БОРИС ГРЕБЕНЩИКОВ КНИГА СЛОВ

СТИХИ

ИЗ "ЗЕЛЕНОЙ КНИГИ" *** Я пропою Вам этот вечер, Которого короче нет; В нем ветру верилось, что вечен Октябрьский зябкий силуэт, Каналов, окаймленных в окна; Закутав замки волшебством, Прощалось небо неохотно И снова притворялось сном, Где, примеряя наши судьбы, Приняв наш образ и печаль, Молчали, в нас вживаясь, судьи; Мы ж начинались от начал, Столь заповедно веря в сумрак, Сулящий пальцы наши сплесть, Непостижимые, как сумма Первопричин; казалось — есть Опять начало. *** Черновики осточертели, Исчерченные зло и зря. В моей купели нет апрелей, Зато по горло октября. Неужто кровь пускал впустую Словам — и в строки хоронил, И время верить в то, что сдует Меня и след моих чернил, Когда из всех концов реальней Напиться небом допьяна И — горизонт в груди как рана — Себя не ждать и петь до дна? Не знаю синтаксиса истин, Читаю выцветшие письма, А мир в горстях неоспорим, И что — ну что мне делать с ним? *** Вы запрещены. Но наперекрест Вы освещены Нерожденных звезд Светом. Напролет Спеты, но не до Музыки. Вы лед; Лишь бы подо льдом — Кровь. Не прикоснуть — Счастье: значит Вам Посвящать, как сну, Буквы. Значит впрямь Перехлестнут холст Недойденным. Так Высоко, что боль В парусах. Спектакль Для других, но крик Заперт смехом. Вас — Не спасать — топить; Пусть не мне, а — красть, Лед навзрыд. Не мне: Так на том и жив, Что — кому умнеть, А кому — ни лжи, Нет, ни правды — но Музыка. И впредь Горькое вино И — не глядя — петь. *** Кропотливая мука — заламывать строки, Словно руки. И руки, как строки, хранить Взаперти — для того, что в словах, как в остроге, Если петь, то как жить; если жить — то границ, До одной, не считать за достаточный довод, Сомневаться в правдивости избранных звезд. Если жить — то бездоннейшую из бездонных Почитать за резон. Если петь — то взахлест Горизонт, как гортань, перехватит анапест И дописывать слово чернилами вен Станет честью. И выйдет реальность на паперть Разжимать — не разжать — зачарованных век. *** Собирать на венок безымянности улиц Стало хлебом насущным. Отпет, как свеча, Беспросветно потухший, он выйдет, ссутулясь, Чтобы слоги свои собирать и молчать, Чтобы вызубрить самых бесхитростных истин, Бесполезных, как мир, немудреную ложь. Но пока не погашена рукопись листьев Или снег как страница — его не спасешь. Не докажешь, что нет убедительней камня Матерьяльности. Он недоверчив как Гамлет Нашим доводам. Только — что Гамлету прах — Все ему чьи-то губы горят на губах. *** Не крамола, не грамота Охранная, не страх — Моя строка огранена Случайностью листа. Не правило, не исповедь — Но чистым небесам Неистовая искренность: Что и не написать, А, задыхаясь, заповедь: Коснуться рук и плеч. Настолько первозданная, Что жить — не уберечь, А растранжирить — по ветру, Строкой, смычком, холстом, Губами. Мы — не по миру, А по небу. На том Стоим.

ИЗ КНИГИ "ПЕТЕРБУРГ" *** Я позвоню с угла, Продрогший вплоть до губ. Я не умею лгать В такой мороз, но лгу, Что где-то заждались; Что просто позвонил, И трубку на рычаг, Как голову с плеча. *** Не средь далёких странствий Мы обретем покой — Мы перейдем Фонтанку И побредем домой, Где Беломор не гаснет, Не остывает чай; И где за словом Здравствуй Не следует Прощай.

ИННОКЕНТИЙ (ХРОНИКА В СЕМИ ЧАСТЯХ) (написано совместно с Маратом) Иннокентий едет в трамвае Иннокентий садится в последний трамвай, Где кондуктора нет и в помине. Семь голодных мужчин там едят каравай, Увязая зубами в мякине. Иннокентий рассеянно смотрит вокруг, В рукаве его теплится свечка. Семь раздетых мужчин примеряют сюртук, На лице у седьмого уздечка. Пожилая ткачиха желает сойти, Гневно машет большими руками. Семь бегущих мужчин на трамвайном пути Затевают дуэль с ездоками. Иннокентий стреляет в пустое окно, Прижимаясь к прикладу предплечьем. Одному из мужчин прострелили сукно, Шесть отделались легким увечьем. Пожилая ткачиха без чувства лежит, Иннокентий задумчиво дремлет. Над трамвайным путем черный ворон кружит и искре электрической внемлет Полтораки наносит Иннокентию визит Полтораки — повеса мошенник и плут — К Иннокентию в двери стучится. В той парадной соседи давно не живут, Но порою приходят мочиться. Иннокентий задумчиво пьет молоко, Таракана узревши во мраке. На душе его чисто легко и светло, Он не хочет впускать Полтораки. Даже если он дверь и откроет ему, То наверное кинет поленом. Или, если полена не будет в дому, Между ног ему двинет коленом. Полтораки же злобно царапает дверь И в замочную скважину свищет, На пожарную лестницу лезет, как зверь, — Он свиданья с хозяином ищет. Иннокентий ложится в пустую кровать, На стене таракан копошится. За окном Полтораки ползет умирать, И над ним черный ворон кружится. Иннокентий созерцает светила Иннокентий привычно садится на стул, Поглощенный светил созерцаньем. Вот уж утренний ветер над крышей подул, Отвечают светила мерцаньем. Иннокентий не сводит задумчивых глаз С возникающих в небе явлений. Небосвод озарился мелькнул и погас, Иннокентий исполнен сомнений. Существует ли все что горит в небесах, или это — всего лишь картина? Скоро полночь пробьет на кремлевских часах, На лице у него — паутина. Кто другой бы сидел — Иннокентий встает И решительно ходит по крыше. Под ногами его рубероид поет, Иннокентий взволнованно дышит. Он спускается с крыши — Он понял в чем суть… Дева в бочке подштанники плещет. Он хватает ту деву за нежную грудь… В небесах черный ворон трепещет. Иннокентий в горах Иннокентий вращает коленчатый вал, Шестерня под рукою скрежещет. Покачнулся автобус и в пропасть упал, Вместе с ним Иннокентьевы вещи. Пассажиры безумные в пропасть глядят, Над паденьем ехидно смеются. Пять ученых мужей прах горстями едят И о камень сединами бьются. Иннокентий сдувает пылинку с манжет, Упираясь в гору альпенштоком. На конце альпенштока — портрет Беранже И Горация томик под боком. Он уже на вершине, он снял сапоги, Над строкою Горация плачет. Между тем уже полночь, не видно ни зги, Иннокентий Горация прячет. Вот и "Скорая помощь" стоит под скалой, Пассажиры дерутся с врачами. Черный ворон летает над их головой, Поводя ледяными очами. Иннокентий спасает одну или двух дев Иннокентий стоит на своей голове, Презирая закон тяготенья. Мимо юная дева, а, может быть, две, Проходя, вызывают смятенье. Иннокентий гордится своим либидо, Юным девам он делает знаки, Вдруг внезапно, въезжая на красном ландо, Появляется скот Полтораки. Эту деву иль двух он желает увлечь, Перед ними он кобелем пляшет. Иннокентий чтоб дев чистоту уберечь, Полтораки отчаянно машет. Полтораки отходит на десять шагов, Чтобы в челюсть ему не попало. Изумленная дева при виде врагов Покачнулась и в шахту упала. Полтораки, поверженный, мрачно лежит. Иннокентий спускается в шахту. Черный ворон бессмысленно в небе кружит, Совершая бессменную вахту Иннокентий спускается под землю Иннокентий спускается в мрачный подвал, Подземелье наполнено смрадом. Он желает устроить большой карнавал, Предваренный военным парадом. Иннокентий в раздумье обходит углы, Шевеля стеариновой свечкой: "Здесь прекрасные дамы стройны и смуглы, Будут в карты играть перед печкой… Кирасиры своим сапогом топоча, Их на вальс пригласят неуклюже…" Зашипела и вовсе угасла свеча. Иннокентий шагает по луже. Он рукою скребет по осклизлой стене, Он зовет громогласно и внятно: "О прекрасный Панкрат, поспеши же ко мне И открой мне дорогу обратно!" Старый дворник Панкрат сильно пьяный лежит И призыву из мрака не внемлет. Высоко в небесах черный ворон кружит, Ревматичные крылья подъемлет. Иннокентий на заводе Иннокентий глядит на токарный станок, Восхищенный вращеньем детали. Искрометная стружка летит между ног, Раздается визжание стали. Одинокие токари ходят гурьбой, Аромат источая мазута; Иннокентия видят они пред собой, Назревает кровавая смута. Иннокентий от них отбиваясь сверлом, За переднею прячется бабкой. Он под самую крышу влезает орлом И кидает в них норковой шапкой. Отродясь не бывало такого в цеху — Токарь шапкою наземь повержен. Иннокентий, как птица, парит наверху, Вероломством рабочих рассержен. Там, где пели станки, — все в руинах лежит. Иннокентий безмерно страдает. Он то волосы рвет, то куда-то бежит. На плече его ворон рыдает.

ДВЕ БАСНИ № 1 Кривой Ефрем пошел купаться в пруд; Но пруд был крут. И наш Ефрем, не видя дальше носа, Упал с откоса И вмиг остался без хвоста. Мораль сей басни непроста: Не зная женскую породу — Не суйся в воду. № 2 Одна лиса жила в дупле березы. Пришел медведь И начал ей глядеть. Потом ударили морозы. Замерзло все. Лиса ушла в кредит. Медведь же вмерз в дупло И до сих пор глядит. Мораль проста: Не будь, как тот медведь. Пришел — так нечего глядеть.

ИЗ ЧРЕЗВЫЧАЙНО ДРЕВНЕГО ГРЕЧЕСКОГО О Диоскурия — мне стан прекрасен твой. Люблю тебя в минуты наслажденья, Когда вокруг цветет сорняк и хвой, Я всю тебя объемлю без движенья — И, Диоскурия — мне стан прекрасен твой. Тебя узрев, я был еще юнцом, Вострепетал; и даже крался ночью, Чтоб впредь, к лицу прижавшися лицом, Узнать восторг — и зрить твой стан воочью … Тебя узнав, я был еще юнцом. Что в том, что Кронос крутит циферблат, Что борода в лице моем пробилась? Я рос — и познавал тебя стократ; Я познавал — и сердце сладко билось — Что в том, что Кронос крутит циферблат? Сколь много раз я к сердцу прижимал Твоих ланит прекрасных мрамор дивный; О персь твою я грудь себе сломал И бедрами себя членовредил я — Их много раз я к сердцу прижимал. Но, Диоскурия, я все же вечно твой. Чудесно наше дивное слиянье. Я страсть с тобой изведал и покой; Пусть мне твердят, что ты лишь изваянье; Пусть, Диоскурия. Я раб навеки твой.

ИЗ АЛЬБОМА А.К Верю я, что сбудется предвестье, Мной предвосхищенное в мечтах; И пройдет по тихому предместью Лев Толстой в оранжевых портах. И Тургенев, дурь смешавши с дрянью, Дружески прошепчет в ухо мне: Чу, смотри — Есенин гулкой ранью Поскакал на розовом слоне.

КАРТИНЫ ИЗ СЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ *** У поворота на Коростылево Угрюмый старец сильно бьет клюкой Увязшего в болоте крокодила. А тот, возведши очи к небесам, Окрестность оглашает хриплым стоном. *** Усталые седые агрономы От жен сварливых прячутся в кусты И там сидят, порою по два года, Из удобрений гонят самогон, И, пьяные, играют в «накось-выкусь». *** Порой в колхоз привозят трактора — Тогда крестьянин прячется под стог, А те свирепо точат шестерни, И, лязгая стальными клапанами, Гоняются за девками по лугу. *** Пейзанки собирают колоски И прячут их стыдливо по подолы. Вон пастухи в амбаре пьют «Шанель» И обсуждают новое бьеннале… В тумане чье-то светит декольте. *** Толпа пейзанок, юбки подобрав, Прихватывает Федю-недоумка И боязливо дергают за член — А тот стоит и в ус себе не дует, Лишь слюни каплют из большого рта. *** Захорошело тучное жнивье, Рычит в конюшне боров кровожадный И роет землю кованым копытом. Пейзанки с визгом мочатся в кустах… Счастливая весенняя пора!

