на выдохе спросила она, делая шаг ко мне. – Как ты сказал?! Милая? Хорошая? А ты меня знаешь?? Ты знаешь, кто я?? Тебе вот так просто сказать!! Вот так походя сплюнуть слово!! Какое у тебя на это право!! Ты… ты подонок!! Ты убийца!! Ты… Ты…

Она не нашла слов и сил, чтобы высказать мне все те слова, которые я заслужил, вцепилась в меня, будто пыталась порвать на мне рубашку, но как-то сразу изнемогла, ткнулась мне в грудь головой, ударила слабым кулачком и горько-горько заплакала. Я едва успел ее подхватить под мышки, иначе бы девушка упала на траву.

– Яна! – взволнованно сказал я, пытаясь приподнять ее за подбородок и взглянуть в лицо. – Яна, успокойся! Я вовсе не хотел тебя обидеть! Я хочу тебе помочь!.. Ты слышишь меня?

Этот необъяснимый припадок закончился так же быстро, как и начался. Яна оттолкнула меня от себя, тотчас встала ко мне спиной и кое-как поправила растрепавшиеся волосы.

– А кто тебя просил помогать мне? – произнесла она ровным голосом, не оборачиваясь.

Я взял ее за плечи и принудил повернуться ко мне. На ее глазах не было ни слезинки! Я был готов поклясться, что минуту назад она плакала навзрыд.

– Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, – сказала она тем же бесцветным голосом, спокойно глядя мне в глаза.

– Ты говоришь неправду, Яна.

– Тебе жить надоело, Кирилл? – вдруг необыкновенно тепло, по-дружески, спросила девушка и чуть-чуть улыбнулась. – Руки убери…

Я отпустил ее, отошел в сторону, пиная ногами спутавшиеся травяные колтуны.

– Уходи, – попросила она тихо, поднимая с земли кота и прижимая его к себе. – Уходи как можно дальше от меня… Какой у тебя здесь интерес? Здесь скучно, серо и одиноко. Здесь почти каждый день идет дождь… Ты турист? Тебе нечем заняться? Ты ищешь приключений?

– Я сыщик. Ищу преступника…

– Сыщик? – с леденящей веселостью переспросила Яна. – Ну, так ищи преступника, сыщик, чего ко мне прицепился? Я ничего плохого еще не сделала. Помочь тебе ничем не могу. Живу одна, ничего не вижу и не слышу.

– А почему ты здесь, Яна?

– Врач посоветовал, – тотчас и без усилий ответила Яна, и я понял, что этот ответ был заготовлен заранее. – Я больна. У меня плохие нервы. Мне нужен горный воздух, козье молоко и тишина.

– Тебе здесь хорошо?

– Очень. Но пока тебя не встретила, было еще лучше.

– Может, тебе лучше перебраться на берег моря? Я помогу тебе устроиться…

– Я ненавижу море!

– Тебя не отпускает тот мальчик с пистолетом?

– Не отпускает? – повторила Яна и пожала плечами. – Какая глупость! Я здесь по своей воле. А мальчик с пистолетом приставлен для того, чтобы не подпускать ко мне всяких дотошных типов вроде тебя.

– Плохо работает, – заметил я.

– Ошибаешься. Просто я его обманула и незаметно улизнула из дома. Если он увидит тебя рядом со мной, то выстрелит тебе в голову. В этой деревне никогда не бывает полиции, и тут все живут по средневековым законам. Убийство на почве ревности считается обыденным явлением.

Я смотрел в светлые глаза, выглядывающие из-под надбровных дуг, словно незрелые оливки из-за листочков. Яна здесь по своей воле?.. Кто-то из двоих – Яна или профессор – говорили неправду. Но, скорее всего, лгали оба. Во всяком случае, я был уверен, что силой никто здесь Яну не держит. Мало того – она сама не хочет никуда уезжать. Было бы у нее желание, то сразу согласилась бы переехать на море или еще куда-нибудь. Не означает ли это, что профессор и Яна не враги, не антагонисты, а коллеги и единомышленники?

У меня всё спуталось в голове. Почему, в таком случае, Яна просила меня предупредить профессора об опасности, удержать его от поездки в Испанию? Как она может не знать, что он сейчас в Испании? И для чего профессор пытался убедить меня в том, что Яна – злодейка? Он не хотел нашей с ней встречи?

Она села на траву, опустила рядом с собой кота. Зверь немедленно стал точить коготки о крест.

– Так нельзя делать, – тихо и нежно, как ребенку, сказала Яна. – Можешь испытать на прочность мое пальто… Давай, давай, не стесняйся… Так его, так… Вот молодец, молодец…

Перед крестом, на коленях, стояла непонятая и неразгаданная тайна. Яна забавлялась с котом, но мне казалось, что она видит перед собой своего ребенка, которого никогда не было, но плоть и инстинкт, помимо воли, уже требовали его, уже выплескивались наружу вместе с невостребованной нежностью и любовью… Яна мне нравилась всё больше. Но меня притягивало к ней и отталкивало от нее с равной силой. Мне казалось, что я смотрю какой-то мудреный фильм и никак не могу разгадать замысел режиссера: что он хотел сказать, заставив актрису играть столь странную роль?

Кот расстарался вовсю и излохматил подол малинового пальто, но это ничуть не обеспокоило Яну.

– Мне пора, – сказала она, заталкивая кота за пазуху. – Мой тебе совет: ты поживи еще, не лезь на рожон. А Кирилла Андреевича я заберу. Пусть ловит мышей у моей хозяйки…

Яна поднялась с земли, кинула кроткий, даже забитый, как у бездомной дворняги, взгляд на крест и медленно пошла вниз, придерживая под пальто кота, отчего казалось, что с горы спускается беременная. Я догнал ее.

– Тебе не надо идти со мной рядом, – сказала она спокойно, но у меня всё равно мурашки побежали по спине.

– Здесь недалеко стоит моя машина. Могу тебя подвезти…

– Да, так будет для тебя лучше, – размышляя вслух, ответила Яна. – Только высади меня в конце деревни.

Я тронул Яну за локоть и повел ее по краю оливковой рощи. Мы молчали. Я искоса рассматривал ее утонченный бледный профиль, словно нарисованный пером и чернилами. Я думал о том, что Яна твердо знает, куда и зачем идет, что будет завтра и в последующие дни. В отличие от нее я чувствовал себя плавающим в кувшине с молоком, который стоит в темном погребе, а над погребом разверзлась темная безлунная ночь; и я тыкался то в стенки кувшина, то в его дно, и никак не мог выбраться наружу; а бессмысленные телодвижения уже вытянули из меня все силы, но я по-прежнему дергал руками и ногами…

Мы подошли к машине. Я раскрыл перед Яной переднюю дверь – хотелось, чтобы девушка сидела рядом, а сам заглянул под капот. Пробка расширительного бачка была на месте, но тосола в бачке осталось совсем немного – выпарился, как вода в паровозном котле. От мотора все еще тянуло жаром и запахом горелого металла. Заведется ли старая лошадка? Надо будет сегодня же сдать ее арендаторам и взять напрокат другую, поновее.

Я сел за руль, захлопнул дверь. Мы отгородились от внешнего мира, от завывания ветра, от шелеста травы и отдаленного перезвона козьего стада. В машине было настолько тихо, что я слышал дыхание Яны. В маленьком, замкнутом мирке, который мы делили с Яной на двоих, к прогорклому запаху механики добавился тонкий аромат цветочного мыла, который источали ее кожа и волосы. Девушка была несколько напряжена, спину держала ровно, подбородок чуть приподняла. Она смотрела прямо перед собой, позволяя мне разглядывать ее профиль, контрастно прорисованный на светлом фоне окна. Волосы невесомой волной опускались на воротник пальто, в тонкой пряди запутался высохший цветочный лепесток. На бледных щеках серебрился туманный пушок, в едва заметном болезненном изломе губ угадывались отголоски мучительной драмы… Она хотела себя убить? Хотела залить кровью эти волосы, эти чудесные глаза, искорежить в мучительной судороге эти нежные губы? И всё ради какого-то сопливого мальчишки?

Комок удушливой жалости подступил к горлу. Я почувствовал жжение в глазах и тупую тяжесть, словно кто-то надавил мне на глазные яблоки.

– Почему стоим? – не поворачивая головы, спросила Яна.

Машина завелась. Я снял ручник и вывернул руль до упора. Мне казалось, что мои движения какие-то заторможенные, неуверенные, словно я разучился управлять. Мое внимание цепко держалось на Яне, я не мог переключиться на другие мысли и объекты. Машина подпрыгнула на кочке и, развернувшись окончательно, резво устремилась вниз… На меня наседало чувство, словно старенькая «уно» качественно изменилась, превратилась в баснословно дорогой и необыкновенно красивый лимузин, и я слишком старался вести его аккуратно, но это усердие приносило противоположный результат. «Уно» глохла на ходу, я запускал мотор, она глохла снова. Яна никак не реагировала на эту странную езду. Она словно отключилась от внешнего мира и продолжала жить в неком ином измерении, куда я не мог ни войти, ни заглянуть.

Набирая скорость, «уно» скатилась в деревню и лихо промчалась по утоптанной дороге, похожей на хорошо раскатанный лоскут гончарной глины. Когда дома остались позади, и снова начался спуск, Яна попросила остановиться. Я надавил на педаль тормоза, и вдруг почувствовал, что она не поддается моему усилию, словно под нее подложили кирпич или какой-то другой твердый предмет. Я совладал с короткой волной испуга, знакомой всякому водителю по мгновениям, когда машина делает не то, что от нее требуется, и посмотрел под ноги. Никакого предмета, который бы мешал педали, я не увидел и снова попытался вдавить педаль в пол. Безрезультатно! Педаль была словно намертво приварена к днищу кузова.

Я негромко выругался и стал лихорадочно соображать, как бы остановить наш безудержный спуск по крутой дороге. Рванул ручник… «Уно» словно налетела на препятствие, вздрогнула, а вслед за этим раздался звонкий металлический лязг. Трос ручного тормоза оборвался! Теперь у нас не было никаких тормозов!

Бормоча под нос то ли молитвы, то ли ругательства, я стиснул руль и по самому краю обочины вошел в поворот. Из-под наших колес в пропасть посыпалась щебенка. Горячая волна прокатилась по моей груди, и вмиг руки стали скользкими, а упрямый руль начал освобождаться от моей хватки. Это были секунды, когда мое внимание, наконец, оставило Яну. Я уже не видел ее лица, высокого лба и тонкого носа; перед моими глазами кружилась и качалась желто-серая полоса дороги; она напоминала какого-то чешуйчатого гада, попавшего нам под колеса и извивающегося в судорогах. По рискованно большой дуге мы оставляли позади поворот за поворотом, и несколько раз заднее колесо теряло опору и повисало над пропастью. Я с опозданием толкнул рычаг скоростей, устанавливая первую передачу, но скорость была уже слишком велика, и это уже ничего не решило, лишь только мотор, захлебываясь от запредельных оборотов, завыл на нестерпимо высокой ноте. И тогда я, понимая, что через секунду или две «уно» пулей вылетит с дорожного полотна и ухнет в пропасть, направил машину на угол скалы. Я будто падающий со скалы альпинист готов был схватиться за любой выступ, лишь бы остановить падение. Стараясь уберечь Яну от удара, я подставил надвигающейся на нас каменной глыбе левое крыло. Раздался глухой удар, крыло смялось, словно жестяная банка из-под пива, брызнуло стеклянными кубиками боковое стекло, с ужасным скрежетом сорвалась с петель моя дверь. Машину развернуло, она ткнулась капотом в скальную стену и замерла, булькая пробитым радиатором. Что-то лилось на раскаленный двигатель, едкий пар шипел и клубился вокруг.

Я ничего не видел. Кровь заливала мне лицо. Я схватил Яну за плечо.

– Ты цела?

Она молчала. Я провел ладонью по глазам. Мои брови были сочно пропитаны кровью, как мочалки водой. Я с трудом разлепил веки. Все вокруг было красным. Я смотрел на мир сквозь красные светофильтры. Яна сидела неподвижно, откинувшись на спинку сидения. Ее пальто было осыпано стеклянными крошками. Глаза закрыты.

Я схватил ее за плечо и чрез меры сильно толкнул. Она открыла глаза, словно только что дремала – тихо и поверхностно, как можно дремать разве что только в читальном зале научной библиотеки. Посмотрела на меня. Ее взгляд ничего не выражал. Во всяком случае, там не было даже толики испуга.

– У тебя кровь на лице, – сказала она безразличным голосом.

Я ударил ногой по искореженной двери, окончательно срывая ее с петель, выбрался наружу. Обежал изуродованный автомобиль, распахнул дверь Яны… Наверное, у нее был болевой шок. Она вела себя неестественно. Она не понимала, что произошло… Я попытался взять ее на руки, но Яна мягко отстранила меня.

– Что ты суетишься? – произнесла она, расстегивая пальто. – Не дрожи, малыш, ничего страшного не случилось. Ты не ушибся?

До меня не сразу дошло, что она разговаривает с котом, который всё это время спал у нее на груди под пальто. Яна вышла из машины так, словно, в самом деле, ничего не случилось, и мы красиво подрулили прямо к дверям ее дома. Она вела себя настолько спокойно, ее движения были так замедлены, что рядом с ней я выглядел как суетливый паникер. Нелепо было спрашивать Яну о ее самочувствии. Ее плавные и естественные движения сами за себя говорили, что с девушкой ничего не случилось, и наша безумная гонка не причинила ей не только физических страданий, но и вообще каких-либо неудобств.

Мне на удивление неприятно было это осознавать. Вроде бы, в этой ситуации моя выдержка, мое самообладание должны были играть особую роль, но вдруг выяснилось, что я вообще не нужен Яне… Пошатываясь, как пьяный, я отошел на обочину, поросшую клочковатой травой, и сел на придорожный камень. Кровь, стремительно густея, лениво сползала по моим щекам, и капля за каплей падала в пыль… Представляю, как выглядит моя физиономия! Я просто обязан так же разукрасить морду директора фирмы, у которой я арендовал «уно». Подсунул, мерзавец, автомобиль с неисправными тормозами!

Яна подошла ко мне, опустилась на корточки, раскрыла пластиковую коробочку автомобильной аптечки.

– У тебя во лбу торчит кусочек стекла, – сказала она таким тоном, словно речь шла о прыщике.

– А левое крыло там не торчит? – спросил я.

Она смочила вату перекисью и стала обрабатывать ранку. Острая боль пронзила мой череп насквозь. Я поморщился.

– Всё, всё, – успокоила Яна, дуя мне на лоб.

Ее лицо было очень близко. На такое критическое расстояние мужчина сближается с девушкой разве что за мгновение до поцелуя. Я рассматривал ее ресницы.

– У тебя нигде не болит? – спросил я.

– Нет… Не шевелись!

– У тебя отличная выдержка, – похвалил я. – Неужели не испугалась?

– А чего я должна была испугаться?

– Смерти, разумеется.

– Глупо ее боятся. Когда она наступит, то нас уже не будет, значит, и бояться уже не сможем.

Этот ответ меня поразил. Я почувствовал перед собой если не учителя, то, во всяком случае, убежденного в какой-то идее человека, с интеллектом которого должен был считаться. Я возжелал, чтобы кровь нескончаемым ручьем заливала мое лицо, и Яна долго-долго сидела предо мной, смотрела на меня, дышала на меня и столь же легко отвечала на мои вопросы… Только бы не спугнуть ее, как птицу, как красивого лесного зверя, как редкое явление природы…

– Конечно, бояться смерти на том свете уже поздно, – согласился я. – Но разве тебя не угнетает мысль, что ты, такая молодая и красивая, перестанешь жить, зальешься кровью, остынешь, уйдешь в землю?

– А ты намерен жить вечно?

– Нет, конечно. И всё-таки, хотелось бы пожить как можно больше.

– Как можно больше? – усмехнулась Яна, щелчком пальца запуская пропитанный кровью кусок ваты в пропасть. – До глубокой старости? Но она портит всё впечатление о жизни.

– Как это? – не понял я.

– Пройдет еще лет тридцать, – с холодным цинизмом стала пояснять Яна, укладывая пузырек с перекисью в аптечку, – и у тебя ослабнет здоровье, иссякнут силы, начнутся болезни. Ты перестанешь радоваться жизни, а будешь думать только о том, как сохранить то, что у тебя еще осталось, будешь молить бога, чтобы не стало хуже, чтобы тебя миновали бедность, одиночество, немощность. Ты будешь медленно и осторожно ходить, озираться по сторонам, будешь всего бояться. В конце концов, ты забудешь, какую радость тебе доставляла жизнь…

– Мрачная картина, Яна.

– Я про то и говорю, – согласилась Яна. – Так какой смысл жить долго?

Я внимательно посмотрел ей в глаза. Яна легко выдержала этот взгляд и щелкнула перед моим лицом ножницами.

– По тебе не скажешь, что ты такая пессимистка, – заметил я.

Яна отрезала полоску бактерицидного лейкопластыря, зрительно примеривая ее к моей ране.

– С чего ты взял, что я пессимистка?

Она разговаривала со мной как с глупым мальчиком. Я вдруг схватил ее за запястье и рванул обшлаг рукава пальто, оголяя руку до локтя. Вывернул девушке руку – наверное, сделал ей больно – и подставил под молочный небесный свет страшные сизые шрамы. Яна сжала губы, вырвала руку и поправила рукав пальто.

– Это что? – жестко спросил я. – Признак жизнелюбия и оптимизма?

– Жизнелюбие и оптимизм – это разные вещи, – спокойно ответила Яна, но пришлепнула к моему лбу пластырь с такой силой, словно хотела влепить мне пощечину, да промахнулась. – Всё умирает, дабы всё жило.

– Это ты сама до этого додумалась?

– Нет, это сказал философ Фабр.

– Но пусть умрёт что-то иное, чтобы ты жила, – предложил я.

Яна отрезала еще один лоскуток пластыря, и ее рука с ножницами на мгновение замерла у самых моих глаз.

– Слушай, чего тебе от меня надо? – спросила она с легким раздражением.

– Мне тебя жалко, – искренне сказал я, с трудом сдерживаясь, чтобы не раскрыться, не рассказать, что я знаю о ней много, что сопливый Дэн не стоит того, чтобы резать себе вены.

– Что? – с ледяной веселостью переспросила Яна. – Тебе меня жалко? Какое совпадение чувств! А мне жалко тебя.

– Значит, мы с тобой родственные души. Может, поцелуемся? – предложил я. – Или, хотя бы, выпьем на брудершафт?

Я сильно рисковал, но реакция Яны оказалась намного более миролюбивой, чем в прошлый раз. Она лишь кинула ножницы и лейкопластырь мне под ноги и встала.

– Я тебе уже говорила, – устало произнесла она, – что я больна, мне нужен покой. Можешь не приставать ко мне?

– Скажи, какой недоучка тебя лечил?

Яна вздрогнула, напряглась, словно ее огрели арапником по спине.

– Что ты в этом понимаешь… – процедила она, пряча глаза.

– Тебя неправильно лечили, – безапелляционно заявил я. – Твоего психиатра самого надо в психушку засадить и нахлобучить на него смирительную рубашку…

– Заткнись…

– Что ж это за лечение такое, если у тебя нет тяги к жизни?! – распалялся я. – Что за идиот работал с тобой, если ты цитируешь каких-то полоумных фабров! Какой тупица внушил тебе страх перед старостью? Да я знаю кучу стариков, которые путешествуют, читают, пишут мемуары и интересуются всем подряд, как подростки!

– Я прошу тебя…

– Вместо того чтобы напиться испанского вина, слопать ботифарру и увлечься мною, ты, как приговоренная к высшей мере, думаешь о смерти! Хочешь, я буду твоим врачом? Сейчас мы поедем в ночной клуб…

Я заговорился и произнес последнюю фразу чисто машинально, но было уже поздно, хоть я и прикусил язык. Ах, не надо было упоминать про ночной клуб! Сказал бы лучше, что поедем в ресторан или кафе… Лицо Яны исказилось, как от боли. В меня полетел камень, от которого я едва увернулся. Она прижала к лицу ладони и отвернулась от меня. Я погасил в себе порыв кинуться к ней и попросить у нее прощения. Если бы я это сделал, я бы показал, что знаю о причине ее болезни. Для Яны это было бы всё равно, что получить удар по старой ране.

– Мне кажется… – пробормотал я, глядя, как дрожат худенькие плечи Яны, – мне кажется, я смог бы вернуть тебя к жизни. Потому что глупо и вредно тревожится о завтрашнем дне. О нашей смерти есть кому побеспокоится, а раз так, то зачем о ней думать? Не лучше ли радоваться жизни до последней минуты? Например, тому, что мы встретились в таком красивом месте? Что я не переломал себе руки и могу тебя обнять, что уцелели мои губы, и я могу тебя поцеловать, да и всё остальное тоже в порядке…

– Я тебя ненавижу, – тихо произнесла Яна.

– Да брось ты! Нам отведено не так уж мало времени, и ты успеешь понять, что глубоко заблуждаешься, потому что ты меня уже почти любишь…

– Это ты заблуждаешься, – ответила Яна, опускаясь на корточки перед котом, который осторожно обнюхивал придорожную траву. Я снова убедился, как она умеет быстро брать себя в руки и подавлять тяжелые эмоции. – Времени отведено очень мало.

– Почему мало?

– А потому, что мне много не надо. Мне даже то, что осталось, девать некуда… Прощай!

Она подхватила кота, положила его себе на плечо и быстро пошла по дороге вверх. Кот, раскачивая лапками в такт ее шагам, смотрел на меня большими печальными глазами.

– Прощай, – пробормотал я.

Давно меня никто так не озадачивал, как Яна. Я терзался вопросом: почему не признался ей, что именно со мной она разговаривала той глубокой ночью в реабилитационном центре и умоляла спасти профессора Веллса. Что-то удержало меня от этого признания. Но что? Убежденность, что со случайным встречным, каковым я представился, Яна будет более откровенной? Как с попутчиком в купе, которому можно рассказать о себе самое сокровенное, ибо твердо знаешь, что он сойдет на следующей станции, и вы уже никогда не встретитесь…

Яна еще не скрылась за поворотом, как сверху сбежал тот самый смуглолицый парень, приставленный к Яне в качестве телохранителя. Я кинулся за скальный выступ и спрятался за ним. Арапчонок зло крикнул Яне по-испански: «Ты где была?» Она не поняла его, и даже голову не повернула в его сторону, лишь поправила кота на плече, словно манто из чернобурки, и пошла дальше. Арапчонок глянул на дымящуюся машину, приблизился к ней, посмотрел на залитую моей кровью раскуроченную панель. Затем попятился к обрыву, потупив взгляд. Я понял, что он идет по кровавому следу. Остановившись на краю пропасти, он присел, тронул пальцем обагренный камень, поднес руку к глазам. Полюбовавшись на кровь, он оскалил зубы и победно вскинул кулак вверх. Должно быть, этот молодой чудак решил, что я сорвался с дорожного полотна.

«Не нравится мне это всё», – подумал я, провожая взглядом арапчонка, убегающего вслед за Яной.

Я добирался до дома на такси. Дорога была настолько долгой и мучительной, что я несколько раз то ли засыпал, то ли терял сознание, а когда приходил в себя, с чувством смутной беды вспоминал, где нахожусь и куда еду. Мысли путались, смешивались, как в коктейле, в затуманенном сознании всплывали чьи-то образы, голоса: меня то звали на помощь, то предостерегали от несчастного случая. Водитель с тревогой поглядывал на меня и несколько раз спросил, не желает ли дон Пассажир, чтобы его отвезли в больницу.

Я держался, скрипел зубами, сжимал кулаки, превозмогая боль в голове. Я пытался сохранить в себе остатки сил, но они вытекали из меня, как вода из прохудившейся бочки. Таксист отказался въезжать в узкую улочку, боясь застрять там, и мне пришлось тащиться к дому пешком, шатаясь, как пьяный и шлепая по лужам. Пока дошел, вымок до нитки и уже не чувствовал ног.

В нижней комнате у жаровни я рухнул на скамейку и некоторое время неподвижно сидел там, тупо глядя, как под моими ногами растекается грязная лужа. Я слышал, как над головой поскрипывают лаги и половицы, скрипит стул, бормочет телевизор. Профессор был у себя и, по-видимому, не догадывался о моем присутствии… Я не лягу спать, не позволю себе рухнуть на кровать и накрыться с головой одеялом, чего мне сейчас нестерпимо хотелось. Я сейчас зайду к профессору, сяду перед ним в кресло и буду допрашивать его до тех пор, пока не узнаю всей правды. Я должен знать, что связывает профессора и Яну, и почему девушка находится в деревне? Если горное захолустье является элементом комплексного лечения, то зачем профессор лгал мне, что отправил туда Яну, «дурно воспитанную провинциалку», словно в ссылку? И вообще, при чем здесь профессор, если судьбой Яны должны заниматься медики, а не лингвисты?

Я нащупал в углу комнаты бутыль с красным вином, отхлебнул из горлышка, проливая на грудь. Надо ставить точку. Я устал заниматься этим делом. У меня перерождались чувства. Угасал охотничий рефлекс, и Яна уже не казалась человеком, способным вызвать во мне сыщицкий азарт. Она уже представлялась мне… Нет, даже не жертвой. Я воспринимал ее запутавшейся и глубоко несчастной девушкой, которой в жизни не хватило любви. И меня тянуло к ней, я думал о ней, и от этих мыслей в мой душе рождался теплый и нежный туман…

Ступени скрипели под моими ногами, как некий старинный музыкальный инструмент. Пусть профессор услышит мои шаги, пусть готовится к тяжелому для него разговору. Возможно, что это будет наш последний разговор, и я распрощаюсь с ним и уеду в горную деревушку, прицепившуюся к крутому склону под большим деревянным крестом… Но вряд ли профессор слышал мои шаги. Чем ближе я подходил к его двери, тем явственней доносился его нервный голос. Интонация менялась едва ли не с каждой фразой: то была жесткой и требовательной, то вдруг пикировала вниз, как ласточка к земле, и становилась мягкой, заискивающей, поглаживающей.

– …Сандро, они идиоты! – разносился по лестнице голос на испанском языке. – Они трясутся над какой-то поганой сотней тысяч евро, когда потом будут загребать миллиарды! Ты им объясни, что сейчас у них на карту поставлено всё, и преступно мелочиться… Что?! Они уверены в успехе?.. Объясни этим тупицам, Сандро, что никто в ближайшее время не предложит им такой качественный и уникальный товар. Никто!.. Ну погоди, погоди, не кричи! Сандро, голубчик, ну черт с ними! Скинь цену до пятидесяти тысяч. С паршивой овцы хоть шерсти клок… Ну даже до сорока, Сандро, дружище! Мне хотя бы билеты окупить… Мы же с тобой уже не первый год сотрудничаем…

Я не хотел подслушивать под дверью. Коммерческие дела профессора интересовали меня меньше всего. Я громко постучал и, не дожидаясь разрешения войти, тотчас толкнул дверь. Профессор отпрянул от двери, недалеко от которой стоял, словно я нечаянно ударил его, и немедленно сунул руку с телефоном в карман. Я увидел, что мое появление привело его в полное замешательство. Можно было подумать, что старик не узнает меня. Он подал тело чуть назад и прищурился, как если бы возрастная дальнозоркость мешала ему как следует рассмотреть непрошеного гостя. Его лицо напряглось, словно профессору стоило огромных усилий сдержать в себе какой-то эмоциональный взрыв. Мне показалось, что за плотно сжатыми зубами мечется вопль, но профессор не издал ни звука, круто повернулся на каблуках и шагнул к окну, где замер, ссутулившись и ткнувшись лбом в край овального проема.

– Ну, что там? – произнес он не своим голосом, позволяя мне видеть лишь его спину. – Как дела?

Он задал эти вопросы лишь для того, чтобы спрятать за ними свое смятение. Он сам не понял, о чем спросил и не ждал от меня ответа. Я сел в кресло.

– Какой дождь, – вполголоса произнес профессор, сокрушенно качая головой. – Какой дождь… Это ж не Испания, а дурдом какой-то!

Он ударил кулаком по стене, отпрянул от окна и всплеснул руками.

– Ты представляешь? – громко воскликнул он, натянуто улыбаясь. – Завтра у меня лекция… Я прошу эту… эту ненормальную бабу разослать факсом пригласительные, а у нее аппарат не работает! Сумасшедший дом! Это просто сброд каких-то придурков! И мне это надо? Вот скажи, мне это надо?

Он смотрел мне в глаза, жестикулировал, вращал зрачками, полоскал в воздухе губами, совершенно не обращая внимания на мой необычный вид. Его взгляд беспрепятственно, как рентгеновский луч, проходил сквозь мое лицо, залепленное пластырем. Для профессора я пока не материализовался, он воспринимал меня как большую телефонную трубку, в которую выплескивал эмоции. Я ждал, когда он меня увидит.

– Да плюну я на всё и уеду! – обиженно угрожал он «сброду придурков», прохаживаясь по комнате с таким энергичным накатом, что от разгулявшегося сквозняка мне стало зябко. – Пусть потом ковыряются в носу!

И вдруг остановился, сунул руки в карманы и придавил меня тяжелым взглядом.

– Ну? Говори! Спрашивай! Бери за горло! Чего молчишь, будто дерьмом подавился? Съездил к свой ненаглядной? Всё узнал? Всё увидел?

– Не всё, – ответил я.

– Не всё! – передразнил профессор. – Я ведь тебя предупреждал. Я ведь уговаривал, просил… О, господи! Мне бы кто в молодости мозги так вправлял. Ан-нет, всю жизнь на собственных ошибках учился, все до единой шишечки своей головой прочувствовал, по всем камешкам и канавкам прокатился, как арба кишлачная… И ты хочешь пропустить через себя всю человеческую грязь, как канализационная труба? Пожалуйста! – театрально развел он руками и поклонился. – Жалеть уже не буду. Уже не могу…

– Вы не боитесь продешевить? – перебил я его. – Всего сорок тысяч евро… Какая, право, мелочь.

– Мелочь! – воскликнул профессор, выкатывая глаза и потрясая указательным пальцем. – Именно так, юноша! И в этом очень быстро убеждаешься, когда платишь за авиабилеты, гостиницу, охрану, машины, питание, аренду помещений, когда подкупаешь чиновников и полицию. И остаются гроши, при виде которых хочется глупо хихикать. А ведь она стоит больше, твоя ненаглядная! Намного больше! Она способна подавить волю и разум любого мужика, охваченного похотью, какой бы высокий пост он ни занимал. Она вскружит голову, околдует, увлечет до беспамятства любого толстосума, у которого еще не протухла тяга к женщинам. И она, как нефтяной насос, будет денно и нощно высасывать деньги, и ее прирожденный талант будет подпитывать полноводный ручей, состоящий из денег. У меня даже язык не поворачивается назвать ее проституткой! Она экстрасенс, она добрая фея, владеющая редкой магией.

– Следовательно, вас нельзя назвать сутенером?

Профессор криво усмехнулся, сузил глаза, в которых бесновались лукавые огоньки.

– Можно, юноша, можно. Только не надо напрягать бицепсы и воображать кривую линию, по которой твой благородный кулак полетит в мою презренную физиономию. Я ее не совращал, не обманывал, не тянул насильно сюда. Я всего лишь укатал перед ней дорожку к вратам рая. Она родилась такой, и так владеет своим ремеслом, что не посчитаю кощунством назвать это божьим даром…

Меня мутило – то ли от головной боли, то ли от слов профессора. Профессор снова стал ходить по комнате, поглядывая на меня, как химик на колбу, в которой происходил некий уникальный химический процесс.

– А ведь я предупреждал тебя, чтобы ты выкинул ее из головы, – сказал он с мягким укором, остановился рядом и опустил ладонь мне на плечо. – Я знаю, что нет ничего более мучительного, чем узнать такую правду. Я сам в молодости чуть не сошел с ума от ревности, когда узнал, что милая, нежная студентка, в которую я был влюблен, подрабатывает в ночном варьете.

Я отстранил руку профессора и поднялся с кресла. Пребывать в неподвижности стало для меня пыткой. Комната была слишком тесной, и я задевал край стола, кронштейн с телевизором, отворенную створку окна.

– До глубины души, профессор, – произнес я, потирая кулаки, – до глубины души меня оскорбляет то, что для моей ненаглядной феи вы до сих пор не смогли найти достойного клиента.

Профессор сразу не нашелся, чем ответить. Он смотрел на меня с легким недоумением, соображая, правильно ли понял мою реплику.

– Не так это просто, дружище, – произнес он, не сводя с меня взгляда. – Но ты, конечно, иронизируешь?

– Почему же? Я удивляюсь. Либо вы запросили слишком высокую цену, либо Яна просто не подходит для этой роли.

– Причина в третьем, – осторожно сказал профессор, на всякий случай стараясь держаться от меня подальше. – Насыщенность рынка.

– Понимаю. Негативные стороны бизнеса… А ваш литературный клуб – это…

– Всего лишь прикрытие, – охотно признался профессор.

Я рассмеялся и распахнул вторую оконную створку. В комнату ворвался влажный ветер. Я испытывал необыкновенный дискомфорт. Я беспрестанно двигался, чесался, лохматил волосы. Что-то меня раздражало – то ли тесные кроссовки, то ли мокрые джинсы, то ли эти белые холодные стены, то ли профессор с тазом клюквы, которой меня угощал.

– Самое смешное, – произнес я, – самое смешное в том… Да ладно! И что же, бабушка Кюлли знает об этом вашем бизнесе?

– Боже упаси! – воскликнул профессор, прикладывая ладони к щекам. – Надеюсь, что не узнает. Если, конечно, ты не приложишь усилий к тому, чтобы ее просветить.

– Всё это очень занятно… – бормотал я, щелкая костяшками пальцев. – «Белая гвоздика предала меня, белая гвоздика обо мне забыла…»

– «…И холодной ночью стылая луна, – продолжил профессор, – в темное окно скупо мне светила…» Ты хочешь спросить, как это сочетается с моим бизнесом? Как я, литературно одаренный человек, могу торговать проститутками? Тогда скажи, а как сочетаются мои титулы с зарплатой, вдвое меньшей, чем у грузчика винного магазина?

– Ну да, конечно. Вы меня почти убедили в том, в чем я хотел убедиться. Хотя всё это невероятно коряво… Яна считает вас эталоном нравственной чистоты, покровителем муз. И при этом ее не коробит, что вы ее сутенер?

– Яна даже не догадывается, что это я даю ей работу. Она не знает, что я здесь, – резко возразил профессор. Он колко взглянул на меня и поймал немой вопрос. Усмехнулся в усы, поскреб ногтями щеку. – Но даже если ты расскажешь ей, что именно профессор Веллс находит для нее богатых клиентов, она поднимет тебя на смех… Нет, она расцарапает тебе лицо, она отлупит тебя, как мерзкого лгуна, посмевшего очернить ее кумира. Я просто не завидую тебе, юноша. Ты переходишь границы допустимого. Твое очередное свидание с Яной может закончиться трагически.

– Для кого?

– Для тебя, разумеется.

– Вы мне угрожаете?

– Я тебя предупреждаю.

– Но зачем вы взяли меня с собой в Испанию?

– Я не хотел, чтобы ты со своими ищейками истоптал этот чистый белый подиум, по которому славянские красавицы дефилируют в богатую и счастливую Европу. Из-за тебя я уже потерял двух своих самых надежных парней. Ты был слишком опасным, и мог разрушить всю структуру моего бизнеса. И я решил, что здесь, под моим наблюдением, ты будешь безобидным, как хорек в клетке.

