Андрей Дышев

Обогнать с первого раза учебную «шестерку» с предупреждающим треугольником на крыше мне не удалось. Как раз в тот момент, когда я обходил машину слева, «шестерка» повела себя так, словно за ее рулем сидел плохо выдрессированный медведь. Машина вдруг рванула вперед, зашуршав колесами по гравию и, обгоняя стоящий впереди хлебный фургон, тоже начала брать влево. Она беспардонно прижимала мой крупный «ниссан-террано» к бордюру встречной полосы. Я на всякий случай посигналил. Потом, удивляясь отчаянной храбрости ученика и его инструктора, притормозил, уважительно пропуская ошалевшую машину.

Мы бы разминулись вполне благополучно, если бы из-за поворота прямо на меня не выкатил автобус. Спасая машину от издержек учебного процесса, я прихлопнул ногой педаль акселератора, словно какого-то вредоносного жука. Сто двадцать пять "лошадок" турбодизеля снарядом кинули "ниссан" вперед, в узкий промежуток между "шестеркой" и автобусом. Когда я, наконец, снова вырулил на свою полосу, оставив учебную машину позади себя, "шестерка" встала, как вкопанная, посреди дороги и, наконец, заглохла.

Я сбавил скорость, с сочувствием наблюдая в зеркало за убийственным автотренажером. Со стороны инструктора распахнулась дверь, и из машины вывалился коренастый крепыш в темных брюках, сандалиях, одетых на красные носки, и в майке, украшенной рекламой пива. Он был очень огорчен, сильно размахивал руками, отчитывая ученика, который по-прежнему сидел в машине и не высовывался.

На ловца и зверь бежит, подумал я, узнав в инструкторе своего соседа Виктора Куценко, который на прошлом месяце одолжил у меня, кажется, штуку (или две?) баксов. Дал задний ход, мягко прижавшись к передку "шестерки", заглушил машину и вышел наружу.

Виктор не сразу разглядел мои добрые намерения и на всякий случай отступил назад, за свою красную развалюху. Исподлобья глядя на меня, он нескладно и безадресно выругался:

– Да что за дела!.. Не поймешь, черт возьми, что творится! Все с ног на голову поставлено!..

Я снял темные очки. Виктор меня узнал, откровенно обрадовавшись тому, что хозяин "ниссана" его сосед, а не какой-нибудь уголовный элемент с туманным прошлым, но ясными противоправными намерениями. Правда, уже через мгновение по его лицу пробежала тень – кажется, он вспомнил про долг, и это испортило ему настроение.

– Привет, – упавшим голосом сказал он, протягивая свою широкую, с короткими пальцами, ладонь.

Люди, которые должны, так не любят смотреть в глаза!

– Чего шумишь? – примирительно сказал я.

Виктор, ожидавший неприятного вопроса про баксы, оживился и с удовольствием стал закапываться в начатую мной тему:

– Я объясняю: педаль сцепления надо отпустить сначала на треть хода, а потом потихоньку, как пробку из-под шампанского…

– Так возьми бутылку и покажи, а не ругайся, – посоветовал я. – Или дай разок по затылку. Это помогает.

– По затылку! – буркнул Виктор и мельком взглянул на запыленное окно "шестерки". – Эту нельзя. Актриса!

Вокруг нас скапливался народ, в основном, местные пенсионерки. В отличие от курортников, им было скучно, и они хотели посмотреть на разборку. Большая, как корова, бабуля в больничном халате, махая перед собой газетой, басом рассказывала анекдот про то, как на шестисотый "мерседес" наехал "запорожец". Юмора никто не понял. Мои землячки не знали, что такое "мерседес", а "запорожец" считали нормальной и очень популярной в здешних краях машиной.

Я всматривался сквозь стекло "шестерки", тщетно пытаясь рассмотреть сидящую за рулем актрису. Я полагал, что там должно находиться некое перепуганное, эфемерное, полупризрачное существо с белой до синевы кожей, слабым голосом и томным взглядом. Ничего не увидев, я хотел напомнить Виктору, чтобы он перед выездом тщательнее мыл стекла, но в этот момент дверь открылась, и я увидел каштановую шляпку волос с обесцвеченной челкой, а затем и широкоскулое загорелое лицо девушки лет двадцати пяти. Она заметно отличалась от приезжих девушек, переполнивших пляж, необычным сочетанием цвета волос и ярко-зеленых миндалевидных глаз, а также профессиональным макияжем, где тональный крем, тушь и тени едва угадывались на ее лице. А вызывающая одежда (лайкровые велотрусы до колен и широкая рубаха-косоворотка с длинными рукавами, свисающими, как у петрушки) красноречиво подтверждали, что девушка привыкла привлекать к себе внимание.

Ступив босыми ногами на горячий асфальт, она вытащила откуда-то из-под педалей пару босоножек, надела их, после чего оперлась о горячий капот "шестерки" и высокомерно посмотрела на меня.

– Надеюсь, я вас не задела? – спросила она.

– К счастью, нет. Но я просто чудом успел выскользнуть из-под ваших колес.

– Я не виновата, – объявила девушка безапелляционным тоном. – Просто у этих "жигулей" плохо крутится руль. И инструктор у меня злой.

– Насчет руля вы, может быть, не совсем точно выразились, – тактично заметил Виктор. – Я лично проверял машину перед выездом. Дело в другом: прежде, чем перестроиться в соседний ряд, надо убедиться, что этим маневром водитель не создаст…

Я с любопытством рассматривая актрису. Где она играет? И какие роли?

– Вы в самом деле актриса? – спросил я девушку.

Она не ответила на мой вопрос и опустила на глаза непроницаемо-черные очки с круглыми стеклами в оправе из белого металла.

Монахиню она сыграть не сможет, решил я, разве что в кинокомедии.

Виктор топтался рядом, мечтая быстрее распрощаться со мной. Зрители разочарованно покидали место действа. Был полдень. Злое солнце и аура курортного безделья возбуждали человеческие слабости. Я уже не мог думать о цементе. Мне хотелось сняться с этой актрисой в крутом эротическом сериале из трехсот серий.

Виктор увядал прямо на глазах, как выброшенная на берег водоросль. Я продолжал пялиться на девушку, и затянувшуюся паузу мой сосед воспринял, как немой вопрос относительно денег.

– У меня сейчас небольшие финансовые затруднения, – наконец родил он.

Актриса начала скучать. Проблемы инструктора ее не интересовали. Ее учебное время шло впустую.

– А вы знаете, – сказал я ей, не обратив внимание на реплику Виктора, – что у нас в школе был самодеятельный театр. И как-то мы поставили пьесу "Розовый слон". Это была кличка басиста школьного ансамбля. Крепкий такой рыжеволосый парень с гитарой в руках… Правда, у него не было ни голоса, ни слуха. Он вообще был глухим, и во время концертов ходил по сцене и, ничего не замечая, давил барабаны, усилители и колонки. Потом провалился под сцену, но и там продолжал играть один и тот же звуковой ряд. И все кричали ему: "Слон! Слон!". Так вот, этого Слона играл я.

– Мне это не интересно, – ответила артистка и села в машину.