ДВА СТИХА О КВАРТИРЕ № 6 Первый стих Эльжбета Моховая, белошвейка, Искусная в раскидывании карт, Живет себе на улице Бассейной, На этаже меж третьим и четвертым, В загадочной квартире номер шесть. Заходят в двери разные собаки, Ласкаются и трогают колени; Эльжбета Моховая неприступна, Но кормит их молочной колбасой. Съев колбасу, собаки пляшут пляски, Выкидывают разные коленца; Одна из них вертится, как щелкунчик Из оперы Чайковского «Щелкунчик», Другая замерла по стойке смирно, Как юный часовой пред генералом, И так стоит недвижно на ушах. Эльжбета же идет готовить чай. Перенесемся мысленно на кухню, Которая была колонным залом, А ранее вмещала монастырь. Под сводами — в предвечной темноте, Так высоко, что глаз почти не внемлет, Знамена, гербы, древки и щиты, Следы побед, пожаров и сражений; Окаменевшей гарпии крыла… Эльжбета входит и — поражена Готическою сумрачной красою — Набрасывает кухонный ландшафт В блокноте, что у ней всегда в руке: Но, вдруг забыв искусство навсегда, Вся опрометью к чайнику несется. А чайник, своенравный люцифер, Малиновою злобою налился, Шипит, стрекочет, давится, хрипит И плещет огнедышащею лавой; Едва Эльжбета ближе подойдет — Он ей кричит сквозь хохот сатанинский: "Прощайся с миром, жалкий род людской, Пришел конец твоей бесславной жизни, Отныне я — начальник над землей!" За сим следит старинный друг Эльжбеты, Он притаился средь оконных рам. Сей друг ей — не случайный джентльмен. Он носит фрак на голом, стройном теле, И волосы заплетены в косу; А сам он по профессии индеец, С таинственной фамилией Ваксмахер. Как говорил однажды Нострадамус, Придет конец горению конфорки И всем другим бесовским западням; Стоит индеец, как тотемный столб, Недрогнувшей рукой снимает чайник И рыцарски Эльжбете подает. Меж тем собаки съели колбасу И, острым чувством голода томимы, Готовы перейти на интерьер; Тут вносят чай Эльжбета и Ваксмахер. Какое ликованье началось, Какие там произносились тосты; А поутру поехали к цыганам… Но это — лишь вступление к поэме Про чудо жизнь в квартире номер шесть. Bторой стих Вчера в квартире крали серебро И вынесли практически полтонны; Но тут выходит старый доктор Гук И кашляет презрительно вдогонку. Послушайте — он говорит ворам, Но те упорно слышать не желают И, покраснев, толпятся у стены; А более застенчивые — плачут. Послушайте, — опять кричит им Гук; Но воры упадают на колени И в сторону его ползут ботинок, Рассчитывая их облобызать. И с криком омерзенья старый доктор Взбирается по стенке к потолку, Выплевывая грязную известку. И, в этот поразительный момент, Эльжбета Моховая на подносе Несет по коридору кос-халву И под ноги нисколько не глядит; Ну, как тут не запнуться о воров? Бабах — и прямо падает средь них, Как будто мало ей переполоха. А кос-халва, как птица коростыль, Летит с размаха вдоль по коридору, Рискуя потерять съедобный вид; И вовсе бы пропал деликатес, Когда б не сударь Петр Трощенков, Ударник из одной известной группы: Он молодецки ловит кос-халву Рукой, привычной к палочке ударной; Другой же, как домкратом, без труда Эльжбету прямо с пола поднимает И рыцарски ссыпает кос-халву Ей в декольте парижского халата. Потом велит ворам вернуть металл И доктора снимает с потолка. На сем прервем течение стиха; Перо не в силах описать веселья, В которое повергнута квартира. Спасенный Гук отплясывает вальс, А Петр открывает тайны ритма Застенчиво внимающей Эльвире; И даже воры, тихо поскулив И беззаветно вывернув карманы, Всю ночь в такси им бегали за водкой. Вот так живут в квартире номер шесть.

NEW YORK ADAGIO (OP. #10) У поэзии гражданский брак с алкоголем. Наверно Поэтому в Деревне есть Кипарисовая Таверна, Где бытуют интенсивные Bloody Mary. Поясню на человеческом примере. Заходишь туда часа этак в три И вдруг обнаруживаешь, что находишься внутри Музыкальной шкатулки; Керуак, Ферлингетти и прочие тулки Только что вышли, но их отражения В витраже бара еще продолжают движение И крылья их плащей развивает Борей. Для размешиванья в жидкости торчит сельдерей (Замечу в скобках, что наши отцы Много выиграли бы, если б чаще ели морские огурцы В «Тайфуне» на St.Mark’s, где человеческий ум Просветляется от сакэ и повторения ОМ МАНИ ПЭМЭ ХУМ). Но продолжу. Мы недолговечны, как цунами. Ключи от нашей сладости уйдут вместе с нами. И слава Богу. Как Дилан в Будокане. Остается лишь лед в пустом стакане И неназванное. И пустобрёх. University и Десятая. Где-то около трёх.

КРАСНОДАР (OP. #15) Здравствуй, уважаемый Краснодар (или Красноярск, не прочесть из окна кибитки)! Сегодня прекращаю пить скипидар, Самбуку, самогон и аналогичные напитки. Сегодня Шивкумар Шарма играет богине Дурге В полуденном солнечном Екатеринбурге; Жизнь наяву — продолжение сна, В душе моей снежная тишина, В душе моей небо и сияющие облака, Сквозь мою душу течёт медленная река; И вы, и я, и происходящее вокруг — Всё тот же один великий неслышимый звук. Если внимательно всмотреться в этот лубок — Из всех глаз смотрит один и тот же Бог. Под колёсами кибитки двенадцать лет дорога, Чтобы Бог на Боге Богом играл для Бога. Такая ясность виденья — исключительный плюс. Пожалуйста, дюжину Боланже и два ящика Шато Петрюс.

ЖЕНЕВСКАЯ СИМФОНИЯ (OP.B-52) 1. Andante В детстве я был сложный И всегда хотел конфету; После упростился И пошёл бродить по свету. Прошло много лет. Я стал сияющий лев; Я гуляю как корова По берегам Lac Du Geneve. Я на время спустился С Гималай и Кордильер. Моё почтение, Кальвин! Здравствуй, Грюйер! 2. Allegro Diminuendo Чувствуется наступление весны. Еще немного и мне тоже начнут сниться сны. Во сне я как есть, но значительно малохольней. И прячусь, как граф Монте-Кристо под сельской колокольней. В мое подвальное окошко заглядывает кура, А я перевожу Упанишады слогом Тупака Шакура. В самый разгар упоительной работы По булыжникам двора стучат колготки и боты. Стук в люк. Тушу свечу и кидаюсь в подпол — Пришла инквизиция, Масад и интерпол. Я, может быть, могущественнее Гаруна-аль-Рашида, Я впитал с молоком матери кодекс Бушидо, Я знаю относительность понятия «свобода» — Но ползу как улитка вдоль подземного хода; Потому что, если не я, то разве эти гады Смогут прилично перевести упанишады? 3. Rittenuto par exellence Проходит сто лет. Я просыпаюсь в саркофаге, А вокруг меня бродят сплошные копрофаги. За эти сто лет я едва ли стал моложе; Лежание в саркофаге плохо сказывается на коже. Я догадываюсь — я недоволен судьбой; Я бесстрашно вызываю копрофагов на бой — Но они поднимают нечеловеческий гам И перезрелыми яблоками со стуком валятся к ногам; Оказывается — их привёл сюда Божественный Гусь; Оказывается — они сто лет ждали, пока я проснусь, Потому что я лично знаю Гию Канчели И могу разрешить им играть на виолончели. Я подписываю эдикт на серебряном блюде. Копрофаги! Вы же, в сущности, замечательные люди! Раскрывается потолок. Средь ощерившейся тьмы Раздаётся крик: «Mon ami! Это мы!» И, едва не задев винтом дирижабля древних стен, Спускаются мои друзья Вашерон и Константен, Одемар Пиге, переодетый сельским пастором, И Роже Дюбуи с полупрозрачным геттобластером; И, в кислотном маскхалате, как удолбанный талиб, С Bloody Mary в руке, мой кузен — Патек Филипп. Копрофаги подносят нам соли и хлеба И мы взмываем стрелой в женевское небо. Я просыпаюсь от этого сна, как от поцелуя. Аллилуйя! 4. Largo con carne Новый Век! Кто не спрятался — я не виноват. Над поверхностью воды лишь Кайлас да Монсальват. Остальные существуют в подводном мире И на каждой их ноге стопудовые гири; И каждый говорит: «Я такой молодой, Что мне не обременительно оставаться под водой И неважно, что вываливается моя вставная челюсть, Зато слева от меня душка, а справа прелесть. Если добро, то должно быть с кулаками, Если писатель, то Хируко Мураками; А ежели вцепится в душу мысль, что что-то здесь не так — Пойду в церковь к священнику и дам ему пятак, Он как-то там по-свойски договорится с Богом И я снова буду прыгать по жизни бандерлогом»… Шестое декабря. 5.30 вот уже. Я сижу в Bon Genie на четвертом этаже, Высоко над рельсами, высоко над проводами, И гляжу на них на всех подобно расчувствовавшейся даме: Насажай им, Господи, ангелочков в бородУ, И благослови их трамваи на резиновом ходу, Благослови их синотеку, Благослови дискогогу; Пусть лелеют свою жизнь, как единственную ногу. Может быть когда-нибудь кто-то из них иль их наследников Всё-таки захочет дышать без посредников! *** Охладел мой чай и окружающая его посуда. Эй, Патек Филипп! Забирай меня отсюда! Или — лучше — всунь свой Bloody Mary в эту руку мою, И я еще попою!

Толком непроизносимые Толком непроизносимые И полностью околпаченные, Чьи усилия тщетны, А попытки стать лучше робки; Выцветшие, оставленные, Заброшенные, потраченные, Принадлежащие партии Проталкивающих пробки — Замерли. Что-то в мире Сдвинулось с мертвой точки, Чем-то повеяло — невозможным, Неуловимо. И переставший писать Читает новые строчки Возникшие сами, написанные Краем крыла херувима.

Бывает так, что жаворонок Бывает так, что жаворонок Или другая птица Ляжет на ветер крыльями Так, чтобы не шевелиться, И парит над землею, Вовсе не двигаясь с места — Словно бы у нее Каникулы или фиеста; И до того, что внизу, Ей нет никакого дела, Потому что она потеряна В Том, для чего взлетела — И, видя это, мы тоже Замираем, чувствуя сами, Что Автор Полёта и Неба Смотрит ее глазами.

Не должны ни живым, ни мертвым… Не должны ни живым, ни мертвым, Разве только небесному своду: Это нами Господь целует, Это нами — пьет воду. Нам не видно — что будет и было, Ни провидеть, ни оглянуться: Лишь в кромешном сумраке плоти Светит то, чего не коснуться, Светит так, что из букв — слово; И море поет волнами: Спасибо тебе, Господи, Спасибо за то, что нами.

Люди считают, что неба нет Люди считают, что неба нет, Раз его не достать руками. В предрассветной тьме река разговаривает С плывущими над ней облаками. Единственный, кто слышит их разговор — Одинокая серая птица; И за это ей никогда не суждено приземлиться; У неё внутри песня, Которая не может быть спета. Она — единственная, кто знает О приближении рассвета.

На севере диком растет одиноко На севере диком растет одиноко На горной вершине сосна; Ветви у нее под током, В сердце весна; Ничего не понимая со сна, Она выходит на родные просторы, В кармане у нее просфоры Из соседнего кошачьего монастыря; Ах, сосна, это не зря! Скоро прозвучит горизонтальный набат И тот, кто был выхухоль, станет богат: спляшет, споет, пройдется колесом, И обернется летающим псом; Взовьется в воздух как нашатырь И направится в ближайший кошачий монастырь — Просить прощения за представителей собачьей породы, Бессмысленных рабов своей вздыбленной природы; Аве, мяу! — скажет пес. И навсегда исчерпает этот вопрос; А сосна со своей верхотуры Будет зачарованно читать партитуры Песен, весен, зрелищ, хлеба И пронизывающего нас насквозь неба; Вот так и живется на севере диком Всем, обвитым жимолостью и повиликом.

На площади Москвы… На площади Москвы, На месте Ленинграда Стоит высокий лес, А в нем живет отрада; Она не знает слов, Не принимает прений, Она проходит сквозь Надежд и устремлений; В ее жилище нет Ни выхода, ни входа; Она одета в цвет Заката и восхода; В горниле древних сов И стрекотаньи белок Все есть. Но нет часов, Часов у этих стрелок. Прощай, печальный бес, Искать меня не надо; За этой дверью — лес, И в нём моя отрада.

Муза, воспой мексиканский простор… Муза, воспой мексиканский простор горделивый, Где гуакамоле в развалинах Теночтитлана, Спрятав мачете в изящном разрезе сомбреро, И оседлав кровожадного старого мула, По кесадильям гоняется за десперадо. Раз воспеваешь, воспой и растение гуава, Что подпирает ветвями пустынное небо; Как я смогу на вершину гуавы взобраться, Если вокруг беспардонно хихичат мучачи? Как осушу пенную чашу текилы, Если мне в рот из туманов сплошной Чичен-ицы Жадно глядят красноглазые злобные брухо? Муза, воспой! А пока воспеваешь, я, быстро Выйдя из мест, где сидят окаянные гринго, Хлопну в руинах Паленке стакан мескалина.