– Значит, в меня стреляли по вашему приказу?

– Я не давал команды убивать тебя, – пряча глаза, ответил профессор и кинул в рот фисташку. – Мои парни просто постращали тебя немного.

– Вы позволите мне воспользоваться вашим телефоном, а то у моего аккумуляторы сели? – попросил я.

Профессор не слишком охотно вынул из кармана мобильник, повертел его в руках, раздумывая о чем-то, потом протянул его мне. Я позвонил в фирму, где брал в аренду «уно», и на неряшливом испанском, разбавленном русскими ругательствами, высказал всё, что я думал про механиков, готовивших мою машину к эксплуатации. Моя гневная речь изобиловала выражениями вроде «безрукие дебилы», «кривоглазые недоучки» и «полоумные растяпы». Указав место, где покоилась «четырехколесная рухлядь», я отключил связь и вернул трубку профессору.

Он промолчал, хотя по всем законам логики должен был поинтересоваться, что случилось с машиной – так в этот момент поступил бы любой человек не зависимо от того, зло или любо мы с ним беседовали. И профессор тоже это понял, да время для естественного проявления любопытства уже было упущено, и он отвернулся от меня, включил телевизор и с нарочитым вниманием стал смотреть выпуск последних новостей.

Я пожелал ему спокойной ночи. Профессор не ответил. Я вышел.

Не могу вразумительно объяснить, почему я не поверил профессору. То ли мои чувства к Яне встали вокруг моей души мощной крепостной стеной, и резиновыми мячиками отскакивало всё, что шло вразрез с моими представлениями об этой девушке. То ли я уловил фальшь в голосе профессора. У меня сложилось такое впечатление, будто мы с профессором, говоря о Яне, подразумевали совершенно разных девушек.

Я думал об этом, когда мы с профессором завтракали в придорожном кабачке, поглощая традиционный для испанцев тапас – ассорти закусок из оливок, миндальных орехов, ломтиков сыра и ветчины. Профессор был не в духе, жевал молча и не отвлекал меня от раздумий.

– Тебе лучше весь день быть рядом со мной, – наконец, произнес он, сплевывая оливковую косточку в кулак.

– Лучше чем что? – уточнил я, хотя прекрасно понял, что профессор имел ввиду.

Несмотря на то, что я не воспринимал ту гнусность, о которой вчера говорил мне профессор, я ехал в горную деревушку с твердым намерением найти железные факты, уличающие профессора во лжи. Прижимая к груди пакет с гостинцами (бутылка знаменитого испанского вина "Утиель-Рекена" и коробка шоколадных конфет для Яны и полкило парного гуляша для Кирилла Андреевича), я смотрел на замутненное дождевыми каплями ветровое стекло такси и рисовал в своем воображении нашу с Яной встречу. Я настраивался радикально переломить ее настроение и вытянуть из мрачного котла пессимизма, в котором она пребывала. Девичьи слезы, по моему стойкому убеждению, это вода, и прошло уже достаточно времени, чтобы стереть из памяти поющего мальчика. Как бы ни было тяжело пережить измену любимого парня, молодость должна была взять свое и залечить душевную рану… Я подбирал самые нелестные определения в адрес врачей реабилитационного центра «Возрождение», которые не смогли вернуть девушке радость и любовь к жизни. Что ж это за лечение, если молодая и привлекательная особа спустя месяц после попытки покончить собой, по-прежнему думает о смерти как о желанной цели! Разве можно в таком состоянии оставлять ее одну, под охраной какого-то подозрительного арапчонка?

Чем выше взбиралось такси в горы, тем более скверной становилась погода, и душу мою стали посещать дурные предчувствия. Вдобавок, мы несколько раз едва не свалились в пропасть. То вдруг из-за поворота на нас выскочил карьерный самосвал, и водитель такси лишь в последнее мгновение успел круто вывернуть руль, чтобы избежать столкновения. То на залитом жидкой глиной асфальте машина неожиданно пошла юзом, стала неуправляемой и едва не сорвалась с дорожного полотна. Таксист побледнел, на его лице выступила испарина, и он пробормотал, что ни за какие деньги больше не поедет сюда в такую погоду.

Вскоре дождь сменился густым туманом. Мы, словно штопор в пробку, ввинчивались в сырое, насквозь пропитанное влагой облако. Водитель зажег противотуманные фары. Казалось, что мы едем по узкому, упирающемуся в небо мосту, а вокруг бурлит молочный океан. Миновали то место, где «уно» поцеловалась со скалой. Развалюхи уже не было, и о вчерашней аварии напоминали лишь залитые черным маслом придорожные камни.

Я попросил водителя остановиться, рассчитался с ним и вышел. Такси немедленно развернулось и через мгновение исчезло в тумане. Я стоял посреди дороги, обдуваемый сырым ветром. Иногда туман редел, и вокруг проступали смутные контуры покрытых пожухлой травой валунов. Я привык доверять своей интуиции и очень скоро убедился, что этой привычке никогда нельзя изменять. Цепляясь за пучки травы и колючие ветки терновника, я по сыпучему склону забрался на пологий альпийский луг и пошел по краю обрыва, поглядывая на желтеющую внизу дорогу. На очередном повороте я разглядел неподвижную фигуру человека, с головой накрывшегося серым дождевиком. Он лежал за большим пирамидальным камнем, и если бы шел по дороге, то не заметил бы его. Время от времени человек оживал, начинал поправлять полы дождевика, зябко кутаясь в темную от влаги ткань, а потом снова замирал и становился похожим на серый камень.

Я подобрал округлую гальку, метнул ее в это одинокое, истязающее самого себя существо, и тотчас присел, прячась в траве. Камешек цокнул, человек встрепенулся, поднял голову, скинул капюшон, чтобы лучше видеть и слышать, и я сразу узнал арапчонка. Собственно, его я и ожидал увидеть. Я не мог со всей определенностью сказать, как именно он собирался встретить меня, но в том, что эта встреча была заказана профессором, сомневаться не приходилось.

«Держись, парень! – мысленно приободрил я арапчонка. – И смотри в оба!»

Я побежал по краю обрыву в сторону деревни, жадно вглядываясь в смутные контуры оливковых рощ. Время вдруг стало осязаемым; я необыкновенно ярко почувствовал его объем, его рельеф и тяжесть. Словно я был солдатом, и меня отпустили в увольнение, но на обидно короткий срок, и время уже пошло, и я как мог берег, экономил его и смаковал каждую секунду.

К деревне я поднялся, словно вышел из моря на берег. Туман остался внизу, и мне показалось, что стало легче дышать, и словно с глаз спала пелена. Тусклое солнце висело над крестом, гигантская тень которого накрыла собой деревушку. Я перешел на шаг, успокаивая дыхание. Никто из жителей не встретился мне по пути, но повсюду раздавались звуки размеренной жизни: блеянье овец и коз, разноголосицу колокольчиков, скрип ворот… Запахи свежих лепешек, козьего молока и горящей в жаровнях лозы кружил мне голову. Я знаю, насколько цепка ассоциативная память, и если когда-нибудь, много лет спустя, я вдруг вспомню Яну, то это воспоминание будет прочно связано с запахом суровой, тихой, богобоязненной горной деревушки.

Я сделал небольшой круг и подходил к дому, где жила Яна, через виноградник. Еще издали я заметил, что створка ее окна чуть приоткрыта, словно это был тайный сигнал, специально для меня предназначенный. Под черепичным навесом тенью двигалась хозяйка, одетая в черное. Она переносила с места на место какие-то ведра, корзины и ящики, и смысл этих действий был для меня непостижим, как и весь замкнутый, скрытый, тихий уклад жизни деревни. Я подумал, что лучше не выдавать себя хозяйке и воспользоваться уже проторенным мною путем.

Каменная кладка еще не просохла, и взбираться по стене дома было гораздо труднее, чем в прошлый раз, тем более что мне пришлось затолкать пакет с гостинцами под брючной ремень. Только мысли о Яне и необузданное желание увидеть ее удержало меня на стене. Я схватился за подоконник и тихо боднул раму. Оконная створка медленно отворилась. Сумрачная комната. Топчан у стены. Стол из черного дерева, покрытый паутиной трещин и морщин. Кресло. Яна. На ее коленях, скрутившись бубликом, чуть подрагивая во сне, спал Кирилл Андреевич… Как и в прошлый раз, девушка сидела боком к окну и читала книгу. Во мне появилось такое чувство, словно я не видел ее много-много времени, и успел смертельно соскучиться по ней. И снова она поразила меня своей выдержкой! Хотя бы вздрогнула для приличия! Но нет. Я не успел вдоволь налюбоваться ее милым профилем, как Яна медленно повернула голову в мою сторону, посмотрел на меня как на унылые холмы и голые рощи, в ее умиротворенных, полуприкрытых глазах не отразилось никаких чувств…

Что ж это со мной? Я опять растерялся, не смог найти умного, достойного приветствия и, едва не свалившись вниз, с глупой ухмылкой выдал:

– Ты не скажешь, как пройти в библиотеку?

Лицо ее оставалось неподвижным. Губы плотно сжаты, в глазах – непостижимая бездна.

– Вообще-то, – негромко произнесла она немного хриплым, простуженным голосом, – в доме есть лестница.

Я закинул ногу, сел на подоконник верхом.

– Можно зайти?

– Можно подумать, – опуская глаза и возвращаясь к чтению, ответила Яна, – что-нибудь изменится, если я скажу «нет».

– Вот видишь! – обрадовано сказал я, спрыгивая на пол, – ты уже хорошо знаешь мой настырный характер. До любви осталось чуть-чуть.

Я подошел к двери и накинул на петлю мощный запорный крюк. Затем вытащил из-за ремня сверток и стал выставлять на стол гостинцы. Кот проснулся, приподнял взъерошенную голову, сладко зевнул, вытянул лапки, оголяя перламутровые коготки. Его заинтересовали новые предметы намного больше, чем я. Он грациозно прыгнул на стол и первым делом стал обнюхивать бутылку "Утиель-Рекены".

– Какое сегодня число? – спросила Яна тихо и без выраженного любопытства, словно этим вопросом она просто хотела поддержать разговор.

– Десятое марта, – ответил я, рассматривая бутылку и прикидывая, каким из доступных мне способов ее вскрыть.

– Уже? – прошептала Яна. – Так быстро…

– В каком смысле быстро? – уточнил я, глядя через бутылку на свет.

Яна не ответила и, сгоняя с себя оцепенение, стала стряхивать с пледа, которым были накрыты ее колени, невесомую шерсть.

– Он такой милый, – сказала она. – Мы всю ночь спали с ним вместе.

– Ты о ком? – спросил я, пытаясь загнать тугую винную пробку внутрь бутылки.

Яна не заметила моей иронии, она даже не сразу поняла моего вопроса и на мгновение задумалась, гадая, почему ее простая и понятная фраза показалась мне двусмысленной. Но меня уже несло по колее импровизации. Я с грохотом поставил бутылку на стол, шагнул к Яне, присел возле ее ног и, строго глядя ей в глаза, произнес:

– Я убью его.

– Успокойся, – ответила Яна. – Я имела в виду Кирилла Андреевича.

– Ты лжешь. Ты спала с арапчонком!

Ура, я вынудил Яну улыбнуться!

– Ты с ума сошел! При чем здесь арапчонок? Это всего лишь мой телохранитель, и он ночует на первом этаже!

Я заставлял ее оправдываться. Ей была неприятна моя ревность, и Яна старалась разубедить меня. Был бы я ей безразличен, стала бы она это делать?

– Смотри мне! – пригрозил я и разлил вино по большим глиняным кружкам. Кот тотчас понюхал вино, замер на мгновение, оценивая, нравится ему этот запах или нет, потом тряхнул головой и попятился прочь от кружки.

– Мне нельзя спиртное, – сказала Яна, когда я подал ей кружку.

– Это не спиртное, – пояснил я. – Это концентрат жизни. В нем солнце, горы, воздух, облака, чистые реки… Ты задумывалась когда-нибудь, какой у жизни вкус?

Яна пригубила кружку. Книга, лежащая на ее коленях, соскользнула на пол. Я поднял ее, раскрыл на той странице, которую Яна читала, и вслух продекламировал:

Я опустил книгу, взглянул на Яну с состраданием.

– Опять те же грабли, ягодка моя? Данте, «Ад», песнь двенадцатая…

Я захлопнул книгу, положил ее на стол, и продолжил:

– Ты знаешь поэму наизусть? – с удивлением спросила Яна.

– Делать мне больше нечего, как учить наизусть стихи про ад. Всё проще. У меня фотографическая память, и я успел запомнить несколько строк. Наизусть я знаю другое.

– Что же именно? – спросила Яна, с напряженным интересом глядя в кружку.

– Ну, например, Николая Доризо:

Яна слушала, поглаживая округлые бока кружки.

– Нравится? – спросил я.

– Нравится.

– А вот еще Василий Федоров:

Я видел, как Яна замерла, обратившись в слух, боясь пропустить хоть слово, хоть звук.

– Очень хорошо, – наконец, произнесла она.

– Неужели ты не читала его «Книгу о любви»? – спросил я.

– Нет, не читала, – растерянно произнесла Яна. – А у тебя… Ты не можешь раздобыть мне эту книгу?

– В Испании ее не раздобудешь. Но когда мы вернемся на Побережье и зайдем ко мне…

– Почитай еще, – перебила Яна и сделала глоток из кружки.

– Сейчас! – охотно согласился я, посмотрел в окно, словно на нем были записаны стихи, приложил ладонь ко лбу и медленно произнес:

Яна вдруг резко встала с кресла.

– Хватит! – перебила она, глядя на стол, на котором блестели кровяные капли вина.

Я смущенно потирал затылок.

– Хорошие стихи, – пробормотал я. – Но только это не Федоров… Забыл, кто автор…

Яна кинула на меня молниеносный и недоверчивый взгляд.

– Это стихи Лембита Веллса, – сказала она.

– Как? – переспросил я. – Лембита…

Яна не стала повторять. Может быть, она решила, что раз мне не знакомо это имя, то нет смысла произносить его еще раз. Но, скорее всего, она почувствовала, что я притворяюсь.

– Здесь душно, – произнесла она, подходя к окну. – Ты не знаешь, дождь будет?

Я поднял с пола плед и накрыл им плечи девушки. Она смотрела, как с горы скатывается белое стадо, похожее на снежные комья. Кирилл Андреевич, увидев, что наше внимание приковано к окну, не преминул присоединиться к нам. Он прыгнул на подоконник, прошелся по нему из конца в конец, но ничего интересного не обнаружил и вернулся на стол, где продолжил разрывать зубами и когтями упаковку с гуляшом… Мы с Яной стояли почти вплотную. Она не могла не чувствовать меня, но не отстранялась, лишь напряглась, будто ждала от меня чего-то…

– Когда-то я жила с ним по соседству, – глухо произнесла она. – И имела счастье видеть его почти каждый день и так близко, как сейчас вижу тебя.

– А где он теперь?

Яна помедлила с ответом. Она повернула голову и искоса взглянула на меня. Взгляд был пытливым, пронзительным.

– А ты разве не знаешь? Что ж ты за сыщик, если не знаешь…

Что именно – интуиция, шестое чувство или необыкновенная наблюдательность навели Яну на мысль, что я знаю, где находится профессор Веллс? Лгать и отпираться было смешно и нелепо, но осторожность удержала меня от признания. Кто знает, что может случиться, если я скажу, что профессор Веллс живет этажом ниже меня в старом доме на окраине Мадрида? Я сделал вид, что не услышал ироничной реплики Яны и обратил ее внимание к прерванному рассказу:

– Ну-ну… Ты имела счастье видеть его, а что дальше?

– Он писал волшебные стихи, – продолжила Яна не без усилия. – Он говорил именно те слова, которые рождались в моей душе, но только я не могла… я не умела сформировать, выплеснуть их, а он смог… И мне хотелось плакать от радости… И я ему говорила: вот это, именно это я пыталась сказать, именно это подсознательно мучило меня, а вы так точно это определили, и теперь я понимаю себя и вижу весь мир – он прозрачный и светлый…

Ее голос оборвался, Яна вскинула руки, но не донесла их до лица. Она силой воли удержала слезы. В отличие от нее, я не смог удержать себя и крепко обнял ее плечи… Ты моя нежная, хрупкая, легко ранимая, ты свет и жизнь… Я видел, как Яна изо всех сил зажмурила глаза и сжала зубы… Я знал, чувствовал, что девушка подошла к самой грани, к черте, к которой уже потеряла надежду когда-либо еще приблизиться, и она всего в одном шаге, который перевернет ее жизнь, но…

Но как жестока судьба! Мы оба вздрогнули от громкого стука в дверь. Яна тотчас отпрянула от меня, и я – готов биться об заклад, что не ошибся! – увидел в ее глазах хороший, добротный, чисто женский испуг.

– Это он, – шепнула она мне и приложила палец к губам. – У него оружие… Молчи…

Арапчонок, судя по тому, как вибрировала и дрожала дверь, принялся колотить по ней ногами. Я подумал о том, что это был удобный случай, и без особых усилий можно было разоружить этого злого юношу. Но Яна словно прочитала мои мысли и отрицательно покачала головой.

– Хватит стучать! – крикнула она, и стук тотчас прекратился.

– Открой!! Что ты там делаешь?! – отозвался арапчонок из-за двери, но Яна не поняла испанскую речь и вопросительно взглянула на меня. Я коснулся губами ее ушка и шепотом объяснил, что ее телохранитель желает войти внутрь. Яна покусывала губы, но вряд ли происходящее сильно ее беспокоило. Скорее, она воспринимала ситуацию как некую забаву, веселую игру для нервов.

– Я хочу спать, – ответила Яна.

Арапчонок в свою очередь не понял русской фразы. Меня смешило это нелепое общение, и я через силу сдерживался, чтобы не повторить слова Яны по-испански. Это было бы очень смешно.

Яна стояла посреди комнаты, озиралась по сторонам и не знала, что предпринять, дабы спасти меня от своего промокшего и буйного телохранителя. По ее блестящим глазам и оживленному взгляду, в котором уже можно было различить тлеющее озорство, я понял, что она созрела для авантюры. Да простит Яна мою бестактность! – я стянул с топчана одеяло и разворошил постель, выдергивая простыню и пододеяльник. Не надо ничего придумывать, всё уже придумано!

Яна, сведя брови к переносице, смотрела, как я скручиваю и связываю узлом импровизированный канат. Потом она оглядела себя. Длинная черная юбка, в которой она была, вполне подходила для лазанья через окно. Я привязал конец каната к ножке кровати. Яна взялась за него, села на подоконник, свесила вниз ноги.

В двери что-то заскрежетало. Кажется, арапчонок пытался просунуть в щель лезвие ножа и подцепить им крюк. Знал бы кто, как мне хотелось распахнуть дверь и огреть кучерявую голову томиком Данте!

Яна спускалась легко и, по-видимому, не без удовольствия. Мне было приятно осознавать, что этот маленький аттракцион придумал я. «Тебе бы со мной на Крымские скалы в Форос!» – подумал я, наблюдая за тем, как девушка ловко находит кончиками туфлей щели в стене.

Ее телохранитель тем временем угомонился и притих за дверью, но не спустился вниз, в противном случае я бы услышал стук его шагов. Яна благополучно добралась до земли и помахала мне рукой. Я затолкал бутылку с остатками вина в один карман, конфеты – в другой, и полез в окно. Кот, склонив голову набок, пялился на меня пронзительно-желтыми, до предела изумленными глазами, будто я был наглой, жирной мышью, научившейся лазать по стене дома. Он даже попробовал перекусить канат, но я, к счастью, уже встал на землю.

– Ты читаешь Дантов «Ад». Тебя волнует эта тема? – спросил я, когда мы зашли в рощу и сбавили темп, чтобы отдышаться.

– Нет, – уклончиво ответила Яна, пряча глаза. – Почему она должна меня волновать?

– Ты совершила тяжелый грех.

Еще вчера Яна ответила бы мне грубостью и залепила бы пощечину. Сейчас она простила мне бесцеремонное вмешательство в ее личную жизнь. Некоторое время она думала, как мне ответить, и смотрела себе под ноги.

– Что ж, попаду в ад, и мне перепадет больше любви, – произнесла она, срывая оливковую ветку с набухшими почками.

– Ты, девонька, не путай ад с раем, – возразил я.

– В аду грешники жегомы огнем любви, – спокойно ответила Яна. – И вообще, смерть делает нас личностями.

– Ты что ж, ни о чем не жалеешь? Не раскаиваешься? – возмутился я и, остановившись, взял Яну за плечи. Она упорно смотрела себе под ноги.

– А почему я должна раскаиваться? Для меня жизнь – Христос, и смерть – приобретение.

– Чего-чего??

– Однажды Александр Македонский беседовал с древними иудейскими мудрецами, – бормотала Яна. – Царь спросил: «Что мне сделать для того, чтобы жить?» – «Ты должен умертвить себя», – ответили старцы.

– Слушай, малыш! Где ты этой галиматьи начиталась?

– Нигде, – теряя терпение, ответила Яна. Я видел, что этот разговор ей очень неприятен, но не мог остановиться.

– Тебе это вдолбили врачи?

– Никто и ничего мне не вдалбливал! Моя жизнь, как хочу, так и распоряжаюсь ею.

– Ошибаешься, солнышко! – запальчиво ответил я. – Жизнь – это не твоя собственность. Бог дал ее тебе во временное пользование, и когда посчитает нужным, заберет обратно. С его добром надо обращаться бережно, хранить его в исправности и порядке!

– Значит, мне попалась бракованная жизнь! Такая же, как твоя машина! Видела я, как бережно ты с ней вчера обращался!

– Да, – согласился я. – Машина мне попалась хреновая. Но сравнение твое неудачное, потому что машину сделали люди.

Мы пошли дальше – молча. Яна чуть впереди, я за ней. Роща была пропитана медовым запахом зарождающихся цветов. Влажная почва пружинила под нашими ногами. Я поглядывал на Яну и понимал, что мои слова остались в ее душе и сейчас проделывают в ней серьезную работу.

Роща закончилась, и мы вышли к винограднику. Он тянулся узкой зеленой полосой, словно изгородь.

– Я тут никогда не была, – сказала Яна, прислушалась и подняла руку, заостряя мое внимание на каком-то звуке. Я только сейчас услышал мерный шум падающей воды. Словно сговорившись, мы быстро пошли по каменистой осыпи на звук. Яна торопилась, не позволяя мне обогнать ее. Она напоминала туристку: ее пароход отправлялся через несколько минут, а достопримечательностей, которые надо было увидеть, оставалось еще много.

Мы спустились к водопаду. Из широкого каменного желоба, похожего на огромное седло, лилась чистая вода. Падая на груду позеленевших булыжников, поток разбивался, во все стороны летели брызги, которые в солнечных лучах превращались в радугу. Очарованная этим зрелищем, Яна замерла; вдруг она скинула туфли и, балансируя на скользких камнях, пошла к водяному потоку, похожему на хрустальный столб.

Я сел на траву, поставил перед собой бутылку, разложил конфеты. Казалось, Яна забыла о моем существовании. Каким-то чудом удерживаясь на камнях, она протянула руки, подставляя их под поток. Ополоснула лицо, запрокинула голову, посмотрела на небо… Меня охватил необъяснимый, бурный, как водопад, восторг. Я отхлебнул из горлышка и повалился на спину. Эйфория, неземное умиротворение услащали мою душу. В моем сознании прыгали солнечные зайчики… На свете не было ничего иного, кроме неба, солнца и нас с Яной. Она была необыкновенно дорога мне, эта девушка. Мне представлялось, что мы знакомы с ней десятки лет, и не было в ней ничего, что бы омрачало мое настроение или заставляло терзать ум; ведь Яна была необыкновенно проста и понятна, даже если брать во внимание ее размышления о жизни и смерти. Всё это лишь чудачество, неосознанное повторение чьих-то мрачных умозаключений, выводов обездоленных, несчастных и убогих философов… Ей, юной, никогда самой не прийти к ним, никогда не понять их. Вершина ее понимания бытия – это стихи Лембита Веллса. Но кто же для нее этот человек – кумир, властитель чувств и страстей? Или… или…

Я не мог сейчас ответить на этот вопрос. Я не хотел думать о профессоре, даже если его светлым поэтическим даром было пропитано сознание Яны. Я был бы счастлив знать о профессоре только то, что знала о нем Яна, и ничего, ни единого лишнего штриха более! Я привстал, схватил бутылку и уже собрался было предложить Яне тост за поэзию, как враз онемел, околдованный открывшимся мне зрелищем, ибо оно было сколь неожиданным, столь и необычным, изысканным, совершенным по красоте и чистоте – я будто вошел в зал картинной галереи и задохнулся, внезапно увидев перед собой огромное полотно… Яна была голой, ее белое тонкое тело резало мне взгляд и слепило пронзительной и беззащитной наготой. Девушка стояла под струей воды, чуть приподняв исполосованные розовыми шрамами руки и согнув их в локтях. Ее глаза были закрыты. Вода скользила тонкой пленкой по ее телу, повторяя, копируя робкий рельеф… Это была классика искусства, настолько возвышенная и отточенная, что я даже не подумал о таких приземленных вещах, как температура воды, простуда, воспаление легких… Я вообще ни о чем не мог думать. Я просто сидел на траве и смотрел, как смотрят на редкое, недолгое и очень красивое явление природы.

Яна открыла глаза, вышла из-под потока, откинула назад мокрые, потяжелевшие волосы и, вспенивая ногами воду, пошла ко мне. Я опустил голову. Но не потому, что мое любопытство могло смутить девушку, а потому что боялся, что она заметит мое смущение… И когда это я в последний раз смущался женской наготы?

Я слышал, как она подошла ко мне. Холодные капли упали мне на шею, и было похоже, что укололи ледяные иголки. Она села и прижалась ко мне – спина к спине. Я чувствовал лопатками, как сквозь холод медленно пробивается живительное тепло, и показалось, что чувствую удары ее сердца. Не оборачиваясь, через плечо, я протянул ей бутылку. Яна взяла ее и стала пить из горлышка – медленно, неумело, осторожно, чтобы не пролить и не поперхнуться. Я думал, она сделает глоток, но Яна продолжала пить – через силу, с какой-то самоотверженностью и упрямством. Потом опустила на траву опустевшую бутылку, подняла руку, коснулась холодными пальцами моей щеки, провела по лицу ладонью…

Я повернулся к ней, прижал ее к себе. Яна закрыла глаза, откинулась на траву. Я прильнул к ее влажным губам, как умирающий от жажды к роднику. Как меня всего разрывало от нежных чувств! Я испытывал и восторг врача, исцелившего пациента, и удушающую жалость, и неистовую сладкую боль… Она кусала мои губы, стонала, царапала, рвала мне спину своими крепкими ногтями, и терзала мой затылок, изо всех прижимая мою голову к себе…

Не знаю, как мы оказались на мокрых камнях. Мне за ворот текла вода. Яна лежала на моей груди, расслабляясь и обмякая. Я провел ладонью по ее гладкой скользкой коже… Маленькое, худенькое, хрупкое существо! Если бы ты знала, если бы могла понять моим пониманием, какую страшную штуку над собой сотворила, полоснув по запястьям лезвием!

Не берусь судить, кто из нас был более пьяным. Меня шатало и колбасило, как на палубе корабля в десятибалльный шторм. Крепко обнимая друг друга, мы продирались сквозь оливковую рощу, часто останавливались и до самозабвения целовали друг друга. Это было похоже на сон, и я мысленно спрашивал: не сплю ли я, не снится ли мне этот божественный край, окутанный ватным облаком, согретый мягким теплом, струящимся сверху, край пробуждающийся, расцветающий, из каждой веточки и травинки которого бьет фонтаном жизнь?

Мы снисходили на деревню в тени креста, планировали на нее, как птицы. Яна с необыкновенной силой сжимала мою ладонь. Ее пальцы были горячими и сухими. Чем ближе мы подходили к дому, тем быстрее шла Яна, увлекая меня за собой, и всё в ней говорило о какой-то отчаянной решимости, о пике душевного порыва, в который она вкладывала всю свою жизнь, всё свое будущее…

Погода стала портиться, усилился ветер, и на вершины холмов опустились низкие черные тучи. Яна подвела меня к стене дома, где по-прежнему свисала из окна и полоскалась на ветру влажная, посеревшая простыня, похожая на выброшенную, не нужную более фату.

– У нас с тобой разные пути, – сказала Яна, печально улыбнулась и пошла во двор.

Я вскарабкался наверх и только ввалился в комнату, как полил сильный дождь. Кирилл Андреевич, путаясь под моими ногами, проявлял беспокойство, мяукал, смотрел на меня снизу вверх встревоженными глазами и семафорил пышным хвостом, как сигналом бедствия. Я открыл дверь Яне, и она стремительно вошла вместе с запахом дождя и порывом сырого ветра. Заперла за собой, поставила на стол старинную бутыль из белого стекла, наполовину заполненную красным вином, и кинулась мне на шею.

Дождь загрохотал по крыше, несколько раз оглушительно шарахнула молния. Занавески затрепетали, захлопали, словно к нам в окно влетела белая птица и стала биться о стекло.

– Милый… хороший… – шептала Яна, целуя мое лицо. – Я люблю тебя… люблю… люблю…

Она плакала, царапала меня, вскрикивала, крутила головой, и ее мокрые волосы разметывались по подушке. Крупные дождевые капли, разбиваясь о подоконник, залетали в комнату, осыпали мою разгоряченную спину.

– Нет, нет, не уходи! – шептала Яна, изо всех сил прижимая меня к себе, хотя я никуда не собирался уходить. – Еще немножечко… побудь еще немножечко…

Или вдруг она рывком приподнималась в постели, испуганно смотрела на черное окно, которое время от времени разрывала ослепительная молния, прижимала ладони к щекам, словно пытаясь защититься от чего-то страшного, приходящего из окна, и шептала:

– Что я делаю?.. Господи, что же я делаю?!

И падала на подушку навзничь. А я успокаивал ее, целовал между худеньких лопаток, и эта нежность снова кидала ее ко мне в объятия. Мы пили вино, но оно не пьянило нас более, лишь наполняло кровь огнем… Яна неожиданно замирала, глядя на мое лицо, которому густые сумерки смазали черты, и внимательно рассматривала мои губы, брови, нос, водила по щекам и лбу пальцем. Я чувствовал ее слабое дыхание, частое и поверхностное, с горьким ароматом виноградных косточек, и тоже гладил ее по лихорадочно горячим щекам.

– Не уходи… не уходи… – с обреченным бессильем шептала она, в который раз прижимая меня к себе, и снова целовала меня, и я чувствовал, что в ее губах уж совсем не осталось сил.

…Я не заметил, как утихла гроза, и теперь по подоконнику редко постукивали усмиренные капли, словно тикали тяжелые, старые маятниковые часы. Где-то за окном гудела натруженным мотором машина, она приближалась, колеса шлепали по лужам, с шумом прибоя полоскались в них, и по потолку нашей комнаты торопливой луной пробежал желтый отблеск фар.

Яна встала с постели, медленным движением поправила волосы, а затем глухо и опустошенно произнесла:

– Всё. Одевайся.

Она накинула на себя плед и босоногая вышла из комнаты. Через минуту вернулась.

– За тобой приехало такси.

– За мной? – удивился я.

– Да, – ответила Яна, садясь в кресло и глядя в безнадежное черное окно. – Я попросила хозяйку, чтобы она вызвала… Иди же скорее!

За окном раздался нервный и требовательный автомобильный сигнал. Застегивая рубашку, я подошел к двери. Яна не оборачивалась.

– Не стой же! – с болью воскликнула она.

– Мы завтра увидимся, – сказал я.

Она промолчала. Я вышел на лестницу. Порыв ветра с дождем хлестнул мне в лицо, словно стеганул плетью. Темный мокрый сад мерцал и кружился подо мной, и если бы я не схватился за перила, то наверняка бы упал и покатился по лестнице. Я спустился вниз, обошел дом и глянул на окно второго этажа. Створки раскачивалась на ветру, словно махали мне на прощанье. Я пытался разглядеть в черной глубине комнаты тонкий абрис Яны, но мне, скорее, померещилось, что она стоит у окна, прижимая к груди края пледа, и смотрит на меня…

Я сел в теплый уютный салон машины. Седой пожилой таксист кивнул мне и взялся за рычаг передач. Машина тронулась с места, аккуратно въехала передним колесом в глубокую лужу, закачала, заскрипела. И вдруг из темноты в свет фар влетела Яна. Волосы растрепаны, лицо перекошено…

– Остановитесь! – крикнул я, на ходу приоткрывая дверь.

Она кинулась ко мне, обхватила мое лицо, неистово целуя. Я чувствовал на губах соль ее слез. Край пледа соскользнул с ее плеча, оголив предплечье.

– Миленький, пожалуйста!! – надрывно крикнула она, словно вырываясь из плена душащих ее слез. – Спаси Веллса!! Не отпускай его никуда завтра утром!! Никуда, умоляю, никуда!! Я люблю тебя, очень люблю…

И с силой захлопнула дверь, в мгновение разделив нас… Ошарашенный произошедшим, я крутил головой, но девушка словно растворилась в темноте. Водитель посмотрел на меня, почесал седую бородку и, словно получив мое согласие двигаться дальше, тронулся с места.

– А я думал, что такое могло быть лишь когда-то давно, в старой доброй Испании… – сказал он, покачивая головой и вздыхая.

Я трясся в такси, не ориентируясь ни во времени, ни в пространстве, погруженный в тягостное чувство бесконечной тоски, и думал только о том, как мне пережить разлуку с Яной до завтрашнего дня. Водитель поглядывал на меня в зеркало заднего вида, и в его сливовых глазах, наполовину скрытых лохматыми седыми бровями, была теплая грусть и добрая зависть.

Когда мы спустились с гор, вдруг весело и озорно запищал мой мобильный телефон. Я схватил его и прижал к уху в полной уверенности, что это звонит Яна – спросить, как я добрался, да пожелать спокойной ночи. Но, к моему величайшему разочарованию, я услышал мужской голос, причем, говорил он по-испански:

– Это беспокоят вас из фирмы по аренде автомобилей. Извините, что так поздно, но мы не могли к вам дозвониться, вы находились вне зоны досягаемости…

Я слушал невнимательно, мое сознание время от времени переключалось на образ Яны, в результате я не совсем хорошо понял, что от меня хотят арендаторы. Кажется, у них появились какие-то претензии ко мне за разбитый «уно». Менеджер, говоривший со мной, заверял, что все системы автомобиля были в полной исправности, а отказ тормозов произошел из-за того, что я зачем-то залил в патрубки сахарный сироп, который от высокой температуры постепенно застывал и, наконец, превратился в один сплошной длинный леденец. Несколько раз я хотел оборвать связь, поскольку это явно была чья-то глупая шутка или розыгрыш, но менеджер грозился подать на меня в суд, если я откажусь оплатить ремонт.

– Позвоните мне завтра, – устало произнес я в трубку. – Сейчас я ничего не понимаю…

Таксист довез меня до самого дома, пожелал всех благ и поехал вперед, потому как развернуться на нашей улочке было невозможно. Я поднимался по лестнице, чувствуя усталость и опустошение. Дом казался мне холодным, пустым и неуютным. Шершавые перила, скрип ступеней и запах остывшей жаровни вдруг стали раздражать. Я прошел мимо двери профессорской комнаты, из-под которой выбивался тусклый свет. Наверное, профессор еще не спал, читал или смотрел телевизор. «Завтра утром я заколочу эту дверь гвоздями! – со злой решимостью подумал я, поднимаясь к себе. – И пусть профессор сидит там до самого вечера».