Виктор развел руками, словно хотел извиниться за бестактное поведение своей подопечной, и взялся за ручку двери.

– Как зовут? – спросил я.

– Эту? – зачем-то уточнил Виктор, глянув на запыленное стекло, и, словно выдавая какую-то нелицеприятную семейную тайну, нехотя ответил: – Инга, кажется.

Он начал влезать в машину, как в змеиный питомник. С актрисой по городу катается, подумал я, а такая физиономия протокольная.

– Не вернешь бабки через два дня, – ласковым голосом сказал я ему, – включу "счетчик".

Деловое выражение стало сползать с лица инструктора, как пригоревший блин со сковородки. Я невольно покачал головой, сетуя на свой скверный характер. Это была всего лишь шутка, а Витек теперь ночь спать не будет.

Ничего, успокоил я себя, провожая глазами "шестерку", которая, как хромая лошадь, толчками набирала скорость. Ночь не поспит, зато духовно обогатится, общаясь с этой зеленоглазой музой. Все в жизни должно быть сбалансировано.

Я дождался первого гудка и мысленно попросил бога связи и телефонных коммуникаций проявить милосердие. Слушая второй гудок, остановил дыхание. Затем раздался щелчок и опять включился автоответчик.

Этот автоответчик достал меня больше всего. Нормальная, вроде бы, женщина, и голос у нее красивый, а как записала себя на пленку – уши начали вянуть от дурацкого приветствия: "Здравствуйте! К сожалению, сейчас никто не может подойти к телефону. Оставьте свое сообщение после длинного сигнала". Анна сразу представлялась мне этакой компьютерной куклой со стеклянными глазами и ритмично движущимися губами, напичканной примитивными программами, и потому у меня пропадала охота оставлять свое сообщение. Первый раз после длинного сигнала я прокукарекал. На второй раз промычал, а в дальнейшем выразительно блеял, хрюкал, гавкал, словом, старательно наполнял автоответчик жизнерадостными звуками скотного двора.

Не знаю, принимала ли Анна мои сообщения, но на все мои старания напомнить о себе, она не подавала признаков существования, не звонила и не писала мне. Этим летом она почему-то изменила своей традиции и не приехала в Судак. Я чувствовал себя одиноким, мечтал о бескорыстной любви и наполнялся ненавистью к бригаде строителей, которые третий месяц ремонтировала мою гостиницу.

– "…Оставьте свое сообщение после длинного сигнала", – в сотый раз выдал дурацкий совет автоответчик из далекой московской квартиры.

Я посмотрел на трубку, намереваясь сожрать ее, но ограничился лишь тем, что после длинного сигнала издал вой сытого леопарда из национального парка Вильпатту на Шри Ланке. Затем опустил трубку в гнездо на аппарате и сказал себе: "Кирилл Вацура! Ты звонил ей в последний раз!"

В спортклуб «Персей» я обычно приезжал в часы полуденной сиесты, когда город плавился, как шоколад во рту. В это время в залах пустовало, гулял горячий сквозняк, и не было необходимости дожидаться своей очереди у снарядов. Я «качался» на пару с тренером клуба Герой. У него было интересное ко мне отношение. Гера считал, что тренер, он же учитель, должен воплощать в себе идеал физического совершенства, и всячески пытался продемонстрировать мне свое превосходство. Когда ему это не удавалось, он нервничал и истязал себя.

Если я отжимал от груди штангу, и на грифе висела, скажем, "соточка", Гера обязательно подключался ко мне и навешивал еще килограмм десять. Когда я брал и этот вес, он увеличивал его еще на пять кило и, совершив под штангой подвиг, переходил к другому тренажеру, чтобы не видеть, как я буду работать с его весом. Он соперничал со мной с фанатичной целеустремленностью. Я никогда не мордовал боксерскую "грушу" в одиночку. Рядом, у борцовского мешка, обязательно появлялся Гера и начинал с сердитым воплем наносить по нему удары ногой. Я бил по "груше" с разворота, апперкотом, ребром ладони и ее тыльной стороной, а Гера, подглядывая за мной краем глаза, кричал и выбивал пыль из мешка ногами. Иногда мне казалось, что он пытается заставить мешок кричать.

Мы, вроде как, дрались друг с другом, и наш поединок продолжался уже больше года. А вообще, он был хороший парень, только стрижка наголо да татуировки на руках портили его вид. И еще, несмотря на свой внушительный вид, Гера смертельно боялся девчонок, и уже много лет подряд тщетно пытался жениться.

– Кончай потеть! – сказал Гера, когда я приседал со штангой на плечах, мысленно сравнивая ее со своими проблемами. – К тебе мужик пришел.

Я опустил гриф на стояки, вытер тряпкой магнезию с ладоней и накинул на мокрые от пота плечи полотенце.

– Надо рыть бассейн, – сказал я. – Причем, двухъярусный, чтобы вода из одного большой струей перетекала в другой, как в аквапарке на Майорке.

Подобными идеями я всегда загонял Геру в угол. Он отчужденно взглянул на меня, тряхнул головой, словно сгоняя севшую на лоб муху, но ничего не сказал и стал навешивать на штангу, под которой я только что надрывался, еще пару десятикилограммовых блинов.

Я вышел в тамбур и заглянул на лестницу. На ступенях стоял Виктор Куценко и нервно наматывал на ладонь скрученный жгутом полиэтиленовый мешок; улыбка его была искусственной, словно кто-то невидимый сунул ему два пальца в рот и растянул губы. Наверное, моя еще не остывшая от нагрузки грудь произвела на него тяжелое впечатление, и сосед как-то сразу сник.

Виктор никогда раньше не приходил в клуб. Мне это не понравилось. Тот, кого не ждут, приходит обычно с дурными новостями.

– А-а, сосед! – воскликнул я, стараясь по глазам угадать, с чем пришел Виктор. – Как идет учебный процесс? Научил свою актрису отпускать сцепление?

Я невольно заговаривал ему зубы, заваливал малозначащими вопросами, но Виктор сразу перешел к делу.

– Два дня прошло, – выговорил он, кидая настороженные взгляды на дверь в зал, где страшно гремел железом Гера. – Если можешь, то подожди еще неделю. Через неделю я отдам все…

До меня не сразу дошло, о чем он говорил. Я уже забыл о своей нехорошей шутке про счетчик, а Виктор, оказывается, воспринял мои слова всерьез.

Мне тотчас захотелось дать соседу еще денег. Я похлопал его по плечу и завел в раздевалку. Здесь можно было посидеть в кресле под распахнутыми настежь окнами и попить ледяной минералки.

– Садись, – сказал я ему, заглядывая в холодильник. Виктору показалось, что я настроен на долгий и крайне неприятный разговор и решил не оттягивать экзекуцию.

– Нет, давай уже сразу все решим. Можешь меня казнить. Но ситуация вот такая, понимаешь…

– Да ладно, успокойся! – махнул я на него рукой. Нет ничего хуже, когда человек боится тебя без причины и наоборот. – Не рви пакет, пригодится! Селедку в него положишь.