ПАРИЖСКОЕ Не совсем Алконост, и не то, чтобы Сирин — И по всем наблюдениям не Гамаюн; По весне появляется Гам Полимирен; Он прекрасен, нетрезв, безрассуден и юн. Он считается редкой и ценной находкой; Никогда не забудет, кто видел хоть раз, Как по сонным бульварам неспешной походкой Он идет в Deux Magots проводить мастер класс. Он насмешник, аскет, вольнодумец и стоик, Все Пизарро с Моне ему братья-друзья; И когда ты зайдешь, чтоб найти себе столик — Посмотри: там в углу очень может быть я.

АНТРОПОСОФИЧЕСКОЕ Не в страх и не в осуждение будут мне эти строфы. Я слышал, в Париже по улицам рыщут антропософы. Узнать их просто — они одеты в железные вещи; Манеры у них варварские, слова темны и зловещи. Подходят ночью компанией; ни бонжур, ни привета — И через слово ссылаются на мрачных божеств Тибета.

*** Я слышал о них многое, чего и не скажешь до срока: Что ими правит дева-прядильщица из Марокко: Сидит в тамплиерохранилище, во рту у нее котлета, И многое паранормальное открыто ей через это. Ведь волю дать — разбежались бы — шагом бы да бегом бы, А после — ищи свищи, прочесывай катакомбы, Сваливай на арабов и континентальный климат… Так и живут — пескоструйно; и сраму вообще не имут.

*** Когда же каждую пятницу в Париже конфликт интересов И в небесах разворачивается битва воздушных бесов, Для них то как цирк с театром: они выходят из круга, Обёртываются в простыни и скачут друг через друга. Я слышал, что в это время их все оставляют в покое, Потому что тронь одного — и тут начнется такое… Не зря старожилы молчат про дом на бульваре Османа, Руины Монмартра и пепел шестнадцатого арандисмана. Изабелла Юрьевна Изабелла Юрьевна В шелковом халате — Чтобы было чисто — Собирала косточки У себя в кровати, Делала монисто. Выходила в свет В этом от кутюре Вместо шуб и платьев, И бомонд гулящий Видел в гарнитуре Части бывших братьев. Ну а что тут сделать? Страсть — электросила. Сердце бьётся вольно. Пляшет Изабелла. И костям красиво, И она довольна. Белладонна Чуркова, известный ТВ-диктор Съела одного штатского по имени Виктор, Но это сошло ей с рук Потому что до нее этого мужчину съело трое ее подруг; А подруги — это те, кто носят бижутерию, И при каждом удобном случае Перегрызают тебе сонную артерию. Так и живут в этом бренном мире, Особенно — в прямом эфире.

О ПРИМАТЕ СОЗНАНИЯ НАД МАТЕРИЕЙ Часть 1 Мы сидели в тёмной яме И мечтали о Майями. Часть 2 Мы сидели в тёмной яме В Майями.

НАБЛЮДЕНИЯ 1 — Интернациональное Эй, rude boy, Хошь в лоб трубой? 2 — Жизненное Чинно ходит часовой. От него несет травой. 3 — Еще одно жизненное Идут солдаты; Все поддаты. 7 — Индуизм Шел по земле странник. Шел, да как закричит: Ом Намо Шивайя! Что есть — то есть, отозвались Горы, поля и реки. 12 — Венецианский каприз Зашёл я в Венеции в один магазин; Граппу пить дорого. Будем пить бензин. 17 — Из Веданты Что мне с того, что тело плешиво, Когда в этом теле гнездится Шива? 19 — Лирическое Как сказал Иван, возвращаясь от Фрола: «Отныне можете называть меня Лола». 20 Как сказала священнику одна невеста: «Тебя бы, сука, на мое место!» 21 Как велика и прекрасна природа! Есть одна мантра у человеческого рода. Её повторяют и ночью и днём — Окружающая действительность, А ебись она конём! 22 …стихи и проза, лёд и пламень Не так различны меж собой, Как гобой. 23 — Географическое Pardon me. Я уже в Перми. 24 — Местный колорит Вел себя, как в горном ауле — Сидел и пил киндзмараули. 25 — Мультикультурное Как сказали бы самураи — О, бря! Не успел оглянуться, а уже 1-е октября. 26 — О сущности поэзии Вольно! Я слагаю с себя командование словами! Идите, милые, куда захотите, и я пойду с вами. Одно пойдет к невесте, другое — лечиться, А мне некуда торопиться, я иду с ними, я хочу научиться, Хочу раствориться и стать родным октябрю, Хочу знать, как ведёт себя вода, Когда я на неё не смотрю. 27 — О сущности музыки Музыкант — холоп, раб своей работы; Хошь ни хошь, играй то, что заказывают ноты. Я желаю всем нам освободиться И играть, как летает птица. 27а — О сущности слов Когда перегружу в слова Все, что накопилось за долгие годы Наконец перестанет жужжать голова И приблизится бесконечный вкус свободы 28 — О законах природы Законы природы ужасающе строги. От ходьбы по земле у меня устали все ноги. 29 — О популярной музыке Как сказал один зритель артистам, много певшим: «Я уже могу считать себя потерпевшим?» 30 — Русская красавица Моя дорогая! При Вашей грации Вам не избежать эмиграции. 32 — Французский романтизм И д’Артаньяна уебли Бутылкой старого Шабли. 33 — Трагическое Земную жизнь пройдя до половины, Я оказался в комнате у Нины. 34 — Хокку Я памятник себе Воздвиг нерукотворный. Я выпил и стою. 40 — Нерусская красавица Как бы нам не стало худо От красавиц Голливуда. 50 — О общественном Я смотрю на эти лица И мне хочется молиться. 51 — Редактор Встал на улице с ножом И занялся монтажом. 52 — Высокодуховное Мы ходили и кадили Взад-вперед по Пикадилли. 53 — Гериатрическое Старому коню Срочно требуется ню. 54 — Сексизм Пришел туда, где много жён, А там месье изображен. 55 — Об эмиграции Мы лежим на гравии, Но зато в Белгравии. 56 — Классовое чутье Судя по роже Вы оттуда где дороже.

НЕ СТИХИ

СЕМЬ ЧАШ ДРАГОЦЕННЫХ НОТ Либретто

Семь эпизодов Альтернативной истории человечества, которым — когда они окажутся преданы гласности — на роду написано изменить курс человеческой цивилизации

Всего будет явлено семь либретто; на данный момент известно три из них.

Казачьи Сны Императора Ю <emphasis>Гематома в четырех действиях</emphasis>

Древний Китай. 458-й год до н. э. Период "Сонных Царств".

Император Ю, употребив богатырское количество опиума-сырца, впадает в восьмимесячное замешательство.

Находясь в этом состоянии, он переживает аудио-историческую гематому, в которой еще не рожденные, но уже павшие героической смертью солдаты Русской Освободительной Армии оплакивают бессмысленные жертвы, принесенные богу войны. Призрачный духовой оркестр играет "На Сопках Манчжурии".

Император проливает во сне слезы сострадания, приходит в себя и вместе со своим отражением следует за Волшебной Бутылкой, которая, по древнему пророчеству, должна привести его к Источнику Совершенного Покоя.

2-й акт совершается в абсолютной темноте. Иногда со сцены доносятся звуки, свидетельствующие о возможности жизни на других планет.

Павильон Уединенных Бесед в горах Тянь Шань.

Напившись из источника Совершенного Покоя, император наблюдает отражение луны в ручье. Волшебная бутылка возвращается к Шести Бессмертным. Проходящая мимо Нефритовая Фея отражается во всех более или менее ровных поверхностях, чем вызывает великое смятение среди рабочих сцены, не понимающих, откуда на сцене взялось столько народу.

В воздухе разлито любовное томление, порою переходящее в блаженство.

По долинам и по взгорьям бесцельно ездит туда-сюда эскадрон ирландских казаков.

Своей безыскусной вольтижировкой и балагурством казаки пробуждают Духа Тигровой Скалы. Дух в ярости обещает уничтожить Поднебесную Танцем Семи Игл Смерти.

В этот момент появляется Никто И Звать Никак, который спасает вселенную, выливая на голову Духа Тигровой Скалы ушат воды из Янцзы. Дух исчезает, на его месте появляется тело почтенного старца, которое долгие годы находилось в заточении в духе Духа. Тело подает признаки жизни и оказывается древним Жуй И, легендарным настоятелем храма Золотого Хайхэта.

Всеобщее ликование. Император приказывает объявить этот день национальным праздником. Казаки играют на волынках, народ танцует, а Девы Пу-Эр поют Весеннюю Песнь Собирателей Лепестков.

Откровение Зыбучей Лани <emphasis>(алхимический балет)</emphasis>

1. Аркадия

Солнечный Бог, беспечно бредущий по рощам, видит пробегающую мимо Зыбкую Лань и влюбляется в нее. Чтобы ускользнуть от неуклюжих ласк юного Бога, Зыбкая Лань превращается в веселящий газ.

Веселящий газ вдыхают по ошибке попавшие в Аркадию Шадрах, Мешах, Абеднего и примкнувший к ним Эрих Мария Бисмарк — четверо староверов из праворадикальной группировки "Мученики БалТехФлота", которые готовят теракт в отместку за удачное проведение парижской выставки 1900 года и изобретение джаза.

Пораженные эффектом веселящего газа, радикалы обнаруживают лучшие стороны своей души, отказываются от актов насилия, присоединяются к Братству Нимф и сливаются с ними в вакхическом танце. Проходящий мимо Порфирий, куратор Пермской Независимой Галереи Беспредметного Искусства, приглашает их работать на Четвертый Канал.

2. Причина изобретения Сан-Марино

Темнокожая бессарабская супермодель Поутихло во время дефиле на показе haut-couture обнаруживает, что одержима духом Джордано Бруно. Прямо с подиума она объявляет, что земля вращается вокруг солнца.

Пораженная публика впадает в неистовство. Многие известные кутюрье уходят наниматься на работу в протонный ускоритель. Однако инквизиция призывает к публичной казни супермодели. Поутихло с помощью подруг спасается бегством.

На помощь им приходит Скромный Генрих, автор трактата "Молот Ведьм", в котором зашифрованы рецепты вегетарианской кухни.

Он показывает им путь в Сан-Марино, которое оказывается скрытой землей тибетско-фашистского перерожденца Лоренцо Великолепного, примкнувшего впоследствии.

3. Анахореты 4-го Канала

Раннее средневековье.

4-й канал, одно из чудес древнего мира после Панамского, Суэцкого и Беломорканала, находится в упадке. Канал порос водорослями, и никто не знает, куда он ведет.

Капитан Джеймс Истон, маркиз Савойский, проходя по берегу моря, видит выброшенного на берег волнами юношу удивительной красоты и незаурядного интеллекта. Пораженный его совершенством, он приводит юношу в чувство и обнаруживает, что тот полностью лишен памяти. Маркиз обучает его истории древнего мира, европейским языкам, а также основам судовождения и абордажа. После чего усыновляет его и делает вторым маркизом Савойским, а сам без единого гвоздя строит монастырь Нелькот и удаляется туда, чтобы погрузиться в созерцание природы вещей.

4. Совершенная форма настоящего времени

Во время работ по расчистке канала Абнего и его друзья и нимфы сталкиваются с бегущими от преследования инквизиции Поутихло с подругами, и те обращают их в последователей квантовой теории эволюции. С помощью гадания на протонном ускорителе они обнаруживают, что 4-й канал на самом деле — небесная невидимая река Сарасвати, соединяющая своим течение Шамбалу, Ганг, Китежград и Вильфранш-сюр-мэр.

Во время гадания новый маркиз Савойский, облученный протонами, вспоминает, что он и есть Солнечный Бог. Он сочетается священным браком с Поутихло, которая всегда была Зыбучей Ланью. Первый маркиз-старец благословляет их.

Наступает совершенная форма настоящего времени, сочетающего в себе все времена человеческой ноосферы.

ИВАН И ДАНИЛО (Сказка)

Часть первая 1

Стоит в лесу дом. Живут в доме Иван Семипалатинский и Данило Перекати-Поле. Иван рубит дрова да правит печь; Данило за добытчика. Как сядет зимой солнце, так хрусть-хрусть шаги по снегу, да ветки трещат. Иван в окошко выглядывает — и верно: бредет в сумерках между елей Данило с мешком на спине. «Ну, брат Иван, топи печь, смотреть будем — что Бог послал». — «А и так уж, Данилушко, горяча, знай себе — брык на лавку да хлебай шти». А после садится прямо на пол, мешок посередине, и начинает тягать.