В своей комнате я не стал зажигать свет. Я словно хотел обмануть себя и представить, что я по-прежнему нахожусь в той маленькой комнатке, в которую через распахнутые окна врывается терпкий запах весенней грозы. Лег, не раздеваясь, поверх одеяла, и уставился в потолок. Я думал про Яну, вспоминал ее лицо, ее слова…

В дверь постучали. Наверняка профессор намерился снова отчитать меня за то, что я ездил к Яне, опять станет придумывать гадкие сказки и стращать меня тяжелыми последствиями… Не хочу его видеть! И голоса его слышать не хочу. Пусть думает, что я крепко сплю.

Стук повторился – более громко и настойчиво. Я продолжал лежать не шевелясь. И тут из замочной скважины донесся незнакомый приглушенный голос на испанском:

– Пожалуйста, откройте! У меня для вас письмо.

Мне? Письмо? Я тотчас вскочил с кровати, зажег свет и открыл дверь. На пороге, щурясь и прикрывая глаза ладонью, стоял водитель такси.

– Я забыл вам передать, – сказал он, избегая смотреть на меня, будто я был горящей лампочкой, и протянул мне сложенный в несколько раз лист бумаги. – Ваша девушка просила вручить вам это, когда вы подъедете к дому.

Письмо от Яны? Я выхватил у водителя бумагу и торопливо развернул ее с предчувствием какого-то особо значимого события. Здесь, именно здесь будет изложена та правда, которую я так мучительно и долго искал!

Водитель тотчас повернулся и, что-то бормоча, стал спускаться вниз.

– Эй! – позвал я. – Подождите! А когда она передала вам это?

– Сразу, как я подъехал к ее дому, – отозвался снизу водитель.

«Как водитель зашел сюда? – думал я, глядя на ровные, старательно прописанные буквы, но не понимая смысла слов. – Наверное, я забыл запереть дверь…»

Я вернулся в комнату, сел за стол, придвинулся ближе к свету. Записка дрожала в моей руке. «Кирилл! Я должна сказать тебе что-то очень важное. Пожалуйста, встреть меня на третьей платформе станции Аточа завтра, в семь тридцать утра. Я подъеду электричкой, буду в шестом вагоне от головы поезда. Яна».

Я перечитал записку еще и еще раз. Почему Яна сама не попросила меня об этом? Зачем нужно было передавать записку водителю, да еще просить вручить ее мне только по прибытию домой? Да о чем я думаю! Надо немедленно заказать такси на пять часов утра! Жаль, мой таксист ушел, можно было бы попросить его…

А осталось до утра – всего ничего! Я был встревожен, но и радость переполняла меня. Время ожидания встречи с Яной сократилось всего до нескольких ночных часов. Совсем скоро мы увидимся. Я уже рисовал в своем воображении переполненный перрон, толпу людей, плывущую мне навстречу, и как в ней теплым огнем светится малиновое пальто…

Сонливость как ветром сдуло. Сердце колотилось в моей груди, требуя решительных действий, но, увы, мне было суждено томиться в ожидании утра. Вдобавок, я был серьезно озадачен. Моя ненаглядная от любви совсем потеряла голову и запуталась в своих просьбах: то она слезно умоляла, чтобы я всё утро охранял профессора, не позволяя ему выйти из дома, то просила, чтобы к половине восьмого подъехал на станцию электрички.

Я бережно сложил записку, сунул ее в карман и вышел из комнаты. Спустившись на второй этаж, я постучался к профессору.

– Да-да, заходи! – тотчас раздался голос моего патрона.

Профессор, как я и думал, лежал в постели и при свете бра просматривал испанскую «El Mundo».

– Какие у вас планы на завтра? – спросил я, переступив порог.

– Никаких! – ответил профессор, перелистывая страницу. Он пребывал в хорошем настроении, демонстрируя неожиданную раскрепощенность и расслабленность, какую можно наблюдать у делового человека, уставшего от работы и вдруг решившего махнуть в отпуск. – Мне всё надело. Наша русская красавица никого не заинтересовала, так пусть им будет хуже, этим пресыщенным испанцам! Завтра я отдыхаю. Буду валяться в постели до обеда, а потом схожу в кабачок и закажу астурийскую фабаду… – Профессор кинул газету на пол, снял очки и весело посмотрел на меня. – Ты знаешь, юноша, что такое астурийская фабада? Это томленная белая фасоль с салом и множеством различных колбасок. Язык проглотить можно… А что? У тебя есть какие-нибудь предложения?

– Нет, никаких, – ответил я и вышел из комнаты. «Ладно, – подумал я. – Не буду я заколачивать гвоздями его дверь. Он и так никуда не пойдет утром».

Я вернулся к себе и повалился на кровать. Минут пять я напряженно думал о том, что с таким грузом мыслей и ожидания заснуть решительно невозможно, но вдруг заснул и до пяти утра спал крепко и спокойно, без сновидений – в полном небытие и одиночестве.

Я проснулся, когда рассвет едва занялся, и над горизонтом всплыли облака, округлые, наполненные рубиновым светом, словно спелые виноградные грозди. Энергия клокотала во мне, как кипяток в чайнике, я чувствовал себя отдохнувшим и свежим. Спускаясь по лестнице, я услышал звучный профессорский храп и подумал, что неплохо бы встретить Яну да привезти ее сюда, как раз к тому моменту, когда профессор проснется. И позавтракать втроем, в тесной милой компании, и раскрыть все карты, и расставить все точки над "i".

Утро было прохладным, свежим, зато небо очистилось от облаков, и предстоящий день обещал быть теплым и солнечным. Я быстро поймал такси. Машина понеслась по широкому шоссе в центр города. Я опустил стекло, чтобы почувствовать лицом бодрящий прохладный ветер. С каждым мгновением мы с Яной становились ближе друг к другу, и душа моя расцветала, и наполнялась чем-то большим, волнующим и светлым, как бывает, когда из тесных и душных кварталов города вдруг неожиданно выходишь на край высокого обрыва, и повсюду, куда не кинь взгляд, – безграничное, чистое, пронзительно голубое море, и от этого зрелища захватывает дух, и замирает сердце, и хочется раскинуть руки в стороны и закричать…

Я думал о том, какие слова скажу ей при нашей встрече. Конечно, я буду волноваться, как мальчишка на первом свидании, но меня ничуть не беспокоило, что Яна заметит мое волнение. Наверняка она сейчас испытывает те же чувства, что и я, и с нежностью вспоминает вчерашний день.

У дворца Каса-де-Сиснерос мы попали в пробку. Поток машин, подобно пышущей жаром лаве, медленно пробивался к центру города, мерцая красными огнями габаритов и тормозных сигналов. Я барабанил пальцами по панели и потихоньку начинал волноваться. Времени оставалось не так много, а ехать еще прилично. Успеть бы купить букет… Как только я вспомнил о букете, так сразу понял, что абсолютно не представляю, какие именно цветы и в каком сочетании смогут выразить всю гамму моих чувств к Яне. Надо будет посоветоваться с цветочницей, объяснить ей, что букет предназначается очень милой, очень нежной, очень ласковой девушке.

– Сколько людей! – покачал головой водитель, прикуривая от зажигалки и выпуская дым в окно. – Студенты, рабочие, строители… Всем надо в город. На окраинах они просто люди: кушают, спят, пьют вино. А здесь они превращаются в штатные единицы, в соискателей вакансий, в волонтеров… Вы тоже на работу?

– Как вы думаете, мы здесь надолго застряли? – спросил я.

Водитель словно вспомнил, где он находится и что от него требуется. Он громко кашлянул, высунул руку в окно и, размахивая ею, стал довольно рискованно перестраиваться в крайний ряд. Потом мы неслись по узким улочкам, по утопающим в зелени аллеям, неожиданно и круто сворачивали, проезжали мрачные дворы, где, как мне чудилось, попахивало кровью и дымом инквизиции.

К станции Аточа мы подъехали за десять минут до прибытия электрички. Пока я разобрался, где находится третья платформа, прошло еще минут пять. У первой попавшейся цветочницы я купил то, что у нее было – букет роз, и побежал к платформе. Навстречу мне теплой душной массой двигалась толпа пассажиров. Спасая букет, я пробивал себе путь плечом, бесцеремонно расталкивая всех подряд, ударяясь коленями о дипломаты, сумки и саквояжи, увертываясь от возмущенных взглядов и ругательств. Но я не принимал во внимание эту многоликую толпу; как всякий целеустремленный человек, я видел только две достойные субстанции: себя и конечную цель, и потому воспринимал окружающих меня людей приблизительно так же, как ветви деревьев в густом лесу.

Я выбрался из подземного перехода и оказался в самом конце платформы. Как раз в этот момент электричка с ярко-красной крышей и белыми полосами по бортам, придающими ей иллюзию стремительного и беспрерывного движения, с грохотом и лязгом влетела в зону станции и стала со свистом тормозить. Мимо меня проносились заполненные под завязку вагоны, мелькали окна со светлыми пятнами лиц – десятки, сотни лиц! Я понял, что шестой вагон уже промчался мимо меня и остановится где-то посреди платформы. Я побежал по краю платформы, словно соревнуясь с электричкой… Наверняка Яна стоит в тамбуре, смотрит в окно и от волнения покусывает губы. О чем она думает? О том, каким я ее встречу и не заметит ли она на моем лице сожаления о вчерашнем дне?

Милая моя, ненаглядная! Как бы я хотел, чтобы ты успела увидеть меня на платформе с букетом роз, и с твоей души сразу бы упал камень сомнений. Но если твой взгляд все-таки не выхватил меня из толпы пассажиров, заполонивших платформу, то потерпи еще немного, не терзай душу вредными и пустыми мыслями… Еще чуть-чуть, еще минутка, и откроются двери, и ты выйдешь на платформу, и я…

Потный, скользкий, как скаковой конь, толстяк вдруг встал на моем пути, и я со всей дури налетел на него. Будь он чуть полегче, то катится ему кубарем по платформе, как пустой банке из-под пива, попавшей под чей-то ботинок. Толстяк от моего торпедирования лишь содрогнулся да попятился спиной, раскрывая большой рот. Я не успел извиниться; толстяк выкрикнул что-то непереводимое, словно возопил по случаю очередного гола, забитого любимой командой, и вслед за этим произошло что-то жуткое. В первое мгновение мне показалось, что обиженный мною пассажир превратился в чудовище и рявкнул на меня с оглушительной громкостью реактивного двигателя, от чего содрогнулась платформа под моими ногами.

А потом я увидел огненный шар, который вырвался откуда-то из середины электрички и, смешиваясь с клубами черного дыма, заполнил собою весь мир. Жестокий удар повалил меня на асфальт платформы; толстяк вместе с рюкзаком тотчас рухнул на меня. Я почувствовал удушливый запах гари. Со всех сторон раздались истошные вопли и крики; отвратительно, страшно, срывая голосовые связки, рядом визжала какая-то женщина. Я попытался подняться на ноги и стал отталкивать от себя толстяка. Тот грузно перевернулся на живот, и я увидел, как из его рта вязко, словно кисель, льется кровь.

Кажется, я о чем-то спросил его и сразу же кинулся вперед. Обезумевшая толпа, выкатившаяся из клубов дыма, немедленно сбила меня с ног. Кто-то наступил мне на спину, а вслед за этим чье-то колено с силой впечаталось мне в лицо. Я закашлялся, подавившись собственной кровью, закрыл лицо руками, чтобы уберечься от новых ударов, и опять встал на ноги. Многоголосый, жуткий хор выл на высокой ноте, отчего немела спина и нестерпимо хотелось заткнуть уши, окунуть голову в бочку с ледяной водой или враз оглохнуть. Меня опять едва не сшибли; совсем близко перед собой я на короткое мгновение увидел перекошенное от ужаса лицо парня; лицо было гадким, изуродованным бесконтрольной трусостью, и я машинально подумал, что если бы этот парень был моим другом, то я бы уже не смог общаться с ним как прежде – все былые дружеские симпатии вытеснило бы чувство гадливости и презрения, поскольку перед моими глазами отныне стояла бы эта отвратительная маска.

Мне пришлось сжать кулаки и приподнять плечи, как если бы я находился на боксерском ринге, и стал пробиваться через бурный поток сошедших с ума людей. Я вглядывался в них, со скрытым страхом ожидая увидеть и узнать Яну. Я спотыкался о горячие, покореженные куски металла, валяющиеся повсюду, перешагивал через обезображенные, облитые кровью тела, и вдруг, теряя над собой контроль, поднес к голове почерневшие ладони и закричал:

– Яна!! Яна!!

Кто-то схватил меня за грудки, заглянул мне в лицо и оттолкнул. Я шатался, расталкивал людей, шаг за шагом приближаясь к поваленному на бок, искореженному вагону. Под подошвами липко чавкала кровь. Я почувствовал, что зацепился ногой за что-то мягкое. Опустил взгляд и увидел мужчину в синей ветровке. Он лежал на животе и крепко держал меня за лодыжку. Голова его была приподнята, и трупно-зеленое, мокрое от пота лицо было обращено ко мне. Мужчина пытался что-то сказать, разевал наполненный кровью рот, жуя или пытаясь выплюнуть собственный язык. Я перевел взгляд на его ноги. Ниже колен не было ничего, из оборванных штанин торчали черные лохматые обрубки с подрагивающими на них лоскутами кожи и сухожилий; выглядывающие наружу концы костей напоминали арматуру для гипсового манекена.

Я выдернул ногу и тотчас почувствовал, что моя нервная система достигла того предела, за которым начинается совсем другое, преломленное восприятие мира. Я уже осознанно искал среди раскиданных по платформе тел Яну, и уже представлял, каким мертвенно-белым будет ее лицо, какими безумными будут у нее глаза, какой трупной синевой будут наполнены ее тонкие, изломанные в нечеловеческой муке губы – все то, что с таким упоением и нежностью я целовал вчера… Я остановился посреди чадящего и смердящего ада. Что там Данте! Человеку не дано слов, которыми можно было бы выразить отталкивающий кошмар той неземной, вывернутой сатанинской фантазией картины, которую мне было дано увидеть… Какая-то женщина, плачущая кровью, выползала из покореженного, усыпанного стеклянными зубьями окна вагона; металлическое чудовище продолжало пожирать ее, и прозрачные клыки резали и рвали ее тело, срывали с нее остатки обгоревшей одежды, малевали издевательские красные каракули на ее белой коже… Я кинулся к ней, внезапно осознав себя таким, каким я был прежде: у меня есть руки, которые я могу протянуть ей, есть плечи, на которые она может опереться, есть широкая крепкая грудь, к которой она может прижаться… Из разорванного надвое вагона торчали безобразные потроха, скрученные спиралью металлические рейки, балки, смятые, как шоколадная фольга, листы обшивки; я раздвигал их, гнул, давил ногами.

– Пожалуйста… пожалуйста… – безостановочно повторяла женщина, обхватив меня руками. Она сильно дрожала, настолько сильно, что ее зубы клацали. Я схватил ее в охапку, понес по прогибающейся боковине вагона.

– Я ищу девушку! – кричал я ей в лицо. – Худенькая, в малиновом пальто!

Женщина не слышала меня. Она тряслась и повторяла одно и то же слово. Я вынес ее на платформу, поставил на ноги, но женщина тотчас опустилась передо мной на колени.

– Пожалуйста… пожалуйста…

Меня схватила за руку седая, мелкая старушка в сером плаще с оторванным воротником.

– Молодой человек, не бросайте меня… – бормотала она, с мольбой заглядывая мне в глаза.

– Сюда!! Мне очень больно!! Сюда!! – сдавленным голосом вопил мужчина, застрявший между обломков вагона.

Рядом с ним, на краю платформы, кто-то стоял на четвереньках, тряс головой, и рыжие завитушки метлой скользили по асфальту.

– Вы не подскажете, что мне делать? – крикнула полная черная женщина, и прямо в лицо ткнула мне свою мясистую аспидную руку, из которой фонтаном била темная кровь.

Меня обступали люди, неестественно возбужденные, рваные, растрепанные, обрызганные своей и чужой кровью, с безумными и молящими глазами; они приняли меня за спасателя или врача, который непременно поможет, вынесет из этого ада, успокоит и вернет к прежней жизни; они пытались прикоснуться ко мне, как к всемогущему мессии, подпитаться моей энергией, ухватиться хоть за край моей одежды… Отрывая от себя цепкие пальцы, прячась от умоляющих взглядов, я кинулся к чадящему вагону, вытянул из-под ремня подол рубашки и прижал его ко рту. Я орал, повторяя имя Яны, слезы текли по моему лицу ручьями и мне казалось, что от нестерпимого жара они закипают и шипят. Я двигался вперед на ощупь, перелезал через спинки сидений, упирался ногами в багажные полки и повсюду натыкался на тела. Сухого долговязого мужчину я вытащил из-под сидения; он часто дышал и царапал мою руку. Подросток с поломанной рукой страшно кричал, когда я тащил его волоком по потолку вагона к ближайшему оконному проему. Девушка-мулатка, опираясь на мое плечо и прыгая на одной ноге, громко хохотала и зачем-то шлепала ладонью по моей щеке… У каждого я спрашивал про малиновое пальто. Никто не слушал моих глупых вопросов.

Споткнувшись о сложенную пополам вагонную дверь, я упал на кучу пластиковых щепок, в которые превратилась перегородка, и стукнулся головой о металлическую трубу. От боли у меня потемнело в глазах. Не было сил звать Яну; я корчился среди обломков, кашлял, задыхаясь от дыма, и шарил руками, пытаясь найти какую-нибудь опору, чтобы подняться на ноги. Отупляющее равнодушие вдруг охватило меня. Я вдруг почувствовал желание остаться здесь, зажмурить глаза, заткнуть уши и уснуть, дабы сохранить в себе надежду. "Яна, Яна", – едва слышно бормотал я, исступленно сжимая острые, как ножи, обломки железа.

Я полз куда-то уже неосознанно, как тупое раненое животное, пытающееся уйти от лесного пожара. Я потерял ориентацию; потолок, окна, двери вагона смешались, спутались, проросли сквозь друг друга; я не понимал, где верх и где низ. Стоны и крики о помощи доносились отовсюду, и мне казалось, что меня попросту завалило ранеными и умершими, словно песком, и где бы я ни начал копать, везде буду натыкаться на чьи-то руки, ноги, головы… Вдруг почувствовал под ладонью стекольную крошку, подтянул страшно потяжелевшее тело и вывалился через оконный проем наружу.

Не помню, как я выбрался на платформу. Старушка в сером плаще заметила меня раньше других и, опираясь об асфальт кулаками, как обезьяна, подползла ко мне.

– Держите же меня быстрей! – потребовала она.

Я схватил ее за руку, перекинул ее через плечо и, превозмогая боль, поплелся куда-то… На какое-то время сознание покинуло меня. Пришел я в себя, когда мужчина в голубом комбинезоне сунул мне под нос вату с нашатырем. Я сидел на асфальте, опираясь спиной о колесо машины "скорой помощи". Со всех сторон выли сирены, мимо нас бегали люди с носилками; толстопузый полицейский, широко расставив ноги, размахивал руками и крутил головой то в одну, то в другую сторону. Пожарные раскатывали шланги – кто-то влево, кто-то вправо. Я подумал, что все эти люди сумасшедшие и сами не понимают, что делают… От нашатырной вони меня чуть не стошнило, и пустой желудок судорожно сжался, словно агрессивный ежик.

Я оттолкнул от себя руку с ваткой и встал на ноги.

– Сидите, вам нельзя вставать! – кричал мне кто-то в спину.

У машин, под стенами домов и просто посреди улицы сидели и лежали люди. Это было бы похоже на фестиваль хиппи или на акцию протеста, если бы люди не были бы перепачканы кровью. Я искал Яну с тупым равнодушием. Я был уверен, что она умерла, и ее худенькое тело сейчас лежит в куче таких же рваных, изрезанных, исколотых тел на кафельном полу какого-нибудь морга.

Мужчина в комбинезоне догнал меня и схватил за руку.

– У вас шок! – заверял он меня, пятясь посадить меня на заплеванный асфальт.

– Я должен найти свою жену, – ответил я.

– Это невозможно! – со сдержанной настойчивостью и терпением произнес спасатель.

– Она может быть где-то здесь…

– Нет-нет! – крутил головой спасатель, и схватил меня второй рукой за воротник куртки. – Я вам приказываю сесть!

Он воспринимал меня, как собаку, которая мечется под ногами умных людей и мешает им. Я наотмашь дал ему пощечину.

– Я ищу свою жену, ублюдок! – крикнул я, хватая его за горло.

– Понимаю, понимаю, – сразу присмирел спасатель и закивал. – Здесь находятся раненые, а погибших складывают вот там, за автобусом…

Я оттолкнул спасателя от себя и пошел за автобус, где в жутком порядке (трупы мужского пола в одном ряду, а женского – в другом), на асфальте лежали погибшие. Их было так много, что уже не хватало места, и припаркованные со всех сторон машины "скорой помощи" начали отъезжать, расширяя площадку. Несколько полицейских сопровождали группу мужчин в штатском. Чиновники медленно шли вдоль рядов, с мертвенно-спокойными лицами рассматривая трупы. Это был какой-то фантасмагорический строевой смотр, и высокое начальство оценивало готовность подразделений к параду, к торжественному восхождению на небеса. Я пошел за штатскими. Полицейские подозрительно покосились на меня, но ничего не сказали. Наверное, они решили, что я тоже какой-нибудь государственный деятель.

На мужчин я не смотрел. Мой истерзанный взгляд скользил по телам женщин, и каждая из них словно прожигала мне глаза кислотой. На глаза наворачивались едкие слезы. Ноги слабели с каждым шагом. Я боялся упасть на асфальт, распластаться между остывающих тел. Высоко запрокинув голову, у моих ног лежала полная брюнетка. Спутавшиеся волосы налипли ей на лицо, но я все равно узнал несчастную. Это ее я вынес из вагона, а она сильно дрожала и повторяла: "Пожалуйста, пожалуйста…"

– Сколько? – негромко спросил штатский у полицейского.

– На данный момент сто шестьдесят погибших, господин министр, – склонив голову и прижав руки к бедрам, доложил полицейский.

Я дошел до конца женского ряда. В груди забилась надежда. Я душил ее, не давал ей жить. Повернувшись, просмотрел ряд еще раз. Здесь Яны не было. Даже если взрывной волной с нее сорвало пальто, даже если кровью залило лицо, я всё равно узнал бы ее.

Задыхаясь от волнения, от неудержимых слез, я прошел вдоль мужского ряда. На всякий случай. Надежду, как душевный взрыв, уже невозможно было приструнить. Она прыгала, орала, вопила в моей душе, играла с моим сердцем, как с мячом.

– Нет! – сказал я сам себе и потряс кулаком в воздухе. – Ее здесь нет!!

Я смотрел по сторонам, на небо, на свои кроссовки. Мое тело дрожало, выгибалось от сладкой боли. "Наверное, Яна жива, – осторожно предположил я, не смея окончательно уверовать в такое счастье. – Она ехала в другом вагоне. Шестой был слишком заполнен пассажирами, и она села в пятый или четвертый…"

Прочь отсюда, из этой мертвецкой! Яна не может быть здесь, она сама жизнь, она ее символ, ее картинка. Я устремился к выходу. Подземный тоннель был полон полицейских. Зачем они теперь нужны? К чему эта суета? Кто умер, тот уже умер, кто выжил, тот продолжает жить. Все пассажиры уже отсортированы, и полиция лишь вносит сумятицу.

Меня остановили, потребовали документы. Молодой полицейский медленно листал мой паспорт, время от времени поднимая на меня глаза. Он смотрел на меня так, словно я что-то украл у него.

– Что-нибудь не так? – спросил я у него.

– Вы себя в зеркало видели? – ответил он, возвращая мне паспорт.

Я долго отмывал лицо в муниципальной уборной, намыливал жидким мылом щеки, лоб и шею. В раковину, закручиваясь в спираль, стекала розовая вода, хотя мыло было зеленым. Труднее было вымыть кровь из-под ногтей. Я попросил у уборщика щетку.

– Увы, ничего нет! – развел руками уборщик. – Все щетки и швабры унесли наверх, отмывать платформу от крови.

Я кое-как застирал бурые пятна на рубашке, а потом прильнул губами к крану и долго пил горьковатую, пахнущую хлоркой воду.

Выйти с площади, примыкающей к станции, оказалось не так-то просто. Десятки полицейских машин перегородили все дорожки и выезды. Несколько раз меня останавливали, снова спрашивали паспорт, вводили данные в компьютер, запрашивали базу на предмет моего криминального прошлого. База выдавала отрицательный ответ, меня с явным сожалением отпускали, и я чувствовал спиной тяжелые взгляды. От несмолкаемого воя полицейских сирен мне становилось дурно, я затыкал уши и пытался унести ноги от этого котла, но меня останавливали, говорили, что здесь проход воспрещен, и показывали в другую сторону.

Я метался по площади, как загнанный в западню зверь. Мои нервы были на пределе. Как заговоренный, я шептал заветное имя и не знал, благодарить ли мне бога за его чудесный промысел, или же умолять его проявить милость к несчастной девушке и спасти ее. Я добрел до пустой, усыпанной бумажками остановки автобуса, и тотчас у меня в глазах потемнело, а в голове стало пусто и звонко, как внутри воздушного шарика. Я едва успел взяться рукой за опору, как ухнул в темноту забвения…

Мне казалось, что мое сознание разбилось на тысячи мелких осколков, словно хрустальная ваза, и кто-то неряшливо смел осколки вместе с пылью, песком и прочим мусором на совок и высыпал все это мне в черепную коробку… Меня выводили из машины «скорой помощи» под руки два тщедушных санитара, и если меня вело влево, то они, смешно перебирая ногами, тоже сдвигались влево, а когда меня уводило вправо, они продолжали стойко держаться за меня, и было похоже, что мы втроем исполняем танец маленьких лебедей. Взрыв на станции остался в моей прохудившейся памяти в виде нескольких разрозненных сцен, я не мог определиться, что было раньше, что позже, и как давно этот кошмар случился. За мгновение до того, как меня завели в пропахшее лекарствами помещение, я посмотрел на небо и почувствовал на лице холодные дождевые капли.

– Лучше отпустите меня, – попросил я. – Я тяжелый, и если упаду, то поломаю вам все кости.

Санитары поверили мне, одновременно отпустили меня и отбежали на безопасное расстояние. Стеклянные дверные створки вовремя раздвинулись передо мной, и я беспрепятственно ввалился в приемное отделение.

Я лежал на каталке, и в обе руки мне всаживали иголки. Врачи в небесного цвета халатах колдовали надо мной, как если бы это была бригада поваров, а я – раскаленной сковородкой. Мои мысли, разбросанные как навоз по полю, постепенно возвращались на свои места, занимали отведенные им мозговые извилины.

– Я здоров, – сказал я, привставая. Хотел пригладить рукой волосы, как иголка с тонкой прозрачной трубочкой выскользнула из моей вены. Длинноволосая женщина в марлевой повязке и с глазами Сервантесовской Доны Анны вытерла кровяную каплю с моей руки, заклеила дырочку лейкопластырем и велела держать руку согнутой. Она выглядела смертельно усталой. Я был у нее не первым за сегодняшний день. И не десятым. И даже не сотым. И к крови, брызнувшей из моей вены, она отнеслась так, как посудомойка к каплям воды на кафельном полу.

– Я ищу свою жену, – сказал я сидящей за ноутбуком молоденькой ассистентке. Она медленно, по буквам, считывала с моего паспорта ФИО и набирала их на клавиатуре: "Vatsura Kirill A."

– У нее ваша фамилия? – спросила она, не отрывая взгляда от монитора.

Я стал гадать, как латинским шрифтом может быть обозначена фамилия Яны. Ассистентка запустила поисковую программу и выжидающе посмотрела на меня.

– Ее фамилия Ненаглядкина, – сказал я.

– Как?

Я склонился над клавиатурой, вежливо оттеснив девушку, и набрал в строке четыре буквы: "Nena"… Когда-то это уже было. Когда-то давно, в прошлой жизни, компьютер центрального агентства воздушных сообщений Побережья отыскивал в своих гигабайтах эту фамилию. "Так это ж не сотрудник, а сотрудница!" – язвительно сказала кассирша Лариса, тогда еще беспричинно ревнуя меня. Женское сердце оказалось чутким барометром. Я снова ищу Яну. Электронные мозги с жучим шуршанием проводят инвентаризацию, отыскивая короткую комбинацию единиц и нулей, пронизавшую мое сердце…

– Нет, дама с такой фамилией у нас не числится, – отвечает ассистентка.

С каждым отрицательным ответом моя воля твердеет, силы увеличиваются, сознание еще более просветляется. Я словно герой компьютерной "стрелялки", который подпитал себя дополнительными процентами жизни. Стеклянные двери распахиваются передо мной, выпуская меня к людям, словно подтверждая мою годность к эксплуатации. С серого темного неба льет дождь. Какое блаженство ощущать на лице его холодное покалывание! Какое счастье осознавать, что эту маленькую и бесплатную радость бытия может испытать сейчас и Яна! Как же нам найти друг друга?.. Я хлопнул по маленькому кожаному чехлу, болтающемуся на поясном ремне. Что же это я, дитя двадцать первого века, все еще уповаю на записки, обещания и порывы души! Ведь у Яны есть мобильный телефон. Красивый, дорогой, со встроенной цифровой камерой. Почему же я не спросил у нее номер? Почему я, чудила, не сделал самого главного, что механически делает всякий сопливый подросток в отношении первой встречной девочки?

Мне не сразу удалось уговорить таксиста отвезти меня в далекую горную деревушку. Водители кучковались на стоянке, клиентов не искали, о работе не думали и с тревогой обсуждали утренний теракт. Таксист, которому я пообещал триста евро, долго раздумывал, подозрительно оглядывая меня.

Дорога в горы показалась мне длинной и мучительной, как пытка. Я терзал себя вопросом: что будет, если Яны не окажется дома и вообще нигде больше не окажется? Что будет со мной? Как я буду жить? Что буду делать, как буду кушать, пить, о чем буду думать и к чему стремиться? Эти вопросы улетали в пустоту, словно луч фонарика в звездное ночное небо. Я попросил у водителя разрешения лечь на заднее сидение, по-собачьи свернулся на нем и закрыл глаза. Я попытался уснуть, чтобы хоть как-то сократить время. Меня укачивало, мутило, бил озноб. Живительные лекарства, которые мне вкатили в клинике, уже отработали свое во мне, их нельзя было уговорить и заставить работать снова. Водитель включил печку, направил струю теплого воздуха в заднюю часть салона. Надо терпеть, думал я. Надо терпеть… Инквизиция пытала несчастных людей и голодом, и болью, и бессонницей. Оказывается, можно пытать временем, и для этого не надо никаких изуверских приспособлений, никаких специальных станков, клещей и паяльников. Человек может лежать в теплой постели, быть сытым и здоровым, но при этом корчиться в невыносимых муках, и ничто, никакое чудодейство, ни отвага героев, ни смерть злодеев не смогут прекратить эту пытку ожиданием.

Наверное, я все же уснул. Как-то внезапно затих гул мотора, и меня не укачивало более, и водитель уже не держался за баранку, а сидел, повернувшись к приспущенному стеклу, курил и выпускал дым в ночь.

– Что?! – крикнул я, вскакивая и хватая водителя за плечо. – Что случилось?!

– Приехали, – ответил водитель, кивая на тусклые огоньки, лесенкой поднимающиеся по горе, слившейся с черным небом. – Какой дом нужен?

– Не надо… Дальше я пойду пешком.

Пешком потому, что нельзя, мучительно больно торопиться. Это все равно, что горячий стеклянный стакан кинуть в снег. Все равно, что взболтать шампанское и позволить пробке вылететь из горлышка. Я буду подходить к дому Яны медленно, шаг за шагом. Я буду беречь свою последнюю надежду, даже если сочтены ее последние минуты. Пусть она дремлет во мне, пусть покоится, пусть угаснет, если этому суждено случится, медленно и тихо, как сгоревшая до парафиновой лужицы свеча.

Я шел по мокрой дороге, глядя на торцевую стену дома, где не было окон. Я шел и готовился продлить пытку, обманывать себя, подойти к этой слепой и немой стене, сесть на откос и долго-долго упираться спиной в холодные сырые камни, чтобы видеть только черные волны виноградника и крест на горе…

Но не смог, не стерпел. Зашел за угол дома, попятился назад, задрав голову. Сердце затаилось, дыхание остановилось. Все помыслы, желания, молитвы слились в одну стремительную стрелу, стоящую на взводе и готовую пропороть меня насквозь, снизу вверх, до самой середины мозга…

В ее окне горел свет.

Стрела затупилась, сломалась, растворилась, обжигающим спиртом растеклась по жилам. Я выдохнул, освобождая грудь от невыносимой тяжести. Свет в окне – это сладкий пустяк. Это легкое, необязательное обещание пустословного человека. Это копеечный аванс. И все же!

Я забежал во двор, прошел впотьмах под навесом, пиная ногами тугопузые мешки с фасолью, и стал подниматься по лестнице к двери Яны. Странно, что нет арапчонка. Ведь еще не ночь, ему еще рано уходить… Едва расслабившуюся душу снова начало терзать тягостное предчувствие. Увы, чуда не будет. Свет в окне зажгла хозяйка. Наверняка она сейчас собирает в черный пластиковый пакет вещи Яны, подметает и моет пол, снимает с кровати мятые простыни, чтобы застелить свежие, накрахмаленные – для чудаковатых туристов, готовых платить деньги за тишину, парное козье молоко и чистый туманный воздух…

Я приблизился к двери маленькой комнаты, где жила Яна, протянул дрожащие пальцы к ручке и вдруг круто повернулся лицом к горе, к отливающему мокрым агатом кресту. "Господи! – взмолился я, неумело и суетно прикладывая пальцы ко лбу, к животу и плечам. – Дай мне сил выдержать твое испытание!"

И сразу же распахнул дверь.

Яна сидела лицом ко мне и, словно не узнавая, смотрела на меня холодным отчужденным взглядом.

Этот льдистый взгляд, похожий на струйку воздуха из кондиционера, не позволил мне с порога кинуться к девушке. Но какое счастье хлынуло на меня! Пытка временем закончилась, и тут я понял, что у меня совсем не осталось сил, и я едва держусь на ногах.

Я подошел к столу, на котором стояла чашка с остывшим чаем, залпом выпил и сел на кровать. Яна не оборачивалась. Только сейчас я понял, что она с напряженным вниманием смотрит телевизор. Шел репортаж об утреннем теракте. Корреспондент взахлеб рассказывал о полуротах сотнях погибших и пятистах раненных. Носились спасатели с носилками, медики с капельницами, пожарные. Камера показала крупным планом покореженные вагоны, окутанные клубами дыма, затем трупы, лежащие на насыпи железнодорожного полотна… Я смотрел на все это и не узнавал. На экране место трагедии выглядело совсем не страшным, солнечным, ярким, словно подготовленная пиротехниками съемочная площадка.