Из зала донесся громкий металлический лязг, а вслед за ним – матерная тирада. Похоже, что Гера уронил штангу себе на ногу.

– Давай все по порядку – сказал я, срывая ключом пробку с бутылки "боржоми".

– Брат с деньгами задержался, – снова начал оправдываться Виктор. – Должен был приехать еще вчера…

– Я не о том! – перебил я его. – Про Ингу рассказывай! Где ты ее нашел?

Виктор был озабочен долгом, Инга же его совершенно не волновала. В этом плане мы с соседом словно говорили на разных языках.

– Да я ее не искал, – ответил Виктор, рассеянно глядя на пузырьки в стакане. – Ко мне ее привел незнакомый парень и сказал, что за десять дней ее надо научить водить машину.

– Почему за десять дней?

– А потом начнутся съемки фильма. А она должна сыграть в нем эпизод, как садиться в машину и мчится по улицам.

– Что ты говоришь! – воскликнул я. – Представляю, какой это будет захватывающий фильм! А как будет называться? "Смертельная погоня"? Или "Кровавая гонка"?

– Не знаю, – пожал плечами Виктор. – Не интересовался.

– А откуда она? С какой киностудии?

– Кажется, с Ялтинской.

– Где остановилась? Адрес знаешь?

Виктор отрицательно покачал головой.

– Она приходит в автошколу, мы садимся в машину и едем. Через час расстаемся. Вот и все.

– И целый час ты паришься с ней в своей замороченной "шестерке"? Не поверю, что ты хотя бы раз не прокатился с ней на дикий пляж.

– Что ты! – махнул рукой Виктор. – Никаких пляжей не было.

– Может, тебе еще денег дать?

– Не издевайся, Кирилл! У меня этот долг поперек горла стоит.

– Так сколько уже дней, ты говоришь, она в твоей машине дрессируется?

– Два. Пока два.

Я сам не понял, пошутил или нет:

– Вот и хорошо! Оставшиеся восемь дней я буду учить ее вместо тебя.

Виктор тоже не смог определить, в какой степени я склонен был шутить, но на всякий случай покачал головой.

– Да, конечно, – произнес он размазано. – Это было бы неплохо. Жаль только… Я тебя не очень от дел отрываю?

– Я серьезно.

Теперь он смотрел на меня с испугом.

– Да ты что? – негромко сказал Виктор. – Ты зря думаешь, что это интересно. Я тебе не советую.

– Восемь дней, конечно, это многовато, – гнул я свое. – А пару раз я с ней покатаюсь.

Виктор понял, что упустил контроль над ситуацией и попытался дать задний ход.

– Это невозможно, Кирилл. Что я скажу директору? А как на это киношники посмотрят? Они пообещали мне приличные бабки…

– Ничего говорить не надо, – перебил я Виктора. – Никто ничего не узнает. Завтра, когда она сядет в машину, скажешь, чтобы вырулила к гаражам и объяснишь, что на два дня тебя подменит гонщик мирового класса Бартолемео Лесепс. У гаражей я вас и встречу.

Виктор топтался по линолеуму раздевалки и все не хотел уходить. Я налил ему еще стакан минералки.

– Я вот почему просила тебя прийти, Кирилл, – сказала Лебединская, проводя меня через зал в подсобное помещение. – Зеленого чая хочешь?

Она, как всегда, держала в руке большую раковину рапана, в которую поминутно стряхивала пепел с папиросы. Темный брючный костюм, короткая стрижка, низкий, хрипловатый голос и неистребимая тяга к "Беломорканалу" и автомобилям настолько затушевывали женское начало в заведующей музеем, что мне всякий раз хотелось назвать ее "дядя Шура".

– Нет, чая не надо, тетя Шура, – ответил я.

– Как твой "ниссан" бегает? – спросила заведующая, все же наливая мне немного желтоватой водички. – А я вчера Анну вспоминала. Какая, все же, милая девочка! Кофточку и клофелин от гипертонии из Москвы мне прислала… А почему она не приехала?

Запахом крепкого табака была пропитана даже чашка.

– Вы ведь не для того меня позвали, чтобы спросить про Анну? – предположил я. – Разве такая деловая и энергичная женщина стала бы тратить время на такую ерунду?

Лебединская крепко затянулась, прищурилась и погрозила мне пальцем.

– Только Кирилл Вацура умеет взять за горло так, что это будет приятно, – отвесила она мне комплимент. – Но это не ерунда! На месте Анны я тебя одного не оставила бы. За тобой глаз да глаз нужен! Ни одной юбки не пропустишь! Жениться тебе надо, Кирилл! – Она погрозила мне пальцем. – Но ты прав, конечно. Я не собираюсь читать тебе мораль, у меня к тебе серьезный разговор… Да присядь ты, не возвышайся надо мной, как Давид!

Пришлось опуститься в старое, потертое кресло, с боков которого свисала бахрома – следы когтей музейного кота.

– Тебе о чем-нибудь говорит имя Лембита Лехтине? – спросила Лебединская, размахивая дымящейся раковиной, как кадилом.

– Нет.

Лебединская была историком, а историки не любят быстрых и однозначных ответов.

– А ты не спеши, подумай.

– У меня прекрасная память, тетя Шура. Это имя мне не знакомо.

– Странно, – ответила заведующая после паузы. – А он утверждал, что вы знакомы.

– Кто он такой этот Лехтине? – спросил я, впрочем, без особого любопытства. – Что ему было нужно?

Лебединская выдержала паузу, а потом вдруг некстати спросила:

– Послушай, я все никак не пойму, есть ли какие-нибудь преимущества у дизельного двигателя перед карбюраторным?

Я давно заметил за ней такую привычку. Ей нужно было время, чтобы точно построить ответ. Пока я буду распинаться, объясняя механику дизеля, она определится с ответом.

– Ладно, тетя Шура, – сказал я. – Двигатели здесь не при чем. Я подожду.

Похоже, что она не услышала моей реплики. Беззвучно ступая мягкими, сшитыми из шинельного сукна музейными тапочками, она двигалась от окна к столу и обратно, часто затягиваясь и наполняя дымом подсобку.

– Он представился искусствоведом и частным коллекционером, – медленно сказала Лебединская. – Из Тарту, кажется… Говорил с сильным акцентом, часто путал слова. Его интересовали золотые генуэзские монеты пятнадцатого века.

Я вскинул голову и посмотрел на женщину. Она заметила, как я нахмурился, сжал губы, и встала ко мне боком, делая вид, что рассматривает стеллаж с кусочками антикварной черепицы. Она знала мой характер и была готова к тому, что я сейчас начну говорить с ней резко.

– Очень приятная новость, тетя Шура.

– Приятного мало, – ответила она так, словно не поняла моего сарказма.

О том, что у меня есть такие монеты, в Судаке знали только два человека – заведующая музеем Лебединская и "черный" антиквар Кучер, которому два месяца назад я продал полсотни штук по пятьсот пятьдесят долларов за штуку. В честности Лебединской и Кучера я не сомневался, а потому осведомленность незваного гостя меня насторожила. Я никогда не позволял себе говорить с женщиной грубо, и все же сорвался.