«Вот, брат Иван, полезная вещь перепёлка».

«Вижу, Данилушко».

«А вот, к примеру, хлеба буханка».

«И то правда, Данилушко».

«А вот тебе спичек заначка да папирос пачка».

Так и сидят до вечера. А мешок большой, в два горба.

«А это, брат, подзорная труба».

Выйдут на крылечко, наставят трубу в небо и смотрят в свое удовольствие.

«Никак, Данилушко, спутник летит?»

«Не спутник, брат, а пришельцы на тарелке».

«А пришельцы, так и хорошо, что пришельцы».

Зайдут опять в избу.

«А это неужто, Данилушко, грамофонт?»

«Он самый, брат Иван».

Заведут грамофонт, за руки возьмутся и пляшут, как дети малые. Напляшутся так, что стол своротят; садятся чай пить да разговоры разговаривать. Напьются каждый по ведру, выйдут напоследок на снежок, вокруг избы обойдут. В лесу тихохонько, только филин пролетит, ветку крылом заденет.

«Ну, Данилушко, спокойной тебе ночи».

«И тебе, Ваня».

Лягут — один на печку, другой на лавку.

«Премудрый Соломон, приснись прекрасный сон».

И тихо в доме.

Это зимой. Летом другой коленкор. Не спится в доме, сидят оба на крылечке.

«Сказывал кум Родион, что хозяин в лесу балует».

«Истинно правда, Данилушко. Да вон и сам послушай…»

Сидят, слушают. А в лесу то прутик треснет, то кустик хрустнет. Хмыкает кто-то; то далеко — жалобно так, то близехонько — как бы со строгостью.

«А может, Ваня, то лось гуляет?»

«Да нет, Данилушко, лось коровой мычит. А хозяин — он и есть хозяин».

Смотрят. Дальше слушают.

«Слышишь, Ваня, а кто это хрумкает?»

«А это, Данилушко, птица коростель прилетел. Сидит на дереве, шишки ест, шелуху выплевывает».

«Это что ж — серенький такой? С кулачок?»

«Нет, Данилушко, коростель — он бурый. Да и размером — ну не со свинью, но с полсвиньи точно будет. Французская птица».

«Как так, брат Иван, французская?»

«Он, Данилушко, к нам в лес из города Парижу гость. Живет он там на главной улице, свил гнездо на дереве Крокет. Ходят внизу под деревом тамошние жандармы, охраняют гнездо. А как листочки полезут, так он выберет ночку потемней и поминай как звали. А в газетах пишут — опять, дескать, ле коростель изволил нас покинуть. И разъезжаются ихние академики со своими приборами по разным странам, ищут уникальную птицу. А невдомек, что он лесочком да перелеском, тут под кустиком заночует, там в дупло схоронится — и к нам в лес. Тут ему летом и раздолье».

«А потом он, брат Ваня, как же?»

«А как, Данилушко, дожди пойдут, так он заплачет горькими слезами и обратно к себе на дерево Крокет. И несладко ему там, да здоровье его даром что с полсвиньи — хлипкое. И сидит себе до следующей весны на дереве Крокет, кушает булки и смотрит сны, как обратно к нам прилетит».

Задумается Данило о судьбе французской птицы, думает-думает, глядишь и задремлет. А Иван сидит себе; и вроде не смотрит, а все видит; и вроде не слушает, а все слышит. Вот пичуга ночная цыркнула — Иван знает, какая и почему. Вот хозяин фыркнул — старый пень увидел, гнилушки светятся, а он к ним примеривается, зачем, дескать. Вот ветерок дунул — и вроде бы ерунда такая, так — движение воздуха, — а Иван сидит и ухмыляется про себя; знает, что просто так ничего не бывает. Так и сидит, пока звезды не начнут меркнуть. Посидит еще, и Даниле — тихонько, на ухо:

«Вставай, Данилушко, пойдем-ка по грибы».

Не стало больше в доме места, некуда Даниле новые монплезиры класть.

Порешили построить длинный сарай, чтобы каждую штучку — на гвоздик, каждую фитюлечку — на полочку, а что посерьезнее — так и шкап с окошками сладить.

Выходит спозаранку Иван из дому, топор в руки и — знай наших. Даниле во сне все слышится — тук да тук, а что за тук — непонятно. «Погоди, кричит, — подсоблю». Пока штаны натягивал да кусок хлеба в рот засунул, выбегает — а уж две трети сарая во дворе. Едва успел — приделал крышу, да зато так ловко, как будто сама выросла.

Сели во дворе под дерево, сидят — душенька довольна. Прилетела птица грач, поклевала крышу и улетела не солоно хлебавши. После обеда начали перетаскивать монплезиры; не много, не мало — таскали два дня. Опять-таки хорошо — в доме просторнее, а в сарае каждая штучка на гвоздике, каждая фитюлечка на полочке, а что посерьезнее — стоит в шкапу с окошками. Один конец отгородили Даниле под рабочее дело — поставили столы да верстаки. Теперь есть куда и складывать всякое, есть и где наукой заниматься.

Пошли ночью спать. Легли, а за окошком — оба слышат — фук, фук. Данило даже к окошку подскочил, да только сарай из окошка плохо видно. А Иван с печки посмеивается. «Слышь, хозяин пришел смотреть, что за хоромы стоят». — «Ну и как?» — «А ничего, Данилушко, посмотрит да и уйдет. Не его это ума дело, а проверить обязан".

Так почти до утра фукал и кряхтел. Но тронуть ничего не тронул: действительно, не его ума дело.

По примеру кума Родиона Данило отправился в странствие. Долго ли, коротко ли, а выходит Иван днем к роднику за водой — глядь, Данило по тропке шагает. Весь черный, глаза да зубы сверкают, довольный. Выпили с дороги чаю, рассказывает.

«Был, брат Иван, на севере. Там большие горы. Стоят прямо в море, море все льдом полыхает. Во льду полыньи, в них нерпы живут, сторожат морское дно. На морском дне у них стоит Антарктида, там морское золото и воробьиный камень. Если кто этот камень настоит на теплой воде, то два года ничего не будет пить и начнет говорить по-птичьи.

Если от гор повернуть направо, то придешь в пустыню, за пустыней горелый лес. Там человеку делать нечего. А если налево идти, то сначала тоже пустыня, но немножко, а потом стоит электростанция. На электростанции в будке живет монтер, ну вот как мы с тобой, но совсем один. Он через это и говорит плохо, но если попривыкнет, то все понимает. Я у него пожил немного, а он меня учил, как строить машину».

«А что за машину, Данилушко?»

«А, говорит, самую главную на текущий момент машину. Называется Яблочная Машина Дарья».

Данило мешок развязывает и вынимает картонку, а там закорючки да буквочки. «Вот, брат Иван, всю монтерскую премудрость я тут для памяти обозначил, так что мы столы да верстаки не зря в сарае прилаживали. Построим и мы Яблочную Машину Дарья».

Сказано — сделано.

Висит над столом бумага с монтерской премудростью, лежат некоторые приспособления. Даниле, ему виднее, как Машину изготовлять, а по кустарной части Иван всегда поможет, если надо. Делается Яблочная Машина Дарья в сарае у Ивана с Данилой, а как дойдет до победного конца, то и мы с вами это дело заметим.

Только солнышко с глаз долой, сидят Иван с Данилой в избе, гоняют чаи да слушают из грамофонта последние известия. Стук в дверь. «Так что же, заходи, коли хороший человек».

Заходит. Пегий весь, в поддевке с ремешками да пуговицами, но лицо благообразное. Поставил саквояж у печки: «Здравствуйте, хозяева, я турист». — «И ладно, турист так турист, садись с нами чаи пить».

Сидит, пьет, зыркает глазами. «Не боязно, говорит, в такой глухомотине одним?» — «А чего нам, мил человек, бояться. Здесь у нас тихо, радостно. Зверь дурного не скажет, а человек не дойдет; а коли дойдет, так уж видно не просто так».

Призадумался.

«А как тут у вас, говорит, производится гомеопатия?»

Данило — на Ивана, Иван — на Данилу: «Что за гомеопатия?»

А тот смеется, этак диковато.

«Гомеопатия, говорит, такое устройство для сугрева и чтоб захорошело. Опять-таки уничтожает микроба». — «Да мы, человек хороший, и так в тепле, в хороше. А что до микроба, так он свою службу держит, мы свою, у нас мир да совет. Не за што нам его бить».

Турист покашливать начинает.

«А что, говорит, за служба у вас такая?»

«А такая, милок, и служба, что грибы чаем, орехи сохраняем, всякие травки в чай кладем, листочкам да корешкам счет ведем. Придет лось, расскажет что вкривь, что вкось; прибежит белка, расскажет, где мелко. Прискачет мангуста, скажет — что-то в лесу пусто; выйдем на полянку, выкопаем ямку, было пусто, теперь станет густо. Подует ветер, расскажет, что есть на свете; журчит река, несет вести издалека. А мы кашу едим, друг на друга глядим, если где что не так — кидаем пятак, твой черед идти восстанавливать».

А Данило встанет: а еще, дескать, Яблочную Машину Дарья строим.

Глядят на туриста, а турист уж кривулем пошел. Какая-такая машина Дарья?

«Как же какая? Построим, будет себе работать. А работа у ней простая — что в мире не так, поправлять себе потихонечку. Да что говорить, вон в сарае стоит, выдь поглянь».

А из туриста уж жерди столбом полезли.

«Где, говорит, ваш сарай?» — и смотрит, как ерш на сковородке. — «Да вон, во дворе». Он — к двери, открыл, да и замер, как вкопанный. «Кто это там у вас по двору кренделями ходит?» Иван в окошко смотрит. «Глянько-то, Данилушко, никогда не видал — хозяин вприсядку пляшет». Данило с лавки прыг — и точно. «Ну, Ваня, дела. Никак, Яблочная Машина Дарья работать зачинает».

Взялись за руки и — без всякого грамофонта — пошли плясать по всей избе. От радости даже про гостя забыли. А тот стоит, лбом в притолоку уперся и мычит что-то. Долго мычал. Потом к Даниле с Иваном повернулся, в ноги поклонился.

«Простите, говорит, не знал вашей силушки».

«Да какая, турист, у нас силушка. Вот земля стоит, вот ветер дует, вот ручей журчит, вот огонь горит. А наша служба — сердце к этому приложить. Приложишь и слышишь — надо, брат Ваня, помочь. А отчего не помочь, раз руки есть. Начнешь делать, смотришь — а тебе все, что на свете есть, на свой манер подсоблять начнет. Так и живем — вместе».

Другой раз идет Данило с добычей к дому. А только-только первые листочки желтеть начинали, солнышко к вечеру клонится, благодать. Дорога тихая; а мешок тяжеленный — как раз на зиму новые валенки с галошами.

Умаялся, сел спиной к дереву, глаза прикрыл — отдыхает. Сидел, сидел — вдруг чувствует: не один я тут сижу. Раскрыл тихонько один глаз ничего. Дорога, кустики, солнышко вечернее. Раскрыл тихонько другой ничего. А все равно — не один, хоть ты тресни.

Потом видит — сбоку в кустиках то ли тени морочат, то ли марево какое. Ждет, не шелохнется. Долго ждет. Постепенно тени складываются так, будто сидит кто. То ли зверь, а только ближе к человеку, только маленькому, с булку. Да и то сказать — вроде человек, а вроде и нет, так, не пойми что. «Кто же такой?» — думает про себя Данило. А в голове словно шепчет кто-то, но без звука — Сван.

«Ишь ты, — думает Данило, — Сван. Что за Сван? А вот так… Сван — и все тут».

А сидят все неподвижно. Данило сидит и человек тоже. То есть — вроде человек.

«Сван, — думает Данило. — Сван… Откуда такой Сван?» — А на это ему — никакого шепота, а представляется вдруг, как будто что-то давным-давно. И что — непонятно, но уж так давно, что душу захолаживает. И так печально становится, как будто ни головы, ни тела, ни дома, ни крова, а только — долго, долго… И словно бы что-то и было, но так давно, что уж и неважно, было или нет; и уже не одиноко, а вообще как будто и нет никого. Одна видимость, пустая игра света. Даже и слова такого нет.

Сидит Данило, и словно бы и его нет, легкий-легкий стал. Чувствует запах дыма от печки, чувствует, как солнышко на листочках играет, как Иван шти варит, как Машина Дарья в сарае стоит, яблоками из того угла пахнет. И все у него этак складно получается — и он тут, и Сван, и дым из трубы.

Потом все прошло. Сидит он опять у дерева на пустой дороге, солнце село, до дома рукой подать.

Пришел домой. Иван и вправду шти варит.

«Вот, Ваня, такое дело примнилось…»

«А и не примнилось вовсе, Данилушко. Есть такое, да только названия ему никакого нет. А что встретил его — хорошо. В природе — оно все к какой-нибудь пользе сложено».