Я перевел взгляд на Яну. Руки ее были сжаты в кулаки и лежали на коленях. Шея напряжена, голова чуть подана вперед. Я рассматривал наполовину открытые широким воротом пуловера плечи, бледные нежные щеки и аккуратно уложенные волосы. Я искал самые ничтожные, едва заметные царапинки или ссадины, как ищет алиби для своего подзащитного опытный адвокат, твердо решивший выиграть процесс. Черная юбка была идеально чиста, на босых ногах блестели розовые, ухоженные ноготки. Сапожки на высоком каблуке стояли у двери в идеальном состоянии, словно на витрине обувного магазина.

Мне показалось, что у меня мертвеет лицо, что кожа стягивается, морщинится, словно на нее направили огненную струю паяльной лампы. Чувствуя, что начинаю задыхаться, я шагнул к окну и распахнул створки настежь, высунул голову под дождь… Что же это получается? Что происходит? Она там не была?.. Не хочу, не могу верить…

Тут Яна словно пришла в сознание и услышала, что в комнате кроме нее есть кто-то еще. Она обернулась, глядя на меня глазами, наполненными ожиданием какого-то грядущего кошмара, вскочила на ноги и, прижав руки к груди, воскликнула:

– Ну?! Говори же!! Что с ним?!

– С кем? – уточнил я.

– С Веллсом!!

– Ничего, – ответил я и пожал плечами.

– Где он?

– Должно быть, дома.

Лицо Яны расслабилось. Она бессильно опустила руки и медленно села на стул. Я не мог оторвать от нее своего пытливого взгляда и ждал, когда же она объяснится со мной. Но Яна, кажется, и не собиралась что-либо объяснять. Буря чувств клокотала во мне. Она меня обманула? Нет же, нет! Я не хочу принимать такой поворот событий! Воротит от этой поганой истории! Я переделаю сценарий, и будет так, как я хочу, чего жду от жизни, от Яны и самого себя!

Я шагнул к Яне, схватил ее за плечи, заставляя подняться.

– Яна, что случилось? – спросил я, заглядывая ей в глаза.

Она зажмурилась, стиснула губы и отрицательно покачала головой.

– Открой глаза. Посмотри на меня.

Она крутила головой. Слезы просачивались из-под опущенных век.

– Я не узнаю тебя, – продолжал я, едва ли не касаясь губами ее лица. – Вчера ты была другой. Почему, Яна? Ответь же мне!

– Вчера… – эхом отозвалась Яна.

– Да, вчера!

– Вчера я думала, что…

Она замолчала, глотая слезы.

– Что сегодня меня уже не будет в живых? – помог я ей докончить фразу.

Она открыла глаза, посмотрела на меня сквозь слезы с недоумением, которое, как мне показалось, сразу же развеялось и забылось. Легонько уперлась ладонями мне в грудь. Я освободил ее. Яна отошла от меня, не смея поднять влажные глаза. Ласково, как ребенку, она сказала:

– Вчера я думала, что уеду далеко-далеко. И мы никогда больше не увидимся. И потому можно было говорить разные милые глупости, и совершать поступки, за которые не пришлось бы на следующее утро краснеть. Но получилось так, что я никуда не уехала…

– Ты говоришь неправду, Яна.

– Почему же неправду? – произнесла она, бесцельно переставляя по столу предметы. – Я прощалась с тобой вчера навсегда. Я знала, что больше не увижу тебя.

– И только потому ты говорила, что любишь меня?

– Н-н-нет… Нет, вовсе не потому.

– Что же тебе мешает сейчас повторить эти слова?

Яна не сразу ответила:

– Не знаю… Я немного не в себе… – Она вскинула голову и посмотрела на экран телевизора. – А ты не знаешь, кто это… Полиция что говорит? Есть уже какие-нибудь версии?

В комнате стало уже слишком темно. Я зажег бра над кроватью. Яна прикрыла ладонью лицо и встала у окна, как бы прячась от меня за створкой. Она словно опасалась: если я увижу ее лицо, то пойму, что передо мной совсем другая девушка, которая выдает себя за Яну.

Мне вдруг стало жутко. Яна не поддавалась мне, я не мог ничего изменить. Действительность раскрывала мне такие стороны, какие я не мог увидеть даже в кошмарном сне.

– Ты хочешь чая? – шептала Яна, глядя на подоконник, на котором разбивались дождевые капли. – Потерпи немножко… Я должна собраться с мыслями. Все будто во сне, и я никак не могу проснуться… Мне приходится все начинать заново. Снова что-то говорить, воспринимать вещи, встраивать их в себя… Нет-нет, тебе этого не понять.

– Почему же! Я понимаю, что труднее всего встроить меня, – мрачным голосом сказал я и горько усмехнулся. – Ведь для меня уже нет места. Я приперся на банкет, а все стулья и тарелки заняты, и хозяйка краснеет и думает: "Принесла же тебя нелегкая!"

– Какой банкет? – растерянно произнесла Яна. – Ты о чем?

– Где арапчонок?

– Какой арапчонок?

– Который тебя охранял! Ты думала, что он больше не нужен? Что тебе уже не от кого защищаться?

– Я не понимаю…

– Все ты понимаешь! – громко и зло сказал я. – Все понимаешь! Кроме одного: как больно вот здесь! – Я постучал себя по груди. – И где ты научилась этому?

– Кирилл!

– Что, Яна?

– Ты можешь пока ни о чем не спрашивать, не мучить меня? Ты не представляешь, как мне тяжело!

– Еще бы! Такой прокол! Такая досадная неожиданность. Тебе приходится заново встраивать меня в твою жизнь…

– Я прошу тебя! Я умоляю!

– Ты не напрягайся, не мечись. Я не буду настырным. Считай, что у тебя все получилось. Все будет так, как ты хотела. Ты меня больше не увидишь!

Я повернулся, пнул ногой дверь и вышел из комнаты. На мокрых от дождя ступенях я поскользнулся и чуть было не спикировал вниз. "Как больно! – думал я, идя куда-то во мрак, по грязи и лужам. – Еще никогда я так не обманывался. Я слушал Веллса с высокомерием и думал про себя: ты, старый хрыч, живешь по замшелым, как антиквариат, понятиям… А он был прав. Он был тысячу раз прав, когда предупреждал меня, чтобы я выкинул Яну из головы!"

Я не сразу заметил, что иду вверх, на гору, к кресту. Пошел назад, устремив ослепший взгляд в непроницаемую черноту, подставляя лицо безжалостному дождю, который смывал с меня грязь и горькую соль ошибок. И вдруг налетел на Яну, едва не сбив ее с ног. Она обхватила меня за шею, целуя мое лицо.

– Что же ты делаешь! – со слезами в голосе воскликнула она. – Хотя бы ты один… Хотя бы ты не убивай меня!

Холодный ветер яростно протискивался к ее губам, выстуживая их, сдувая ее прерывистое дыхание. Он словно клином пытался вбиться между нами. Дождь ледяными струйками стекал по моей шее за воротник, щекотал между лопатками. Меня колотил крупный озноб. Яна была погружена в те же ощущения и переживания, что и я: я слышал, как от холода и волнения стучат ее зубы. "Она снова играет, – подумал я, с чрезмерной силой прижимая тонкое тело Яны к себе, невольно желая причинить ей боль. – Она хочет меня добить. Ей мало того, что она со мной сделала!"

– Что тебе от меня надо? – прошептал я, сжимая в кулаке мокрые волосы девушки.

– Не знаю… Но я не могу без тебя…

– А как же станция Аточа, милая моя?

Я почувствовал, как Яна вздрогнула, как опустила лицо мне на плечо.

– Аточа? – пробормотала она. – А при чем здесь ты?

Меня коробило это дешевое притворство.

– При чем?! – крикнул я, отталкивая Яну от себя. – Ты ведь знала, что там произойдет! Что будет с шестым вагоном! Знала ведь! Знала!

– Я… я… – бормотала Яна, заливаясь слезами и царапая ногтями лоб. – Я не знала… Я просто чувствовала… Не спрашивай, пожалуйста…

– Чувствовала? – дрожа от негодования, воскликнул я и вынул из кармана смятый, промокший клочок бумаги. – Вот твоя записка! Предсказано все до мелочей: станция Аточа, третья платформа, шестой вагон и время – семь тридцать. Феноменальное предвиденье!

– Записка? – произнесла Яна, глядя на мой сжатый кулак. – Какая записка?

– Которую ты дала водителю такси!

– Водителю такси?

– Да! Да! Яна, не надо! Мне противно, понимаешь?!

Она разжала мои пальцы, взяла записку, осторожно развернула ее, повернулась так, чтобы поймать скудный свет окон.

– Кирилл! – выдохнула она и покрутила шеей, словно что-то душило ее. – Это не моя записка! Это не мой почерк! Шестой вагон, третья платформа… Я не знала об этом!

– Не знала! – Я потряс кулаками и схватился за голову. – Зачем же ты умоляла меня, чтобы я удержал профессора дома? Ты боялась, что он может случайно оказаться утром в этом вагоне!

– Да, боялась, – кивала Яна. – Но я не знала про вагон, про Аточу и платформу!

– А что ты знала? Что?

– Что сегодня утром в Мадриде будет взрыв, – с усилием выдавила Яна. – Но только это. А где именно мне не сказали…

– "Сказали", "не сказали", – произнес я. – Ты кто, Яна? Ты кто?!

До нее вдруг дошел смысл записки. Она взглянула на бумажку с ужасом, как если бы это было некое отвратительное орудие палача, и крикнула:

– Кирилл, господи! Ты там был?! Ты туда поехал?!

Она схватила меня за лицо и только сейчас стала замечать на нем ссадины и ожоги. Заплакала навзрыд от жалости ко мне.

– Ну как… как после этого жить, – заикаясь и всхлипывая, бормотала она. – Как любить этот мерзкий мир?.. Пойдем, миленький мой, пойдем!

Она потянула меня за руку.

– Куда, Яна?

– Домой. К нам домой. Я буду тебя лечить.

– Я хочу знать всю правду.

– Правду? Да, конечно… Конечно.

– Откуда ты узнала, что сегодня будет теракт?

Она отводила взгляд, убирала с лица мокрые волосы, куталась в отсыревшем, ставшем тяжелым пальто.

– А как же, – едва слышно произнесла она. – Как же я могла не знать, если…

– Ну! Дальше! Что ты тянешь?! – крикнул я.

– …если я должна была сама себя взорвать.

Я чуть не сел в лужу от этих слов. Может, мне почудилось? Сама себя взорвать? Яна должна была себя взорвать?

– Что ты мелешь? – ослабшим голосом произнес я и крепко схватил ее за плечи. – Как это понять?

– Сегодня утром я должна была взорвать себя в центре Мадрида, – спокойно, хорошо понимая смысл того, что говорила, повторила Яна. – Я хочу умереть…

– Хочешь?

– Хотела… Или хочу. Не знаю. Мне не нужна эта жизнь. Я разочаровалась. С меня довольно того, что я прожила. Лучше умереть красиво, чем жить униженной и раздавленной… Лучше быть розой, которую намерены сорвать, чем растущим в навозной куче репейником… – С каждым словом голос ее обретал силу и убежденность. Яна говорила ровно, спокойно, даже с оттенком скуки, как если бы читала знакомый до каждой буквы, до каждой запятой текст.

– Яна, голубушка, – прошептал я, не в силах избавиться от ощущения, что Яна меня разыгрывает, что дурно шутит. – Ты ведь собиралась не просто покончить собой. Ты собиралась совершить террористический акт. Ты готовилась убить людей. Много людей. Очень много. Зачем тебе это надо?

– Не знаю, – ответила она отчужденно, стремительно погружаясь в свои ощущения и мысли. – Я об этом не думала. Я ждала сегодняшнего утра, чтобы красиво и быстро уйти из жизни.

– Красиво?! – крикнул я.

– Но мой благодетель, мой ангел не приехал за мной. Вместо меня к богу ушел кто-то другой.

– И что теперь?

– Ничего. Я вернулась в жизнь. И не знаю, что буду делать дальше.

Я оттолкнул Яну. Мне казалось, что мокрые волосы на моей разгоряченной голове шипят и испускают пар.

– И кто же этот твой благодетель?

– Не знаю, – пожала плечами Яна. – Какая разница, кто собирался проводить меня к богу? У Харона нет лица. Это просто молчаливый лодочник, который делает свое дело. Он должен был приехать за мной сегодня ночью… О, господи, что я говорю…

Мы плелись к дому. Я не ощущал своего движения, не думал о том, зачем я иду к серому холодному дому, сложенному из горного гранита. Я был подавлен и обессилен. Я не знал, что делать дальше.

– Почему ты молчишь? – спросила Яна, часто и шумно вздыхая. Слезы не позволяли ей дышать полной грудью.

– Я не поспеваю за той метаморфозой, которая происходит с тобой, – признался я. – В тебе слишком много действующих лиц. Я запутался. Кто ты сейчас? А кем была вчера? А завтра, Яна?

– Что завтра?

– Кем ты будешь завтра? Чего мне ждать?

– А что ты от меня хочешь?

– От тебя – ничего. Я не хочу потерять тебя.

– Зачем я тебе, Кирилл? – судорожно сглатывая, возразила Яна. – Ты, наверное, ошибся. Не надо было тебе приезжать сюда снова. Это всего лишь мимолетное увлечение, всплеск души. Не принимай меня близко к сердцу, и через несколько дней ты меня забудешь… Тебе придется меня забыть, потому что ничего другого не останется.

– Ты в этом уверена?

– Конечно, – прошептала Яна, вытирая ладонями щеки. – А ты искренне думаешь, что это не так? Надо проще относиться друг к другу. Люди – это лотерейные шарики в барабане: сталкиваются со всеми подряд, трутся, разбегаются и снова сходятся. Так и надо жить, так полезнее для здоровья. Не надо будет резать себе вены.

– Это в реабилитационном центре тебе так запудрили мозги?

– Нет, не запудрили. Наоборот. Я почувствовала себя свободной. Я стала личностью, понимаешь? Я возвысилась над суетой.

– И каким я тебе представлюсь оттуда, сверху?

Я остановился и повернулся к девушке. Яна немного помолчала.

– Целеустремленным и смелым сыщиком, который хочет все знать, – сказала она с некоторым оттенком насмешливости. – И ради этого он может сыграть любую роль, притвориться романтиком, любителем приключений и котов, вскружить голову девушке и заставить ее влюбиться в себя… Только не понятно, зачем он это делает. Ведь девушки нет. Есть только ее бесплотная тень…

Я оставил эту короткую характеристику без комментариев. Мы поднялись по лестнице. Я распахнул дверь, давая волю сквозняку. От его порыва всколыхнулась над распахнутым окном занавеска и скинула на пол горшок с цветком. Горшок раскололся, черная, как молотый уголь, земля рассыпалась по полу. Яна опустилась на корточки и стала собирать землю пригоршнями и выкидывать ее в окно.

Я сел в кресло и, глядя на Яну, начал потихоньку представлять масштаб и чудовищность картины, в которой эта хрупкая девушка была крохотным, едва заметным штрихом. Мне не хотелось верить в то, к чему я шаг за шагом подходил. Мне никак не удавалось сопоставить себя, ничтожного человечка, с размерами зла, которое я нарисовал в своем воображении. Я комплексовал, умалял свои возможности, говорил себе: "Нет, Вацура, это невозможно! Ты не можешь вот так просто, походя наткнуться на столь впечатляющие залежи зла. Ты фантазер, ты слишком много читаешь политических газет с гипотезами, версиями и прогнозами…"

Ах, если бы Яна не призналась мне, что ей было заранее известно о сегодняшнем теракте! Я бы успокоил себя той мыслью, что девчонка просто бредит, красиво лжет, стараясь убедить меня в том, что она вместе со своей абстрактной смертью представляет собой некий монумент – божественно красивый и роскошный; монумент, вызывающий трепет и воплощающий в себе некий высокий смысл.

Я собирался допросить Яну по полной программе. Я твердо намеревался узнать, кто из врачей реабилитационного центра готовил ее к самоподрыву; кто еще из бывших пациентов "Возрождения" полетел в Испанию; какую роль выполнял Богдан Дрозд. И, наконец, как Яна может объяснить, что микроавтобус, который ее встретил в аэропорту, принадлежит литературному клубу Веллса?

Я не спешил с выводами, хотя они настырной толпой ломились ко мне в сознание. Я поклялся себе, что буду спокоен, объективен и ни за что не поддамся искушению поставить точку и сказать себе: "Мне уже все известно. Осталось лишь найти подтверждение".

– А где Кирилл Андреевич? – вдруг спросила Яна, оглядываясь вокруг. Посмотрела под кроватью, под столом. Я тоже подключился к поиску. Мой пушистый тезка не упустил бы возможности потоптаться по рассыпанной на полу земле, но почему-то не спешил обнаружить себя. Комната была слишком мала для того, чтобы надежно спрятаться, и мы с Яной, одновременно заглянув в шкаф, пришли к одному и тому же выводу: кота в комнате нет.

– Может, он успел выбежать через дверь? – неуверенно произнесла Яна и покосилась на распахнутое окно.

Я вышел из комнаты и быстро спустился по лестнице. Яна едва поспевала за мной. Мы молчали, уже не выдвигали никаких предположений и с безропотным ожиданием свершившейся беды смотрели себе под ноги. Свернув за угол дома, я стал зажигать спички. Дождь мгновенно гасил огонь, но можно было успеть разглядеть черные, как нефть, лужи и мокрые, маслянистые комки глины, на которые мы наступали.

Я приблизился к стене дома, как раз под распахнутым окном комнаты, и сослепу налетел на садовую тачку.

– Хозяйка, наверное, оставила, – взволнованно произнесла Яна, вглядываясь в мое лицо. – Ну? Что ты молчишь?

Я снова чиркнул спичкой, прикрыл пламя ладонью, чтобы не задувало, присел перед тачкой. Пьяный огонек извивался, замирал, вспыхивал, валился из стороны в сторону, и слабые блики ползали по мокрой земле, подражая ему.

– Его здесь нет, – сказал я с облегчением.

Яна ничего не сказала. Мой ответ не успокоил ее. Напротив, она стала искать уже целенаправленно, будто обронила здесь дорогое колечко, и не успел я выпрямиться, как мучительно, на пронзительной ноте воскликнула:

– Боже мой, Кирилл! Вот он!

Она стояла в нескольких шагах от меня, сжавшись от разрывающей ее жалости, и надрывно плакала. Я кинулся к ней, торопливо доставая из коробка спичку, но уже через мгновение понял, что в этом нет необходимости. В луже, где дробились на осколки отблески света, падающего из окна, неподвижно лежал мой несчастный зверек. Он был совершенно мокрым, его роскошная шерстка слиплась в неряшливые пряди, отчего кот казался неправдоподобно тщедушным и худеньким. Я схватил его на руки, не веря своим глазам. Безжизненное тельце еще было теплым, но безвольным, до жути подвижным и гибким, как тряпичный канат.

– Кирилл, голубчик! – прошептал я, осторожно тряся зверька.

Его пушистая голова запрокинулась, и я увидел торчащий между мелких белых клыков ярко-алый лепесток языка. Некогда огромные роскошные глаза утратили бесконечную глубину, наполнявшую их. Страшная жалость сдавила мне горло, и в одно мгновение на глаза надавили слезы. Я прижал нежное тельце к груди и, задыхаясь, поднял лицо к черному мокрому небу… Сколько можно? Когда же это закончится, Господи?! За что ты так мучаешь меня? Для чего ты послал мне это удушающее испытание жалостью?

Яна заплакала – тоненько, тихо, протяжно, как-то дико и архаично, словно допотопная женщина над своим малым дитятей. Я пошел куда-то прочь от этого места, вконец истерзанный, добитый бессмысленной жестокостью жизни и судьбы. Вся моя человеческая любовь и нежность сконцентрировались на кончиках пальцев, и они с трепетом держали на себе малый, почти неощутимый вес некогда живого и веселого существа, созданного богом разве что с одним единственным практическим умыслом: возбуждать в человеке чувство умиления и трогательной заботы о каждом своем творении.

– Такой милый, такой красивый! – заикаясь от слез, причитала за моей спиной Яна. – Ну, куда ты его несешь? Зачем?

Я остановился у оливкового дерева, опустился перед ним на колени, положил на землю кота и стал руками рыть ямку. Злость и слезы придавали мне сил. Я рыл неистово, двумя руками, вытаскивал булыжники, обламывал и выдирал корни сорняков… Не уберегли божью тваринку. Взмыли ввысь, в грязные тучи своих "высоких", "человеческих" проблем, и некогда было встряхнуть головой и постараться увидеть нашу землю без мусора цивилизации, с чистыми и святыми следами Великого Промысла – голую, незащищенную, напоенную любовью и красотой Землю. И мне тоже хотелось выть и рвать на себе волосы, когда я представил, как падал из окна, распушив свой великолепный хвост, мой несчастный Кирилл Андреевич, как ударился головой о край тележки, как полз под дождем, оставляя кровавый след на раскисшей глине, к луже, в которой отражалось светлое и теплое окно – ко мне, к человеку, к образу и подобию своего Творца… Ведь я человек? И Яна – человек?

Я опустил кота на дно ямы. Без малейших усилий, словно зверек поддавался мне, свернул его калачиком, прижал кончик хвоста к лапам, попробовал закрыть его глаза, и тонкая щеточка усов пощекотала мне ладонь. Обеими руками стал загребать землю, заваливая все еще теплое, согретое моим теплом маленькое безгрешное тело. И поливал вместе с дождем землю слезами. И Яна плакала, плакала от безысходности и горькой досады.

Что-то и во мне умерло. Почему же я назвал его своим именем?

Мы плелись обратно. Я стискивал кулаки, выпачканные в земле, скрипел зубами.

– Он подумал, что мы его бросили, и прыгнул за нами, – продолжала терзать себя Яна мыслями о несчастном зверьке. – А ведь я хотела закрыть окно!

– Жизнь – это Христос, а смерть – приобретение, – сказал я почти с ненавистью.

– Что?? – прошептала Яна, не понимая меня.

– Он живет, потому что умертвил себя, – процедил я сквозь зубы. – Не так ли говорили древние мудрецы Александру Македонскому?

Яна молча глотала слезы, смотрела на меня с испугом, пытаясь понять, я ли иду рядом?

– Смерть – это благо, она делает нас личностями, – добавил я.

– Как ты можешь так говорить?! – воскликнула она, не заметив, что я повторяю ее же слова.

– Это не я, а ты сказала.

– Я говорила… я говорила… – забормотала Яна, пытаясь оправдаться. Она ужаснулась. Ее воротило от собственных слов.

– Больно вспоминать его лапки, мордочку, ушки? – спросил я. – Намного больней, чем резать себе вены, правда? И в тысячи раз больней, чем привести в действие бомбу, спрятанную где-нибудь в трусах? Так ведь, Яна?

Она остановилась, обернулась на дерево, перед которым темнел маленький холмик, и заскулила. Я взял ее за руку, упреждая ее порыв кинуться к этому холмику. Яна покорилась.

– Когда ты в следующий раз надумаешь умереть, – сказал я, – то подумай о том, кому придется плакать над твоей могилой.

Силы оставили ее, она повисла на моем плече, и домой мы возвращались как два закадычных друга после крепкой попойки. Поднимаясь по лестнице, я обратил внимание на хозяйку, которая, таясь в темноте двора, смотрела на нас.

Даже мобилизуя все свое недюжинное воображение, я не смог в полной мере представить, что творилось в душе у Яны, какие чувства, эмоции, переживания там были намешаны! Бедняжка переживала сильнейший стресс. Она не могла говорить, не реагировала на мои вопросы, и ее потухшие глаза выражали лишь одно желание – долго и крепко спать. В ее сознании произошло светопреставление, она ломала свои прежние убеждения, те самые, которые были выстраданы ею и успели глубоко проникнуть своими корнями в ее душу.

Пока я думал, где бы раздобыть какой-нибудь антидепрессант, на крайний случай валокордин или валерьянку, в комнату зашла хозяйка. Должно быть, она давно поджидала нас во дворе, потому как едва держала уставшими руками бутыль красного вина. Поставив ее на стол, она пожелала нам сладкой ночи и удалилась так быстро, что я даже не успел с ней рассчитаться.

Что ж, вино тоже годится. Яна пила медленно, мелкими глотками, зубы ее стучали о край кружки, вишневые капли стекали по подбородку. Я поддерживал ее голову, гладил по волосам.

Телевизор по-прежнему работал, программа вечерних новостей повторяла репортаж об утреннем теракте, и опять на экране мелькали спасатели, медики и пожарные, дымились развороченные вагоны, вдоль насыпи лежали бело-красные тела погибших, похожие на подготовленные к свежеванию туши, и диктор с полной ответственностью утверждал, что в этом страшном злодеянии повинна организация "Аль-Каеда".

Я с опозданием подумал, что Яне не следовало бы смотреть этот кровавый репортаж, черной героиней которого едва не стала она сама. Как только на экране появились родственники, приехавшие на опознание погибших, и камера показала крупным планом их глаза, наполненные нечеловеческой болью, Яна сдавленно вскрикнула и с силой швырнула в телевизор кружку.

Хорошо, не попала в экран. Кружка влепилась в стену и рассыпалась на мелкие кусочки. Яна зарыдала, повалилась на кровать, спрятала лицо в подушку. Я не стал ее утешать. Пусть проплачется, путь все черное, что было в ее душе, выплеснется со слезами.

Я налил себе еще вина и, отпивая, ходил по комнате, наполненной сырой ночью. Ни думал, ни гадал, что случайно раскопаю такую бомбу. И что теперь мне прикажете с ней делать? Забыть о ее масштабах и чудовищной убойной силе, и продолжать расследование – так же, как я расследовал десятки других уголовных дел? Сматывая испанскую ниточку в клубочек, постепенно добраться до реабилитационного центра и разнюхать, кого там лечат, как лечат и для чего лечат. Или же проявить благоразумие и вспомнить, что организаторы преступления такого масштаба сидят слишком высоко, в недоступном для простых смертных поднебесье. А их "шестерки" не останавливаются ни перед чем, уничтожая улики. И меня без предупреждения размажут по асфальту, как комара асфальтовым катком.

Так что? Проявить благоразумие? Ограничиться анонимным письмом в министерство национальной безопасности, в котором высказать предположение, что теракт совершил самоубийца, зомбированный суицидальными идеями в некой тихой лечебнице под названием "Возрождение"? А вдруг я ошибаюсь? Вдруг "Возрождение" тут не при чем? Вдруг Яна искусно навесила мне на уши лапшу, направляя меня по заведомо ложному пути? И вообще, действительно ли она намеревалась покончить собой? Разве не настораживает тот факт, что девушка, решившая свести счеты с жизнью, поехала в Испанию, поселилась в горной деревушке, сладко ест и спит, ожидая команду от некого "ангела"? Ведь куда проще было забраться на крышу собственного дома на Побережье и сигануть в вечность…

Сомнения налетели на меня, словно майские комары в душном и влажном лесу. Скрестив на груди руки, я стоял перед кроватью и с глубокомысленным прищуром смотрел на девушку в сыром малиновом пальто, лежащей неподвижно и тихо.

Я уже почти созрел до того, чтобы разбудить Яну и спросить, не настораживает ли ее факт, который так сильно настораживает меня, но вдруг бетонной плитой на меня навалилась сонливость. Я присел на край кровати, намереваясь побороться со сном, но борьба эта была скоротечной и завершилась моей безоговорочной капитуляцией. Я рухнул рядом с Яной и в момент окончательного угасания сознания успел ткнуться носом в ее затылок, пахнущий намокшим под дождем луговым сеном…

…Не знаю, проснулся я или нет, но ощущения были отвратительными. Мне казалось, что я падаю куда-то, и мое нутро сжимается в ожидании удара, и нестерпимо болит голова, и сырой сквозняк пробирает до дрожи, и нет сил открыть глаза и подняться с кровати. Я вроде как слышал голоса и шаги; ощущение дискомфорта, словно я валялся в центральном зале железнодорожного вокзала, невольно заставляло сжиматься, подтягивать ноги к животу, втягивать голову в плечи, короче, уменьшаться в размерах.

Пытаясь вырваться из этого полумертвого состояния, я силой воли перевернулся к краю кровати, потом еще раз – и мешком повалился на пол. Я ударился лбом о каменный пол, но почти не почувствовал боли. Сознание по капельке возвращалось ко мне. Я с трудом встал на четвереньки, тараща глаза. Ножки стула двоились, троились. Меня нестерпимо мутило, горечь подступала к горлу. Опершись о спинку кровати, я заставил себя встать на ноги. Когда же я совершил этот подвиг, меня тотчас стошнило желчью. Сплевывая горькую слюну, я оглядел комнату. Яны не было. На полу валялось смятое покрывало. Входная дверь была распахнула настежь. Она качалась на ветру, словно весло, методично загребающее ночной мрак.

"Во как меня колбасит! – подумал я, с отвращением поглядывая на бутыль с вином. – Где же моя ненаглядная?"

Я решил, что ей тоже стало плохо, и она спустилась во двор. Мелкий косой дождь залетал в комнату, сверкал в свете бра. Я шагнул к подоконнику, схватился за него руками. Сердце колотилось в груди с такой отчаянной силой, словно я завершал восхождение на некую горную вершину, граничащую с космосом. Еще один приступ скрутил меня, и я успел лечь животом на подоконник и высунуть голову наружу. "Это я чем-то отравился, – с тупым равнодушием подумал я, подставляя темечко под тонкую холодную струйку, льющуюся с крыши. – Что же я ел вчера? Или вино дерьмовое…"

Я не сразу обратил внимание на множество расплывчатых огней внизу, свет которых пробивался сквозь сетку дождя. И лишь когда услышал гул моторов, догадался, что это сгрудившиеся под домом автомобили. Машины медленно и, казалось бы, бессмысленно передвигались по каменистой площадке, разбрызгивая лужи и шурша щебнем. Темный джип, заляпанный грязью, сдал назад, а затем, переваливаясь с боку на бок, поехал вниз, прочь из деревни. За ним, как за вожаком стаи, устремились другие машины. Они казались мне неуклюжими, неповоротливыми, словно обожравшиеся поросята. "Откуда здесь столько машин?" – подумал я, задрал лицо кверху, поймал ртом струйку воды, прополоскал.

Колонну замкнул микроавтобус, подозрительно напоминающий тот, который встречал Яну в аэропорту. Возможно, я ошибался, потому что в моих несфокусированных глазах мир представлялся мутным и искаженным. Как бы то ни было, мне не стоило торчать в окне, словно в портретной рамке, привлекая своей зеленой физиономией ненужное внимание. Не могу сказать, что эта мудрая мысль пришла ко мне с опозданием. Она вообще не посетила мое затуманенное сознание, и я загонял микроавтобус в поле своего зрения до тех пор, пока машина вдруг не остановилась. Раскрылась дверца, кто-то вышел наружу и показал рукой на меня. Из микроавтобуса вышло еще двое или трое. Шлепая обувью по мокрой глине, они быстро направились во двор.

"Как же мне плохо!" – подумал я, прикладывая ко лбу холодную ладонь.

Но как может быть по-настоящему плохо, я узнал через мгновение. В комнату вошел худой, жилистый мужчина с землистым лицом и без каких-либо объяснений врезал мне кулаком в живот. У меня остановилось дыхание, тупая боль заставила меня сложиться пополам и рухнуть на пол. Я услышал, как в комнату зашел еще кто-то, и вслед за этим мне в лицо полетела нога в тяжелом ботинке. От жестокого удара по губам во все стороны брызнула кровь.

– Аккуратнее! – сказал я по-русски, потому как не смог вспомнить, как это словно звучит по-испански. Естественно, незнакомцы не поняли, о чем я их попросил, и стали бить меня ногами все сразу.

Мне казалось, что мою голову вот-вот разорвет изнутри адская боль. От удара каблуком у меня хрустнул нос, последовавший вслед за этим удар сбоку дал некоторое представление о прямом попадании артиллерийского снаряда в ухо… Мое лицо залилось кровью. Я плевался ею во все стороны, что-то мычал и покачивался, как только родившийся теленок. И вдруг с необыкновенной ясностью понял, что меня целенаправленно и осознанно убивают, что эти люди будут пинать мою голову до тех пор, пока от болевого шока не остановится мое сердце, или взбитые как в миксере мозги перестанут управлять телом.

Эта мысль, что я стремительно приближаюсь к цифрам, которые впоследствии будут высечены на моей могильной плите, вырвала из моей груди дикий, нечеловеческий вопль. Мои экзекуторы, должно быть, решили, что таким образом я известил их о своей агонии, и потому отошли на шаг и начали с интересом наблюдать за мной. Сам не могу понять, как мне удалось так быстро подняться на ноги. Наверное, душа уже устремилась наружу, да зацепилась за что-то и потянула тело за собой. Продолжая орать, я схватил со стола бутыль с вином и страшным ударом разбил ее о голову стоящего по правую руку от меня незнакомца.

Человек рухнул, как подпиленный баобаб, щедро поливая кровью пол. Его коллеги, не ожидавшие такого поворота событий, попятились от меня, торопливо принимая боксерскую стойку. Я был страшен в эти мгновения. Они защищали свои поганые физиономии, а я жизнь. Я кинул в них телевизор, потом разнес в щепки стул и принялся размахивать его ножкой, как мечом. Пол подо мной шатался, комната плыла, растекалась, переворачивалась, и я больше промахивался, чем попадал. Удары же моих мучителей почти всегда достигали цели. Они прыгали вокруг меня и, словно забавляясь, били кулаками сильно и точно. Наверное, я весь залился кровью, потому как мое единственное оружие вдруг выскользнуло из мокрой и липкой ладони.

Ударом в челюсть меня снова свалили на пол. Я корчился у ног негодяев, как червь, которого насаживали на крючок. Они что-то говорили и смеялись… У меня потемнело в глазах. Руки разъезжались на окровавленном полу. Я почти ослеп, и на угловатую ножку от стула наступил ладонью случайно. Сжал ее что было сил. Замах получился сильный, от плеча; палка пошла по широкой дуге, со свистом рассекая тошнотворный от запаха крови воздух, и попала точно в коленную чашечку подонка с землистым лицом. Удар был столь сильным, что я услышал мерзкий хруст кости. Человек бочком сел на пол, истошно крича, и я, зверея и теряя контроль над собой, принялся бить его по затылку, удар за ударом, вышибая из слабеющего тела мокрую гнилую жизнь…

Третий попытался бежать. Я швырнул палку в него, попал ему между лопаток, и он поскользнулся на мокрых ступенях, с грохотом сваливаясь вниз. Я кинулся вслед за ним, тоже не удержался на ногах, покатился по лестнице кубарем, поймал его в темноте, стал молотить кулаками, потом ухватил его волосы и, будто утрамбовывая землю, начал бить его головой о бетонный пол. Он размахивал руками, сучил ногами, на нас с грохотом сыпались ведра, тазы; наконец, тело обмякло, затихло. Я разжал руки и повалился рядом. Словно пародируя меня, рядом шлепнулся мешок с горохом, обдав меня мучнистой пылью с запахом сеней…

Томатное знакомство закончилось.

Держась за стены, сбивая ногами садовую утварь, я выбирался со двора, как из разорванной электрички. Под водостоком я нашел заполненную до краев бочку, припал к стылой зеркальной поверхности губами, жадно и долго пил, а потом умывал истерзанное лицо, шею, окунал голову в этот замерший, притихший, загнанный в ловушку табун дождинок.

Микроавтобус все так же стоял у стены дома, негромко попыхивая выхлопной трубой, пронизывая желтым светом фар комковатый туман. Я с опаской обошел машину, прекрасно понимая, что еще одной драки уже не выдержу. Но микроавтобус был пуст, и я немедленно забрался на водительское сидение.