– Я же вас предупреждал! – сказал я, привставая с кресла. – Значит, вы меня не послушались? Вы выставили подлинники всем напоказ? И этот ваш Лембит, естественно, их увидел?

– Ах, Кирилл! – воскликнула она. – Какое послушание? Я же не девочка и, кажется, гожусь тебе в матери!

– Но вы же сами пообещали мне, что закажете латунные копии, а золотые монеты спрячете.

– Я обещала? – лукавила заведующая, гася папиросу в раковине и тотчас прикуривая новую. – Тебе, наверное, это приснилось. Я не могла обещать такого! На подобный цинизм способен разве что ночной сторож Вася, а не кандидат исторических наук и заслуженный работник культуры Александра Лебединская!

– Но почему цинизм, тетя Шура! Я беспокоюсь о нашем с вашем благополучии!

– Я тебя умоляю, Кирилл! Обо мне беспокоиться не надо. Никто не посмеет обидеть старую и мудрую черепаху Лебединскую!.. Так я не поняла, ты хочешь зеленого чая или нет?

– Вы уходите от разговора.

– Да. Ухожу. Потому что уже не вижу в нем смысла. Я уже жалею, что рассказала тебе про коллекционера.

– Вот что! – Я начал терять самообладание. – Вы не хуже меня знаете, чего стоят эти монеты. И любой мало-мальски осведомленный в антиквариате специалист без труда определит их цену. И чем выше цена, тем больше всякой криминальной нечисти будет к этому золоту липнуть. Спрячьте их от греха подальше и никому не показывайте!

– Я уже говорила: ты, Кирилл, циник! – холодно заметила Лебединская. – В моем несчастном музее одни муляжи, кроме нескольких обломков гончарной черепицы, сомнительных каменных наконечников для стрел и картин начинающих пейзажистов. Впервые за свою жизнь я смогла показать людям бесценные исторические реликвии, а ты требуешь, чтобы я спрятала их подальше.

– Но это же опасно! – взмолился я. – Неужели вы не понимаете, что даже за одну монету преступники могут пойти на все! Какой-то эстонец уже заинтересовался монетами, уже знает мою фамилию. А откуда, спрашивается, он мог узнать, что у меня тоже есть такие монеты?

– Не знаю, – ответила Лебединская. – Шила в мешке не утаишь.

– Правильно. Поэтому шило не надо класть в мешок. Лучше его зарыть в землю. Так безопаснее и…

– Опять ты о своем! – возмутилась заведующая, перебивая меня и с грохотом опуская раковину на стол. – Я уже от тебя устала! Ты сгущаешь краски! Кто догадается, что под стеклом лежат подлинники, когда их тут сроду не было? Ты да я!

– Вы дадите мне сказать или нет?! Это не меньший цинизм – дурачить людей, демонстрируя им шедевр под видом подделки, – сказал я глухо.

Лебединская усмехнулась и с прищуром посмотрела на меня.

– Ой ли! Хотела бы я, чтобы все на свете были такими циниками! Согласись, что это все же лучше, чем поступать наоборот. Как, скажем, в пинакотеке Букингемского дворца, где среди личной коллекции королевы Елизаветы выявились две фальшивки, которые несколько веков считались подлинными полотнами Рембрандта. И его знаменитейший "Автопортрет" тоже объявлен подделкой. И в Эрмитаже, и в Лувре, и в галерее Уфицци…

– Ну, хорошо! – приостановил я интеллектуальный прессинг. – Я понял, что не могу вас убедить убрать с витрин монеты. Мне проще самому их сгрести и спрятать в более надежное место!

Она вздохнула:

– Я очень благодарна тебе за монеты, Кирилл, за этот щедрый подарок, но теперь позволь мне самой распоряжаться им.

Она поставила точку в разговоре. Храбрая, подумал я. Храбрым человек бывает от природы, когда занижен инстинкт самосохранения, или же от недооценки опасности. У Лебединской и то, и другое присутствует в достаточной мере. Она вообразила себе мир, наполненный благородными рыцарями, легендарными консулами и монахами, разукрасила его рюшечками и цветами и стала порхать бабочкой в облаке табачного дыма.

– Так что хотел от меня ваш коллекционер Лехтине? – спросил я, подойдя к двери.

– Во-первых, он не мой коллекционер, – нарочито безразличным голосом ответила заведующая, разрывая измочаленную и ставшую плоской пачку "Беломорканала". – А во-вторых, он не сказал, что от тебя хочет. Спросил лишь, не знаю ли я, где ты живешь. Я ответила, что не знаю. Вот, собственно, вся история.

– Он, конечно, подходил к шкафам, рассматривал монеты?

– Ошибаешься, – ответила Лебединская, отрицательно качая головой и прикрывая глаза. – Он не подходил к экспозициям. Только поговорил со мной и вышел… Это сколько уже на твоих часах пропиликало? Неужели ровно два? Все, мой милый, я пошла за пирожками. В моем возрасте привычкам изменять нельзя.

Мы расстались недовольные друг другом. Никогда еще я не был так зол на заведующую, как сейчас, и даже не предложил подвезти ее к пирожковой, куда она с педантичной точностью ходила каждый день.

Лучше бы я пошел в тренажерный зал к Гере и выплеснул дурную энергию на кетлеровские станки. Но мою машину как магнитом потянуло в автошколу, и я, работая только педалью тормоза, покатился с горки мимо кафе «Встреча», старого немецкого кладбища, крепостного барбакана, думая о том, что в разговоре с Лебединской не был до конца откровенен. Меня взволновало не только ее легкомысленное отношение к дорогому антиквариату. Незнакомец, назвавшийся Лембитом Лехтине, интересовался мной у заведующей выставочным залом не случайно. Только генуэзское золото, подобно компасу, могло потянуть в мою сторону коллекционера. Откуда эстонец мог узнать о том, что у меня есть позднебоспорские монеты? И знает ли он главное – сколько их у меня?

Раздумывая, я машинально затормозил у распахнутых настежь ворот гаража, потянулся рукой к ключу зажигания, заглушил мотор и, чувствуя, что сейчас наломаю дров, швырнул на панель брелок с дистанционным управлением гаражными воротами. Опять эти бездельники оставили их открытыми! Сколько раз просил всегда держать ворота взаперти!

Остывая очень медленно, как доменная печь, я загнал машину в гараж, закрыл и запер на замки все, что было можно, и на автобусе доехал до автошколы.

Красная "шестерка" с предупреждающей надписью на капоте: "ОСТОРОЖНО, ЗА РУЛЕМ УЧЕНИК!", переваливаясь с бока на бок по разбитой дороге, как утлое суденышко на шаловливой волне, выкатилась из ворот автошколы и медленно, со скоростью катафалка, свернуло к гаражам. Я подождал, когда она остановится, и вышел из своей засады.

Конечно, в таком взвинченном настроении не стоило отправляться на встречу с Ингой, но не в моих правилах было отказываться от встречи, тем более, что я же ее и назначил. Полагая, что Виктор уже рассказал Инге о рокировке, и вопрос решен, я с некоторым недоумением увидел, что мотор у "жигулей" продолжает работать, а Виктор, сидя на инструкторском месте, о чем-то эмоционально говорит девушке, включая и выключая рычаг поворотных огней.