Был и другой случай. Вышел ночью Данило из избы, сделал свои дела и пошел поглядеть — что и где. Затаился под елкой, смотрит — как луна светит. А на другом конце поляны вдруг будто идет кто-то, беззвучно, качается. Длинный-длинный и голову на грудь свесил, как верблюд. Прошел и ничего, как и не было его. Даже Ивану забыл поутру рассказать, только через месяц вспомнил.

А еще раз сидит в доме один, вдруг слышит: «Фея Внутреннего Гуся». И все. Ничего не понял, решил, что примерещилось.

Если хорошо поискать, то и до сих пор можно найти в мире древнюю вещь.

Иван пошел далеко за омуты и раскопал одну — нечаянно — под холмом. Соскоблил землю как мог, ухватил за бок и домой. Поставил на лавку под дерево, ждет, чтобы Данило пришел, объяснил ему про находку.

Пришел Данило с мешком, поставил было наземь, видит — Иван сидит, как новый чайник, на лавку пальцем кажет.

«Вот, Данилушко, и я монплезир нашел». — Поглядел Данило и тоже сел. Так и сидят молча. Потом Данило встал, походил вокруг. Послюнявил палец, потер сбоку, сковырнул грязи комочек.

«Знаешь, брат Ваня, не видал я такого никогда. Давай, что ли, в ручье помоем». — Отмыли с нее солидно земли, опять принесли, поставили. Стоит себе. Данило с одного боку подберется, с другого — не понять. А то, как художник, к крыльцу отойдет, сощурится, голову откинет и пальцами в воздухе шевелит. А Иван присел на корточки и головой вертит: то на вещь, то на Данилу.

Уж вечер близится.

«Знаешь, Ваня, не понять никак».

«Оставим-ка тут ее на ночь. Утро вечера мудренее».

Оставили, пошли в избу кашу есть. Потом за чай сели — а все неспокойно. То один, то другой исподволь норовя в окошко заглянуть — как там.

А на дворе темно. Ничего не видно.

Легли спать. Не спится. Ворочаются. Данило терпел-терпел, не выдержал, говорит: «Интересно, как там она?» А Иван — с лавки: «Да вот и я, Данилушко, думаю…»

Запалили лампу, выходят. Из-под дерева кто-то фырк — и за угол. Хозяин, значит, тоже засурьезнился про вещь. А сама она стоит себе на лавке, никакого виду не подает. Интеллигентный предмет, хотя и непонятно что.

Так всю ночь и маялись. Утром выходят — а в природе такая благодать, как будто все часы встали и радио выключилось. Травиночка стоит к травиночке, лепесточек к лепесточку, как на подбор, каждая росинка брильянтом лежит, ветер на деревьях листочками шепчет. Солнышко сквозь зеленые веточки светит, и слова такого нет, чтобы сказать про это, да и незачем.

А среди прочего стоит на лавке древняя вещь, да и что, собственно? Хорошо стоит.

Чтобы лавку не занимать, Иван из леса пенечек сухой оттягал, отпилил ровнехонько. Стоит теперь вещь у входа в сарай, ну чисто как в музее.

Снится Ивану, что он вовсе не Иван, а капитан Семипалатинский, и держит в доме круговую оборону. Выкопал окопы, траншеи, рвы, настроил полный двор брустверов с надолбами; куда ни плюнь — то землянка, то дзот. Обложился ядерными арбалетами, постреливает по елкам. А в елках кум Родион хоронится, тоже бастионов понатесал, осадных башен, и знай себе атакует подъемный мост. И вовсе он не кум при этом, а восставший герцог Родион. Подъемный мост-то ладно, его Ричард Второй шесть лет назад тоже атаковал, укатил себе с носом домой, в Тауэр, а вот огород, где картошка действительно слабое звено в обороне. Конечно, там давно не картошка, а прыгающие мины, но стена в этом месте — чисто видимость, а угловая башня, даром что из камня, за два века горела одиннадцать раз.

Мучается Иван такими мыслями, входят тут в избу герольды и провозглашают:

«Король Замка Колесницы!»

Иван думает — с каких-таких пор в Замке Колесницы король, и где королева? — в это время заходит в избу Данило, мантию — на лавку, и говорит:

«Сэру брату Ивану Белая Дама Острова шлет приветствия и просит передать дар — новые валенки с галошами к наступающей зиме».

Естественно, по такому поводу пир на весь мир, съезжаются принцы и чемпионы со всей области, — турнир, головы летят, как капуста, вечером в ворота стучатся барды и услаждают слух. И видит Иван, что безо всякой причины все вокруг начинают засыпать, чувствует, что самого под стол тянет. Это, натурально, бунтовщик Родион со своими друидами замаскировался под бардов. Летает сам собой по избе меч, поражает спящих принцев и чемпионов, а Иван и встать не может. Короче, отрубил Родион ему голову, поставил на пенечек у сарая, стало место заколдованным. Стоит Иван на пеньке и думает думу.

А наследник Ивана продолжает правое дело, лес весь сжег, друидов отравил портвейном и нанес герцогу Родиону в чистом поле сокрушительную победу. Остался Родион один-одинешенек, вскочил на белого коня, пронесся как ветер по полю, запрыгнул на подъемный мост, пролетел над огородом с минами и богатырским ударом вонзил копье в угол избы. Загорелась изба как порох, остались одни валенки с галошами. Стоит голова Ивана, думает: «Хорошие валенки, да не в пору они голове».

И еще думает: «Как же это мы вдруг с кумом так все устроили, что ничего не осталось, одни рытвины и пепелища?»

Летит мимо ворон, говорит голосом туриста: «Это-то дело понятное, вот как вы раньше жили — это тайна глубокая». — В дым черный преобразился, по ветру рассеялся.

И другой кто-то — то ли сзади, то ли непонятно откуда — шепчет так печально: «Было, было все это, так и было…»

И затих.

Один ветер свищет, пыль ворошит. Стоит голова Ивана в чистом поле, над ней звезды вращаются, картины показывают, как все есть, как будет и как было. Слезы из глаз мертвых катятся — неужто это и все, что в мире есть?

Долго так стояла голова, вот уж и звезды погасли, затихло все. Начинает небо светлеть. И видит Иван — идет кто-то по полю, а там, где прошел, — травы зеленые встают.

Подходит ближе — мать честная, так это ж Данилушко. Данилушко, да не тот — как в ручье холодном отмытый, глаза ясные, идет — легче воздуха и смеется.

Подошел еще ближе, говорит: «Что, брат Иван, насмотрелся снов, хочешь еще или проснешься?» — Иван хочет головой кивнуть, во рту все пересохло, а не может, шеи нет. Набычился весь и проснулся.

Свет в избе утренний, такой ласковый — душа наружу белыми слезами рвется. Сел Иван рывком на лавку, одеяло сбросил — и настоящими слезами заплакал — от счастья, что живой. А тут и Данило входит, с котлом каши: «Вот, брат Ваня, кашки сварил. Вставай, есть будем».

Иван на лавке сидит, головой трясет, слезами обливается — сказать ничего не может. Но так все хорошо, что дальше — некуда.

«Спасибо тебе, Данилушко, давай кашку есть».

Нет такого закона, чтобы в природе чего-либо не было.

Хочет Данило выйти ночью на полянку, глядь — занята. Сидит на самой середке кто-то, сразу не разобрать. Присмотрелся — хозяин сидит, видно, что делом каким-то занят, не шелохнется. Разобрало Данилу любопытство, что за дело такое у хозяина. Пошел к избе, кличет Ивана.

«Брат Ваня, или спишь?»

«Не сплю, Данилушко, на крылечке сижу, в звездах картины наблюдаю».

«Сходи со мной, брат, разъясни явление природы».

Приходят к поляне, смотрят из-за кусточков.

«Никакого, Данилушко, в этом секрета нет. Хозяин Шотландию слушает».

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Шотландию?»

«А то как же. У людей вишь сколько аппарату выстроено — телевизор, да грамофонт, и автомобиль всякая в доме стоит. А хозяин — что же, лыком шит? Ему станет интересно — что где; он по лесу пустится, все свои нервы, как корешки, выпустит, ходит-ходит, глядь — вот она, Шотландия, происходит. Он сядет и слушает всякое».

«А что же он, брат Иван, слышит?»

«А это, Данилушко, Шотландия сама поворачивается, и каким боком повернется, то ему и слышно. А что слышно, то не в нашем разумении, потому что мы люди, а он хозяин».

Данило после этого как заболел. Ходит сам не свой, глаза туманные, шепчет про себя. Встанет посреди полянки, пальцы растопырит и качается. Ходил, ходил, признается:

«Не перемочь мне себя, брат Ваня. Как ты тогда про Шотландию рассказывал, так у меня внутри как захолонуло что-то. Хожу на полянку, стою пень пнем — не слышно Шотландии, хоть кол на голове теши».

Развел Иван руками — а сам смеется:

«Никогда, Данилушко, такого не слыхивал, чтобы людям Шотландия показывалась. А с другой стороны — нету такого закона, чтобы того не было. Только ты, видать, не дослушал меня в тот раз. Хозяин — он же ходит каждый раз, ловит чувствами тайный знак лесной — тут дескать… А ты — ты на полянке выстроишься, руки в стороны и бормочешь — приходи ко мне, Шотландия, вот он я. А она бы и рада; но не может прийти, куда мы с тобой пожелаем, а то бы называлась не Шотландия, а радио, и в уши бы всем жужжала со стенки. А ведь она — из всеобщего равновесия проистекает: где былиночка с веточкой сложатся, ветерок между ними дует, да солнышко с луной лучиком припечатают — там и Шотландия выходит, садись себе, слушай…»

Задумался Данило пуще прежнего, но с лица более не спадает, ходит обнадежился. И ходил он так незнамо сколько, а только раз приходит днем Иван как раз тогда грядку вскапывал — и говорит, спокойный такой:

«Знаешь, Ваня, а ведь ты всю правду тогда мне подсказал. Не приходит Шотландия когда хочешь, а приходит, когда внутри замолчишь и чаять не чаешь».

А Иван уж про это и думать забыл.

«Как, Данилушко, неужто Шотландию услышал?»

«И услышал, брат Ваня, и увидел, и знаю теперь, как она по лесу ходит, слово носит, подставляй уши да глаза, кто про себя думать забыл».

С той поры еще складнее пошло. Встретит Данило Шотландию, придет умудренный. Часть Ивану расскажет — что в слова помещается, часть на деревья проглядит, часть на строительство Машины Дарья употребит. А Иван радуется — еще один кончик с кончиком сошелся, еще одна ниточка завязалась; потому как нет такого закона, чтобы в природе чего-либо не было.

«Одного я, брат Ваня, в толк взять не могу. Вон турист давешний — в глухомотине, говорит, живете. А я с мешочком из дома выйду, устать не успею — глядь, у кума Родиона окажусь, а то к дороге какой выйду или деревня передо мной встанет. Полдня похожу, только подумаю — как там Ваня, — а под ноги уж тропочка ложится. Не успеет мешок спину нагнуть, а уж дым из трубы виден. Разве ж это глухомотина?»

«А ты бы, Данилушко, у него спросил. Ведь он-то сюда — то ли день шел, то ли год — сам не вспомнит, семь потов сошло, полные карманы сучков. Назад воротится, скажет на работе своей — не было такого, примерещилась мне изба в лесу. И сам себя убедит.

А все потому, что не глазами смотрит, а иллюстрацию внутри себя наблюдает. Покажи ему куст — пока в книжке название не прочитает — не заметит. И идет это не по шерстке, а супротив, через пень-колоду, с сучка на задоринку, каждый метр с бою берет. Пока борется — ни на что не смотрит; кончит бороться — а уж все прошло.

А ты, Данилушко, за порог шагнешь — и идешь себе, радуешься. Подойдешь к дереву, смотришь — родное какое-то, хоть и малознакомое. Само собой, с родни паспорт не спросишь. Раз ты к нему по-семейному, то и оно тебе поперек дороги не встанет. Поэтому — где ему неделю поперек на тракторе, тебе — два шага шагнуть, да еще все веточки расправишь по дороге.

К нам природа открытой книгой стоит, манит да ласкает; а он к ней с переплету подошел, а что с лица зайти надо, так ему невдомек, он переплет зубами раздирает, на иголки да скрепки натыкается, сухой клей ест.

Так и во всем».

Можно поглядеть на это дело с другой стороны. Рассмотрим положение Ивана с Данилой во времени.

Летом у них лето. Зимой идет снег и холодно, хотя в избе жарче, чем летом — из-за печки. На этом их положение во времени совершенно исчерпывается.

Рассмотрим их положение в пространстве. Утром Данило выходит из дома, идет по тропке и попадает в село Семихатки. В другое утро пойдет по той же тропке, но свернет, где ему понравится, и вскоре до кума Родиона дойдет, принесет ему, например, орехов. А может и по-другому дойти до кума Родиона, раз на раз не приходится. А может и еще куда-нибудь прийти, ну как Бог на душу положит. И ведь непременно не просто так, а обязательно с какой-либо пользой.