Мне приходилось водить машину и после нескольких бессонных ночей, и после разнузданного кутежа, и всякий раз я делал это с неизменным успехом. Но никогда мне не было так трудно, как сейчас. У меня едва хватало сил вращать руль и давить на педаль газа. Дорога, скудно освещенная пучком света, плыла перед моими глазами, словно непредсказуемый, дурной и агрессивный селевой поток. И я со своей замедленной, засыпающей реакцией не поспевал за ее вывертами. Несколько раз машина задела бортом каменные выступы, на крутом повороте столб указателя подчистую снес правую фару… Я поддерживал в себе жизнь и рефлексы болью, прикусывая разбитую губу.

Я даже приблизительно не представлял, насколько далеко ушла вперед колонна автомобилей. Как долго продолжалась мясорубка в комнате Яны? А сколько еще времени я успокаивал третьего говнюка? Пять минут? Десять? Полчаса?.. Человек забывает о времени и не чувствует его обычно в двух случаях: когда ему очень хорошо, и когда ему очень плохо. И все-таки я продолжал гнать машину в надежде догнать забрызганные грязью джипы… Яна, девочка моя, куда тебя везут? Ты мой единственный трофей, мое достояние, мое алиби и моя улика. Ты самое дорогое, до чего я смог дотянуться как сыщик, и просто как мужик. Без тебя никогда не рассеется мгла, не угомонится буря в душе, и будет маяться мое сердце, как пес, потерявший хозяина. Помоги, Господи, загнать эту птичку в мои ласковые объятия! Мне еще надо ее допросить. Мы еще не объяснились друг перед другом…

Я жестоко бил машину, выжимая из нее и самого себя предел возможностей. Несколько раз я отключался, терял сознание, и только чудо спасало меня от гибели. Когда сознание возвращалось, я в последнее мгновение удерживал микроавтобус на краю пропасти или уклонялся от удара со встречной машиной.

Когда я въехал в ночной Мадрид, из-под капота валил густой пар, в салоне пахло горелым маслом и электропроводкой. Но машина еще жила, по ее патрубкам еще бежали бензин, антифриз и тормозуха, раскаленные поршни еще приседали в душных и тесных цилиндрах. Я чувствовал себя частью мотора, я был таким же избитым, раненным, обессиленным. Несколько минут я бесцельно кружил по темным переулкам, пока, наконец, не понял, что колонну я безнадежно потерял, она уже растворилась в мегаполисе, и мне ее не найти.

Тогда-то я окончательно обессилел, убрал ногу с педали, заглушил двигатель, и моя голова безжизненно упала на руль. "Тут изнемог высокий духа взлет, – подумал я словами Данте, любимого Яной. – А страсть и волю мне уже стремила…"

Я очнулся, когда темнота стала рассеиваться, и вокруг проступили очертания серых, неряшливых от бесконечного дождя домов, накрытых, словно несвежим больничным одеялом, тучами.

У меня болело и ныло все, из чего я был собран. Даже пальцы ног отзывались тупой болью. Мотор удалось запустить лишь с пятой попытки. Микроавтобус, скрежеща битыми потрохами, тронулся с места, оставив на асфальте большое маслянистое пятно… Как мы были похожи с этой потрепанной машиной!

Микроавтобус заглох окончательно и бесповоротно у четырехгранного костела с позеленевшей маковкой. Я пошел пешком, дрожа от холода. Подняв воротник и обхватив плечи руками, я тщетно пытался сохранить в себе тепло. Мне некуда было больше идти, кроме как к профессору. Не важно, злодей он или благодетель, но другого человека, который был бы как-то связан с Яной, я не знал. По пути мне встречались редкие прохожие. Они шарахались от меня, как от подраненного на корриде быка, загодя переходили на другую сторону улицы. Мне было наплевать, как я выгляжу, и что обо мне думают. Я переступил черту, за которой постепенно размывается восприимчивость к стыду. Слишком часто за минувшие сутки мне пришлось падать, ползать, пачкаться в своей и чужой крови, и к этому состоянию я потихоньку привыкал, оно становилось для меня нормальным.

Было около шести утра, когда я ввалился в дом. Тяжело опираясь на перила, я медленно, шаг за шагом преодолевал ступени до комнаты профессора. Не испугать бы его своим видом! Спросонок старик может принять меня за манька-убийцу и швырнуть в меня какой-нибудь тяжелый предмет. Не уверен, что я смогу вовремя увернуться.

Я вошел без стука, открыв дверь ударом ноги. Профессор вовсе не спал. Он вообще не был в постели. Гладко выбритый, причесанный, свежий, он сидел за столом и читал какую-то брошюру. Увидев меня, он снял очки, поднялся со стула и, глядя на меня с усталым равнодушием, произнес:

– Все никак не угомонишься, юноша? Все ищешь приключения на свою голову?

Он подошел ко мне, внимательно разглядывая мое лицо. Меня поразило, насколько безукоризненно чиста его рубашка, как хорошо сидит на нем гладкий, лоснящийся костюм. И запах профессор источал удивительно приятный – свежий, травяной, с легкой добавкой полынной горечи.

Чтобы ненароком не упасть, я сел в кресло.

– Где-то у меня была эритромициновая мазь, – пробормотал профессор и раскрыл чемодан, лежащий на кровати. Я обратил внимание, что все профессорские вещи уже были аккуратно уложены.

Он вернулся ко мне, выдавил на кусочек ваты немного мази из тюбика и стал прикладывать то к щекам, то ко лбу. Если исходить из того, что профессор по одному разу коснулся каждого больного места, то мое лицо представляло собой одну сплошную большую рану.

– Держи, – сказал он, протягивая ватку. – Дальше сам.

Он закрыл чемодан, посмотрел на часы, затем выглянул в окно.

– Видимо, это незыблемое свойство всякого нормального молодого человека – учиться на своих ошибках, – сказал он, опускаясь на стул напротив меня. – И по этой причине я не стану раздражать тебя своим старческим брюзжанием: "А ведь я тебе говорил!", "А ведь я тебя предупреждал!" Эх, если бы молодость знала, если бы старость могла… Вечный конфликт времени! Неосуществимая мечта человечества – быть мудрым задним умом…

– Где Яна? – перебил я его.

– Понятия не имею! – легко и весело ответил профессор, как человек, сбросивший с себя некую обременительную проблему. – Яна меня больше не интересует. К тому же, она свободный человек, и вольна распоряжаться собой по своему усмотрению. Может, укатила куда-нибудь с новым бойфрэндом. Может, подалась в монастырь. Или, не дай бог, затерялась в многочисленных борделях Мадрида. Не знаю, юноша, не знаю. Вот только стоит ли…

– А вы?

– Я? А я полетел домой, меня ждет Кюлли. Меня ждут пироги с грибочками и луком, теплая пижама, мягкое кресло у окна с видом на море… Видишь ли, юноша, – добавил он, понимая, что меня не устроил его ответ, – я помогаю всем, кто меня об этом просит: студентам, сыщикам, путанам – кому угодно. Но если в моей помощи люди перестают нуждаться, я никогда не навязываюсь… Однако, где же такси?

Он снова выглянул в окно.

– Ага! Оно уже здесь! Пора, пора, труба зовет…

Он оживился, с веселой суетливостью стал застегивать пуговицы на пиджаке, кинул в чемодан брошюру, которую до недавнего времени читал, на всякий случай заглянул в шкаф и тумбочки, проверяя, не забыл ли чего.

– Гостиница проплачена еще на неделю вперед, – сказал он, кидая прощальный взгляд на комнату. – Так что, живи пока, юноша!

Последняя фраза получилась двусмысленной, и мы с профессором это тотчас поняли.

– А вам не надоело меня убивать? – спросил я.

Профессор криво усмехнулся, покачал головой и шагнул к двери. На пороге, однако, остановился.

– Постой! – сказал он. – Я же тебе, вроде как, должен денег!

Он взвалил чемодан на кровать, открыл его, заслонив собой, недолго шуршал в нем и, наконец, положил на стол стопочку евро.

– Вы получили гонорар за лекцию, которую не читали? – спросил я. – Или за товар, который уже сработал, как часы?

Он ничего не ответил и вышел. В моей душе воцарился мертвый штиль, и единственным чувством, которое я испытывал, было безразличие ко всему. Я смотрел на окно, за которым с траурной медлительностью шествовал тяжелый мокрый рассвет. Тихий мелкий дождь падал отвесно, безраздельно властвуя во всем пространстве от неба до земли. Испания оплакивала погибших. Она онемела и притихла от горя…

Мне вдруг остро захотелось домой. Туда, на Побережье, к еще холодному морю, к пустынной набережной, где стоят кафе с заколоченными окнами, с выцветшими за зиму вывесками, где слоняются одинокие старички, задумчиво и подолгу стоят, облокотившись на парапет, и смотрят на пенистые волны…

– Домой! Домой! – пробормотал я, убеждая себя в правильности этого решения, встал с кресла и посмотрел по сторонам, определяясь, что нужно сделать в первую очередь. – К черту эту Испанию! К черту дождь! Домой!

И вдруг я вспомнил свою квартиру. Но не ту уютную холостяцкую берлогу с минимальным набором мебели, посуды, одежды и прочих вещей, где всегда было просторно, светло и легко дышалось. А ту жуткую квартиру, залитую водой, по которой, хлюпая ногами, ходили следовали и эксперты; где на кухне лежал труп моего соседа; где кровь из его простреленной головы впиталась в соломенную циновку… Потом воображение перенесло меня в мое агентство, в прохладные кабинеты, в которых я и мои коллеги стирали в пыль мозги, разгадывая загадочные преступления, отмечали дни рождения, крутили служебные романы; и вот я представил себе рабочий стол Никулина, насмешливого гения от криминалистики Иоанна, опустевший, осиротевший стол, за которым я никогда не увижу ставшее почти родным лицо…

Нет, не могу я улететь домой просто так. Не могу. Я же не прощу себе, что испугался, опустил руки, не довел расследование до конца. Иоанн с того света будет подтрунивать надо мной: "Что, чудовище, кишка тонка оказалась?"

Некоторое время я неподвижно стоял у окна. От моего дыхания стекло запотело, и это было похоже на непроницаемо-густой туман, опустившийся на город. Я нарисовал пальцем на стекле две окружности: "Яна" и "Профессор". В самом низу окна – большой овал: "Теракт". Оставалось пространство между овалом и окружностями. Подумав, я изобразил квадрат: "Таксист, передавший мне записку". Рядом еще один: "Литературный клуб". Потом дорисовал третий: "Сандро".

Я сгреб деньги, которые оставил профессор, затолкал их в карман и вышел из дома. Я испытывал голод. Это был хороший признак. Сейчас я зайду в харчевню и закажу жареные ребра с фасолью. Жизнь возвращалась ко мне. Я на ходу достал мобильный телефон и по рекламной листовке стал набирать номер.

– Диспетчерская такси слушает! – сказала трубка женским голосом.

– Девушка, я хочу разыскать водителя, который обслуживал меня позавчера вечером, – сказал я.

– Что-нибудь случилось? – забеспокоилась диспетчер. – С вами обошлись грубо? Машина пришла с опозданием?

– Нет-нет! Все было на высоком уровне. Просто у меня с водителем обнаружились кое-какие общие интересы…

– Нет проблем, – с готовностью помочь, ответила диспетчер. – Назовите адрес, на который было вызвано такси.

Я помнил только название деревушки, потому как ни улицу, ни номера дома не знал. Диспетчер заверила, что вполне достаточно и этого, ненадолго замолчала, а потом сочувствующим голосом сообщила, что такого заказа у нее не значится.

– Этого не может быть! – сказал я. Мое возвращение к жизни могла обратить вспять любая неудача.

– Никто из наших водителей в том направлении не ездил, – тверже повторила диспетчер и, догадываясь о причине нашего разногласия, спросила: – А вы уверены, что заказывали такси из нашего таксопарка?

– А разве… – расстроенным голосом пробормотал я, – разве у вас нет единой диспетчерской службы?

– К сожалению, нет. Но я постараюсь вам помочь. Назовите номер телефона, по которому вы заказывали такси.

Этого номера я вообще знать не мог, потому что такси по просьбе Яны заказывала хозяйка дома. Не знал я и фамилии таксиста.

– В таком случае, вашу проблему решить невозможно, – вынесла приговор диспетчер. – В Мадриде и пригороде двести тридцать таксомоторных парков. Может, вы хотя бы номер машины запомнили?

"Ни хрена я не запомнил!" – вместо ответа подумал я и отключил связь.

Аппетит несколько поубавился. Я попросил официанта сначала принести мне крепкий кофе – без сахара. Что ж я был таким доверчивым? Почему не усомнился в том, что записка, которую передал мне таксист, была написана Яной? Потому что очень хотел получить от Яны записку, очень ждал от нее каких-то необыкновенных, волшебных, чарующих слов. Вот и выхватил из рук таксиста бумажку, горя желанием поскорее ее прочитать. Некогда мне было заниматься логическими упражнениями, сомневаться, подозревать, потому что мои губы еще горели от поцелуев, мои руки еще хранили тепло ее нежного и хрупкого тела.

Неудача обезоруживающая! Мне позарез нужен был таксист. Он оказался едва ли не самой главной фигурой в моем расследовании. Он стал главным свидетелем, ибо он знал того, кто написал записку; знал того, кто точно назвал день, место и время совершения теракта.

Я машинально проверил нагрудные карманы, хотя помнил, как в порыве эмоций Яна кинула записку себе под ноги. Надо было ее сохранить. Хотя, человек, писавший ее, наверняка изменил почерк до неузнаваемости. Когда я читал ее в первый раз, то обратил внимание, что почерк похож на детский; в нем угадывалось излишнее внимание к начертанию букв.

К ребрышкам мне подали бокал пива и белый хлеб, смазанный оливковым маслом и натертый чесноком и томатом. Погруженный в свои мысли, я не замечал вкуса, хотя повар нарочно стоял рядом со мной, ожидая высочайшей оценки своему кулинарному искусству. Вместо оценки я оставил ему щедрые чаевые и попросил срочно вызвать такси.

Пробиться в центр города оказалось необыкновенно трудно. Главные магистрали были перекрыты полицейскими пикетами, и таксисту пришлось отыскивать окольные пути. Мы проезжали по узким улочкам, сворачивали во дворы и арки, но всюду натыкались на бесконечные колонны манифестантов. Казалось, что на улицы вышли все жители Мадрида.

– Пожалуй, вам проще будет пешком, – сказал таксист, потерявший надежду довезти меня до нужной улицы. Он заехал на тротуар и заглушил двигатель.

Я последовал его совету и, купив в газетном киоске карту города, пошел к клубу напрямик, через парки и скверы. На старинной площади с прямоугольной стелой путь мне преградила еще одна колонна людей с транспарантами и флагами. У меня не хватило терпения ждать, когда эта людская река закончится, и я смешался с толпой. Некоторое время мне пришлось идти в гуще манифестантов. Несмотря на то, что меня окружало никак не меньше нескольких тысяч человек, было необыкновенно тихо. Люди шли молча. Раздавалось только редкое покашливание да шуршание обуви по полированной брусчатке. Я рассматривал лица людей. Я видел выражение злости, боли, отчаяния, но никто не кричал, не провоцировал толпу. Слева от меня шла пожилая женщина и беззвучно плакала. Глаза ее были красные, словно она только что резала лук для эскуделлы.

Я вдруг подумал, что в какой-то мере причастен к трагедии, которая заставила всех этих людей выйти на улицу. Я не утруждал себя размышлениями о том, в какой именно степени я виноват перед этим народом, что я мог сделать и чего не сделал, чтобы избежать вчерашнего взрыва. Я ничего не подсчитывал, не анализировал и не сопоставлял, а просто шел в молчащей многоликой массе и прислушивался к своим ощущениям. Если бы испанцы знали, каким роскошным цветком раскрывается в моей душе нежность, когда я вспоминаю Яну, эту сверхмощную бомбу, это национальное наказание, этот катаклизм, случайно не сработавший, случайно выпавший из рук сатаны… Если бы они знали об этом, что сделали бы со мной?

Я выбрался из толпы, словно из бурной горной реки, и через арку вышел прямо к кондитерскому магазину. Прошел еще немного вверх по улице и остановился перед дверями клуба.

Что за чертовщина! Металлической двери с нарисованным на ней пегасом нет. Из пустого проема клубами вылетает известковая пыль. Изнутри доносятся тяжелые удары… Я ринулся в проем, спустился по запыленной лестнице в подвал и едва не сбил с ног рабочего в оранжевой спецовке.

– А где сотрудники клуба? – спросил я его, глядя на то, как рабочий ударами кувалды разрушает кирпичную кладку.

– Клуба нет! – крикнул он мне, не прекращая работу.

– Что значит нет?

– Здесь будет обувной магазин… Осторожнее, стена может обрушиться!

Я свернул в коридор и, путаясь в обрывках электрических проводов, добрался до кабинета, в котором располагался архив. Дверь была сорвана с петель и нависала надо мной, как разводной мост. В пустом кабинете гуляло эхо. Один-единственный стеллаж, стоящий у стены, был присыпан известковой пылью, словно кулич сахарной пудрой.

От злости я двинул ногой по двери, и она с ружейным хлопком упала на пол.

– Здесь был архив! – крикнул я рабочему, который с эффективностью бульдозера валил очередную стену. – Куда он переехал?

– Что? Архив? – переспросил рабочий, и снова врезал кувалдой по стене: бумммм!

Мне хотелось отобрать у него кувалду и врезать по желтой каске.

– А-а! Вспомнил! – известил рабочий и снова – буммм! Сильно рискуя, я встал прямо перед ним, заслоняя собой остатки стены.

– Вспомнил, – повторил рабочий и вынул из кармана крохотный клочок бумаги. – Вот телефон. Все, что касается архива – здесь.

Я выхватил из его руки бумажку и, глотая пыль, побежал наверх. Там, под козырьком, с которого лилась вода, я набрал номер.

– Перезвоните позже, идет инвентаризация архивов! – услышал я знакомый звонкий голос и сразу вспомнил старушку с фиолетовыми волосами.

– Постойте! Не кладите трубку, иначе будет беда! – крикнул я.

Это предостережение заинтриговало старушку. Я слышал, как она сопит, словно в моем мобильнике поселилась маленькая пугливая мышь.

– И что вы от меня хотите? – спросила она настороженно.

– Я помощник профессора Веллса. Мне срочно нужно разыскать Сандро.

– Сандро?! – экспансивно воскликнула старушка. – Замечательно! Классический пример безнадежного опоздания! Вы разве не знаете, что Сандро умер вчера вечером?

– Как умер? – обомлел я.

– Скоропостижно и без мучений, – скороговоркой произнесла старушка. – Пшик – и нет Сандро. Недостаточная сердечность коронарной… Нет, не так! Коронарная недостаточность сердечной… Ах, извилины заплетаются от этих заумных терминов! Не помню. Но какая вам разница? Все равно вы не извлечете никаких уроков из его бездарной жизни…

Я не знал, о чем еще говорить. Трубка едва не вывалилась из моей ладони. У меня было такое чувство, что я свалился с теплохода посреди океана, и вот барахтаюсь в воде, делаю смешные и бесполезные телодвижения, а теплоход быстро удаляется от меня, и я качаюсь на длинной, расходящейся лучом волне…

– Постойте! – осипшим голосом произнес я. – У меня больше нет никого, кто бы мог мне помочь. Я ищу русскую девушку, ее зовут Яна…

– Молодой человек, – перебила меня старушка. – Вы что, маньяк? Ведь вы уже спрашивали у меня про русскую девушку. И я уже отвечала вам, что русских девушек отродясь не видела, и даже не представляю, как они выглядят, для меня это полная загадка, потому что раньше нас убеждали, что русские девушки носят валенки и телогрейки, а теперь говорят, что они одеваются лучше всех в мире, и я совсем запуталась в этой пропагандистской лжи…

Я отключил связь. Все ниточки обрезаны. Все зацепочки оборваны. Пропала Яна бесследно. Исчезла. Растворилась. Превратилась в воспоминание… Вот так сама судьба положила мне на лоб свою холодную ладонь и сказала: "Все, хватит метаться. Ты проиграл. Надо уметь проигрывать с достоинством!"

Но я не умел проигрывать. Я с тупой настойчивостью бился головой о бетонную стену. Отчаяние управляло мной, заставляя совершать самые дикие поступки, за которые потом, спустя время, мне было мучительно стыдно. Без перерывов, с маниакальным усердием, весь день и всю ночь я объезжал увеселительные заведения Мадрида. Я побывал во всех публичных домах, где спрашивал про русскую худенькую девушку с каштановыми волосами, посетил все стриптиз-клубы, интимные салоны, пип-шоу; я пересмотрел сотни фотографий экзотических путан, слетевшихся в Мадрид со всех уголков земли, я обещал баснословные деньги уличным сутенерам за русскую девушку по имени Яна; я видел обнаженных карликов, разгуливающих по банкетному столу; странных существ в сетчатых чулках, нижняя часть туловища которых была мужской, а верхняя – женской; видел трансвеститов с внешностью благородных девиц и мужицкими голосами; высохших, совсем дряхлых старушек в мини-юбках, с ярко накрашенными ввалившимися беззубыми ртами; видел голых, потных, лоснящихся, с комками взбитых сливок на отяжелевшем паху негров, которые танцевали перед некрасивыми, увядающими женщинами… Сначала я испытывал брезгливый интерес к этому параду пороков, потом меня воротило, а под конец ночи я отупел и вообще перестал что-либо понимать.

Не знаю, стало ли мне легче. Может, было бы лучше, если бы я все же нашел ее в каком-нибудь подвале, набитом похотливой публикой, с зеркальным подиумом, с никелированным шестом, который моя ненаглядная обвивала бы словно виноградная лоза? Ну, помучился бы немного, ну попереживал, а потом забыл бы и ее, и профессора Веллса раз и навсегда.

Неблагодарный это труд – думать о том, что было бы лучше, когда выбора нет. Я летел в самолете, прислонившись лбом к заиндевевшему иллюминатору и незаметно болел своей болью, терпеливо дожидаясь, когда время заштопает, зашпаклюет раны в душе, и милый образ лишь изредка будет всплывать в памяти, вызывая тихую грусть.

Я отказывался от еды, от напитков, которые разносили по салону стюардессы. Я не видел пассажира, который сидел рядом со мной, я даже не мог сказать, кто это был, мужчина или женщина. Сквозь полуприкрытые веки я смотрел на землю, покрытую сизой дымкой, оттого похожую на спящий в паутинке кокон; проплывали под крыльями облака, словно куски льда по весенней реке; сверкали солнечным серебром артерии рек, черно-зеленые заплатки озер и прудов. Я довольствовался малым, тем, что еще могу дышать и видеть, мои желания и мысли оскудели, мне все опостылело, и потому я не сразу обратил внимание на настойчивый писк, который пробивался из поясного чехла.

– Это у вас звонит телефон? – спросил меня тучный дядя в красной шелковой рубашке тореадора и в соломенном сомбреро на лысой голове. Это был мой сосед слева. Я смотрел на него и не понимал, что ему от меня надо.

– У фас сфонит тэлэфон! – делая искусственный акцент, повторил он. Должно быть, тореадор решил, что я испанец, и с акцентом мне будет легче его понять.

Я посмотрел на мелко вибрирующий чехол, в котором будто шмель сидел. Выходит, я не отключил мобильник перед взлетом, о чем просила стюардесса. Я вообще ее не слушал и, тем более, не смотрел на глупое представление со спасательным жилетом. Кто мне звонит? Кому я понадобился? Не хочется брать трубку, прислушиваться к голосу, вникать в чьи-то проблемы, думать над ответом. Скверная вещь – мобильный телефон. Надо его отключить, вынуть из него аккумулятор. А еще лучше – положить на пол и как следует наступить на него каблуком.

Я медленно вынул трубку из чехла. Она продолжала дрожать и пиликать. На меня оборачивались с передних сидений. Я приложил трубку к уху, нажал кнопку.

– Да…

– Алло! – услышал я прерывистый, пьяно-тягучий голос, перемежеванный то ли с плачем, то ли со смехом. – Вы меня …те? Я вас …ла…

Мне показалось, что это говорит Яна. Я переложил трубку на другое ухо.

– Говорите отчетливее! – громко сказал я. – Кто это?

В трубке шум, скрежет, помехи. Молодой женский голос прерывался, дробился на обрывки фраз; помехи, словно белила корректора, вымарывали целые слова. Я не мог ничего понять.

– Громче, пожалуйста! – сказал я, поднеся трубку к самым губам. – Вас плохо слышно!.. Яна! Яна, это ты?

Радиоволны цеплялись за самолет, соскальзывали с его полированной обшивки, попадали в турбины, перемалывались в лопатках. Я с такой силой прижимал трубку к уху, что начал болеть висок.

– Помните, мы встречались… реабилитационном центре? И вы обещали мне, что передадите Дэну…

Я уже не перебивал, жадно вслушивался, боясь пропустить хотя бы один звук. Это Яна? Но почему у нее такой странный голос, словно она говорила спросонок, еще толком не проснувшись?

– Так вот, передайте ему, пожалуйста, что сегодня в девять часов вечера в московском метро будет салют в его честь, и сделаю его я, Ненаглядкина Яна…

– Яна! – закричал я. – Не отключай телефон! Это я, Кирилл! Ты слышишь меня?

Но я кричал уже в обесточенную пластиковую коробочку, нашпигованную электронными деталями. Мой телефон, израсходовав последнюю каплю энергии, вырубился. Я сжал его в кулаке, ослепшими глазами глядя по сторонам.

– Вам плохо? – спросил тореадор.

– У вас есть мобила?!

– Конечно.

– Дайте мне ее! Быстрее же!

Я лихорадочно отдирал со своего мобильника заднюю крышку вместе с выдохшимся аккумулятором. Выцарапал карту. Толстяк хлопал себя по карманам, что-то бормотал… Но куда я хочу звонить, если номер Яны не определился? А что она сказала? Это были какие-то ужасные слова. Она была пьяна? Она говорила и смеялась?

Я вскочил с сидения и, наступая на ноги соседям, ринулся в проход. Я не мог оставаться неподвижным, мне казалось, что если я останусь в своем кресле, то взорвусь, как паровой котел… В девять часов в московском метро будет салют… А в какой день? Сегодня? Да, она сказала "сегодня". А в девять утра или в девять вечера?.. Какой же я идиот, девять утра уже было! Но который сейчас час?

Проводница в маске доброжелательности загородила мне дорогу.

– Вам чем-нибудь помочь?

– Скажите, куда мы летим? – спросил я.

Мой вопрос оказался нестандартным, стюардесса стушевалась. Она рассматривала мое лицо, отыскивала на нем, как ее учили в школе стюардесс, социально опасные признаки.

– В Симферополь, – ответила она. – Принести вам воды?

– Долго еще лететь?

– Скоро начнем снижаться…

Я зашел в туалет, заперся и умыл лицо… Значит, Яна намерена устроить салют в честь Дэна. В Мадридской электричке не удалось, теперь наверняка удастся в московском метро… Я посмотрел на себя в зеркало. Глаза совершенно безумные. Лицо белое. С такой физиономией без направления сходу примут в неврологический диспансер. Так который сейчас час? Без пятнадцати четыре. Но это Мадридское время. Если не ошибаюсь, оно отстает от московского на два часа. Значить, в Москве сейчас около шести. До салюта осталось три часа с минутами…

Я невольно сел на унитаз и прижал ладонь ко лбу… «Не рыпайся, Вацура! – сказал я сам себе. – Это еще одно испытание, которое тебе придется пережить…» Я вскочил, ударил кулаком по двери. Я метался по тесной уборной, запертый неразрешимыми обстоятельствами. В голове, как картинки в калейдоскопе, одна за другой менялись абсурдные идеи. Может, передать записку командиру корабля, чтобы сообщил в Москву о готовящемся теракте? Его спросят: откуда информация? Он ответит: от пассажира, который летит в моем самолете. В симферопольском аэропорту меня встретят угрюмые парни, отвезут в следственный изолятор и там будут долго выворачивать мою душу наизнанку, проводить экспертизу у психиатра, копаться в моем прошлом. Даже если я назову имя Яны, успеет ли московский спецназ найти ее и обезвредить бомбу? Предположим невозможное: успеет. И что тогда? Яна сядет на двадцать лет в колонию строгого режима, и если доживет до освобождения, выйдет оттуда старой, больной, изуродованной зоной женщиной. А как я буду жить эти двадцать лет?

Что, что еще можно сделать? Объяснить командиру ситуацию, попросить его поднять на уши телефонную компанию и выяснить, с какого аппарата позвонила мне Яна? Если с мобильного телефона, то вычислить ее номер. Я позвоню ей отсюда, с самолета, буду ее просить, умолять одуматься, остановиться, спасти себя ради нас. Но наш разговор будут подслушивать спецслужбы, они засекут место, где она находится, и все закончится теми же двадцатью годами…

Пропала девчонка. Ее близкое, очень близкое будущее высечено в виде двух простых и страшных истин: либо погибнет, подорвав себя, либо надолго сядет в тюрьму. А мне остается сидеть на унитазе на высоте девять тысяч метров, и ждать, когда свершится что-то одно…

И я заплакал от бессилия, боли и жалости. Часы пискнули. Я вздрогнул, посмотрел на циферблат с мерцающим числом "16.00". Если бы это было московское время! Тогда можно было бы понадеяться на чудо, на покровительство ангелов и удачу, пересесть в Симферополе на московский самолет, а там – какой, право, пустяк! – разыскать ее среди дюжины миллионов, обнять, поднять на руки, вынести на солнечный свет, к жизни, к теплу, к любви!

Но сейчас уже восемнадцать ноль-ноль, и никакой ангел, никакое чудо не замедлит течения времени.

Никакой ангел?

Я взглянул в зеркало и, понимая, что уже стремительно бегу к черте, за которой начинается безумие, со страшной силой ударил по нему кулаком. Зеркало треснуло, во все стороны разбежались тонкие ниточки, и мое отражение поделилось за треугольные фрагменты. Вот сколько во мне независимых, самостоятельных субъектов! Тут и придурки, и герои, и психи, и храбрецы, и преступники…

Я выдернул из рамы треугольный осколок, завернул его в туалетную бумагу и сунул под рубашку. Тщательно отмыл раковину от крови и вышел в тамбур. Стюардесса забыла обо мне. Она со своими коллегами предлагала пассажирам напитки. Я зашел в салон бизнес-класса, сел на свободное место и прикрыл глаза. Мне не трудно было произвести впечатление спящего пассажира. Сердце мое билось спокойно и ровно. Руки не дрожали, лоб не покрывала холодная испарина. Я незаметно следил за дверью пилотской кабины. Она должна открыться. Она обязательно должна открыться!

Рядом со мной кто-то развернул газету, и страница легла на мое колено. В соседнем ряду захныкал ребенок. По проходу в сторону пилотской кабины прошла стюардесса с подносом в руке, за ней увлекся сквознячок с ароматом кофе.

Она подошла к двери и постучала ключом. Ей открыли. Всего мгновение пассажиры салона бизнес-класса могли полюбоваться пилотской кабиной, звездной россыпью датчиков, кнопок, контрольных приборов и хорошо постриженными затылками командира и второго пилота. Штурман, приняв из рук стюардессы поднос с кофейными чашечками, уже собрался было потянуть дверь на себя, чтобы закрыть от любопытных взглядов главную кабину самолета, где свершается таинство взлета-полета-посадки, но ему помешала сделать это моя нога. Напористое движение моих тяжелых плеч добавило сил моему кулаку, и от удара в челюсть штурман повалился на рычаги управления двигателем. Стюардесса сдавленно вскрикнула. Я оттолкнул ее от двери, зашел в кабину и тотчас заперся.

Командир и второй пилот вполоборота смотрели на меня без страха, с презрительным возмущением. Штурман неподвижно лежал на полу.

– В чем дело, молодой человек?! – рявкнул командир. Это был красивый, породистый летчик с гладкой, холеной шеей, привыкшей к белоснежным форменным рубашкам.

Я сорвал наушники с головы второго пилота, схватил его за волосы и приставил к его горлу осколок зеркала.

– Летим в Москву, – сказал я.

Два часа я держал осколок у горла второго пилота. Острый край в нескольких местах надрезали ему кожу, и воротник белоснежной рубашки пропитался кровью. Пилот терпел боль молча, и руки, как я ему велел, держал на коленях.

Штурман сидел на полу, у колонки с рычагами, о которые ударился глазом, и сизая гематома растеклась на пол-лица.

Командир не вступал со мной ни в какие переговоры, ни о чем не просил, только сквозь зубы и с неизменным выражением презрения на лице спрашивал моего разрешения на тот или иной маневр.

В Москве было солнечно, и Домодедово дало добро на посадку. Командир, не таясь, открыто разговаривал по внешней связи с начальником контртеррористического штаба, словесно описывал ему мою внешность (возраст, рост, поведение, отсутствие у меня огнестрельного оружия), передавал мои достаточно скромные требования и высказывал свои соображения по поводу нахождения на борту моих сообщников. Затем он переключался на диспетчера и, следуя его указаниям, менял курс и эшелон, подгоняя самолет к аэропорту Домодедово.

Со мной он демонстративно не разговаривал, и даже не посочувствовал, дескать, судьба твоя незавидна, парень, ибо встречает тебя в аэропорту целый батальон специального назначения, и за одно неосторожное движение получишь ты пулю аккурат промеж бровей…

Эти два часа были самыми томительными в моей жизни. Кусок зеркала казался мне пудовой гирей. Глаза слипались. Я боролся со сном, и приборы двоились перед моими глазами, и стрелка часов останавливалась. Я понимал, что второй пилот и штурман только и ждут того момента, когда я утрачу контроль над ситуацией, и они попытаются выбить из моей руки стекло и повалить меня на пол. Тогда я начал громко читать стихи Лембита Веллса, а также всю любовную лирику, которую знал наизусть. На штурмана это почему-то плохо действовало. Через полчаса у него началась истерика, и он слезно попросил меня заткнуться. Командир переносил пытку поэзией молча, лишь скрипел зубами, и крутые мстительные желваки гуляли по его гладким щекам.

Диспетчер разрешил посадку. Я произнес завершающее четверостишие из Дантова "Ада", запрокинул голову второго пилота повыше и приставил зеркало к его пульсирующей сонной артерии. Загудели, загрохотали под полом шасси. Со свистом полезли наружу закрылки. Пошли на убыль обороты двигателей. На нас надвигалась полоска асфальта, исчерченная с краю следами тысяч авиационных колес. Стрелка высотомера, вращаясь против часового хода, приближалась к нулю. Самолет начал выравниваться, приподнимать нос, устремляя шасси к полосе, как нацеливает коршун свои когтистые лапы на мышь…

– Красиво садимся!! – закричал я от возбуждения и азарта. – Молодец, летчик!! Профессионал!! Асс!! А теперь врубай взлетный режим!! Взлетный режим, я сказал!!

Готов поспорить, что этого он не ожидал, и потому замешкался, дернул плечами, но не мог оторвать взгляда от надвигающейся на нас посадочной полосы, как и оторвать руки от штурвала. Я заметил, как он прикусил губу, коснулся правой рукой рычагов и медленно потянул их, но не вперед, а назад, убирая обороты до минимума. Самолет начал проседать, бесшумно планируя на землю, и тогда я несильно надавил свое зеркальное оружие на горло второму пилоту. Тот в ужасе закричал, прощаясь с жизнью, струйка крови заскользила по его горлу под бурый воротник и дальше, на грудь.