Я открыл дверцу, склонился и сдержанно, как и подобает учителю с ученицей, поздоровался с Ингой. Виктор осекся, раскрыл рот и хлопнул себя по лбу, очень фальшиво сыграв провал в памяти.

– Я ж совсем забыл! – с досадой произнес он, глядя то на меня, то на Ингу. – Мне же надо сегодня ехать в Белогорск!

Он врал настолько плохо, что меня покоробило, и я нетерпеливо хлопнул его по плечу.

– Ну, давай! Выметайся!

Инга, еще не понимая, что происходит, настороженно смотрела на меня своими зелеными глазами. Ее круглые черные очки были сдвинуты на лоб и поддерживали высветленную челку. Смуглые, гладкие как каштаны скулы оттеняли впалые, с ямочками, щеки. Губы, покрытые перламутровой помадой, были слегка приоткрыты; кончиком языка девушка водила по краю зубов – я вспомнил, так же она делала, когда разговаривала со мной первый раз. Наверное, эта привычка была сродни нервно-сдержанному движению хвоста кошки.

– Это как понять? – спросила она меня, когда я взгромоздился на сиденье инструктора и стал подгонять его под свой рост. – Я вас сюда не приглашала.

– Инга! – заискивающе произнес Виктор, приседая, нагибаясь то влево, то вправо, чтобы за моими плечами увидеть девушку. – Я забыл вас предупредить! Меня временно заменит мастер вождения Кирилл Вацура…

Я незаметно двинул локтем Виктора в солнечное сплетение и повернул лицо к Инге.

– Вообще-то меня зовут Бартолемео Лесепс, – поправил я, захлопывая дверь. – Но это не имеет значения. На Виктора свалились проблемы, ему срочно надо в Белогорск, поэтому учить вас вождению буду я.

Инга как-то странно посмотрела на меня, словно была иностранкой и плохо понимала русскую речь. Виктор бочком пятился к забору автошколы, поглядывая на машину; губы его шевелились, он бормотал себе под нос либо молитву, либо проклятия.

– Не робейте, – сказал я, чувствуя, что пауза затянулась. – Я буду с вами очень вежлив… Сцепление, первая передача и плавно трогаемся.

Инга опустила руку на рычаг скоростей, сдвинула его вперед и сбросила сцепление. Машина дернулась и заглохла.

– Извините, – прошептала девушка.

Она была слишком рассеянной, чтобы нормально вести машину. Виктор уже дошел до ворот. Стоя на въезде, он жевал губу и следил за нами. Я только сейчас нашел под своими ногами парные педали тормоза и сцепления и приступил к обязанностям инструктора.

– Еще раз, – сказал я, глядя на профиль девушки. – Запускаем мотор, первая передача, добавляем газ и плавно отпускаем сцепление.

Я придерживал педаль на тот случай, если у Инги опять ничего не получится. Она крепко ухватилась за руль, налегла на него так, что ее подбородок коснулся "баранки". Я обратил внимание на то, что девушка смотрит не на дорогу, а на панель приборов, и ее широко раскрытые глаза быстро наполняются тревогой. Стрелка тахометра плавно ползла вверх. Старая "шестерка" задрожала, двигатель стал с хрипотцой подвывать, как осенний ветер на высоковольтных проводах.

– Ну! Смелее! – поторопил я, чувствуя, как легко и органично вошел в роль инструктора.

– Не смотрите на меня, – сквозь зубы процедила Инга.

Я коснулся затылком подголовника и сложил на груди руки. Виктор исчез. По ветровому стеклу рассыпались мелкие капли дождя. Синоптики, как всегда, ошиблись, предсказывая сухую и жаркую погоду. "Шестерка" дрожала, словно озябший конь. Я думал о том, что невозможно одновременно учить девушку вождению и набиваться к ней в любовники. Одно исключает другое.

Инга вдруг тряхнула головой, словно хотела избавиться от нахлынувшего на нее оцепенения, сбросила газ, заглушила двигатель и выскочила из машины столь быстро, как если бы в салоне начался пожар. Ее бежевые шелковые брюки, расклешенные внизу, колыхались, играли в свете, будто по ногам девушки струилась вода. Она сделала несколько стремительных шагов и остановилась спиной ко мне перед гаражом, обшитым рваной оцинкованной жестью.

Мне не хватало только ее капризов, с унынием подумал я и почувствовал, как любопытство к актрисе угасает. Ингу я представлял намного более интересной, чем она была.

Я посигналил. Девушка продолжала упираться взглядом в гараж и срывать с корявой ветки листья.

И мне это надо? – еще более расстраиваясь, подумал я, дотянулся левой рукой до руля, тронулся с места и медленно подъехал к Инге.

– Да что вы так переживаете? – крикнул я в окно. – Все у нас с вами будет хорошо.

Инга вдруг повернулась к машине лицом, решительно подошла к двери и распахнула ее. Сложив на груди руки, она выставила одну ногу вперед, словно хотела подчеркнуть свою независимость, и спросила:

– Ну? Что дальше? Что вы еще хотите от меня?

Мне стало за нее стыдно. Вот тебе и актриса, подумал я. Нормально сыграть целомудренную дуру – и то не смогла.

– Ничего я от тебя не хочу, – ответил я, не глядя на Ингу и с сухим треском проводя ногтями по щетине на щеках. – Хочешь тренироваться – садись, не хочешь – беги за Витей. У меня мало времени.

Чтобы тебе поверили сразу и полностью, надо разозлиться. Злость – наиболее искреннее проявление человеческих чувств, в котором трудно ошибиться. Инга не сразу, но все же села за руль, бесцельно подергала рычаг передач, несколько раз качнула педаль сцепления и откинулась на спинку сидения.

Она мгновенно перевоплотилась.

– Не пойму, что это на меня нашло! – сказала она уже другим голосом, глядя на меня с выражением той кокетливой вины, какое бывает у женщины, нечаянно заснувшей на постели незнакомого мужчины. – Голова пошла кругом! Не сердись на меня, ладно?.. У тебя на переносице то ли солярка, то ли уголь.

– Что у меня на переносице? – не понял я.

Инга не стала повторять, незаметным движением вынула из кармана шелковой жакетки платок, источающий горький аромат духов, и провела им у меня между бровей.

– Я понимаю, что инструктору положено… – произнесла она, старательно натирая мой лоб. – И все же так будет лучше.

Нет, не зря я решил подменить Виктора!

– Если ты не остановишься, – предупредил я, – то протрешь дыру.

Инга опустила руки и посмотрела на мое лицо, как ваятель на свежевылепленный бюст.

– Да, – согласилась она. – Немного перестаралась. Впрочем, у тебя такой тип лица, который трудно чем-либо испортить.

– Спасибо, – на всякий случай сказал я, хотя не понял, комплимент это был или же наоборот. – Ну что? Может быть, попытаемся проехать десяток метров?

– Да! – согласилась Инга и решительно взялась за рычаг передач. – Принимать экзамен будет Браз, а его лучше не нервировать.