Совершенно ненаучное положение в пространстве.

При этом реальность Ивана и Данилы совершенно не подлежит сомнению. Стоит дерево, а мимо него проходит Иван с мешком золы — несет удобрять огород. Никакой мистики.

А день такой неподвижный, воздух как бы застыл, небо низкое и серое. Время от времени принимается накрапывать дождь, но скоро перестает. Данило сидит в сарае и мучается духом, глядя на частично построенную Машину Дарья. Не знает, как строить дальше. Возьмет одно, прикинет — не то; ухватит другое — не то. А внутри у него каждая ниточка ноет — строй, Данилушко, ну строй; ни о чем другом и помыслить не может, сидит — хоть плачь.

Темно в сарае. Дождик по крыше серым паучком бегает. Положил от невозможности голову на верстак, да вдруг его как манить куда начинает. Будто проседает что-то внутри, будто глиняную стену водой размыло. И сухой такой старый голос без единого словечка разъясняет, что к чему приложено, как разные колесики друг против друга поворачиваются. И прямым путем из этого выходит то, отчего Данило мучился.

Прошло все. Данило сидит как пустой внутри, а в пустоте этой как будто небо устроено, и в нем высоко-высоко птица иногда пролетит. Сидит долго, ждет, пока опять оживет. Хорошо ему, Даниле; было бы нам иногда так хорошо.

А вечером с Иваном сидит, на радостях чай на семи травах заварили, в избе как цветы цветут. Данила говорит: «Может, то Сван этот приходил…» «Да что, Данилушко, голову ломаешь. Если в теплом доме дверочку приоткрыть, так любая зверушка зайти погреться готова. Глядишь, не мешаешь ей, а она тебя своему разумению учит понемногу. И выходит ко всеобщему теплу и пользе».

Данило сидит, ухом со всем согласен, а мыслью все ощупывает, как ладно новое колесико со старыми сопрягается, и радость у него внутренняя как лампочка светится, как печь согревает. А за окошком деревья под мокрым ветром клонятся, темень хоть глаз выколи. Вышел на крылечко, сладким воздухом ночным дышит.

И налицо полное согласие между ним и окружающей его действительностью.

Совершенно ненаучная ситуация, а ему и дела нет. Постоит еще немного и пойдет спать.

Часть вторая 1

По небу с ужасной скоростью летит вертолет. В вертолете сидит наблюдатель и записывает разные частности в жизни, расположенной в лесу. Например, видит избу и пишет: «В лесу стоит изба. Из трубы идет дым».

Полетел дальше. Потом говорит пилоту: «Уважаемый пилот! Остановите машину, давайте в научных целях вернемся немного назад».

Пролетели над избой еще раз, пониже. Наблюдатель подумал и приписал еще: «Пахнет кашей».

И умчался.

Такова первая часть истории.

Вот и вторая.

Данило одно время увлекся созерцанием облаков, разобрав в их передвижении отражение универсального гармонического закона. Этак выйдет из избы, увидит ненароком облако — и такое с ним делаться начинает: то в обморок упадет, то подпрыгивает, руками машет. А то тихо так, блаженно ляжет и лежит дотемна, в небо глядит.

Иван ему кашки поднесет: «Поешь, Данилушко…» А тот только головой пошевелит — дескать, никак, брат Иван, не могу от созерцания сего величия оторваться. Но Иван уж знает, кашку оставит и уйдет себе спокойно по дрова или куда еще. Вернется — кашка съедена, Данило с новыми силами лежит, в облака вперившись, постигает гармонический закон.

Вот однажды лежит он таким макаром, а Иван под деревом на лавке какую-то деревяшку рассматривает на предмет полезности да за Данилу радуется. Вдруг — стук, треск, идет кто-то, кусты раздвигает; весь зарос густой бородой и лежит на лице у него печать удивления. Данило обалдел от такой картины, даже от облаков отвлекся, Ивану головой показывает — мол, Ваня, кто бы это к нам? А Иван — палец к губам: «Тсс, не тревожь…»

А тот идет прямо на них, но такое в нем удивление, что и не видит их, а все вокруг, раскрыв рот, озирается. Так между ними и прошел, ни дома не увидал, ни Ивана, ни Данилы. Уперся лбом в угол сарая, обошел, бормоча, и дальше пошел. Как будто стояла тут его собственная квартира, а вместо нее вдруг — лес огромный, ни конца, ни края; вроде и страшно, но уж так в этом лесу хорошо, что не знаешь, что и сказать.

А Иван говорит: «Это человек просыпается». И долго ему вслед смотрели; Данило совсем про облака забыл, встал, пошел картошку чистить.

Такова вторая часть истории.

А третью кум Родион рассказал.

«Приходит, говорит, ко мне на днях старец. То есть поначалу — старец, потом-то я присмотрелся. Бородища по пояс, глаза веселые.

“Здравствуй, говорит, уважаемый, не знаю имени-отчества, помоги мне советом”.

“Выкладывай, говорю”.

“Ты, говорит, на полдороге живешь, раз уж я мимо тебя шел, но тогда увидеть не мог, теперь вот иду обратно”.

“Ну раз так, говорю, погоди с советами, садись вот, пей чай, а я тебе поесть соберу”.

И оставил его у себя на недельку — чтобы отошел человек.

А он рассказывает: “Я раньше был ученый, летал над разной жизнью в скрипучей машине, все записывал. Хотелось мне все вписать в таблицу и такую вывести формулу, чтобы у всех всего хватало. Всю жизнь над этим бился. Ничего не выходит. Открыл попутно, как топоры лунным светом затачивать, дали мне медаль и весь лес бесплатно порубили, который вокруг был. Открыл, как из рыбы делать колбасу, всю рыбу на колбасу извели, не стало ни рыбы, ни колбасы. Хожу с двумя медалями, людям в глаза не смотрю. Открыл, как людей на расстояние передавать, чтобы ты здесь сидишь, а там ходишь, смотришь. Пожали руку, дали орден, а потом людей всех куда-то попрятали, оставили одну видимость; все ходят, присматривают себе чего-то, а словом ни с кем не перемолвишься. Совсем тошно стало. Через то и сделался академиком.

И вот лечу однажды над лесом, где по схеме моей ничего нет, а там изба и кашей пахнет. Я все записал, натурально приезжаю в свою академию и делаю доклад. А мне и говорят — что ж ты, академик, седая твоя голова, по этим координатам не то что избы, а и леса никакого давно нет, весь твоими же топорами срублен. Остался примерный лесной уголок из пластмассы, на память грядущим поколениям. Хотели на пенсию списать. Тогда я говорю: я вам опытом докажу. И пошел туда один, чтобы честь науки своим телом спасти. До леса дошел, вошел и вижу — ошибка у них вышла. Не лес пластмассовый, а я был пластмассовый. И пошел внутрь. А он огромный, как будто нет в нем никакой географии. Так с тех пор и хожу.

Поначалу страшно было, думал — умру тут один — и не жалел, радовался, что хоть воздуха свежего напоследок глотнул. Потом начал в себя приходить, поздоровел, волосы вот расти начали, руки-ноги на место встали. Ну и вообще”.

“Так куда ж ты опять возвращаешься?”

Он серьезно так на меня глянул и говорит: “А что я тебе рассказывал сейчас, помнишь — про деревья, да про рыбу, да про видимость? Кто же это все на место ставить будет — Пушкин с Ильей Муромцем? Нет, дорогой Родион Иванович, они свое сделали, теперь наш черед. А еще, пока по лесу ходил, понял, какой в мире есть закон. И таков он, что словами его не напишешь, цифрами не сосчитаешь. Но если сердцем и руками — то весь как есть исполняется. И хочу я теперь это знание применить. Что на это, Родион Иванович, скажешь?”

А и что тут сказать? Поклонился я ему в ножки и орехов с медом на дорогу дал. Говорю еще напоследок — не страшно, академик, обратно в город идти? А он смеется — был я академиком, было страшно. Теперь человеком стал, и нормально. А совет будет нужен — еще к тебе приду. А дорогу, говорю, найдешь, или план-карту дать? Он еще пуще смеется — все испытываешь, Родион Иванович? Знаю я хорошо, что нет такого плана-карты, по которой к тебе доходят. Одна есть, но ее и рисовать не надо, сама в сердце стучит. Вскинул он котомку на плечи, обнял, как медведь, на прощание и зашагал. Думаю, дойдет».

После рассказа этого долго они втроем молчали, каждый про себя улыбался.

Данило вечером говорит: «Может, брат Ваня, это он Машину нашу Дарью душой почуял?» — «Может и так, Данилушко. Одно ясно — теперь у него своя яблочная машина в сердце работает. Так что дело идет на поправку».

Вечер. Сидят Иван с Данилой посреди избы, разбирают мешок. Радуются оба — Иван штучкам новым рад: одни поют, другие в хозяйстве полезны, третьи смешные очень; а Данило рад, что Иван радуется. А еще рад, что с важностью может Ивану объяснить, что за вещи, откуда и почему. А главное, что все эти штучки ему еще больше, чем Ивану, нравятся, хоть они для жизни и не нужны. Но рассуждает так — раз люди сделали, то не может быть, чтобы зря. Вот они у нас полежат, может, цель свою и обнаружат.

«Вот, брат Иван, бутылка, а в ней заморская вода для поливки жареной картошки».

«Да неужто? А ну, польем».

Поливают. Вода коричневая, с картошкой вкусно выходит.

«Нужно будет нам, Ваня, воду эту понять, наверняка и у нас такая есть».

«А как съедим с ней картошки пуд, Данилушко, так, может, и поймем».

Мешок еще не пустой.

«А вот, брат Иван, колокольное дерево».

«Красивая вещь, Данилушко».

А вещь и вправду красивая. Поднимешь ее — и как стая в воздухе повисает, только не птиц, а малюсеньких таких колокольчиков, и все по-разному тихонечко звенят.

Поднял ее Данило, сидят оба, слушают. Ну, что тут говорить.

«Спасибо, Данило».

Хотели ее сразу же приспособить, да в мешке что-то еще есть.

«Чувствую, Данилушко, сурьезное что-то у тебя».

Данило виновато так улыбается, поглядывает на Ивана.

«Есть грех, Ваня, еще одну галантерею принес».

«Как, Данилушко, еще одну?»

А был такой случай, что приносит тоже Данило из города вещь — яркая, разноцветная, аж глаза слепит. «Это, говорит, нам галантерея». — «Что за галантерея?» — «Сам не знаю, написано — чтобы в избе хорошо пахло». — «Да вроде и так неплохо, но раз принес, давай пробовать».

Нажал Данило кнопку, она зашипит как змея и цельную избу тумана напустила, да такого едкого, что насилу на воздух выбежали. Трое суток в дом не зайти было, вот тебе и галантерея.

«Так, говоришь, еще одну галантерею? Что же мы с ней делать-то будем, а, Данилушко?»

«Это, брат Иван, галантерея другого склада. Мне ее отдали, говорят только ты с ней справиться можешь, разобраться в ейной сути».

«Ну, это другое дело, Данилушко, кажи свою галантерею».

Достает. Эта тоже блестит, но как бы подледно, циферки разные просвечивают, буквы, виды заморские да лица бледные, усмехаются, зубы кажут.

«Может, мы ее, Данилушко, сразу на двор вынесем пробовать? Тоже ведь каверзная вещь, сразу видно».

Вынесли на двор. Вертели и так, и сяк, битый час на все углы нажимали — не выдает своего галантерейного нутра, только циферки зеленым светятся, ехидно так подмаргивают.

«Может, в ней, Данилушко, завод вышел?»

«Ох, Ванюша, сам понять не могу, а только сердце екает».

Еще повертели, да уж темно стало, пошли чаи допивать да ложиться спать. Галантерею, однако, с собой взяли, чтобы хозяину соблазна не вышло.

Легли спать и проспали полночи. Да вдруг как жахнет. Вскакивают оба, чуть дурно не стало. В том углу, где галантерею расположили, дым разноцветный светится, а в нем полуголые мужики скачут, лица, как у зебр, полосатые, гогочут жеребцами, визжат всяк на свой лад, и гром железный гремит. А один лупит себя кулаком в грудь, сам весь цепями обмотан и кричит отчаянно: «Я не я, и корова не моя!»

В общем, чистый конец света.

Данило обмер весь, пал с лавки ничком и пополз по-пластунски, как под пулеметным огнем, к печке, где Иван лежит, стал на колени и кричит: «Спасай, Ваня, я чертей к нам в избу принес!»

Ивану в первый момент спросонья тоже не по себе стало. Потом смекнул, что дело тут нечисто: скакать скачут, а стол не сворачивают. Он Даниле и говорит: «Данилушко, не горюй так, это не черти, а одна видимость; вот как кум Родион давеча про ученого рассказывал».

Успокоил Данилу, смотрят представление. Черти покричали-покричали, да назад в коробку и убрались. Опять тихо стало. Данило сидел-сидел, как плюнет:

«Одно слово — галантерея!»