– Взлетный режим!! – снова крикнул я и пнул ногой командирское сидение.

Командир покосился на второго пилота, скривил губы, но подчинился. Одним пальцем он перевел тумблер с надписью "TOGA" в рабочий режим, и тотчас дружно взревели двигатели, самолет завибрировал, задрожал, пошел вверх с ускорением, торопливо убирая шасси и втягивая закрылки; поднос, стоящий на подставке, упал на пол, покатились мне под ноги выпачканные в кофейной гуще чашечки. Нетвердым голосом командир передал диспетчеру:

– "Домодедово", это борт 1755. Террорист потребовал прекратить посадку и перейти на взлетный режим…

Он не договорил. Я сорвал с него наушники и выдернул штекер.

– А ты думал, все так просто?! Все так легко?! – кричал я, ужасаясь тому, что творил. – Ты думал, что в жизни все расписано и определено инструкциями? Садиться будем на военном аэродроме Чкаловский!

Я запомнил этот подмосковный аэродром потому, что когда-то давно улетал с него спецрейсом в Кабул.

– Это невозможно, – ответил командир.

– Не заставляй меня убеждать тебя, что это возможно!

– Я должен связаться с военным диспетчером. Он определит курс захода, очередность, порядок посадки…

– Ты посадишь самолет визуально и без согласования! – приказывал я, удивляясь тому, сколько во мне агрессивной силы. – Пожалей своего коллегу! Я ему уже всю шею исполосовал!

– Да пойми же ты! – нервно крикнул командир. – Самолет – это не такси. Я не могу ориентироваться по облакам! Я должен знать курс и высоту…

Второй пилот вскрикнул – я сделал ему больно. Командир стиснул зубы. Я заметил, как побелели его пальцы, которыми он сжимал штурвал.

– Штурман! – позвал я. – Выполняй свои обязанности!

Штурман оказался более сговорчивым. Глядя на меня заплывшим глазом, он потянулся рукой к планшету с картой и через минуту выдал командиру курс на аэродром Чкаловский. Я глянул на часы – без десяти восемь. Осталось чуть больше часа.

– Никаких облетов и пробных заходов! – предупредил я командира. – Ты должен сесть с первой попытки.

– Мне, конечно, приятно, – криво усмехнулся командир, – что ты так высоко оцениваешь мои способности…

– Молчать!

– Это безумие, – процедил командир. – Взлетно-посадочная полоса может быть занята другим самолетом.

– У твоего коллеги нет выбора, – напомнил я.

Самолет пробивал собой мучнистые облака, парил над вечерней землей, покрытой островками серых березовых рощ, над дачными поселками, похожими на россыпь разноцветных кубиков, над автомобильными трассами, по которым неторопливо, подобно насекомым, ползли автомобили.

Штурман монотонно называл числа, командир корректировал направление. Я видел, как он включил посадочные огни, как поставил автоматику тормозов на максимальное значение. Я невольно залюбовался мужественной и сосредоточенной работой пилота. Он забыл обо мне, о втором пилоте и осколке зеркала. Он думал только о тонкой серой полоске, на которую обязан был посадить многотонный самолет, полный пассажиров. Он поднял на дыбы весь свой опыт, все знания и навыки, которые когда-то постигал. И снова пошли на убыль обороты двигателя, и с металлическим лязгом вышли шасси, и поползли наружу, загибаясь книзу, закрылки; на нас, увеличиваясь в размерах, стремительно понеслась полоса с белой прерывистой линией посредине; и сжимался горизонт, и вырастали деревья, дома, локаторы, аэродромные машины, и все это замелькало в окнах, понеслось куда-то назад. Самолет ударился о полосу, подскочил, словно мяч, бесшумно спланировал, снова ударился, и тут уже нос пошел вниз, и взревели реверсы, гася скорость, и задрожала кабина, и покатились по полу чашечки.

– Остановись в конце полосы! – крикнул я. – Открой дверь!

Вырубились реверсы, громоподобный гул стих. Самолет бесшумно катился вдоль ангаров, полосатых маяков, сигнальных фонарей. В конце полосы, где начиналось зеленеющее поле, он остановился. Командир убрал руки со штурвала, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Я кинул осколок зеркала на пол и с трудом разжал онемевшие пальцы. Второй пилот сразу же схватился за горло, словно хотел убедиться, что сонная артерия не вскрыта.

– Спасибо, – сказал я, пятясь к двери, и вышел в тамбур. Две стюардессы с неживыми лицами испуганно отшатнулись от меня. Мне пришлось сначала опустить в открытый дверной проем ноги, затем повиснуть на руках, а уже потом прыгнуть на бетонку. Удар был сильный и, спасая ноги, я повалился на бок. Тотчас вскочил и что было духу побежал через поле в сторону леса. Восемь часов десять минут местного времени. Я перемалывал ногами молоденькую травку, пробивал головой, словно самолет, прохладный сырой воздух. Солнце уже ушло за горизонт, сгущались сумерки. Я не думал о том, что буду делать, когда окажусь в Москве. Я видел перед собой только ближайшую задачу. Надо добраться до какого-нибудь шоссе, ведущего в город, и раздобыть машину. Вот-вот, именно раздобыть…

– Эй, эй! – услышал я окрик. – Стоять!

Я остановился и медленно обернулся. В трех шагах от меня, рядом с антенной на растяжках, стоял солдат в пятнистом камуфляже и показывал мне дуло автомата.

– Слава богу! – крикнул я и взмахнул руками – так, чтобы солдат увидел, что в них ничего нет. – Чего ты стоишь! Немедленно вызывай аэродромные службы, пожарных, скорую помощь!.. Ты хоть понимаешь, что случилось?! Самолет совершил аварийную посадку, может начаться возгорание!

– А вы что, оттуда? – настороженно спросил солдат, не опуская автомата.

– Оттуда, именно оттуда! – с сарказмом ответил я. – Я бортовой техник. Ты видел, как нас на край полосы вынесло? Вот же страху натерпелись! А пассажиры! Видел бы ты их лица, когда мы заходили на посадку!

Я болтал без умолку, медленно приближаясь к солдату.

– Как же я вызову "скорую"? – пожал он плечами.

– А радиостанция у тебя есть?

– Радиостанция есть, – кивнул солдат. – Но по ней можно связаться только с начальником караула.

– Так связывайся! – поторопил я. – Нельзя терять ни минуты!

Еще какие-то призраки сомнения блуждали по лицу солдата. Не спуская с меня глаз, он стал отстегивать "липучку" на кармане, из которого торчала антенна радиостанции.

– Давай помогу! – неожиданно предложил я и легким толчком в грудь повалил его на землю.

– Ты что ж делаешь! – закричал солдат, пытаясь подняться, но ему мешал не по размеру большой ватный бушлат. – Стрелять буду!

– Чем? – спросил я, выхватил из его рук автомат и кинулся бежать.

– Стой, гад! – заорал солдат. – Прибью!

Метров сто он бежал за мной, гремя тяжелыми ботинками, но потом безнадежно отстал и остановился. Я продолжал мчаться через лес, как обезумевший лось. Ветки безжалостно стегали меня по лицу, цеплялись за одежду, спутывали ноги. Я хрипел, раскачивал плечами, пригибал голову, прячась от новых ударов.

Вскоре лес стал редеть, и я услышал шум машин. Я затолкал автомат за спину, прикрыл его рубашкой и вышел на дорогу. Только встал на обочине и поднял руку, как передо мной остановился темный "жигуль", из которой вылетали звуки тяжелого рока. Я обошел машину и склонился над окошком водителя.

– Братан, до ближайшего метро подкинешь?

Парень со злым лицом, побитым оспой, высунул бритую наголо голову в окно, взглянул на мои грязные кроссовки, сплюнул на дорогу и спросил:

– А сколько дашь?

Я полез в карман, вытащил первую попавшуюся купюру – пятьдесят евро – и протянул водителю.

– Этого хватит?

– Садись, – согласился водитель, неторопливо и с достоинством сжимая деньги в кулаке, неряшливо разрисованном татуировкой.

Я кивнул, распахнул дверь и выкинул водителя на асфальт.

– Ты что, козел?! – с угрозой произнес водитель и, сжимая кулаки, пошел на меня. – Ты соображаешь, на кого руку поднял? Да ты на солнцевскую братву катишь!

Пришлось показать ему автомат. Усмехнувшись, парень пожал плечами, словно хотел сказать, что пока он не располагает подходящим ответным аргументом, сошел на обочину, опустился на корточки и с отрешенным видом стал плевать себе под ноги.

Я сел за руль, автомат затолкал под сиденье и рванул с места. Я зеркале заднего вида я видел, как парень показывает мне средний палец, да что-то кричит, но уже нельзя было услышать, что именно.

Восемь часов двадцать минут… Я еще сильнее надавил на педаль газа, зажег дальний свет и аварийный сигнал. Ослепляя встречные машины, "жигуль" болидом несся по шоссе. Быстрее, миленький, быстрее! – мысленно просил я.

За поворотом я увидел колонну машин, стоящую перед закрытым железнодорожным переездом. Не раздумывая, свернул в объезд. Через несколько минут пролетел мимо платформы Щелково, с улицы Советской выскочил на перекресток, распугивая заполонившие его машины, словно косяк пугливых рыб. Из круговерти машин мой взгляд выхватывал незнакомые испуганные лица водителей; кто-то протяжно сигналил мне вслед, кто-то крутил пальцем у виска и шевелил губами, выдавая в мой адрес неслышные ругательства. Я мысленно просил у всех прощения и снова пролетал на красный свет.

Промелькнул указатель "До московской кольцевой автодороги 13 км". Я кинул взгляд на часы, встроенные в приборную панель. Без десяти девять!! Я покрылся холодным потом, руки онемели… Не может быть! У меня должно быть еще не меньше получаса!

Посмотрел на свои часы. Восемь тридцать… Фу ты, ну ты! Представитель солнцевской братвы времени не ценит, обращается с ним вольно, автомобильные часы своевременно не подправляет. Для него полчаса – мелочь, разменная монета. Для меня же каждая минута бесценна.

В Балашихе, перед постом ГАИ, пришлось сбросить скорость. Милиционеры проводили меня пристальными взглядами, но не остановили.

Я промчался по мосту над кольцевой дорогой. Страшно было смотреть на часы. Щелковское шоссе было запружено машинами, я выехал на пешеходную дорожку и сразу же увидел яркую вывеску: "Сеть мобильной связи. Сервисный центр".

Остановился у самых дверей центра, вытащил из-под сидения автомат и, не пряча его, не таясь, ввалился в офис. В операционном зале, огороженном стеклянной перегородкой, сидели за компьютерами менеджеры. Посетители листали прайсы и рекламные буклеты. Молодая пара замерла у витрины, рассматривая понравившийся аппарат. Я распахнул ногой стеклянную дверь, кинул болезненный взгляд на электронные часы, висящие на стене – 20:37 – и жестким рывком оттянул автоматный затвор. Он клацнул, с металлическим переливом загоняя патрон в ствол. На меня никто не обратил внимания. Юноши в белых рубашках продолжали пялиться в экраны мониторов. Мне казалось, что все мои внутренности скручиваются в жгут и упруго натягиваются, как пружина, и страшная энергия уже гудит, звенит во мне… Я вскинул автомат и дал короткую очередь по электронным часам.

Оглушительный грохот дополнился звоном стекла и истошным женским визгом. Кто-то упал на пол и прикрылся стулом. Кто-то вскочил и прижался к стене. Молодая пара, так и не выбрал подходящий мобильник, уставилась на меня с веселым интересом, словно это было забавное рекламное представление. Я отмахнул от себя сизый дымок с едким запахом пороха и подошел к столу с табличкой "Старший менеджер"… Какой же он старший? Совсем еще пацан, прыщики от неумелого бритья покрыли розовые щеки. Пухлые губы дрожат, глаза широко распахнуты. В слишком широком вороте белой рубашки торчит худая шея, по ней гуляет кадык.

– Не бойся, малыш, – сказал я ему, взял со стола маркер и написал на чистом листе номер своего телефона. – Мне нужны номера всех входящих звонков за последние пять часов. Только сделать это надо очень быстро.

А зале воцарилась тишина. Менеджеры и клиенты замерли на своих местах, боясь шевельнуться и привлечь к себе мое внимание. Молодой человек, перед которым я стоял, раскрыл рот, пытаясь что-то сказать.

– Я сказал: очень быстро! – напомнил я ему и легонько ткнул горячим стволом ему в плечо.

Он кивнул, опустил дрожащие пальцы на клавиатуру, несколько раз неуверенно щелкнул по ней пальцем. Привычный экран с привычной сеткой немного успокоил его. Изредка кидая напряженные взгляды на автоматный ствол, старший менеджер стал вводить запрос в базу данных.

– За последние пять часов? – тихим голосом уточнил он.

Я развернул монитор к себе, просмотрел колонку цифр. Вот он, звонок от Яны: без десяти минут шесть по московскому времени, продолжительность разговора – сорок секунд. Я схватил мобильный телефон, лежащий перед молодым человеком, и набрал номер, который высветился на мониторе… Гудки, гудки, гудки… Она не брала трубку.

– Ну!! – закричал я, прижимая телефон к уху. – Ответь же!! Ответь!!

Мне хотелось выть от горя. Молодой человек смотрел на меня, изображая на лице притворное сочувствие. Что он понимает, этот прыщавый юноша? Что он знает о жизни, кроме устройства мобильной связи?

Я швырнул трубку на стол. Все было напрасно. Осталось двадцать минут. Яна была где-то недалеко от меня, но я ничего не мог сделать.

Я склонился над столом, схватил парня за воротник, сжал его, подтянул тщедушное тело к себе.

– Мне надо узнать, где она сейчас, – произнес я медленно и отчетливо, чтобы он хорошо понял меня. – Ты должен вычислить, где она сейчас находится.

– Понимаете, – заговорил молодой человек. – Теоретически это возможно, если она зарегистрирована в нашей сети…

– Где она?? – рявкнул я.

Парень побледнел, затряс головой.

– Зайдите к ведущему инженеру, – вдруг подсказал кто-то.

Я рывком вытащил старшего менеджера из-за стола, ткнул стволом ему между лопаток и приказал:

– Веди! Только быстро, очень быстро!

Молодой человек побежал, смешно и неуклюже шлепая большими ботинками по кафельному полу. Мы оказались в сумрачном коридоре с единственной дверью.

– Здесь, – сказал менеджер и хотел постучаться, но я распахнул дверь и втолкнул его в кабинет. За столом, заставленным электронной техникой, сидел круглолицый коротышка и старательно заталкивал в рот гамбургер. Я успел вырвать из его рта еду, иначе пришлось бы дожидаться, когда он прожует. Подтолкнув менеджера к инженеру, я положил на стол лист с номером Яны и уже почти без надежды крикнул:

– Начали! Работаем! Раз-два! Раз-два!

– А что надо? – скороговоркой спросил коротышка, переводя услужливый взгляд с меня на менеджера и обратно.

– Надо определить местонахождение этого абонента, – промямлил менеджер.

– Ноу проблем, – охотно ответил коротышка и защелкал толстеньким и коротким пальцем по клавиатуре. – А вы присаживайтесь!.. М-м-м… Так-с… Здесь не зарегистрирован… Здесь тоже… Процедура несложная. Мы часто помогаем милиции и даже простым клиентам…

– Быстрее!!

– Понял, не дурак… А хотя бы приблизительно вы знаете, где сейчас может находиться этот абонент?

– Возможно, в метро.

– В метро? Проверим… М-м-м… Ага! Есть!

Скидывая на пол факсимильный аппарат и принтер, я взгромоздился на стол и повернул монитор так, чтобы мне тоже было видно. На схеме метрополитена, напоминающей цветного паука, мерцала зеленая лампочка.

– Ваш абонент зарегистрирован в зоне станции "Павелецкая" кольцевая! – радостно объявил инженер и ткнул сосисочным пальцем в экран.

– В какую сторону она едет? – хрипло крикнул я, не в силах совладать с сильнейшим волнением.

– Сейчас, – с некоторым самолюбованием ответил инженер и набрал на клавиатуре команду. – Шесть минут назад ваш абонент был зарегистрирован на станции "Добрынинская". Следовательно, мы можем сделать вывод, что интересующий вас объект в данный момент движется в сторону станции "Таганская" и, если там не сойдет, то поедет дальше в сторону "Курской". Если исходить из того, что на каждый прогон между станциями кольцевой линии поезд затрачивает приблизительно четыре минуты, то на станцию "Комсомольская" ваш абонент прибудет через двенадцать – четырнадцать минут…

– А какой вагон?

– Вагон, к сожалению, мы указать не можем, – хорошо поставленным голосом ответил коротышка, гордясь высокой степенью своей квалификации. – Возможности современной мобильной связи и, в частности, нашей сети достаточно обширные, тем не менее, имеются некоторые сложности с определением местонахождения зарегистрированных абонентов, но в перспективе наша компания…

Последние его слова до меня долетели, когда я уже бежал по коридору на выход. О, как я молил бога дать мне еще несколько минут! Как просил его оттянуть ужасное мгновение, когда Яна решится произвести "салют"! Я должен был сделать невозможное! Через двенадцать минут, то есть, без пяти минут девять, я должен быть на платформе станции "Комсомольская". Я обязан быть там. Не я, так мой дух, моя тень, моя любовь…

Кого-то сбивая с ног, переворачивая мусорные урны, торговые палатки, перепрыгивая через собак и детские коляски, я добежал до машины и на предельной скорости, какую можно было выжать из «жигуля», помчался в центр, на площадь Трех Вокзалов. С включенными фарами, беспрерывно сигналя, словно милицейский патруль, преследующий преступников, я летел по разделительной полосе, вынуждая встречные и попутные машины испуганно шарахаться в стороны. Светофоров для меня не существовало. Я снарядом пролетал между машинами, десятки раз прощался с жизнью и мне всякий раз везло, но подходил к концу лимит терпения моего ангела-хранителя, притуплялось чувство страха, и реакция, убаюканная затянувшимся везением, становилась все более вялой и приблизительной.

Странно: я начал физически чувствовать движение времени. Каждая секунда представлялась мне ступенькой, покрытой острыми шипами, на которую я наступал босыми ногами, и вся лестница была залита моей кровью, и недалеко вверху уже виднелся ее конец. А внешний мир, напротив, казался чем-то вроде кино или моим представлением о нем. Я следил за собой как бы со стороны: вот я остановился у входа на станцию метро, выбежал из машины, не захлопнув дверь, побежал по ступеням вниз; люди вокруг меня – словно бесплотные тени, и я раздвигал их перед собой, как легкие шелковые шторы. Через турникет я перепрыгнул с той же легкостью, как если бы это был тротуарный бордюр. В спину мне свистели, властный женский голос требовал вернуться. Но это длилось всего мгновение, и на смену пришел новый сюжет, в котором я бежал вниз по эскалатору, сшибая коленями сумки и портфели; чей-то черный дипломат прыгал по ступеням впереди меня, словно сказочный клубок, указывающий путь. Дежурная по эскалатору выскочила из своей прозрачной кабинки, попыталась преградить мне путь, но вовремя отошла в сторону и крикнула что-то про милицию. Ее слова увязли в грохоте поездов и шипении тормозов. Двери головного вагона захлопнулись прямо перед моим носом, но я успел подставить ладонь и разжал створки как все те же шелковые шторы…

Я воткнулся в душный вагон, заполненный безучастными, а потому отвратительными лицами. Столько людей, и все глупые, самодовольные, замкнувшиеся в своих мелочных проблемах! И никто не знает, что может произойти через пять минут! Встречаясь со мной взглядом, каждый пассажир почему-то отводил глаза, как если бы я был попрошайкой с картонной табличкой на груди… Я пошел по проходу в другой конец вагона, вглядываясь в лица, и только сейчас обратил внимание на то, что держу автомат в руке и даже не пытаюсь его спрятать. Начал заталкивать его за спину. Кого-то задел локтем, кого-то ударил по затылку. Со всех сторон понеслись ругательства:

– Молодой человек, осторожнее!

– Эй, парень, не один едешь!

– Послушайте, вы мне все ноги отдавили!

В этом вагоне Яны не было. На станции "Проспект Мира" я перебежал в соседний, и туда же ввалилась толпа возбужденных подростков с красно-белыми шарфиками. Они были наглые, шумные, но, самое плохое – их было очень много. Часть толпы дружно скандировала, убеждая всех, что их команда самая лучшая, другая часть пила пиво, толкалась, и завязывала драку с теми пассажирами, которые посмели высказывать недовольство. Моя агрессивность наткнулась на их агрессивность. Я прикрыл лицо руками, подал вперед плечи, превращаясь в таран. Фанаты орали на меня матом, кто-то, прячась за спинами товарищей, несколько раз ударил меня в плечо и спину. Я не реагировал, продолжая проталкивать себя вперед как землеройная машина. Взглянул на часы. Девять часов две минуты!

Мое тело непроизвольно сжалось, ожидая чудовищного удара, ноги стали ватными, страшная мысль обожгла мое сознание. А вдруг я сел не в тот электропоезд, и "салют" уже состоялся в другом составе, идущем следом за этим? Вдруг самое страшное уже свершилось, а я толкаюсь в этом футбольном вагоне и не знаю, что Яны уже нет, даже ее худенького тела уже не существует, и сотни разорванных, порезанных, раздавленных людей ушли следом за ней в мир теней?

Мне оставалось лишь с тупой напористостью продолжать поиск, раскидывая по сторонам цепких и злобных, словно голодные крысы, фанатов. А что я еще мог сделать? Я и так выбрал до предела свои возможности. Я подвергал опасности жизнь ни в чем не повинных людей, я угрожал им, унижал их, вынуждал подчиняться мне, и все это ради благой цели, которую так и не смог достичь…

– Дорогу!! – заорал я, обезумев от злости, и даже самые отвязанные фанаты притихли, почувствовав во мне опасную силу отчаявшегося человека. Я двинулся к последней двери, чтобы на очередной станции перейти в следующий вагон, как вдруг едва не наступил на женскую ножку в черном сапожке на высоком каблуке. Я раздвинул в стороны болтающихся на поручне фанатов, как постиранные рубашки на веревке, и увидел Яну – в прежнем, хорошо знакомом мне малиновое пальто с ободранным до ниток подолом. Пряча лицо в поднятом воротнике, девушка неподвижно сидела на краю ледеринового дивана, и с двух сторон ее поджимали орущие подростки.

Я не мог поверить, что это случилось, что я нашел ее. Но мое чувство нежной восторженности вдруг лопнуло, расщепилось на несколько противоречивых мыслей и эмоций.

Трудно объяснить словами то, что я почувствовал. Нечто подобное было давно, на афганской войне, когда мой щуп натыкался на ребристое тело пластиковой "итальянки", зарытой в пыль. Сначала короткий восторг, чем-то похожий на восторг грибника, нашедшего крупный и здоровый гриб. А мгновением позже приходило чувство напряженного ожидания, известное каждому саперу – не сплоховать бы, не допустить бы ошибки, единственной и роковой…

– Яна! – негромко позвал я.

Она не услышала. Я столкнул с сидения подростка, который расплескивал во все стороны пиво из бутылки, словно из неисправного огнетушителя, и сел с Яной рядом. Волосы девушки были растрепаны, рукава обрызганы грязью, и само пальто застегнуто вперекос. Если бы я не знал, кто эта девушка, и что она собирается совершить, я бы принял ее за подружку фанатов, потасканную, неряшливую, употребившую изрядную дозу пива. Ее глаза были закрыты, и можно было подумать, что Яна спит. Но ее ладони, прижатые к животу, были белыми от напряжения, и пальцы мелко дрожали. Я заметил, что на указательном пальце намотан кончик бечевки, и шнур туго натянут.

Волна леденящего страха прокатилась по моему телу. Я кинул взгляд на потную, раскрасневшуюся, орущую массу фанатов с неосознанным порывом выгнать их из вагона, вытряхнуть отсюда, словно маринованные огурцы из банки. Я перевел взгляд на руки Яны. Что это за бечевка? Она связана с взрывателем?

Моя рука замерла на полпути к руке Яны. Нельзя, мое прикосновение может испугать ее… Я потянулся губами к ее уху.

– Яна, – шепнул я. – Это я, Кирилл. Помнишь водопад на краю оливковой рощи?

Она даже не вздрогнула, лишь медленно приоткрыла глаза, чуть повернула голову и взглянула на меня пустым, ничего не выражающим взглядом. Я обратил внимание, что ее глаза плыли, словно она следила за лодкой, качающейся на волнах прибоя. Я не смел взглянуть на ее руки. Поезд притормозил, толпа подростков с воплями качнулась вперед, толкая друг друга. Кажется, Яне наступили на ноги. Она едва шевельнула бровями, на лбу появилась тонкая морщинка… И тут я понял, что она, наконец, узнала меня. В глазах девушки мелькнул слабый огонек сознания. Она глубоко вздохнула, покрутила шеей, как если бы устала от грубого воротника, и не без труда разлепила губы.

– Кирилл… – прошептала она, силясь улыбнуться, и вдруг вскинула голову, с испугом посмотрела по сторонам. Как раз в этот момент поезд остановился, двери распахнулись, и фанаты со свистом и улюлюканьем ринулись на выход.

– Уходи! – отрывисто выкрикнула мне Яна. – Уходи быстрее!!

Я накрыл ее руку своей ладонью и сжал.

– Яна, успокойся, не делай никаких движений!

– Уходи!! – заскулила Яна, с силой зажмуривая глаза.

Вагон стал наполняться новыми пассажирами.

– Не шевели рукой, – шептал я, подхватил свободной рукой ее под локоть, заставляя встать, и повел к выходу. Люди сердились, кричали, норовили побольнее задеть меня и Яну. Я едва успел вывести ее на платформу, как двери закрылись, и поезд с воем полез в свою черную нору.

Яна едва передвигала ноги. Голова ее запрокидывалась, спутавшиеся волосы рассыпались по лицу. Зал содрогался от металлического лязга, воя, свиста сквозняка. Мимо прошла еще одна толпа болельщиков. Я прислонил Яну к мраморной колонне, осторожно разомкнул свою руку, глянул на ее побелевший палец, обмотанный бечевкой, и стал бережно разматывать.

– Это бесполезно, Кирилл! – плача, говорила Яна, и все не открывала глаза. – Зачем ты это делаешь? Мне не все равно дадут отсюда выйти!

Мне казалось, что я сейчас оглохну, что барабанные перепонки разорвались, и из ушей хлещет кровь. Я освободил ее палец от мертвой петли, затолкал край бечевки Яне под пальто.

– Возьми меня под руку! Яна, ты слышишь меня? Надо быстрее подняться наверх!

Она слабела, ноги едва держали ее. Мне пришлось обхватить ее за талию, и я сразу же почувствовал необычайно широкий, выпирающий, словно казацкий кушак, пояс, спрятанный под пальто.

– Иди, голубушка, иди! Передвигай ноги… Умоляю тебя!

Я ловил насмешливые и возмущенные взгляды. Люди думали, что я веду совершенно пьяную девчонку. Сознание Яны спутывалось, вдруг пропадало и возвращалось снова, и она в течение одной минуты слабела, едва ли не падая навзничь, переставала меня узнавать, потом пыталась обнять меня и поцеловать, но этот порыв тотчас сменялся отчаянием и слезами, и тогда Яна неистово хваталась руками за живот и пыталась распахнуть пальто.

– Вот какая молодежь пошла, ни стыда, ни совести! – бормотала прошедшая мимо пожилая женщина.

– Ты где такую клевую телку оторвал, чувак?! – несся мне в спину хохот фанатов. – Подари!!

Огромных сил мне стоило довести Яну до эскалатора. Она тотчас села на ступеньку и уронила голову на ладони. Я смотрел, как следом за нами на ленту встал мужчина в темной куртке и черных очках. Я заслонил собой Яну, не сводя с мужчины глаз. Он неторопливо пошел по ступеням, опуская руку в карман куртки. Я знал, что он собирается сделать, но должен был увидеть, как он делает это. Мужчина оглянулся. За ним никого не было. Нас разделяло не больше дюжины ступеней. Он замедлил шаг. Ему незачем было торопиться, мы с Яной уже никуда не могли деться, и потому он вынимал руку из кармана медленно и лениво, как высокомерный пижон достает из кармана водительские права по просьбе инспектора. В его руке матово блеснул пистолет. Мужчина не скрывал его, он делал свое дело с профессиональной последовательностью, когда не думаешь о том, как выглядишь со стороны, а заботишься только о качестве конечного результата. Он поднял руку достаточно высоко для того, чтобы можно было хорошо прицелиться, чтобы выстрелить наверняка. Мне еще никогда не приходилось встречаться с таким откровенным, с таким честным убийством.

Я выхватил из-за спины "калаш" за мгновение до того, как мужчина должен был нажать на спусковой крючок. Короткая очередь сбила его с ног, и он тяжело упал на спину, заскользил вниз, ударяясь затылком, но тотчас его куртка зацепилась за край ступени, и он замер.

Я схватил Яну за руку и потянул за собой.

– Быстрее, Яна! Надо идти!

Она снова смеялась, плакала и крутила головой. Я поднимался вверх и тащил ее за собой. Яна спотыкалась, падала, ударялась коленками об острые края ступеней, оставляя на колготках затяжки и дырки. Сходя с эскалатора, я повернул рычаг аварийной остановки. Лента остановилась. Я подтолкнул Яну к турникету. Она шла из последних сил, высокие каблуки подгибались, и казалось, что девушка идет по куче битого кирпича. На улицу я вынес ее на руках, посадил на бордюр, прислонил к стене.

– Яна, Яна! – шептал я, шлепая ее по щекам.

Она с трудом открыла глаза. Прохладный ветер приводил Яну в чувство. Она плохо помнила, что было несколько минут назад.

– Где мы? – спросила она, облизнула губы, посмотрела по сторонам.

Я не успел ответить. На большой скорости мимо нас промчался черный джип с затемненными стеклами, но вдруг резко, до дыма из-под колес, затормозил, и дал задний ход, подкатывая к нам. Я заставил Яну подняться на ноги и, вцепившись в ее рукав, потащил ее за собой в какой-то проходной двор.

– Я не могу бежать! – задыхаясь, причитала Яна. – Я сейчас упаду…

Мы забежали в тесный круглый двор, заваленный строительным мусором. Отсюда не было выхода. Только я хотел развернуться и побежать назад, как в узкий проезд, врубив мощные фары, заехал тот самый черный джип.

– Я же говорила, что не дадут уйти, – произнесла Яна и, прикусив губу, тихо заплакала.

Я прислонил ее к серой, покрытой засохшими цементными шишками бетономешалке, расстегнул ее пальто.

– Не волнуйся, – прошептал я, касаясь губами ее лба. – Все будет хорошо.

Мои руки коснулись ее груди, медленно заскользили вниз… Раздавливая тяжелыми колесами кирпичи и куски штукатурки, джип приближался к нам. На выезде из-под арки он остановился. Мне казалось, что я чувствую спиной жар, идущий от его горящих фар и капота. Открылись двери.

– Как глупо… – прошептала Яна. – Ты такой красивый, такой хороший…

Я повернулся к машине, вытащил из-под ремня "калаш". Крепкий парень с жестоким лицом присел на капот, сложил на груди руки и скривил губы.

– Не надо! – с насмешкой произнес он. – Убери это говно с моих глаз долой.

Над распахнутыми дверями, словно из-за бронированных щитов, показались лысые шишкастые головы, посаженные на крепкие плечи. С голливудским позерством на плечи легли вороненые "узи", нацелившись короткими стволами в арку. Я с сожалением подумал, что не стоило выходить из метро на этой станции. Лучше бы мы затерялись в толпе фанатов. Но там, в подземке, моя голова работала скверно, совсем скверно.

Однако еще ни одна девушка не обходилась мне так дорого. Надо быть полным идиотом и размазней, чтобы потерять такое сокровище.

– Кто вам нужен – я или девчонка? – уточнил я у бритоголовых.

– Девчонка, девчонка, – закивал тот, что сидел на капоте, в то время как остальные молча и безучастно жевали жвачки.

– Хорошо, – согласился я. – Только я буду отдавать ее по частям. Держите!

С этими словами, словно пращу, я подкинул вверх пояс Яны. Пока он летел, размахивая застежками как крылышками, бритоголовые вскинули автоматы и нацелили стволы в меня. Пояс с грохотом упал на крышу джипа. Бритоголовые с опаской покосились на пояс, не сразу сообразив, что это за штуковина.

Я выстрелил от бедра, и пуля впилась в пояс, с легкостью пробив обмотанную липкой лентой упаковку пластида.

Оглушительный взрыв сплющил джип словно пустую консервную банку, из арки в обе стороны полетели покореженные двери, колеса, а вслед за ними выкатилось облако огня…

Я успел повалить Яну на кучу битой штукатурки и накрыть ее собой.

Врач-нарколог долго осматривал Яну, изучал ее язык, оттягивал ей веки, считал пульс, мял живот. Увидев на ее запястье шрам от порезов, он глубокомысленно произнес «м-да» и пристроил на двери шкафа бутылку с прозрачной жидкостью, которая по капелькам, через трубочку и иглу, стала попадать в организм Яны.

– Могу сказать, что это не героин, не опиум, – вполголоса произнес врач, подводя меня к окну. – И уж, конечно, не метадон и не метилфентанил. Скорее всего, она приняла какой-то психотропный препарат. Вы же видите – у нее совершенно подавлена воля.

За мутным, покрытым подтеками окном порхала стая голубей. Ветхий дом с почерневшими чугунными балконами, похожими на обглоданные скелеты, кидал на двор густую тень. Припаркованную у котельной старую машину со спущенными колесами и выбитыми стеклами облюбовали два кота. Они лежали на ее продавленной крыше, греясь в лучах заходящего солнца.

– И что же делать? – спросил я врача. – Как ее лечить?

– Жизнью, – ответил врач, медленно, купюра за купюрой, пересчитывая гонорар. – Пару дней отпаивайте ее чаем с медом и лимоном, кормите фруктами. Если средства позволяют, то увезите ее в какую-нибудь теплую и жизнерадостную страну. Скажем, в Испанию… – Врач поймал мой взгляд, но истолковал его неверно и добавил: – Ежели не позволяют, то просто махните за город. Жить здесь, тем более, с таким видом из окна, просто невыносимо. Март в Москве – самое гадкое время.

Застегнув куртку и намотав поверх воротника шарф, он кинул взгляд на неподвижно лежащую Яну, и дал последний совет:

– В конце концов, займитесь сексом. Тоже весьма эффективное средство от депрессии.

В комнате, которую шустрая хозяйка обычно сдавала "на сутки", мы жили уже третий день. Это была одна из шести комнат в коммуналке, расположенной в мрачном доме на окраине какого-то заводского района. В нашем распоряжении был рукомойник с чугунной мойкой и медным краном, из которого вода вылетала острой плоской струйкой; большая антикварная кровать с пузатым полосатым матрацем; ученическая парта вместо стола да исцарапанный шифоньер с затхлым запахом нафталина. Соседи нас не тревожили, я вообще их не замечал, когда выходил на общую кухню, чтобы вскипятить чайник.