– Браз – это инспектор ГАИ? – предположил я.

– Нет, это наш режиссер… Ну, куда рулить?

На этот раз она плавно тронулась с места и уверенно провела машину между гаражей.

– Первый раз обучаю актрису, – признался я.

– Так это же замечательно, – отозвалась Инга. – Это же прекрасный повод…

Она не договорила, для каких действий это прекрасный повод, вырулила на улицу Садовую и вдруг резко вдавила педаль акселератора в пол. Мотор взревел, как слон, наступивший на гвоздь, стрелка тахометра сразу вляпалась в красную зону. Я вовремя сбросил сцепление и притормозил – улицу где попало перебегали люди, и они не знали, как сильно рискуют. Потом почувствовал, как в лицо плеснул жар. Оказывается, учителем я был осторожным и даже трусливым, чего нельзя было сказать о моих водительских качествах.

– Педалью газа пользоваться надо ласково и нежно, – сказал я. – Представь, что ты идешь по болоту и каждую кочку проверяешь на прочность кончиком ноги.

Инга посмотрела на меня. В ее глазах, цвета болотных кочек, полыхал холодный азарт.

– Нет, дорогой мой тиче Бармалей Леплес…

– Бартолемео Лесепс, – поправил я.

– Я должна научиться не столько водить машину по правилам, сколько эффектно, с визгом и искрами трогаться с места и быстро набирать сумасшедшую скорость.

– Ах, вот оно что! – протянул я. – А зачем тебе это надо?

– В фильме будет эпизод, как студентка Марта убегает от мафии, прыгает в первую попавшуюся машину и срывается с места. Марту буду играть я. Мне предлагали дублера, но я отказалась, пообещала, что за десять дней, пока оператор и художник занимаются выбором натуры, научусь выполнять этот трюк.

– Понятно, – ответил я. – Теперь все понятно. Только на старой "шестерке" сумасшедшую скорость тебе вряд ли удастся развить.

Дорогу опять заняли прохожие. Мы терпеливо ждали, когда взлетная полоса освободится.

– Ты играешь главную роль? – спросил я.

– Да, – кивнула Инга.

– А как фильм будет называться?

– "Час волка". Там будет и современность, и средневековье. В современной части я играю Марту, а в исторической – графиню Лавани… Ой, смотри! Смотри! – Она тыкала пальцем в ветровое стекло.

– Куда смотреть? – не понял я, выворачивая шею.

– Наверх!

– А что там я должен увидеть?

– Дельтаплан с мотором!.. Поздно, улетел уже.

– Да видел я его тысячи раз! Зачем так громко кричать?

– В нашем фильме тоже будет дельтаплан. Он зависнет над моторной лодкой, а Марта ухватится за свисающий фал…

– Марта, насколько я понял, это ты?

Инга опять попыталась эффектно стартовать. В общем, уже что-то вырисовывалось, хотя она еще не уловила тот тонкий момент со сцеплением, при котором двигатель не глохнет, а колеса шлифуют асфальт с визгом и дымом.

Мы подкатили к рынку. Народ тучами проплывал перед машиной. Я держал ногу на тормозе.

– Остановись у обочины, – попросил я.

Инга решительно кинула машину на бордюр. Я лишь головой покачал.

– Плохо, да? – с надеждой спросила она.

– Постоим минутку, ладно? – ответил я, приоткрывая дверь, чтобы запустить в салон сквознячок.

У входных ворот кругами ходили менялы, шлепали пачками купюр по ладони и безостановочно бормотали:

– По выгодному курсу… Рубли на доллары, доллары на гривны, гривны на рубли…

Я искал среди них усатого, Вечного Мальчика, как я называл тощего спекулянта по кличке Холера, с лицом, усеянным, как прыщами, мелкими носиком, ротиком, глазками, с аккуратным пробором, свежей стрижкой и дурным запахом дешевого одеколона. Ему было за сорок, но выглядел он как болезненный подросток. Он прятался от солнца в тени козырька у входа в мясной павильон и искоса наблюдал за нашей машиной.

Я не стал к нему подходить и качнул головой. Вечный Мальчик, соблюдая понятную только ему конспирацию, медленно прошелся до ограды, оттуда к остановке автобуса, видя все вокруг себя, после чего, шлепая купюрами по ладони, приблизился к "шестерке".

– Здрасьте! – по своему обыкновению поздоровался он, слегка склоняясь над дверью и мельком взглянув на Ингу. – Какие проблемы? Баксы нужны или рубли?

– Мне Кучер нужен, – без долгого вступления сказал я.

– Нужен – найдем, – негромко пропел Вечный Мальчик. – А чего это ты на "шестерку" пересел? С "ниссаном" что-нибудь случилось? Зато водитель у тебя – нет слов!

– Завтра я жду его на остановке у гостиницы "Горизонт" в это же время, – сказал я, глядя на рыжий пробор менялы, присыпанный, как песком, перхотью.

– А что я буду с этого иметь? – спросил Вечный Мальчик, двигаясь всем телом, словно под его одеждой табунами бегали вши.

– Вставные передние зубы, – пообещал я. – Не слышал о таком нумизмате Лембите Лехтине? На рынке он не появлялся?

– Редкая фамилия, – ответил Вечный Мальчик, перебирая купюры, как колоду карт. – Не слышал и не встречал.

Я захлопнул дверь. Инга помахивала перед лицом журналом.

– Жарко? – спросил я. – Еще немного поработаем, потом поедем кушать мороженное, а завтра я научу тебя сходу разворачиваться на сто восемьдесят градусов, так, что пыль пойдет столбом. Твоему Бразу понравится.

– Да? – удивленно спросила Инга и взглянула на меня чисто женским взглядом. – А разве завтра мы тоже вместе?

– А тебе этого не хочется?.. Поехали!

Она не ответила, завела машину.

– Куда едем, мой тиче?

– Прямо, к автостанции, потом свернешь направо. Там село Дачное находится, дорога не загружена, можно тренироваться. Заодно выполнишь одну мою просьбу.

– Какую?

– Узнаешь.

Мы выехали на шоссе, миновали каменные башни горы Гребешок и свернули на грунтовую улочку, зажатую с двух сторон заборами, из которых ломились пышные сады. Инга вела машину ровно, и я на некоторое время забыл про свои обязанности, погрузившись в тяжелые мысли.

– Стой! – скомандовал я.

– Что это за деревня? – спросила Инга, когда пыль вокруг нас развеялась.

Я смотрел на ее ухоженное лицо. У нее любовников больше, чем поклонников, подумал я. Все первые лица кинематографа и все вторые: помреж, помопер, помхуд, помрук, помзад…

– Опусти очки на глаза.

Она послушалась, но тотчас заметила:

– У тебя взгляд, как у Браза.

– И что в его взгляде интересного?

– Он всегда смотрит на артиста, как на бутерброд, который продают в вокзальном буфете.