«Да ведь ты сам, Данилушко, говорил — раз люди сделали, так не может быть, чтобы зря. Вот нам эта штука и случилась, чтоб мы поняли — зачем она в мире нужна».

На следующий день долго они с галантереей возились, но орешек крепкий. Не хотят черти из коробки вылезать. Пошли Иван с Данилой потом к вечеру — по грибы, вернулись поздно, про коробочку-то и забыли. Ночью опять просыпаются — крик, гвалт, черти по двору скачут. За голову схватились — а ну хозяина напугают, вдруг от удивления заболеет. Бегом во двор, а на дворе прямо цирк. Черти под деревом выкобениваются, а у сарая хозяин на корточках сидит — смотрит. А потом как захохочет, повалился на землю, за живот держится. Кончили черти свой хоровод, хозяин ждет — еще хочет. А черти и носа не кажут. Тогда хозяин забурчал что-то себе под нос, сел к коробке и начал там что-то шебуршать — глядь, и опять все зашумело, закричало. Он опять сидит, хохочет. И только черти устанут, он опять их из коробки выгоняет — пляшите, дескать. Потом коробку взял, и с довольным бурчанием поволок к себе в лес.

Переглянулись Иван с Данилой, и тоже довольные спать пошли. Нашлось и галантерее дело — хозяина веселить, да, верно, и не только хозяина, а всю лесную братию.

Лежат Иван с Данилой, засыпают, представляют себе — сидит сейчас на полянке разный лесной народ, а перед ним черти пляшут, как в театре. Потом Данило говорит:

«Иванушка, а Иванушка…»

«Что, Данилушко?»

«А вот я все думаю — как же ты совсем чертей этих не испугался? А вдруг бы они настоящие были?»

«Да нет, Данилушко, черти на самом деле все как один видимость. Мы им, если их испугаемся, сами силу даем. А не дать им силу — так они и есть одна галантерея».

Возвращается Иван из леса, видит — Данило сидит у дерева, смотрит вокруг и плачет.

«Что с тобой, Данилушко?»

Тот слезы стирает, улыбнуться хочет — не выходит.

«Не получится, Ваня, у меня об этом сказать, да ведь и ты все видишь. Стоят деревья вокруг, солнышко заходит — и не могу, плачу, душа из меня прочь рвется. И сам думаю — куда рвется? А вон, видишь, облака наверху белые какие, да как высоко — и такое у меня понимание, когда гляжу на них, что мы с домом родным разлучены; словно бы там мы должны быть, а не здесь. Да и есть мы, наверное, там, а здесь только часть наша ходит, как в командировке. А опущу глаза — деревья любимые стоят, трава растет, дом наш стоит — каждое бревнышко свое, каждую веточку на дереве, как ребенка, готов на руках таскать, росой отпаивать — и как будто вот все оно, под руками — ан нет, отделено от нас и как будто обреченное какое, только ему до этого и дела нет, оно с этим званьем на свет выросло — а у меня внутри все переворачивается. А ведь красотища какая — век бы всю эту землю на руках носил, целовал да к сердцу прижимал; вот поверишь, нет, Ваня, умереть захотелось, самому в землю эту лечь, лишь бы только она через это живой осталась, от нас не отделенной, чтобы мы ее, как свое тело, чувствовали, а она — нас. А как вместе на все гляну — и небо тут, и земля, и я посередине сижу — то и вообще ни одного слова про это не выдумано только слезы из глаз. И горе в этом себе чувствую неизведанное, и сладость в этом несказанная, тесно сердцу в теле моем, хочет оно со всем этим миром слиться и обнять его». Замолк Данило, слезы на щеках, руками виновато разводит, на Ивана, как на мать родную, смотрит с просьбой:

«Прости, Ваня, видишь — не сказать мне обо всем этом». Обнял Иван Данилу, к груди прижал — пусть плачет, надо ему. Стоят, а под ногами земля, вокруг деревья, а над ними небо. И нечего тут больше сказать.

А то вдруг приехали к Ивану с Данилой индийские йоги. Один ногу за ухо засунул, другой ходит узлом завязаный, третий сердце остановил и все время электрические лампочки жует. Остальные еще пуще; и все при этом в чалмах, голые и намазаны подсолнечным маслом.

Главному лет пятьдесят, носят за ним раскладушку, раскладушка вся гвоздями утыкана — так он, прежде чем сесть, по гвоздям пальцем проводит, чуть что не так — хлобысть слуге по лбу, зачем, дескать, дал гвоздю притупиться; и пока тот гвоздь обратно не заточат — ни за что не сядет.

Иван с Данилой тоже в грязь лицом не ударяют, быстро белую скатерть на стол, орешки разные да ягодки — встречают зарубежных гостей.

Сели за стол, ведут умные беседы. «У нас, в Индии, главный рассказывает, все давно уже вышли в астрал. Редко кого на улице встретишь, да и те приезжие. Теперь выводим в астрал коров. Думаю, что к концу столетия вывод коров будет окончательно завершен. Тогда начнем новую жизнь».

А йоги все нагнулись над столом, пьют носом чай и кивают — все, дескать, так и есть.

«А еще, продолжает главный, есть у нас великая река Ганга. Мы у нее соединили начало с концом, теперь течет по кругу. Построили священную электростанцию с вечным двигателем. Теперь расставляем по всей стране магнитофоны, чтобы из-под каждого камня звучал магический слог Ом…»

Йоги как один продолжают носом хлебать чай, а ртом мычат — Ом, дескать.

«А еще, говорит главный, совершенно преодолели сопротивление материи. Можем вверх ногами проходить сквозь каменную стену…»

«А сквозь деревянную?» — спрашивает Данило.

«Запросто, говорит главный, где тут у вас стена?»

Показали им стену сарая, они вверх ногами сквозь нее прошли и исчезли — наверное, в астрал. Главный на прощание оставил визитную карточку с рабочим телефоном. На карточке написано

ГУРУ ШРИ МАХАБРАХМАН ЕВДОКИМ ПЕТРОВ.

Поглядели Иван с Данилой на карточку, пожали плечами и отдали на всякий случай хозяину. Ему тут виднее.

Налетело на солнце облачко. Сделалось в природе пусто; то есть не пусто, а как бы затаенно. Деревья и трава — все свои секреты при себе держат.

Унеслось облачко. И снова все вокруг — полной чашей. И каждый секрет вдруг стал тем, чем всегда и был, — у каждого — своим, особенным голосом. И все эти голоса вместе беззвучно поют о радости того, как мы все живем.

Сидит Иван на крылечке, и душой, и телом к этой радости причастен.

Данилы нет, Данило в город уехал. Был ему утром таинственный зов, собрал в мешочек понемногу всяких корешков целебных да орехов и ушел. Иван дрова поколол, по огороду походил, теперь просто сидит. Слушает музыку могучую — деревья под ветром шумят, солнышко кожей впитывает; со всем, что есть — заодно.

Сидел-сидел, слышит — шорох на полянке. А глаз сразу не открывает, знает, что можно спешкой всю полноту расплескать. А когда открыл — стоит перед крыльцом белый олень, смотрит на него пристально. Иван говорить не торопится, улыбается себе в бороду. И олень молчит. Долго они так молчали, потом олень говорит:

«А ты знаешь — что стоит у сарая на пне?»

«Не знаю, — говорит Иван. — Придет время знать — узнаю».

Олень опять на него смотрит. Долго молчал, потом говорит:

«Ты странный человек».

«Да почему странный, — говорит Иван. — Вот сижу на солнышке, жизни радуюсь, природу слушаю».

Олень отвел глаза, смотрит на лес.

«Другие за мной охотятся. А те, кто боится — уверяют себя, что меня нет».

Помолчал еще.

«Сказать тебе, когда ты умрешь?»

Иван мотает головой да все улыбается.

«Зачем? Живу — и живу. Когда надо будет — умру. А наперед знать баловство».

Сказал — и доволен. А олень на него опять смотрит. И Иван на оленя смотрит. Ветер почему-то стих, тихо вокруг стало, только кузнечики стрекочут как сумасшедшие; и все вокруг от солнца как медом истекает.

Иван на оленя смотрит и вдруг говорит:

«Оленушка, а ведь ты устал очень».

Олень в глаза ему смотрит, не шевелится.

«А устал, то ложись спать. В лесу не можешь, так хоть здесь сосни. Место у нас тихое, никто тебя тут не приметит».

Олень в глаза Ивану смотрит и молчит. Потом прикрыл глаза, ноги медленно подогнул и так перед крыльцом и лег, голову опустил.

А Иван сидит и сон его охраняет. И пока олень спит, ни одна былиночка не шелохнется, ни один листик не качнется, и солнце с места не сходит. Перестало время идти, одни кузнечики стрекочут.

Вечером возвращается из города Данило, бежит — аж приплясывает, до того хочется поскорее Ивану рассказать, что с ним было. Так с ходу мимо дома и пролетел, за самый огород унесло. Он — обратно, глядь — опять на подходе к дому, да только с совсем другой стороны. И ведь дом прямо перед глазами стоит, а не подойти, все тропинка вбок куда-то уводит. Остановился Данило, потряс головой, чтобы от наваждения избавиться, слышит — Иван с крылечка тихонько смеется.

«Не торопись, Данилушко, у нас сегодня такой гость был, что вокруг избы вся экология дыбом встала».

От голоса иванова наваждение прошло, но Данило, чтобы и в третий раз не промахнуться, уж от тропки под ногами больше глаз не отрывает. Пока до Ивана дошел, уж и забыл — что про город рассказывать хотел. Бухнулся на траву у крылечка: «Что же, Ваня, за гость такой, что к дому не подойти?»

А Иван все посмеивается. Данило к нему повернулся — батюшки светы! Иван сидит и весь в сумерках мерцает, как будто зимними звездочками по контуру обведен.

«Давний у нас, Данило, был гость, уж не чаял я его увидать. В аккурат там и лежал, где ты сидишь».

Данило так и вскочил, как ошпаренный. Было на крыльцо — а там Иван мерцает; и Иван, а все равно каверзно.

«Ваня…» — говорит, а дальше и не вымолвить.

Набрал полную грудь воздуха: «А ты, что же, теперь по ночам светиться будешь?»

Иван руку поднял, поглядел на нее, как будто забыл, что у него руки есть, и опять тихонько засмеялся.

«Твоя правда, Данилушко, вот что значит с давними гостями дружбу вести».

А совсем поздно, когда уже все друг другу рассказали, сидят оба, да вдруг:

«Слышишь, Ваня?»

«Тс-с, Данилушко…»

Как будто — женское пение в лесу. И вот именно, что — как будто. То далеко, а то вдруг рядышком; то с этой стороны, то с той, а то сразу ото всюду. А главное — никогда такого еще не было, а голос этот с колыбели знаком. Да что — знаком; не сказать этого вообще, потому что это — Другое. Смотрит Данило, а у Ивана слезы на щеках. Смотрит, а сам не замечает, что встал, и ноги его прямехонько в лес несут. Так бы и пошел, если б Иван его за руку не взял.

Стоят, как дети за руки держатся.

«Вот, Данилушко, и мы до этого дожили».

Неведомо откуда пришло ко мне начало этой истории. Я, как умел, записал всю правду по этому поводу. Теперь картина отдаляется от меня, пора дописать то, что я еще вижу.

В лесу стоит лето. На бревнах, которые таскают Иван и Данило, от жары выступила смола. Бревна постепенно складываются в небольшую, но уютную баню; скоро останется только сочинить крышу да позвать кума Родиона, который большой мастер по печкам. Вот и еще бревно притащили, Данило побежал в избу, должно быть, чайник поставить, а Иван присел на бревно и задумался. Потом поднимает голову и смотрит. А смотрит, надо сказать, в аккурат в то самое место, где бы я стоял, если б глазами это видел, а не словами нащупывал. И такое у него в лице впечатление, будто меня не видит, но знает, что я тут есть. И такие вдруг говорит слова:

«А что про нас пишешь — так это правильно. Потому как есть в писании твоем такое понятие, что раньше мы друг для друга прозрачные и несуществующие были, а теперь получаемся обоюдно хорошие. Значит соседями стали. А то кум Родион говорит — вот, пишет тут про вас один. Я ему неужели и до того дошло. А он мне — совсем, вижу, вы с Данилой в своих диковинных явлениях людей разучились замечать.

Вот будете завтра баньку строить, так ты глаза разуй да возьми на заметку. Смотрю сегодня — и правда. Прислушался — что ты там написал, и думаю — а что, ладно. А ежели не все складно, так тоже не беда, дерево, вон, тоже бывает поглядишь — корявое, а присмотришься — да разве ж оно может быть другое? Да и ты нас с Данилушкой прости, коли чего не так. Уж мы какие есть, такие и есть. Вы там, мы здесь, каждый мурашок свою соломинку тянет, а вместе — один дом получается, в котором все и живут потом.