Яна очень тяжело возвращалась к жизни. Я почти не отходил от ее постели. Призывая в помощники всю свою нежность и терпеливость, я часами рассказывал ей веселые истории из своей жизни или просто лежал с ней рядом, напротив распахнутого окна, откуда доносился веселый щебет воробьев. Я с ложечки поил ее крепким куриным бульоном, таскал с рынка самые роскошные виноградные грозди и самые яркие и спелые апельсины.

В конце третьего дня (был вечер, я дремал у распахнутого окна) Яна вдруг резко села в кровати, с каким-то озорством покачалась на матрасе, проверяя, насколько тот скрипит, и к моему приятному удивлению попросила меня сбегать в магазин за вином, причем ей хотелось выпить исключительно испанскую "Утиель-Рекену". Это было то самое вино, которое я принес ей в качестве гостинца в наше незабываемое второе свидание в горной деревушке.

За то время, пока я носился по супермаркетам, добывая вино, Яна приняла душ, приготовила кофе и красиво сервировала школьную парту, позаимствовав у соседки роскошные тарелки и блюдца эпохи императора Александра III.

Этой ночью я понял, что Яна выздоровела. На утро нас вышли провожать все обитатели коммуналки – пять милых голубоглазых старушек. Они, как и мы, не выспались этой ночью из-за звуковой сверхпроводимости стен, но были бодры, веселы и наперебой желали нам счастья и вечной любви. Потом они долго стояли на пороге квартиры и махали нам вслед.

Чтобы лишний раз не испытывать судьбу, я решил отказаться от самолета и поезда, и мы поехали в Крым давно отработанным московскими студентами способом – автостопом.

Часть пути мы преодолели на легковой машине, где за рулем сидела мощная, как метательница молота, женщина, которая всю дорогу рассказывала нам о породистых собаках. Другую часть – на автобусе, набитом "челноками" и их товаром. Самым комфортным транспортом оказался "КамАЗ" с фургоном, в котором находились исключительно шведские ортопедические матрасы. Там мы и спали, и кувыркались, и, глядя в потолок, читали друг другу стихи: я – из русской любовной лирики девятнадцатого века, а Яна – Лембита Веллса.

Я ни разу, ни намеком, ни полусловом не обмолвился о той страшной паутине, в которую завлекли Яну. Я ждал, когда Яна сама захочет и, главное, сможет пересказать мне свою жуткую историю. И это, наконец, случилось.

Кажется, мы ехали по Запорожской области. Яна повернулась на бок, подложила под щеку ладонь и, глядя мне в глаза, вдруг спросила:

– А тебе никогда не приходили в голову мысли о самоубийстве?

– Нет, никогда, – признался я. – Однажды мой знакомый ученый-генетик сказал, что у меня качественная наследственность, и к моему генетическому набору надо относиться особо бережно, насаждать его и тиражировать всеми возможными мне способами до глубокой старости.

Я шутил, но Яна этого не заметила.

– А мне казалось, что жизнь закончена, – произнесла она задумчиво. – Что впереди только чернота и не утихающая боль обиды. Ты даже не можешь представить, как мне было плохо! Все человечество вместе с планетой Земля стали мне казаться плоскими и черно-белыми, как старый фотоснимок. И я была готова смять его в кулаке и выкинуть за ненадобностью.

– А сейчас?

– Сейчас мне стыдно об этом вспоминать, – после паузы произнесла Яна и, вздохнув, добавила: – Какая же я была дура!

– И врачи, как назло, попались липовые.

– Что ты! – воскликнула Яна. – Они мне как отцы родные были! Они показали мне выход из тупика, чудесный путь к вечной молодости. Я должна была уйти из жизни гордой и отомщенной, а Дэну предстояло всю оставшуюся жизнь каяться и страдать.

– Ты знаешь фамилии этих врачей?

– Нет. Они назвали только свои имена, и те, по-моему, придуманные. Один был Лукой, а второй – Матфеем. На второй день, как я попала в реабилитационный центр, они стали со мной работать.

– Убеждали в том, как плохо быть старым и больным? Пересказывали разговор Александра Македонского с мудрецами?

– Не только. Почти каждый день приносили целые пачки фотографий самоубийц. Там были и повешенные, и выпавшие из окон, и со вскрытыми венами. Снимки отвратительные, одна сплошная кровь.

– Они хотели тебя убедить, что самоубийство – это страшно?

– Что ты! Как раз наоборот! Когда мне становилось дурно, Лука говорил: "Вот так бы и ты выглядела, если бы тебя вовремя не откачали. И твой Дэн увидел бы тебя такой. Представляешь, как бы его тошнило от твоего вида?". А Матфей добавлял: "Самая лучшая смерть – это взорвать себя поясом шахида. Во-первых, безболезненно и быстро. А во-вторых, от твоего тела ничего не остается, все превращается в воздух, в пар. И освобожденная душа устремляется на небеса к своему создателю".

– На небеса или все-таки в преисподнюю?

– Я говорила им: это же грех. А они отвечали: тебя ввели в заблуждение. Ты достигла такой силы любви, что душе уже не надо совершенствоваться, она идеальна. Дальнейшая жизнь не только бессмысленна, но и вредна – ведь я могу "запачкать" душу грехами. И, дескать, бог сам подталкивает к самоубийству как к единственной возможности сохранить чистоту души.

– Не слишком убедительно.

– Но я им верила. После разговоров с ними мне становилось легче. Но как-то мне показали видеозапись, где Дэн обнимается со своей новой подружкой Лерой Фри. Как мне было больно! Я чуть не разбила телевизор!

– Как тебя успокоили?

– Матфей сказал, что если я покончу собой, и Дэн узнает, что это сделано ради него, то будет очень горевать, сходить с ума и поливать слезами мою могилу. И когда я представляла себе эту картину, то мне хотелось побыстрее умереть. И я хватала врачей за руки и говорила: я хочу, хочу! как мне это сделать?

– Какие-нибудь лекарства тебе давали?

– Мне каждый день делали уколы. Очень болезненные, после них я целый час лежала в постели.

– Ты спрашивала, чем тебя колют?

– Нет, мне было все равно.

– Скажи, Яна, а кроме тебя там еще были пациенты?

– Да, две девочки лет по четырнадцать. Одна влюбилась в своего учителя по химии и прямо на уроке выпила соляную кислоту. А вторая наглоталась таблеток – мамаша-алкоголичка довела.

– Ты знаешь, где эти девочки сейчас?

Яна смотрела в потолок и покусывала кончик ногтя.

– Наверное, уже нигде… Я краем уха слышала, что их увезли в Москву. А потом там произошел теракт.

– Как выглядели эти девочки?

Яна поняла, что я имел в виду.

– Натуральные блондинки! Классические славянские лица!

– Тебя в Испанию сопровождал Богдан Дрозд. Ты его раньше знала?

– Нет, никогда. Я даже имени его не знала. Из реабилитационного центра в аэропорт меня привез наш охранник и передал этому, как ты говоришь, Богдану. Богдан сказал, что в Мадридском аэропорту, у Большой клумбы, меня будет встречать микроавтобус. Встретили, повезли в деревню, а там передали арапчонку. В общем, передавали из рук в руки как чемодан. Меня совсем не интересовало, кто эти люди и что у них на уме. Понимаешь, когда готовишься к смерти, то ничего не боишься, позволяешь делать с собой что угодно. Очень странное чувство…

– Тебе угрожали? Говорили, что если ты откажешься, то тебя все равно убьют?

– Говорили, но я не собиралась отказываться. Я ходила как сонная, мне было все до лампочки.

– В Испании тебя тоже кололи?

– Нет. Арапчонок давал какие-то таблетки, я их пила.

– А что было потом, Яна?

– Когда потом?

– После того, как хозяйка напоила нас вином?

– Не помню, Кирилл. Какие-то обрывки: самолет, автомобиль, незнакомые лица. Пришла в себя в какой-то квартире. Там были двое мужчин. Хорошо одетые, в костюмах и галстуках, очень вежливые. Они поставили на видео новую запись с Дэном. Снято было в нашем ночном клубе "Шанс". Дэн прыгал по сцене, а Лера, как идиотка, вешалась на него. Отвратительное зрелище!

– И что было дальше? Что ты сделала?

– Что я сделала… – пробормотала Яна, потирая висок. – Кажется… Ну да, я попросила разрешения позвонить…

– Кому ты позвонила, Яна? – спросил я, пытливо заглядывая Яне в глаза.

Она растерянно смотрела на меня, переводила взгляд на мой лоб, щеки, губы… В глазах ее мелькнул то ли испуг, то ли надежда, то ли вопрос…

– Ты позвонила молодому человеку, – подсказал я.

Яна дышать перестала. Не сводя с меня глаз, она тихо, боясь ошибиться, спросила:

– Это был ты?

И тотчас откинула голову на матрац, закрыла глаза, задышала часто и тяжело.

– Господи, Кирилл! Но почему же ты не забрал меня тогда? Почему не увел из центра?

– Но откуда я знал, что из тебя готовят смертницу?! – горячо оправдывался я. – Я был уверен, что это приличное медицинское заведение, где ты проходишь курс лечения.

– Наверное, я выглядела тогда ужасно, – пробормотала Яна. – Скажи, тогда я тебе, конечно, не понравилась, да?

– Почему же! – вкладывая в голос всю силу убеждения, солгал я. – Очень даже понравилась. Хорошенькая девушка в белом, как у медсестры, халатике. Только освещение там было плохое…

– Если бы ты забрал меня оттуда, – вполголоса говорила Яна, не открывая глаз, чтобы было легче представлять себе идиллическую картину, – то все у нас могло бы сложиться по-другому. Не было бы этого кошмара…

– Да, – согласился я. – Все было бы по-другому. И я бы никогда не узнал, кого готовят в реабилитационном центре. И был бы одним из миллиона баранов, которые убежденны, что все теракты готовят и совершают исключительно исламские фанатики.

Я невольно накручивал себя, эмоции начинали брать верх над разумом, я едва не выдал провокационную фразу: "И был бы таким же дураком как ты, ослепленным любовью к поэзии!" Мне было очень важно узнать, догадывается ли Яна, кто стоит у руля этой фабрики самоубийц. Я хотел, чтобы она сама пришла к этому страшному для нее выводу, но постепенно, капелька за капелькой, как принимают очень сильное лекарство, передозировка которого может убить.

– И еще, Яна, мне очень важно узнать, кто хозяин этого заведения.

Я кинул на нее быстрый взгляд. Яна пожала плечами.

– Не знаю. Я его никогда не видела.

– А ты сама подозреваешь кого-нибудь?

– Нет, – ответила она легко. – Кого я могу подозревать?

– Вспомни, может психиатры как-то называли его между собой? К примеру, "шеф", "босс" или, скажем, "ментор".

Яна призадумалась. Я внимательно следил за ее лицом. Увы, ни о чем она не догадывалась.

– Как-то раз, – произнесла она медленно, взглядом обратившись к своей памяти, – когда Матфей занимался со мной, в палату зашел Лука и сказал: "Тебя командир вызывает"… Нет, не так! "Командор".

– Командор?

– Да. Матфей извинился и сразу же вышел.

– Он скоро вернулся?

– Минут через пять.

– Как ты думаешь, он выходил с этажа?

– Да, он спускался вниз. Я услышала, как он открывает ключом и распахивает дверь, ведущую на лестницу. У этой двери особый звук, в нем стекло начинает дребезжать всякий раз, когда ее открывают.

– Много комнат на втором этаже?

– Две палаты, кабинет врачей, столовая и процедурная… Вот и все.

– А на первом, насколько я помню, приемное отделение и комнаты для охраны, – произнес я.

– Там еще кухня, – добавила Яна.

– Где же кабинет директора?

– Не знаю. Ничего похожего я не видела.

Мы помолчали. Может, психиатры общаются с "командором" по телефону? Но почему не по мобильной связи, что быстрее и проще?

– Командор, – произнесла Яна, прислушиваясь к ассоциациям, которые вызывали у нее это слово. – Должно быть, это молодой и сильный человек.

– Должно быть, так, – ответил я.

Мы приехали на Побережье поздним вечером, и я повел Яну к себе домой – там ей было безопаснее, чем где-либо еще. Вид моей неухоженной берлоги с засохшими следами многочисленных ботинок на полу, с взопревшей от былого потопа кухней, где стоял тяжелый запах подвального помещения, привел меня в уныние. И если бы не Яна, я, наверное, развернулся бы на пороге и поехал ночевать в гостиницу.

– Ты не переживай, – сказала она и, облачившись в мой короткий спортивный халат, принялась наводить марафет.

Она мыла, скоблила и чистила до глубокой ночи, и продолжала бы свое занятие до утра, если бы я ее не остановил.

Мы пили чай в большой комнате под мерное тиканье напольных часов. Яна загорелась желанием разыскать директора реабилитационного центра, и она вслух размышляла, спорила сама с собой и строила всевозможные версии. Я молча прихлебывал чай и поглядывал на нее с мучительным чувством, что обманываю ее, что поддерживаю ее святую наивность, и от этого мне было гадко и черно на душе. Вот сейчас допью чай, думал я, и скажу ей всю правду. Наверное, она будет плакать, будет страдать, но так будет честнее. И мне больше не надо будет лгать. И Яна избавится от своих по-детски восторженных и чистых представлений о святости поэтической души.

Но я допивал чай и трусливо наполнял стакан снова. "Вот второй допью – и все!" Но допивал второй и опять не мог решиться сказать правду. Как назло, Яна вдруг вспомнила какое-то малоизвестное стихотворение Веллса из его ранней лирики про тихую южную ночь, и я тем более не решился на тяжелый разговор.

Нет, так нельзя, понял я, когда Яна, обняв меня, уснула на моей груди. В древности гонцам, которые приносили плохую весть, отрубали головы. Если я скажу Яне, кто отправил ее на смерть, она возненавидит меня как человека, разрушившего ее идеал. Пущу-ка я ее по следу, как сыщика, пусть сама докопается до истины.

Утром, я за завтраком, я сказал ей:

– Вот тебе домашний адрес и фамилия налогового инспектора. Это мой давний приятель. Зайдешь к нему домой, скажешь, что от меня, и попросишь дать всю информацию по реабилитационному центру.

– А какую информацию? – спросила Яна, глядя на листок.

– Кто его хозяин? Есть ли доходы? На какие деньги построен и содержится?

Надо было видеть, с каким энтузиазмом Яна взялась мне помогать! Она даже не допила кофе, вскочила из-за стола побежала в прихожую. Я едва успел крикнуть ей, чтобы пользовалась только такси и ни в коем случае не садилась в частные машины.

А я тем временем узнал домашний адрес психиатра Лампасова, который устроил меня в реабилитационный центр. Время еще было раннее, и я надеялся застать его дома. У меня были веские основания считать его одной из ключевых фигур, связанных с подготовкой смертников, и потому я прихватил с собой "оперативный чемоданчик", как называл дипломат, укомплектованный наручниками, цифровым фотоаппаратом, кипой протоколов допроса, уголовным кодексом и прочей справочной литературой. Автомат туда не поместился, и я положил оружие в обыкновенный продуктовый пакет.

До улицы Халтурина я добрался быстро, и уже в восемь часов десять минут позвонил в дверь.

Открыла молодая женщина в длинном махровом халате и с сигаретой в руке. Глаза ее были узенькие, но не потому, что в ее генеалогическое древо затесались монголы или китайцы, а потому, что она не захотела раскрывать их шире, до нормального размера. Видимо, я пока не удосужился такой чести. Женщина медленно, как при замедленной киносъемке, поднесла сигарету к темно-фиолетовым губам и, растягивая звуки, поинтересовалась:

– Ну?

– Психиатр Лампасов здесь живет? – спросил я.

Женщина выгнула коромыслом свои ниточно-тонкие брови.

– Допустим.

– Я его пациент, – отрекомендовался я.

– Заметно.

Мне очень хотелось выяснить, что именно было ей заметно, но в этот момент за спиной женщины показался голый до пояса Лампасов с полотенцем на шее и зубной щеткой в руке.

– А-а-а! – обрадовался он, сразу узнав меня. – Это вы? Заходите, заходите! Эмма, пропусти гостя и приготовь ему чашку горячего шоколада.

Как только я вошел в прихожую, меня обступили два совершенно одинаковых белобрысых мальчугана лет по семь каждый. Они смотрели на меня с необыкновенным интересом, явно ожидая гостинцев. Я подумал о том, что следовало бы заранее побеспокоиться о шоколадке, прежде чем идти в чужой дом. И еще я подумал, что мой немалый опыт вынуждает меня изменить первоначальное мнение о Лампасове. И без малейшего сожаления я подарил пацанам наручники, чем привел обоих в неописуемый восторг. Ухватившись каждый за свое кольцо, они принялись играть в паровоз, и малогабаритная квартира наполнилась жизнерадостными воплями.

Мой сыщицкий запал угас окончательно, когда я зашел на кухню, обставленную чрезвычайно бедно. Эмма поднесла мне дымящуюся чашечку с отбитым ушком, до краев наполненную густо-коричневым какао.

– Ну и как вам реабилитационный центр? – спросил Лампасов, присаживаясь рядом и тщательно растирая полотенцем свои черненькие усики. Он искренне ждал от меня восторженных слов. – Я же говорил вам, что это рай земной! А какой там чудный парк! А фонтан! Жаль, очень жаль, что вас не приняли на реабилитацию. Я искренне переживал по этому поводу.

– Ерунда. Но ваш центр просто великолепен! – отвесил я щедрый комплимент. – Особенно меня впечатлил профессиональный уровень врачей. Скажите, а вы давно у них работаете?

Лампасов, скрывая огорчение за веселой улыбкой, отрицательно замотал головой.

– Да я у них вообще не работаю, – легкомысленно признался он.

– Кто ж такого лопуха возьмет, – недовольным голосом вставила Эмма, сладко затягиваясь и выпуская дым в форточку. – Его даже в среднюю школу психологом не берут. А потому что я тысячу раз говорила: надо заняться другим делом, дать объявление о снятии порчи и заговоров…

– Эмма! Как тебе не стыдно! – попытался приструнить жену Лампасов. – Я же все-таки врач, а не мошенник! Я не могу обманывать людей!

– Ха! – презрительно хмыкнула Эмма. – Он не может! А я могу жить на такую зарплату?

Я понял, что эта была любимая тема разговоров в этой семье. Стараясь перетянуть меня на свою сторону, Лампасов придвинулся ко мне ближе и стал с жаром объяснять:

– Работать в этом центре – это голубая мечта каждого психиатра. По слухам, там совершенно баснословные оклады! Но и работают там специалисты с мировым именем. А кто я такой? Я даже ординатуру не закончил.

– Но все-таки именно вы устроили меня туда.

Лампасов махнул рукой.

– Таких, как я, у них десятки, а может быть и сотни. Это психиатры низшего звена, работающие не в штате, а на договорной основе. Объявление я нашел в Интернете. Отправил резюме, получил согласие и стал искать для центра настоящих пациентов.

– Что значит настоящих?

– Это значит, что Центр принимает на лечение только тех пациентов, у кого обнаружилось истинное побуждение к суициду, а не его имитация. Ведь это не секрет, что большинство так называемых самоубийц на самом деле вовсе не собирались умирать. Им надо было лишь попугать, пошантажировать своих близких и любимых.

– И много вы направили на реабилитацию настоящих пациентов?

Эмма саркастически захохотала, а Лампасов печально развел руками.

– Направил человек пять, но на реабилитацию не приняли никого. Комиссия решила, что все они симулянты.

– Если не секрет, сколько вам обещают за каждого настоящего?

– По тысяче долларов… Эх, да разве можно печалиться по этому поводу? Радоваться надо, что люди не хотят умирать!

– Ну-ну, радуйся, – ядовито заметила Эмма. – Я посмотрю, как ты будешь радоваться, когда детей кормить нечем будет.

Она вышла из кухни и громко хлопнула дверью. Пора было и честь знать. Я встал, поблагодарил за какао и вдруг неожиданно для самого себя, надеясь на авось, спросил про Якименко.

– Якименко? Студент педагогического института? – уточнил Лампасов. – Как же, слышал! Это был наш пациент. Что-то у него не получилось с девушкой, и он решил наложить на себя руки. Пытался повеситься на собственном ремне от брюк, но его откачали. Некоторое время он пробыл в стационаре, а потом за него похлопотал кто-то из руководства кафедрой, и парня выписали. Оказалось, зря. Через две недели он застрелился.

– А можете вспомнить, кто именно хлопотал за него? – спросил я.

– Сейчас! – пообещал Лампасов и уставился на потолок. – Фамилия какая-то чудная, не русская… Кажется, Уэллс…

– Лембит Веллс?

– Точно! – кивнул Лампасов. – Лембит Веллс. Он пришел в психушку и стал просить врачей, чтобы Якименко выписали, потому как началась сессия, а этот парень был лучшим студентом на курсе. Еще этот Веллс заверял, что будет держать Якименко под личным контролем, не допустит никаких стрессов, переживаний и тому подобное. Но не сберег он парня, не сберег… Жаль, что это случилось давно, когда центр еще не открылся.

На пороге квартиры мы крепко пожали друг другу руки.

– Как бы мне снова попасть в тот райский уголок? – будто бы в шутку спросил я.

– Упаси вас бог! – замахал руками Лампасов. – Рай повсюду, где не говорят о смерти! На набережной, в пивбаре, в парке!

– А могли бы вы устроить меня туда еще раз? – уже серьезно спросил я.

Лампасов нахмурился.

– Какие-то странные у вас желания.

– И все-таки? Я заплачу.

– Нет, это невозможно, – сурово ответил психиатр. – Туда можно попасть только после неудачной попытки… И вообще, не хорошо думать об этом.

Мы встретились с Яной в пиццерии. Сидя напротив нее, я смотрел на ее восторженное лицо, на ярко горящие глаза, на то, с каким трепетом и волнением она рассказывает мне о своей встрече с налоговым инспектором, и я понял, что Яна выполнила мое поручение с необыкновенным удовольствием. И еще я понял, что она не только не вышла на след профессора, но даже на полшажка, на ступню не приблизилась к нему.

– Никаких доходов у реабилитационного центра "Возрождение" нет, – запальчиво говорила Яна, отчаянно работая ножом и вилкой. Я опасался за целостность тарелки, на которой лежала пицца. – Это некоммерческая организация. С клиентов они не берут денег, государственных дотаций не получают. Содержание центра финансируется исключительно за счет благотворительных вливаний. Но!

Она кинула вилку и нож, схватила стакан с томатным соком и жадно выпила.

– Но! – продолжала она, опираясь о стол локтями. – Мне удалось узнать фамилии людей, которые внесли пожертвования в "Возрождение". Так вот, адресов, по которым эти люди якобы проживают, не существует. Скорее всего и фамилии вымышленные.

– А кто хозяин?

– А хозяином до недавнего времени числился испанец Сандро Турели. До недавнего потому, что он скоропостижно скончался несколько дней назад. Теперь центр собирается прибрать к рукам ученый совет некой международной ассоциация психиатров… Ну? Хорошо я поработала? Скажи же что-нибудь!

Я молча жевал подгорелую лепешку с прозрачными лепестками ветчины и помидора, любовался чистыми и светлыми глазами Яны и думал о том, что сама судьба противиться раскрыть ей имя идейного вдохновителя и хозяина реабилитационного центра. Так зачем я мучаю себя? Зачем собираюсь причинить этой девочке боль? Мало ей Дэна, из-за которого она едва не лишила себя жизни?

– Как приедем домой, напишешь заявление, – сказал я.

– Какое заявление?

– С просьбой принять в мое частное детективное агентство.

– Правда? – ахнула Яна. – Ты не шутишь?

Она с удвоенной энергией взялась кромсать пиццу. Думая обо всем сразу, она качала головой, бессловесно восклицала, хваталась за стакан с соком.

– А вкусно-то как! Давно я такую вкуснятину не ела!

Неужели для того, чтобы стать таким жизнерадостным оптимистом, надо обязательно побывать на грани смерти?

– Поедем домой, – сказал я, поднимаясь из-за стола.

– Почему домой? – обиженно произнесла Яна. – Разве уже не будет никаких поручений?

– Поручения будут, – пообещал я. – Много опасных поручений. Но сейчас мне нужна ванна.

– Ты хочешь принять ванну? – с настороженным любопытством уточнила Яна.

– Можно сказать, что так.

Мы сели в машину и поехали. Я достал из-под сидения тяжелый сверток.

– Это автомат Калашникова, Яна, – сказал я, возвращая сверток на прежнее место. – Сегодня ночью ты сядешь в эту машину и поедешь в реабилитационный центр… Вот карта, маршрут помечен… Машину оставишь на Буковой Поляне, а дальше пойдешь пешком – через лес, прямиком к лечебному корпусу.

– А ты? – спросила Яна, пытаясь скрыть от меня тревогу.

Я не ответил. Мы подъехали к дому. Я отдал ключи от машины Яне. Зайдя в квартиру, Яна сразу побежала на кухню, чтобы выложить из морозильника антрекоты на ужин, но я ее остановил:

– Это сделаешь потом. Сейчас есть дела поважнее.

Я записал на бумажке телефон Лампасова и протянул ей.

– Это номер моего знакомого психиатра, – пояснил я. – Позвонишь ему через несколько минут.

– А ты? – растерянно спросила Яна.

Она начала волноваться, не понимая, что происходит, почему у меня такой озабоченный вид. Но вопросов не задавала, справедливо считая меня своим начальником, а начальники не любят слишком любопытных подчиненных.

Я зашел в ванную, пустил в раковину струю воды и стал тщательно намыливать руки.

– Ты не боишься крови, Яна? – спросил я.

Бедолага даже побледнела от ожидания чего-то загадочного и страшного, но стерпела. Молча пожала плечами. Она стояла в дверях ванной, загораживая собой свет. Я попросил ее включить лампочку и стал протирать руки ваткой, смоченной одеколоном.

– Если тебе неприятно, можешь отвернуться, – предложил я.

– А что ты собираешься делать? – немея от страха, прошептала Яна.

Вместо ответа я взял со стеклянной полочки лезвие бритвы и, стиснув зубы, полоснул им себя по руке.

Я не учел одного: когда я попаду в руки врачей, они начнут накачивать меня лекарствами в соответствии с уровнем своей образованности и профессиональными амбициями. Мое мнение при этом будет игнорировано. Не знаю, чем меня кололи в машине «скорой помощи», какую химию загоняли внутривенно в больнице; да и Лампасов, всерьез испугавшись за мою жизнь, расстарался и всадил мне в задницу весьма болезненный укол. От всей этой интенсивной терапии я надолго утратил способность воспринимать окружающий мир.

Мои замороженные мозги начали оттаивать поздним вечером, точнее, ночью, когда небо стало смоляно-черным, а луна остыла, побелела и стала карабкаться по звездам к зениту. Я открыл глаза, увидел белый потолок, залитый мертвенным светом, и понял, что нахожусь в реабилитационном центре, возможно, в той самой палате, где когда-то лежала Яна.

Я поднялся с кровати, испытывая легкое головокружение, но на этом перечень неприятных симптомов заканчивался. Даже порезанная рука не болела, хоть и была перебинтована от кисти до самого локтя.

Из одежды на мне были только белые хлопчатые штаны и такая же рубаха, но этот прикид меня не слишком огорчил, так как я обнаружил необыкновенное сходство этой мертвецкой пижамы с кимоно каратиста, и это сравнение даже придало мне уверенности и агрессивной силы. Жаль только, что с меня сняли часы, и я не знал точно, сколько сейчас времени.

Тотчас меня словно кипятком ошпарила мысль, что бедная Яна уже давно томится под окнами центра, дрожа от страха и неведения. Я бесшумно открыл дверь и вышел в коридор. Мои босые ноги, соприкасаясь с полом, не производили совершенно никаких звуков, и я с удовольствием играл роль бесплотного духа. И вот этот дух медленно пролетел по коридору, заглядывая в пустые палаты с идеально заправленными койками, на мгновение замер у картины, где в унижении и боли доживал свою земную жизнь Иисус, затем приблизился к приоткрытой двери, откуда выбивался яркий свет.

Это был кабинет медицинского персонала. Я зашел внутрь. За столом, в белом халате с подвернутыми до локтей рукавами, низко склонив голову над газетой сидел дежурный врач. Моя тень упала на газету, и он резко вскинул голову.

– Это еще что за ночные прогулки? – строго спросил он, привставая из-за стола.

Я ударил его ногой по лицу, как футболист по мячу. Врач вскрикнул, попытался дотянуться до кнопок селектора, но не успел. Ударом кулака я свалил его на пол.

Он лежал без чувств, позволяя мне связать его вялые руки бинтом и обыскать карманы халата. Нашел связку ключей. Вышел из кабинета, погасил свет, прикрыл за собой дверь.

С торцевым окном в конце коридора пришлось повозиться. С него предусмотрительно были свинчены ручки, но я смог поднять язычок замка ключом, просунув его в щель между створками. Распахнул окно, впуская в коридор пряную лесную свежесть. Схватился за решетку, прильнул к ней лицом и тихонько свистнул.

Внизу, в темных зарослях, шевельнулась тень, отделилась от кустов, приблизилась к стене. Луна, словно театральный софит, осветила тоненькую фигурку Яны. Лицо обращено ко мне, глаза блестят, и кажется, сейчас она оторвется от земли, поднимется в воздух, как осенняя паутинка, подлетит ко мне…

– Ты мне разрываешь сердце, – шепнула Яна.

Я просунул между прутьев решетки рукав пожарного крана, стал разматывать шланг. Яна поймала конец и привязала к нему пакет.

– Жди меня у приемного отделения, – шепнул я ей. – И ничего не бойся.

– Теперь я боюсь всего…

Я поднял посылочку до решетки. "Калаш" никак не хотел пролезать между прутьев, и мне пришлось отстегнуть связанные лентой магазины. Когда снова пристегнул, звук щелчка эхом отозвался в противоположном конце коридора.

Я нес автомат в здоровой руке стволом вниз. Шел быстро, делая широкие шаги, как привык ходить по набережной в ветреную ненастную погоду. Отпер ключом дребезжащую дверь, ведущую на лестницу, спустился вниз.

Здесь горел свет, из дежурного помещения доносились приглушенные голоса. Охранник в униформе нес в обеих руках чайник и чашку с блюдцем. Дверь туалета он открыл ногой, хотел уже зайти, но краем глаза уловил движение в коридоре, поднял голову и увидел меня:

– Эй! Ты что здесь делаешь? Ты как здесь оказался? Стоять на месте! Стоять, я сказал!!

Мне он представлялся улиткой, сидящей на рельсе и кричащей угрозы приближающемуся поезду. Я ногой выбил из его руки чайник, который подлетел к потолку и с грохотом упал на пол.

– Братва, тревога!! – заорал охранник.

Я ударил его по лицу автоматом, наотмашь, сильно, как бил ножкой стула испанского киллера. Охранник, полетел спиной на хлипкие перегородки, ломая их своим весом. Треск, грохот, мат! В коридоре послышался тяжелый топот ботинок. Кому-то под ноги угодил чайник, и тот, расплескивая воду, снова взлетел к потолку. Я выглянул из-за двери, и тотчас оглушительная автоматная очередь разнесла дверь в щепки; занозы, словно маленькие копья, вонзились мне в скулу. Я прижался спиной к стене, опустился на корточки, сделал кувырок, колесом прокатившись к противоположной стене. Снова грохот автоматной очереди! Пули словно отбойным молотком раскрошили штукатурку над моей головой, известковая пыль повисла посреди коридора мутным облаком. Я дал ответную очередь, там кто-то истошно завизжал, началась сутолока в дверях дежурки.

– Их там несколько человек! – крикнул один голос.

– Заткнись, урод! – ответил другой.

Я дал еще одну очередь и немедленно побежал вперед, с прыжка врезал ногой по двери, защемил чью-то руку с пистолетом. Вопль, дым, звонкий щелчок выстрела!

– Лежать!! – закричал я. – Оружие на пол!!

Я ворвался в дежурку – босоногий, белый, как снеговик, с потемневшим лицом, с раскаленными автоматом в руках. Начал расталкивать стулья, переворачивать столы – хаос вызывал иллюзию, что на охранников напала как минимум рота спецназ.

Три человека лежали лицом вниз на полу. Один из них корчился в агонии, прижимая окровавленные пальцы к животу. Я подобрал два пистолета и один автомат. Карманов в моей пижаме не было, а слабая резинка от штанов не могла удержать оружие за поясом. Тогда я закидал трофеи в оружейный сейф и запер на ключ.

В дверях, словно привидение, появилась фигура четвертого охранника, который превратил в дрова все перегородки в уборной. Лицо его было перекошено от страха. В одной руке, словно гранату, он держал помятый чайник.

– А тебе особое приглашение надо? – спросил я его и кивнул на пол. – Ложись, отдыхай.

Охранник кивнул, поставил чайник на пол и лег рядом с товарищами.

Раненный отмучился и затих. Я распахнул окно, чтобы выветрился тошнотворный запах пороховой гари, а потом нажал кнопку электрозамка входной двери.

Яна заходила в приемное отделение на цыпочках. Она еще не видела меня и испуганно крутила головой.

– Ау! – шепотом произнесла она. – Кирилл! Ты где?

Она заглянула в дежурку, увидела лежащих на полу людей, глаза ее округлились, она прижала ладонь к лицу, чтобы ненароком не закричать.

– Заходи, Яна, – сказал я, вращаясь на крутящемся стульчике. – Не робей.

Переступая через тела, она подошла ко мне, опустилась передо мной на корточки, стала рассматривать мое лицо, приглаживать мои растрепанные волосы.

– Я чуть с ума не сошла, – призналась она.

– А я уже давно сумасшедший, – мрачным голосом произнес я, алчно поглядывая на лежащих охранников. – Сейчас выведу всех в коридор и прикончу.

Тот, который сломал туалет, приподнял голову и посмотрел на меня с мольбой.

– Не надо, братан! Хватит крови! Мы тебе ничего не сделаем!

– Да я знаю! – махнул я рукой. – Ладно, попробуем договориться. Где кабинет командора?

– Кабинет командора? – переспросил охранник, взглянул на своих товарищей, потом снова на меня. – А здесь нет его кабинета.

– Ну вот, – сказал я печальным голосом. – Не получается договориться…

Тут охранники, перекрикивая друг друга, заговорили все сразу:

– Да мы его вообще в глаза не видели!

– Здесь всего десять комнат, можешь сам посмотреть!

– Мамой клянусь, командор здесь никогда не появлялся!

Я похлопал в ладоши, прекращая митинг.

– Тихо! Говорить по одному и коротко! Как с ним связываются врачи?

– Через Интернет, – не отрывая щеки от пола, ответил самый толстый охранник и показал глазами на стоящий в углу компьютер.

– Он присылает письма по электронке, – добавил разрушитель туалета.

– И зарплату вам тоже по электронке передают? – спросил я.

– Нет, деньги нам переправляют наличными экспресс-почтой, – ответил толстяк.

Яна подошла к компьютеру, села за клавиатуру, включила питание.

– Сейчас посмотрим, – сказала она.

Охранники немного расслабились, повернули головы на монитор и стали напоминать строй почетного караула, выполнивший команду "Равняйсь!"

– Входящая почта только за февраль и март, – сказала Яна, глядя на монитор. – Остальная, должно быть, уничтожена.

– И что там пишет командор? – спросил я.

– "Завхозу, – стала читать Яна. – Подготовить проекты и рассчитать смету для строительства второго лечебного корпуса…" Следующее. "Матфею. Готовить к выписке больного № 4 на 7 марта. Загранпаспорт обязателен! Заявка на визу в Испанию. Командор".