– Пройди, пожалуйста, по этой улице вперед метров сто, – сказал я, продолжая смотреть на Ингу, как на вокзальный бутерброд. – Справа увидишь двухэтажный дом с мансардой, номер сто тридцать четыре, покрыт красной кровельной медью. В общем, не ошибешься. Позвонишь. Если выйдет детина ростом выше меня и с лысиной, гладкой как луна, скажешь, что тебе нужен господин Кучер. Он не признается, начнет спрашивать: зачем, для чего? А ты скажешь, что интересуешься старинными монетами.

– Это все?

– Да, все. Весь фокус заключается в том, что он тебе ответит. Тебе, артистке, не трудно ведь сыграть нумизмата?

– Я многое могу сыграть.

– Тогда сделай одолжение. Не бойся, это не страшно… Да, подожди! Вот сто долларов. Без них он не станет с тобой разговаривать.

Инга вышла, поправила прическу и протянула руку.

– Сумочку!

– Что? – не понял я.

– Мою сумочку дай!

– Да, конечно! – усмехнулся я, взял с сидения маленький черный чемоданчик размером с книгу и протянул Инге. Не доверяет, подумал я.

Инга не очень решительно зашагала по улочке, оборачиваясь и глядя на меня, словно проверяя, не розыгрыш ли это? Я пересел за руль и развернул машину. Инга шла посреди улицы, рассматривая утонувшие в садах дома. Ее бежевый костюм блестел и отливал металлом. Она выглядела слишком броско для этой пыльной дачной улицы и совсем не была похожа на нумизматику.

Ничего он ей не скажет, думал я. Зря на него собак вешаю.

Инга скоро вернулась. Я подумал, что она не застала Кучера дома.

– Ну? – поторопил я ее, когда она села рядом.

Кажется, девушка получала удовольствие от того, что могла испытывать мое нетерпение.

– Значит, так, – начала она и посмотрела на потолок кабины. – Он дал адрес. Улица Набережная, дом два. Это там, где ремонтируется частная гостиница…

Гравий вылетел из-под задних колес машины с силой пулеметной очереди. Ингу швырнуло на спинку сидения; она хотела ухватиться за поручень над дверью, но промахнулась, и ее ладонь, описав дугу, шлепнула меня по лицу. Набирая скорость на предельных оборотах, я послал машину на шоссе, выскочил на встречную полосу и, уступая место идущему в лобовую грузовику, пропылил по обочине.

– Вот именно так… – произнесла Инга, придя в себя, когда "шестерка" гладко покатилась в город. – Я тоже так хочу…

– Занятия закончены, – зло сказал я.

– А мороженное? – мгновенно расстроилась Инга.

– Мороженное отменяется!

Сволочь, подумал я. Зарою!

Кто сказал, что вспыльчивые быстро отходят, по отношению ко мне были весьма далеки от истины. Если я вспыливаю по какой-либо причине, то успокаиваюсь лишь тогда, когда начисто устраняю причину, побудившую меня нервничать. А до этого я всю свою эмоциональную энергию просто заталкиваю в маленькую крепкую емкость и до поры до времени навешиваю чеку. Словом, я весь из себя – очень взрывоопасный человек. Инга, естественно, этого не знала.

– Остыл? – заботливо спросила она меня, когда мы покатились по центральной улице города, такой же пересушенной, как и до дождя. Отдыхающие, как куры на птицеферме, разбегались из-под колес "шестерки" во все стороны. Меня это забавляло.

– Ты ожидал, что он назовет какой-нибудь другой адрес? – снова спросила Инга.

– Я ожидал, что он вообще ничего тебе не скажет и не возьмет деньги, – пояснил я. – А вообще, не спрашивай меня ни о чем, все это тебя не касается.

– Ты поехал поворот в автошколу, – заметила девушка.

Я в самом деле забыл, что еду на чужой машине, и что Ингу пора возвращать туда, где взял. Но из-за упрямства я не стал тормозить и разворачиваться.

– Поздно, – проворчал я.

– В каком смысле?

– Какая же ты непонятливая, – покачал я головой. – Просто диву даюсь, что таких, как ты, берут в актрисы.

Инга ответила не сразу, и я сначала подумал, что ей можно хамить безнаказанно.

– Знаешь, дорогой мой тиче, – сказала она звонко. – Если у тебя не ладятся какие-то дела, то не надо срывать злость на малознакомом тебе человеке. Это дурной тон.

– Во! – Я вздернул кверху указательный палец. – Точно! Ты права! А потому надо познакомиться еще ближе.

– Особого смысла я в этом не вижу.

– Напрасно! Никто не научит тебя мгновенно разворачивать машину вокруг своей оси… Так я не понял, ты хочешь мороженного, или тебя высадить?

– А почему ты так со мной разговариваешь?

– Потому что я битый час учу тебя вождению, а ты по-прежнему не различаешь педали тормоза и сцепления, – откровенно хамил я.

– Останови машину! – крикнула Инга.

– Как же, сейчас! – закивал я. – Я тебя отпущу, а ты потом посеешь повсюду сплетни, что я бездарный педагог. Да Макаренко и Сухомлинский в сравнении со мной – младенцы памперсные! Ты лучше выгляни в окно и посмотри, не отвалилось ли правое переднее колесо – что-то нас в сторону стало уводить.

– Останови немедленно! – пискнула Инга и стукнула меня кулаком в плечо.

Это меня рассмешило, и я страшно захохотал, отчего машина стала вилять, как лыжник на трассе слалома. Беспрерывно подавая сигналы, я на большой скорости взлетел на подъем у кладбища, как бы между делом заметил, что на этом опасном участке каждый день водители насмерть бьются, с воем промчался по Приморской, отравляя курортный воздух выхлопами с повышенным содержанием СО, и, наконец, остановился у музея.

Инга притихла. Она съехала куда-то под "бардачок", отчего ее коленки оказались на уровне лица. Я коснулся ее щеки пальцами и нежно потрепал за кончик уха. Она мне понравилась еще больше.

– Ты сумасшедший? – доверительно спросила Инга.

– Я хочу с тобой переспать, – признался я.

– Наглец, – устало ответила Инга и открыла дверь.

– Постой! – Я тронул ее за плечо. – Еще одна просьба.

– А не много ли просьб на первый раз?

– Тебе это ничего не будет стоить, а мне приятно.

– Ну?

Если бы обиделась, то непременно бы ушла, умозаключил я. А раз не ушла, значит, мое предложение ей понравилось.

– Посиди в машине, а я загляну на минутку к своей давней подруге.

Инга шумно выдохнула, снова села рядом и с деланным интересом стала изучать ногти.

В самом деле, подумал я, выходя из машины, я веду себя как идиот. Во всем виновата Анна. Женщины вообще виноваты во всем. Мужчины – святые!

С этими мыслями я поднялся по ступеням к двери выставочного зала и подергал отполированную ручку. Дверь была заперта. Я взглянул на часы: четверть третьего. Все ясно. Тетя Шура ушла за пирожками.

– Ты хотел сводить меня в музей? – спросила Инга, когда я вернулся.

Я молчал. Мне хотелось выговориться. Мне очень не хватало друга.