А ты, глядишь, и другую книгу напишешь, и третью — и про огонь морской, как ты его видел, и про город этот, что олень давешний со мной поделился, а ты, я смотрю. давно знал… А если и не напишешь — тоже дело, может, про это писать и не надо, а надо душой строить, чай, сам потом будешь в нем по улицам ходить со зверем светящимся, а как про это словами? Так ли, иначе ли, — в радость мне, что ты к нам зашел, приведет Бог — еще встретимся, погляжу хоть — какой ты статью будешь. Ну, не поминай лихом…»

И улыбается. Тут как раз Данило из избы выходит, говорит что-то Ивану, тот повернул голову — отвечает, да только что — мне уже не слышно.

Вот и все. Спасибо, что прочитали. А теперь, думаю, пора и за дело браться.

ПО ДРУГУЮ СТОРОНУ ДНЯ

У меня есть две концовки на выбор. Одна из них — печальная:

«Притихшие и непонимающие, они молча пошли по домам». Но она, кроме того, что печальна, еще и нереальна. Слава Богу, мы еще не дожили до того, чтобы рыбаки подстерегали нас при выходе с репетиций; чтобы они, гремя коваными ящиками, приставляли свои коловороты к нашей груди и, сверкая нечеловеческим выражением глаз, столь характерным для гуманоидов IV типа, нажимали кнопку ядерного привода. Да и не те мы люди, чтобы молча разойтись по домам в случае чего. Даже после простой репетиции Т.Б. с Христофором идут пить чай в одно милое место неподалеку, в то время как Сатчьяван, скажем, идет неведомо куда. Точно известно только то, что он никогда не пил чая вместе с Христофором и Т.Б. Но вполне ведь может случиться так, что он вообще не пьет чая после репетиций. Может случиться так, что он пьет кофе. Или портвейн. Хотя вряд ли. Портвейн — как это теперь достоверно выяснено — пьют рыбаки. Вот, помню, едем мы себе спокойно, и вдруг на станции «Электросила» входят семнадцать сразу. В одну дверь. И каждый с ящиком. С коловоротом. В тулупе; или уж на самый худой конец в бушлате. Ответь мне, мой хладнокровно-логичный читатель — это соответствует законам статистики? В одну дверь, а? И притом в ту, где именно и стоит Христофор с виолончелью, обнимая ее горячими руками и страстно моля небо, чтобы никто не вошел, могучим кованым ящиком смахивая виолончели, фаготы и другие деликатные мелодические инструменты со своего грубого пути. И рыбаки-то даже не все одинаковые. Если вот простые рыбаки, которые рыбу ловят, так они безвредны. Что ли, они удочкой будут нам с вами жить мешать? Нешто мы рыбы? Так ведь и коловоротов у простых рыбаков не бывает. И ящиков кованых. И в метро они не ездят. А если и ездят, то не по семнадцать человек в одну дверь. Так вот и получается, что рыбак рыбаку рознь. Подледному рыбаку. Или, прямо говоря, гуманоиду IV типа.

До этого мы дошли в ожидании Сатчьявана. То есть, не то чтобы дошли, а просто сумели выразить словами. И то с оглядкой. Вот он сидит за соседним столиком и пьет, разливая под столом. И глаза у него соответствующие. Поди тут, скажи, рыбак это, или просто абориген. И если абориген, то это еще ничего, к ним в «Перспективе» привыкли. Какая, собственно, разница — студенты ходят, или аборигены. Аборигены, должно быть, даже выгоднее. Бутылки под столом оставляют — какой-никакой, но доход. А вот если рыбак, то ведь очень просто даже подумать, что он не для чего-нибудь сидит, а слушает, чего эти рок-музыканты скажут. Мало ли чего бывает. Так что мы Сатчьявана ждали-ждали, а потом, когда уже рыбаки эти по третьей пошли, а кофе у нас кончился, решили мы, что Сатчьяван прийдет и сам, без нашей помощи, и, следовательно, рассиживаться нечего, пора идти.

Хотя трудно найти что-то лучше «Перспективы». Сидишь ты перед полупустой чашкой кофе в полупустом зале, стряхиваешь пепел в блюдце и ведешь беседы о захватывающих подробностях творческого пути М. Д. Маклафлина. Или, например, Уайлд мэна Фишера. Или просто смотришь вправо. А справа, как огромный глаз — стеклянная стена, и беспредельные за ней пространства. И на самом их краю стоят дома и ездят машины. И ходят люди: просто люди и рыбаки. Но на таком расстоянии это не имеет значения. Пространства беспредельны. Вечер. И еще более вечер оттого, что падает снег.

Но все это справа, только если ты сидишь лицом к кофейному автомату. Если ты сидишь лицом к выходу, то вечер у тебя слева.

Сатчьяван, естественно, появляется на горизонте, как только Т.Б. одевает шапку, а Христофор начинает свое чреватое перемещение по скользкому снегу, балансируя виолончелью не хуже любого профессионала. Так что приходится сначала его дожидаться, а потом высокоинтеллектуально объяснять, что после выпитых нами семнадцати литров кофе говорить о еще каком-либо пребывании в кафе несколько невежливо. Затем Т.Б. допускает тактическую ошибку, вскользь упомянув о тех двух часах, на протяжении которых мы ждем некоего басиста. Учитывая, что он пришел сегодня даже на шесть минут раньше срока, Сатчьяван пытается вспомнить, для кого же характерны опоздания на сроки, большие часа. Но это дает слишком много поводов для воспоминаний, поэтому тема признается неактуальной, и все трогаются к репетиционному корпусу.

М-да, рыбаки. Вторжение рыбаков. Рыбаки вторгаются в жесткий плацкартный вагон и начинают класть свои кованые ящики прямо на виолончель. А на нее не то что кованый ящик положить — сесть и то нельзя. Благо, тогда отбили вторжение. Но все равно, что вы думаете? Ни с того ни с сего вдруг сломалась подставка перед выходом на сцену. Даже Таллин, и тот сдался на милость акустической музыки — несмотря на то, что мы были волосаты и не модно одеты; несмотря на вызывающие дрожь сравнения с Ахматовой и упреки в символизме; несмотря на отсутствие «бумажек» и прочих ведомостей — сдался. И даже в газете пропечатали. Ан нет, рыбаки таки сумели всунуть свой коловорот в гущу событий. И пришлось Т.Б. торчать на огромной сцене ГПИ, словно в ожидании Годо, пока опомнившийся Джая не вырос у рояля, как живой провозвестник настоящей спонтанной музыки. И потом уж только, чуть ли не к концу «Вудстока», выполз Христофор, сорвав немедленный аплодисмент своей назло рыбакам и Тимошенко приведенной в сознание челлой. А репетицию принято начинать с настройки. То есть, Сатчьяван пытается добиться угодного ему сегодня звука, а электрический бас играет все-таки громко, даже при настройке усилителя; Христофор ищет подставку и прочие выпадающие детали своей виолончельной машины; а Т.Б. хочет услышать звук ля, и поэтому долбит по клавише, не давая Сатчьявану преуспеть в подборе нужного тембра. В конце концов наступает начало, когда все настроено — и, вместо того, чтобы начать, Т.Б. начинает искать «Беломор».

О рыбаках разговоры временно прекращены. По дороге Христофору пришли в голову подозрения относительно Сатчьявановского послерепетиционного времяпрепровождения. Действительно, кто в наш стрессовый век добровольно откажется от чашки чая после четырехчасового играния «Сна», набитого тритонами и прочими старательно собранными по принципу максимальной неудобоваримости интервалами? Так что, хоть Т.Б. и возражает в том смысле, что, дескать, не те рыбаки люди, чтобы играть рок-н-ролл с детских лет, и что, дескать, не тот Сатчьяван человек, чтобы забыть, что именно этим-то он всю жизнь и занимался; однако, порешили на том, что, поиграв часика с два, Сатчьяван не сможет выдержать перекрестного допроса и во всем признается, как на духу. Рыбак не рыбак, ну а все-таки черт его знает. Однако к перерыву все о рыбаках забывают. Не до того. «Блюз Печального Дня» оказывается несколько сложнее, чем предполагалось, и после того, как Т.Б. чуть не срывает голос в мидл-эйте, а струна на акустике все-таки лопается, решено перекурить. На это Сатчьяван отзывается охотно и садится за фоно, откуда его немедленно оттаскивают, чтобы дать отдохнуть ушам. Т.Б. снимает рубаху и валится в лотос; Христофор же достает нераспечатанную пачку «Родопи» и выходит в темный холл.

На дворе идет снег. Хочется забыть о том, что раньше все было по-другому; хочется, чтобы снег продолжал идти. Холл огромен и пуст; окна, в которых снег продолжает идти, видят только небо, и кажется, что этим вечером кончилась история прежней жизни; снег отрезал вчера и все, брошенное сзади. Вокруг темно. Все забыли о том, что ты здесь и ты остался один. Один на один с сейчас.

Нет, не один. Это понимает Христофор, улегшийся в кресло лицом в вечер и снег, продолжающий идти за окном. Вот белое платье проявляется в пустоте холла; белый контур, отражение снега, взвешенного в вечернем сумраке. Вот белые руки, танцующие странный танец вдоль спины. Вот платье падает, как снег.

Замри, Христофор. Не шевелись. Пусть сигарета медленно становится пеплом. Пусть отражение печали и счастья снега остается свободным от твоей неуклюжей любезности закрытых глаз. Пусть она не знает о тебе; пусть остается. Она остается. И благодарен танец ее; впервые музыку не отвергают, не спешат возвратить туда, где ты — женщина, а я мужчина; где положено одно, не положено другое, а делается третье; впервые музыка, спрятанная в ней, звучит, не боясь испуганных слов.

Музыка становится сильнее и сильнее. Ответьте мне, что слышит Т.Б., подошедший к окну, там, в оставленной тысячелетия назад комнате, полной отгоревших нот и беломорного дыма; почему молчит Сатчьяван, глядя поверх его головы.

Снег продолжает идти. И внезапно наступившая тишина взрывает голову изнутри, и на мгновение Христофор слепнет, забыв о том, где и кто он. И когда зрение вновь возвращается, его руки уже пусты, и только запах сирени смешивается с запахом пота и исчезает в ветке дыма, корень которой — догорающая на полу сигарета. И продолжают падать сумерки, смешанные со снегом.

Молчание длится долго. Молчание продолжается даже тогда, когда второй окурок «Родопи» ложится у кресла рядом с пеплом первого. И только потом опомнившийся Сатчьяван включает свой бас, и торжествующе звучит начало «Апокрифа». И снова в пурпурных снегах потерян наш след. Мы уходим за дождем.

Когда же окончен и «Сон», и «Всадник», и — в десятый раз — «Апокриф», и Т.Б. удовлетворяет свою потребность в естественной музыке, а Сатчьяван — в басовом попурри из Бэрри и Клэптона, и все упаковано, и ключ сдан, и роздан «Беломор» — снова наступает молчание, но уже другого рода. Вкус «Беломора», смешанного с февральским вечером и ветром, требует внимания к себе — и все молчат, внимая зиме, табачному дыму и мыслям о будущем, неоспоримом и блестящем. И тут, едва не задевая акустическую гитару краем кованого ящика, проходит вышедший из-за угла человек с коловоротом, висящим через плечо. Грязен его тулуп; непонятен его взгляд. — Что, мужики, — говорит он, картавя. — А слабо в фа-диез миноре на тринадцать восьмых? — И, подмигнув Сатчьявану, уходит в сторону черной громадины какого-то НИИ, где Тимошенко, сидя на Динаккорде, лелеет грязные планы по смешению с землей всей петербуржской рок-музыки. — Да, кстати, — спохватывается Сатчьяван, хитро мерцая глазами из недр белой шапки, — завтра и послезавтра я занят, а в пятницу позвоню. Кто будет дома?

Т.Б. хмыкает, и обещание принести Орбисона лишь усугубляет его ироническую ухмылку.

— Да, — ловя за рукав уходящего Сатчьявана, говорит Христофор, — постарайся до пятницы не сдохнуть, как собака. Тот клятвенно заверяет, что такого произойти до пятницы не может, и исчезает в снежных вихрях. Тогда двое оставшихся пускаются в ненадежный путь по обледенелой неровной тропе, по которой ходить легко и изящно впору лишь эквилибристам. Вероятно, они думают о многообразии тайн, скрывающихся в кованых ящиках гуманоидов IV типа. Хотя, может быть и нет. Уже на подходе к парадной Майка, Т.Б. говорит, глядя в падающий снег:

— Странная штука. Подхожу я к окну, и кажется — кто-то танцует. Жизнь, что ли, начинается?

Христофор, по обыкновению, молчит, когда Т.Б. пускается в подобные рассуждения. Так и на этот раз. И поэтому, привыкший к подобной реакции, Т.Б. не видит его лица. А пятью этажами выше Майк ставит на плиту чайник, интуитивно чувствуя, что гости не заставят себя ждать.