Яна повернулась и вопросительно взглянула на меня, желая удостовериться, что я разделяю ее предположение.

– Да, – согласился я. – Скорее всего, здесь речь идет о тебе… Что там еще?

– Вот еще одно письмо завхозу: "Принять деньги 5 марта по вашей заявке от 3 марта и премиальные медперсоналу. Командор". А вот самое свежее письмо, пришедшее два дня назад. "Матфею. Срочно готовить к выписке больного № 3. Загранпаспорт не нужен, местное применение. Психологическая подготовка по режиму 1. Командор".

– Что еще? – спросил я.

– Все, – ответила Яна. – Входящих писем больше нет.

– Не густо, – вздохнул я. – Запиши электронный адрес, с которого были отправлены письма, и пойдем отсюда.

Я связал руки пленников шелковым шнуром от оконных штор, вывел их в лес, поставил на краю обрыва, и когда они вразнобой стали умолять меня пощадить их, дал длинную очередь в воздух. Братки кинулись врассыпную, и я еще несколько минут слышал доносящийся из темного леса треск деревьев.

Я вернулся в приемное отделение, отыскал в шкафу свои джинсы и рубашку и переоделся. Затем зашел на кухню, пустил газ из всех плиточных конфорок и плотно закрыл за собой дверь. Потом мы с Яной соорудили из газетных свертков факелы, прошли по всем комнатам и палатам, поджигая все, что могло гореть – шторы, скатерти, простыни. Мы выбежали из реабилитационного центра, когда он заполнился удушливым дымом, а в окнах второго этажа начало свою сатанинскую пляску все пожирающее пламя.

Двадцатью минутами позже громыхнул взрыв, гул прокатился по лесу, увязая в буковых кронах; несколько раз, затихая, его передразнило эхо. Было похоже, что где-то в горах зреет и ворчит гроза. В это время мы с Яной были уже на Буковой поляне и, перед тем как сесть в машину, молча посмотрели на багровое зарево, поднимающееся над лесом.

Я уже как-то рассказывал о своем товарище, «честном хакере» Мише Ковалевском, который умел определять номер телефона отправителя электронного письма. Для меня, человека сугубо материалистических взглядов на жизнь, все эти компьютерно-виртуальные фокусы были темным лесом, дровяным складом и угольной шахтой, потому я даже не пытался вникнуть в суть хакерского ремесла. Но за помощью к Мише обращался часто. Всякий раз мой хакер жаловался, что я толкаю его на преступление, что даже пачку сигарет не передам для него, когда он сядет в тюрьму, и все же еще ни разу не отказал мне.

– Кирилл, ты обнаглел окончательно, – траурным голосом произнес Ковалевский, когда я позвонил ему домой. – Два часа ночи!

Мы уже въехали в город и медленно катились по темным, блестящим от дождя улицам.

– Миша, – душевно ответил я, – я заплачу тебе столько, сколько ты попросишь.

– Что ты мне там заплатишь! – вспылил Ковалевский. – Может, ты вместо меня в тюрьму сядешь? А ты подумал о том, что далеко не все люди маются ночью от бессонницы, как ты? Ты подумал о том, что я хочу спать, что моя жена тоже хочет спать? И даже моя собака, черт бы ее подрал, тоже хочет спать?

Я покорно сносил этот эмоциональный всплеск, винился, посыпал голову пеплом. Удовлетворившись моим раскаянием, Миша, наконец, переходил к делу:

– Ну, давай, выкладывай, что тебе опять от меня надо?

Я сказал, что мне нужен номер телефона, с которого абонент отправлял мне электронные письма.

– Да! Конечно! Это очень срочно! Для этого надо поднимать меня с постели! – саркастически произносил Миша, даже не подозревая, насколько он близок к истине. – Диктуй адрес!

После чего он кинул трубку, и мы с Яной, ожидая его звонка, пили кофе из термоса, запивали им ядреный коктебельский коньяк и молчали.

Миша позвонил через полчаса. Он продиктовал номер телефона и, даже не попрощавшись, выказывая тем самым свое крайнее недовольство, отключил связь.

Я держал в руке бумажку с цифрами, и у меня было такое чувство, что я поймал профессора за ухо.

– У тебя очень усталый вид, – сказал я и нежно потрепал Яну за щечку. – Давай я отвезу тебя домой, и ты ляжешь спать?

– А ты?

– А я буду искать компьютер, подключенный к этому телефону.

– Я с тобой, – ответила Яна.

Мне никак не удалось убедить ее оставить меня. Что ж, подумал я с некоторым раздражением, ты хочешь увидеть истинное лицо твоего любимого профессора? Пожалуйста!

Круглосуточная справочная выдала мне наименование организации, за которой числился этот телефонный номер. Это был местный филиал фонда "Национальное наследие", расположенный в старых кварталах Дражинки.

Металлическую дверь филиала я взломал гвоздодером, который предусмотрительно прихватил с собой, в то время как Яна прогуливалась неподалеку, наблюдая за пустынными темными улицами. По крутой лестнице мы спустились в полуподвальное помещение с единственной комнатой, очень тесной, с низким потолком, пол которой был застлан сырыми протертыми коврами.

Скудный свет уличного фонаря, проникающий в окно, позволил в общих чертах рассмотреть комнату. Из мебели здесь было всего два исцарапанных канцелярских стола с тумбами, да стеллаж с потрепанными скоросшивателями. На одном из столов стоял компьютер.

– Вот это и есть тот самый бункер, из которого командор руководил реабилитационным центром, – сказал я.

Яна опередила меня и села за компьютер. Ей очень хотелось доказать, что я не зря взял ее с собой, что она прекрасно владеет оргтехникой и сможет добыть для меня ценную информацию.

– Может, включим свет? – спросила она, ощупывая системный блок в поисках кнопки запуска.

Я недолго колебался, задернул шторы и зажег настольную лампу. Пока Яна разбиралась с компьютером, я просмотрел раскиданные на столе и тумбе бумаги. Поверх всевозможных отчетов и заявок лежала рукописная страничка, исполненная мелким и неразборчивым почерком, в котором я сразу узнал руку профессора. Сверху было помечено: "Л. Веллс". Чуть ниже и посредине: "Любовь как сон". Ниже пошли стихи, причем с множеством исправлений и переделок. Веллс даже на службе продолжал творить.

Я незаметно скомкал рукопись и кинул ее в мусорную корзину. Прошелся по комнате, отыскивая еще какие-нибудь улики, по которым Яна могла бы догадаться, кто хозяин кабинета. На тумбе, рядом с кофейной чашкой, я увидел небольшую фотографию в деревянной рамке. Девушка со светлыми распущенными волосами, в очках с круглыми тонкими дужками, прижимала к груди маленький букет полевых цветов. На обратной стороне фотографии было написано: "Дорогому дедуле Лембиту от внучки".

Я выдавил снимок из рамки и сунул его в карман.

– Здесь не сохранилось ни одного письма, – сказала Яна. – Ни входящих, ни исходящих. Наверное, командор сразу уничтожал их… Посмотрю органайзер…

Я заглянул в тумбу и ящик стола, но ничего интересного там не нашел. Яна листала "список задач".

– Посмотри! – дрожащим от волнения голосом, прошептала она и ткнула пальцем в экран. – "Исп. Мадр. 11 мр." Тебе это ничего не напоминает?

– Испания, Мадрид, 11 марта, – догадался я.

– Кирилл, боже мой! У него тут целый список стран и дат!

Я встал за спиной Яны, оперся руками о спинку стула и взглянул на экран. В "списке задач" значилось пять пунктов, в каждом из них стояли аббревиатуры, которые мне мало что говорили, и уже просроченные даты. Мадрид 11 марта стоял в списке четвертым. Завершала список абракадабра: "Цен. С. "Ф.З." При завершен. Ор. 22.00". И рядом дата – "21 мр".

– Какое сегодня число, Яна?

– Двадцатое, – не отрывая взгляда от монитора, ответила она.

– Нет, уже наступило двадцать первое, – поправил я. – Значит, сегодня в одиннадцать вечера где-то случится беда.

Яна подняла на меня пронизанные ужасом глаза.

– А где это случится?

Я кивнул на монитор.

– Если расшифруем, то узнаем. Но это рискованный и глупый путь. Так делают лишь герои детективных фильмов, чтобы пощекотать нервы зрителю. В жизни действовать надо по-другому.

– Как по-другому?

– Найми командора, приставить к его лбу пистолет со взведенным затвором и сказать: "На счет "три" стреляю!" И начать отсчет.

– Где же мы его найдем?

– В этой самой комнате, как начнется рабочий день.

– Рабочий день не начнется! – неожиданно громко выкрикнула Яна. – Сегодня воскресенье!

Мы ехали по ночному городу домой. Яна все никак не могла успокоиться. Она вела себя так, словно сидела на бочке с порохом, к которой уже бежал огонь.

– Давай сообщим об этом в милицию! – предлагала она. – Но сначала можно попытаться выяснить фамилии и адреса всех сотрудников фонда…

– И каждому приставить к голове пистолет? – уточнил я.

– Да! – с вызовом ответила Яна. – А лучше позвонить на телевидение, в газеты, поднять шум…

– Причем звонить надо на телевидение и в газеты всех стран мира, потому как теракт может быть совершен в любой точке земли, – уточнил я и погладил Яну по голове. – Ты устала. Тебе надо обязательно поспать.

– Но как можно спать, Кирилл?! Как можно спать, когда назревает такая беда!

Я был спокоен потому, что, в отличие от Яны, знал человека, скрывающегося под кличкой "Командор". Я знал, где он живет. И, кажется, знал, чего он испугается больше, чем пистолета, приставленного к голове.

Я неожиданно затормозил, прислушиваясь к чувству, что пропустил нечто очень важное. Яна едва не стукнулась головой о ветровое стекло.

– Ты чего, Кирилл?

– Кажется, черная кошка дорогу перебежала, – ответил я и дал задний ход.

Машина откатилась метров на пятьдесят назад. Я опустил боковое стекло, высунул голову наружу, подставляя ее под капли дождя.

– Ты что, кошку высматриваешь? – спросила Яна, озадаченная моим странным поведением.

– Кошку, – ответил я, глядя на большую афишу, стоящую на обочине. На ней в динамических позах застыли парни и девчонки. Наискосок, из угла в угол, афишу пересекала надпись: "ФАБРИКА ЗВЕЗД. Всего один концерт. Центральный стадион, 21 марта. Начало в 18.00".

Я взялся за рычаг передач и, резко сбросив сцепление, помчался по мокрой дороге вперед.

– По-моему, тебе тоже надо поспать, – озабоченно произнесла Яна.

– Ты права, – согласился я. – Надо.

Мы поспали до обеда. Давно меня не заполняла такая умиротворенность. Спал как в детстве, в каникулы. Куда торопиться? Не пристают, словно утренние мухи навязчивые мысли, не буравят мозг маленькие паровозики, нагруженные проблемами. Сознание чистое, прозрачное, надраенное. И Яна, доверившись мне как доброму и заботливому начальнику, который за все отвечает, все знает и обо всем помнит, спала крепко и тихо, обхватив мою руку, словно плюшевого мишку.

Мы завтракали классикой – яичница и бутерброды с сыром. Она в халате, и я в халате, как Деды Морозы в перерывах между раздачей подарков. Солнечный луч отражался на поверхности кофе, путался в закрученном дымке. Яна наступала под столом мне на ногу, щурилась, улыбалась.

И вдруг – как туча нашла на солнце. Я одевался, тряхнул джинсами – из кармана выпала фотография девушки в очках. Яна подняла ее, усмехнулась – так, как это могут делать только обманутые женщины. Я выхватил из ее руки фотографию, смял в кулаке.

– У тебя хороший вкус, – сказала она.

Хороший, так хороший. Я не обязан оправдываться. Даже будь Яна моей женой, я не стал бы этого делать. Оправдываются те, у кого на совести кошки скребут. Человек, которого терзает ревность – все равно, что трус. Избавиться от страхов он может только сам, никто ему в этом не поможет.

– А я ее знаю, – произнесла Яна. Движения ее стали замедленные и несуразные. Она стояла у окна, не зная, что делать, и сразу стала видна двусмысленность ее положения. Второпях одеться, швырнув ненавистный халат на пол, выйти из квартиры и с грохотом захлопнуть за собой дверь? Опять классика… – Ее зовут Илона. Она каждую весну сюда приезжает. Мы с ней в "Шансе" много раз встречались. Да, очень милая девочка…

Она не знала, что это внучка профессора. Я взял Яну за плечи. Только мужчины умеют "налить лысого". Это когда уровень водки в рюмке возвышается над ее краями, и дрожит, сверкает, балансирует на грани допустимого. Прикоснуться к такой рюмке и не пролить – большое искусство. У меня не получилось. Расплескивая слезы, Яна вышла в ванную. А уже через минуту – обратно.

– Извини, – забормотала она, хлопая мокрыми глазами. – Это твое право. Тем более что ты мне ничего не обещал. Ты и так для меня сделал очень много, а я все забываю, кто я…

Она стала торопливо подкрашивать ресницы. Можно возразить – бурно, эмоционально. А можно и промолчать. Только не надо ломать голову, что лучше сделать. Оно само сделается, помимо воли.

Затянула молнию на своей черной юбке, поправила складки, глядя в зеркало. Ей идет черный цвет. Как ни странно, и теперь тоже идет. И нет в нем никакого траура. Богатство, многообразие жизни, глубина чувств – так всего много, что не добавишь лишнего.

– Яна, пригласи ее на концерт "Фабрики звезд". Сегодня, в шесть часов. На центральный стадион.

– Пригласить ее? А как же ты?

Мы смотрели друг на друга через зеркало. Когда через зеркало, то совсем не трудно выдержать взгляд. Что-то из него выхолащивается.

– У меня появилось срочное дело в агентстве. Потом я тебе обязательно расскажу.

– Конечно. Приглашу. С удовольствием схожу с твоей девушкой на концерт…

Она свинтила колпачок с губной помады, потянулась губами к своему отражению. Две симпатичные близняшки собираются поцеловаться. Два одинаковых Вацуры сидят на одинаковых креслах по разные стороны комнаты и смотрят на них.

Это уже потом я подумал: а было ли у меня право так рисковать ею?

Зачем я взял его с собой, завернутый в пакет, словно бутылку шампанского? Во дворе нет никакой охраны. Даже калитка не заперта. Только рабочие, возводящие фрагмент крепостной стены, недружелюбно посмотрели на меня.

А в дверях дома – бабушка Кюлли! Большущие очки, за ними – большущие глаза. Здраа-аавствуйте! Как я рада вас видеть! Вам понравилась Испания? А как вам дворец де-Гримальди? А кантабрийская кухня? Профессор конечно дома. Пьет кофе. Ну конечно же поднимайтесь! Он будет вам очень рад!

Всю жизнь прожила с ним рядом, и что она знает о нем? Что пишет стихи, что в последнее время стал хорошо зарабатывать. И этого достаточно. Большая улыбка, большие очки, и всегда хорошее настроение.

Я поднялся на второй этаж, зашел в кабинет профессора без стука, запер дверь на ключ, вынул из пакета автомат и положил его на толстый томик палеографической энциклопедии.

– Здравствуйте, командор!

Профессор – в халате, высокий, лобастый, настоящий профессор! – встал из-за стола, отставляя чашку. Радостно протянул мне руку, торопливо жуя. Бутерброд с колбасой – ах, какая досадная помеха, знал бы, что придет такой гость, перенес бы ленч на более позднее время.

– Здравствуй, здравствуй, юноша!

Он так и не нашел моей руки и показал мне на стул, чтобы я сел, расслабился – не на экзамене ведь! Я не мог не оценить его выдержку. Ничто не ускользнуло от его внимания – ни "командор", на автомат, лежащий на мировой палеографии. Но даже бровью не повел. А зачем притворяться? Профессиональная привычка не позволяет. Наука не терпит притворства. Все факты, доказательства, аргументы – на стол!

– А ты молодец. Ты молодчина! – сказал профессор. – Ты сделал именно то, о чем я только начал подумывать. Сжег центр дотла! К чертовой матери! И правильно! Все улики, следы, документы – пшик! И нет их. Взорвал газ? Хорошая идея. А я почему-то собирался использовать бензин. Нет, газ, конечно, лучше. И у следствия никаких претензий… Я перед тобой в неоплатном долгу, юноша. Сколько тебе дать денег? Хотя нет, молчи. Я знаю, что ты гордый, ты не посмеешь. Я сам.

Он нагнулся, открыл тумбочку, вынул из нее две пачки, перетянутые резинкой, потом подумал и добавил к ним еще третью.

– Забирай!.. Но что ж ты, юноша, смотришь на меня так сердито? Ты не хочешь денег? А что ты хочешь от меня? Что еще может тебе дать старый добрый профессор Веллс? Хочешь, почитаю тебе свои новые стихи? Ну не молчи же, голубчик!

– Я, наверное, убью вас, профессор, – сказал я.

– Меня?? Но за что, голубчик? Какой грех я совершил, чтобы удостоиться столь сурового наказания? Я никого не убил, не ограбил. Всю жизнь был верен моей милой и глупой Кюлли, писал стихи, учил студентов… А-а-а, тебя, должно быть, оскорбляет мысль, что я создал реабилитационный центр? Но скажи мне, дорогой юноша, разве я кого-нибудь затащил туда насильно? Нет, люди шли туда добровольно, и у них всегда был выбор между смертью и жизнью. Разве я виновен в том, что некоторые из них пожелали красиво умереть?

– А у пассажиров на станции Аточа тоже был выбор?

– За Аточу я не отвечаю! – тотчас возразил профессор и приподнял руки, показывая мне свои розовые ладони. – Пояса шахидов на моих пациентов вешали другие люди. Другие люди решали, где и когда будет взрыв. Я всего лишь изготавливаю оружие – красивое, голубоглазое оружие. Ты же не можешь поставить в вину конструктору, придумавшему вот этот твой автомат, все преступления в мире, совершенные "калашниковым"? И я такой же конструктор, Кирилл! Я произвожу новый вид неконвенционального живого оружия. Черноглазые шахидки уже не котируются, на них слишком много тратится времени и денег, к тому же за восточными женщинами особенно пристально следят полицейские и службы безопасности. А кто заподозрит милую блондиночку со славянской внешностью?

– Вы чудовище, профессор, – едва смог произнести я.

– Да брось ты! – махнул он рукой и поморщился. – Скажешь тоже – чудовище! Что произошло в Мадриде? Ну, погибло сто пятьдесят или двести человек. Зато посмотри, как быстро и радикально изменился мир! К власти пришла партия, о которой подсознательно мечтали миллионы испанцев. Разве это плохо? Разве две сотни жизней не стоят того, чтобы миллионы жили счастливо? Увы, увы, юноша, но сегодня мировой прогресс движет только провокация. Под видом борьбы с терроризмом теперь можно как угодно перекраивать мир. Главное, чтобы у народа оставалась иллюзия, что повсюду бесчинствуют исламские террористы. И тогда делай что хочешь – захватывай, убивай, выкачивай нефть, побеждай на выборах!

Он вышел из-за стола, стал ходить по кабинету.

– Каждый год себя добровольно убивают тридцать тысяч американцев, двадцать тысяч французов, шестьдесят тысяч русских… А тех, кого смогли откачать, в десять раз больше! Какой товар пропадает зря! Потенциальные самоубийцы – это божественный подарок человечеству! Ведь Александр Матросов, по сути, тоже самоубийца. И Виктор Гастелло! Самоубийство – это подвиг во имя других, только надо умело направлять феноменальную энергию самоотречения по нужному руслу. И я начал с того, что направил энергию своего студента Якименко по нужному руслу. Он хотел умереть. Он сам этого хотел! И я ему сказал: зачем же бесцельно сжигать свою жизнь? Сделай благо и умри достойно, но не в подвале, не в петле из брючного ремня. Застрели мерзавца и взяточника Урусова, освободи должность начальника кафедры для меня, а потом выйди на пирс, когда море шумит, волнуется, когда волны грохочут – и пусти пулю в висок. Красиво! Романтично! Поэтично, черт возьми!

Профессор вошел в раж. Он стал самим собой, почувствовал себя на кафедре перед благоговеющей публикой. Но тут его прервал писк моего мобильника. Звонила Яна. Я включил кнопку громкой связи, чтобы профессор мог услышать ее слова:

– Алло! Кирилл! Мы уже на стадионе! Народа – тьма-тьмущая. "Фабрика" еще не выступает, пока Дэн публику разогревает. Слышишь его голос?..

– Слышу… Ну, пока, милая! Целую!

Профессор немного опешил. Улыбка баловалась его непослушными губами. Профессор выиграл лотерею, но скромность не позволяла ему выплескивать эмоции.

– Твоя ненаглядная на центральном стадионе? – уточнил он. – Однако… Как это мило. Это принципиально меняет дело… М-да. Отпадает необходимость читать тебе лекцию и выправлять тебе мозги.

Он посмотрел на часы, задержав взгляд на циферблате дольше, чем это обычно делают.

– Ну так что, юноша? – произнес он, распрямляя плечи и опуская руки в карманы халата. – Что дальше? Ты по-прежнему намерен меня убить? А если я тебе скажу, что твоей ненаглядной осталось жить совсем немного?

Я сохранял спокойствие. До десяти вечера оставалось еще три часа. Профессор, не удовлетворившись моей реакцией, высказался более конкретно:

– С минуты на минуту на стадионе взорвет себя один из моих пациентов, – ледяным голосом сказал он. – Взрыв будет такой силы, что на зрителей рухнет бетонный навес. Число жертв может достигнуть тысячи человек… Так что? Поторгуемся? Я перенесу время взрыва на более поздний срок, а ты подаришь мне свой автомат.

Мне стало немного не по себе от слов профессора, и я тоже глянул на часы, чтобы успокоить себя.

– Не блефуйте, профессор, – сказал я, неимоверным усилием придавая голосу прежнюю твердость. – Я знаю, что взрыв запланирован на десять часов вечера.

– Ага, ты уже и в мой компьютер залез, – ухмыльнулся профессор. – Но у тебя, юноша, устаревшие данные. Я перепланировал взрыв на начало концерта. Пусть телевизионщики отснимут место трагедии пока светло.

Я вскочил со стула. Сердце замерло в моей груди. Широкое лицо профессора плыло и двоилось в моих глазах.

– Вы лжете! Вы всегда лжете!

– У тебя осталось мало времени, юноша! Ты рискуешь убедиться в том, что я говорю правду!

– Профессор, я же вас…

– Автомат!! – рявкнул профессор и протянул руку.

Но я схватился за трубку мобильника. Предупредить Яну! Немедленно предупредить! Она должна успеть выбежать…

– Пойми же ты, глупец! – закричал профессор, стуча кулаком по столу. – Она все равно не успеет выбраться из многотысячной толпы. Отдай мне автомат, и я сразу же дам команду отбой!

– Что ж, – произнес я, задыхаясь. – Вы меня почти убедили. Но для начала хотелось бы узнать, в самом деле вы такой всесильный?

Я позвонил Яне. Она тотчас ответила. Голос ее был сильный и веселый. Она с трудом перекрикивала музыку.

– Яна, дай, пожалуйста, трубочку своей подружке! – попросил я. – С ней хочет поговорить профессор Веллс.

Я включил режим громкой связи, поднял трубку высоко над головой, глядя в лицо профессора.

– Алло! Дедуля! – раздался из трубки незнакомый мне голос. – Аллё!.. Ой, говори громче, тут ничего не слышно!

Профессор побелел, глядя на мобильник, как на гранату без чеки.

– Не может быть, – прошептал он. – Я же ей запретил… Илона!! Илона, девочка моя!!

Он как полоумный кинулся к моей руке, опрокидывая на пол стулья, сметая чашку; черные брызги хлестко прошлись по связкам книг. Профессор споткнулся о многотомную "Историю философии" и тяжело упал на пол.

– Илона… Девочка моя… Нет, нет, не может быть…

Я смотрел, как он пытается встать на ноги, как страшная гримаса боли обезобразила его благородное лицо. Стоя на коленях, он схватился руками за лоб, щеки, с силой сминая их и, как в неистовой молитве, ударился лбом о пол.

– Что же вы тянете?! – крикнул я. – Звоните! Приказывайте отменить теракт!

Я его не узнавал. Передо мной корчился на полу, размазывая по лицу слезы, грузный пожилой человек.

– Это… это невозможно… – пролепетал он невнятно, как бы желая закрыть ладонью рот, чтобы самому не слышать этих слов. – Я не знаю заказчика… у меня нет с ним контакта…

– Что?! Что вы сказали?!

Я подскочил к профессору, схватил его за воротник и заглянул в его бледное, искаженное лицо… В дверь громко постучала бабушка Кюлли.

– Лембит, дорогой! Что у вас там происходит?

– Уйди, дура!! – истошно завопил профессор и дернулся всем телом. – Уйди!!

– Сколько осталось времени?! – орал я, тряся профессора так, что его губы шлепали и брызгали слюной. – Сколько?!

– Минут пять, не больше… Это все, все… Это мой крест…

Вид этого некогда сильного и большого человека невольно приводил меня в полное отчаяние и лишал остатков мужества. Я с ненавистью оттолкнул профессора от себя, пошел к окну, пиная ногами книги… Надо что-то придумать. Надо что-то придумать…

– Где он должен стоять?

– Кто? – безучастно спросил профессор, не поднимая лица.

– Смертник!

– Сектор "А"… Кажется, у четвертой колонны. На ней держатся все несущие конструкции.

– Как найти эту четвертую колонну? Откуда считать?

– Четвертая слева… Если стоять лицом к трибунам…

Я кинулся к двери, но тотчас остановился, врезал кулаком по стене. Нет. Нет! Я не успею, даже если полечу на стадион на космической ракете!

Я снова позвонил. Из трубки доносился ликующий шум многотысячной толпы, тяжелый ритм музыки и страдальческие завывания Дэна.

– Яна!! – крикнул я. – В секторе "А" у четвертой колонны находится смертник. Взрыв будет через несколько минут. Беги как можно дальше от навеса!

– Алло! Тебя плохо слышно! – отвечала она мне весело и возбужденно.

Я повторил еще раз. Профессор, по-прежнему стоя на коленях, плакал навзрыд – каким-то тонким бабьим голоском.

Яна все услышала, все поняла.

– У какой колонны?.. У четвертой? Вижу. Мы совсем близко от нее. Но там столько народа!

Не могу понять, откуда у моей ненаглядной столько выдержки? Откуда в ее нежном теле столько силы?

– Ты мне можешь сказать, как он выглядит? – сквозь музыку и шум прорывался ее голос. – Это мужчина или женщина?

– Как выглядит смертник, профессор?! – рявкнул я.

– Это девушка, – шмыгая носом, промямлил профессор.

– Девушка! Дальше, дальше!! – орал я. – Цвет волос? Цвет глаз?

– Сейчас, сейчас, – забормотал профессор, не без труда поднялся, подошел к столу, выдвинул ящик, раскрыл папку. На пол высыпались фотографии. – Кажется, она проходила у меня под номером три…

Он копошился среди книг, как навозный жук. Я раньше его заметил снимок помеченный цифрой "3", схватил его, кинулся к подоконнику, где было больше света.

– Яна! – кричал я в трубку. – Я пересниму и отправлю тебе на мобилу ее фото! Ты поняла?!

– Да, поняла, не переживай!

Гениальное изобретение человечества. Даже если это баловство – встроенный в телефон цифровой фотоаппарат – понадобится лишь однажды в жизни, и понадобится в подобной ситуации, то это баловство стоит приобрести.

Я переснял фотографию круглолицей дурнушки и отправил снимок на мобильник Яны.

Я сделал все, что мог. И внезапно вокруг возник вакуум. Профессор неподвижно сидел на полу, уронив голову на стопку книг. Я стоял у окна, глядя на глупое и некрасивое лицо полной девушки, на которую, должно быть, не обращали внимания мальчики, которая не возбуждала у них никакого интереса, которую дразнили жиртрестом, и вот сейчас этот жиртрест удовлетворится сполна, она станет центром на центральном стадионе, и чудовищный взрыв заглушит жалкий вой Дэна, как комариный писк, и отольются ее слезы кровавой рекой…

– Позвони ненаглядной, – прошептал профессор. – Позвони, не мучай…

Я позвонил. Ответил электронный диспетчер: Абонент временно не доступен…"

Так бывает, когда телефон отключен. Когда разрядились аккумуляторы. Когда абонент забрался в какой-нибудь глухой подвал. Или когда телефон разбит, расплавлен в огне, раздавлен взрывной волной, превращен в горячий комочек спаявшихся между собой деталей…

Трубка выпала из моих рук, стукнулась о книгу, завалилась куда-то между стопками томов. Я взял в руки автомат, передернул затвор. Последний патрон, скользя по смазанным деталям, нырнул в ствол, и тонкая остроносая пуля уставилась в белый свет, мерцающий в конце закрученного спиралью тоннеля.

– Вы хотели его, – сказал я, кладя автомат на стол рядом с профессором. – Возьмите.

И вышел из кабинета.

На лестнице меня остановила бабушка Кюлли.

– Вы будете пирожки с грибами и луком?.. Напрасно, напрасно! Даже не пытайтесь убедить меня в том, что вы не любите мои пирожки с грибами и луком, потому что еще никогда…

От звука выстрела она вздрогнула, но тотчас затараторила снова:

– Потому что никогда не пробовали ничего подобного!

Я так и не понял, туговата она на ухо или же всю жизнь, которую прожила с профессором, притворялась?

Я просто загнал себя, как коня.

И хоть перешел на шаг перед главными воротами стадиона, сердце не успокаивалось, металось, рвалось наружу, сотрясая грудную клетку. Я хрипел и плевался липкой слюной.

Стадион содрогался от звуков тяжелого рока. Над трибунами клубился дым сигарет. Оглушительная музыка рвала мне барабанные перепонки.

Через заслон милиционеров, отмахиваясь, отбиваясь от их нахальных рук, на волю вырвались две девушки. Яна придерживала подол черного платья, оголив ноги до колен – так ей было легче двигаться в толпе. Ее подружка в очках хохотала, размахивала руками, отвечала дерзко милиционерам. Телефончик оставить? Ага, сейчас! Только если муж возьмет трубку, говорите с ним женским голосом…

Подошли ко мне. Подружка все еще смеялась. Еще бы! Такие приключения! Так смешно! Говорит захлебываясь. Рот широко раскрывает. Прекрасные зубы. Ян, а ты эту толстуху придушила своими колготками, что ли?.. Понимаю, что не чужими. Это ты классно придумала, я даже не успела заметить, как ты их сняла… Нет, но толстуха тоже дикая попалась! Как заорет: взорву всех к едрене-фене! Хорошо, милиционеры помогли, на землю ее повалили. А она брыкается, как поросенок, ногой – шаа-аарахх! – и Янкин мобильник вдребезги. Жаль, красивая игрушка была, с фотоаппаратом. Значит, все снимки, что мы на стадионе нащелкали, пропали? Ну, чего ты молчишь, как воды в рот набрала? Познакомь хотя бы для приличия…

Я протянул девушке руку и представился.

– Очень приятно, – ответила она и сделала книксен. – А я Илона. Ну ладно, ребятки, я побегу обратно. Сейчас "Фабрика" начнется, Дэн уже отпелся.

Я прижал Яну к себе, покрывая ее лицо поцелуями. Слезы брызнули из моих глаз. Она мяла мою рубашку. На нас смотрели прохожие… Жалко колготок. И мобильника… Да, и мобильника… А мне тебя жалко… И мне тебя тоже…

Мы говорили друг другу смешные глупости. Пошел дождь. Машины стали обливать нас водой. Мы отошли в сторону. Лупоглазый "мерседес" остановился напротив нас, посигналил, потом открылась задняя дверь:

– Яна!

Из машины выпрыгнул длинноволосый юноша в узких джинсах с широким ремнем и черной шелковой рубашке с блестками. Старательно перешагнул через лужу.

– Яна! А я смотрю – ты или не ты? Привет! Сколько лет, сколько зим?

Яна неуловимо изменилась в лице. Она разомкнула губы, вздохнула и перестала дышать, сдерживая восторженный крик.

– Привет, Дэн, – едва слышно ответила она.

– Была на концерте? Понравилось? – спросил парень, мимоходом сунув мне свою вялую ладошку. – А я недавно вспоминал тебя. Ты знаешь, я начинаю новый проект, и ты мне будешь очень нужна.

Мимо проходили девушки, громко ойкнули, остановились, вытаращили глаза.

– Новый проект? – как эхо отозвалась Яна.

– А можно попросить у вас автограф? – вмешалась в разговор прохожая и подсунула Дэну какой-то помятый блокнотик и огрызок косметического карандаша.

– Да, новый проект! – ответил юноша, небрежно вырисовывая на блокноте закорючку. – И для тебя я предусмотрел в нем весьма интересную роль… Да что мы тут под дождем мокнем? Сядь ко мне в машину на пару минут.

– Подожди, ладно? – шепнула мне Яна.

Мягко захлопнулась дверь "мерседеса". Я остался один. Некоторое время я раздавал девчонкам автографы, выдавая себя за близкого знакомого поп-звезды. Потом остановил такси и поехал домой.

– На стадионе был? – спрашивал пожилой таксист, покашливая в воротник свитера. – Я вот радио слушал, так передавали, что там предотвращен террористический акт… Врут, да?

– Врут, – подтвердил я.

Мы свернули с Кирова на Садовую, оттуда – на Карла Маркса. Листья магнолий от дождя стали похожими на постиранные и вывешенные для просушки маленькие бронежилеты. Продавщица, торгующая с лотка пирожками, накрыла товар прозрачной пленкой, и покупатели, доставая пирожок, воровато лезли под нее, как под юбку. Где-то громыхнуло. Родилась на свет первая в этом году гроза.

Лупоглазый "мерседес" обогнал нас, распушив, словно усы, струи воды; притормаживая, он заставлял притормаживать и прижиматься к обочине такси.

– Во, что делают! – покачал головой таксист.

Распахнулась дверь, из машины выбежала Яна.

– Яна, ты горько пожалеешь об этом! – погрозил кто-то невидимый из "мерседеса". Дверь захлопнулась, и лупоглазый укатил.

Яна открыла дверь такси, встала передо мной. Мокрые волосы съежились от холода, превратились в завитушки. Подол юбки налип к ногам. Яна дрожала, вытирала со лба дождинки.

Я вскочил, обнял ее – мокрую, слабую.

– Он так и не понял, – прошептала Яна с нежной печалью в голосе, – что та девочка, которая когда-то подпевала за его спиной, давно умерла. А я – уже совсем другая. Я твоя…

Яна так и не узнала страшную правду о профессоре. На сороковой день после его смерти в ночном клубе «Шанс» состоялся вечер памяти, посвященный Лембиту Веллсу. Яна пошла туда одна. Я остался дома, сославшись на плохое самочувствие.

Конечно, самочувствие было не при чем. Я боялся, что не смогу лицемерить, изображать скорбь, и меня, в конце концов, прорвет на ужасающие признания. Я не говорю о бестактности, которую мог допустить. Нормы приличия меня как раз менее всего волновали.

Если я открою Яне глаза, то в один миг будет утрачен весь смысл того добра, которое я сделал для нее, ибо самое благо заключалось в том, чтобы спасти профессора Веллса, сохранить для Яны его имя в безупречной чистоте, как символ поэтической одухотворенности и неисчерпаемого источника любви.

Эта ложь святая.

Вацура цитирует стихи поэтов так, как он их запомнил.