– Видишь ли, к заведующей недавно подходил какой-то мужичок из Прибалтики, мной интересовался. Ну, Лебединская из добрых побуждений дала ему от ворот поворот. А я сейчас подумал, раз Кучер за сто баксов кому хочешь даст адреса местных коллекционеров, то зачем от этого эстонца прятаться. Правда?

– А ты коллекционер?

– Да как тебе сказать?.. Когда в школе учился, то выменял у друга за жвачку два полтинника пятьдесят третьего года.

– Какая интересная у тебя была школьная жизнь! – заметила Инга. – И в самодеятельном театре ты участвовал, и монеты менял.

– Это что! Вот познакомимся ближе, я тебе еще и не такое расскажу.

– А что ты сейчас хотел от этой Лебединской?

– Во-первых, чтобы подробно обрисовала мне этого эстонца – вдруг случайно встречу его на пляже или на рынке. А во-вторых, надо предупредить ее, чтобы смело дала мой адрес, если он снова к ней придет. Познакомлюсь, поговорю, узнаю, что ему от меня надо. Но Лебединская ушла в пирожковую. Она всегда ровно в два идет к кинотеатру за пирожками… Мороженного хочешь?

– Послушай, ты уже десятый раз спрашиваешь!

– Разве? А я и не заметил… Ну, раз не хочешь мороженного, поехали ко мне, покажу свою гостиницу. Кажется, в холодильнике пара бутылок шампанского валяется.

Я развернул машину, посигналил Валерке, начальнику спасательной станции – тот чуть авоську с бутылками не выронил, когда увидел меня на такой экзотической машине.

Инга опустила руку мне на плечо.

– Знаешь что, тиче? Не будем форсировать события. У меня сейчас нет времени ехать к тебе.

– Что значит – нет времени? Еще не прошел первый академический час!

– Уже прошел второй астрономический. Отвези меня, пожалуйста, на набережную, к "Прибою", где чешское пиво.

– Ты хочешь пива?

– Нет. Просто меня там давно ждут.

– Кто ждет?

– Да уймись ты! – прикрикнула Инга. – Столько вопросов! Я вовсе не обязана обо всем тебе рассказывать!

– Это тебе только так кажется! – отмахнулся я. – Учитель для тебя ближе мамы. Заруби это у себя на носу!

Я не стал давать кругаля и поехал на набережную через военный санаторий. В одном месте, правда, пришлось скакать по ступенькам, и Инга несильно ударилась темечком о потолок кабины.

– Господи, за какие грехи ты свел меня с этим человеком? – взмолилась Инга, потирая ушибленную голову.

Я выкатился к причалу, аккуратно объезжая обнаглевших курортников, которые млели на асфальте, как гамбургские сосиски на гриле.

– Останови! – сказала Инга. – Вон они! Подъезжать не надо. Лучше, чтобы нас не видели вместе.

Метрах в пятидесяти от нас пристроились на парапете с пивными кружками трое мужчин. Одного из них, с большим кофром, с проплешиной, но бородатого, в шортах, из которых торчали тонкие и волосатые ноги, я сразу окрестил Художником. Как в воду глядел.

– Это наш художник Эдик, – пояснила Инга. – Они ходили на выбор натуры.

– А рядом с ним кто? Мужчина или женщина?

– Сам ты женщина! Это режиссер Браз. Просто у него прическа такая.

– А пижон в белом костюме и шляпе?

– Это продюсер.

– Кто-о-о? Я и слов таких не знаю.

– Продюсер, – повторила Инга каким-то странным голосом. – Тот, кто за все платит.

Я глянул на нее, потом на пижона в белом костюме. Лет под пятьдесят, гладко выбрит, бронзовый загар, волосы с проседью, орлиный нос, сигарета в золотом мундштуке.

– Все понятно, – сказал я.

– Что тебе понятно?

– Все, – гробовым голосом повторил я. – Но ты мне оставляешь надежду?

Инга улыбнулась и опустила на глаза очки.

– Гуд бай, май тиче! Целуй!

Она подставила щеку. Нашла, понимаешь, мальчика! Я легко притянул ее, развернул лицом к себе и с первого раза попал своими губами в ее влажный рот.

– Сумасшедший! – выпалила Инга, когда у меня закончился воздух и я расслабил руки, позволив ей свободно двигаться. У губной помады был вкус персика.

– Завтра в тот же час, в том же месте! – напомнил я.

Хлопнула дверь. Я смотрел, как Инга входит в роль актрисы, приближающейся к своему продюсеру. Она шла, как по подиуму. Коричневые мужики в плавках, обсыпанные песком, как котлеты сухарями, отрывали от подстилок головы и провожали ее косыми глазами. Черноокий юноша в символически белом халате, размахивая шампуром с осетриной, попытался привлечь ее внимание. Но Инга не видела никого, кроме пижона в белом.

И все-таки день прошел не зря.

Я уже собирался упасть на постель и не вставать до утра, как раздался низкий зуммер системы «шериф», которую я обычно включал на ночь. Гостей я не ждал, потому был несколько озадачен.

Я открыл окно и посмотрел вниз, но из-за плотных сумерек и пышной кроны абрикосового дерева, растущего под окном, ничего нельзя было различить.

Некстати я вспомнил про таинственного нумизмата из Прибалтики и, стыдясь самого себя, снял со стены гладкоствольное помповое ружье с дарственной надписью начальника уголовного розыска области и, словно охотник на медведя, пошел вниз.

Я вышел во двор. Опрокинутый, как качели, над Консульским замком висел желтый месяц. Теплый ветер доносил отрывки музыки, доносящейся с танцевальной площадки. Где-то рядом, в упругих свечах туи, надрывались цикады. Не знаю почему на меня так подействовало воспоминание о Лембите Лехтине, но я на всякий случай передернул затвор и, держа оружие наизготове, неслышно приблизился к стальной двери калитки. Кто-то несильно постучал в дверь ногой.

Я сдвинул в сторону засов и резко распахнул дверь. Сначала я почувствовал горький запах духов, а только потом увидел, как из темноты проявляется нечто похожее на большую чайную розу.

– Инга! – воскликнул я. – Ты?

Мои глаза еще не привыкли к темноте, и я ориентировался хуже Инги. Мне казалось, она не должна была заметить ружье, которое я опустил вдоль туловища, прижимая его к телу рукой, но девушка, едва переступив порог, сразу спросила:

– Что это ты с оружием? Случилось что-нибудь?

Мне было очень стыдно, и я сконфуженно кивнул на доходягу:

– Да вот… решили ворон попугать.

– Понятно, – ответила Инга серьезно и внимательно посмотрела мне в глаза. – Вообще-то я ненадолго, не переживай.

Она была одета в салатовое декольтированное платье, которое люминесцентно отливало в свете луны. Оголенные намного выше колен ноги в сравнении с белыми туфлями казались почти черными от загара, и в темноте их нельзя было рассмотреть как следует. Я почувствовал, что от слов девушки идет легкий запах спиртного и подумал: из ресторана.

Я "завис". Настроившись на встречу с незнакомым типом, что не исключало мордобой, я не мог сразу перестроиться. Инга восприняла затянувшуюся паузу, как отрицательную реакцию на свой приход, и сказала, попятившись к калитке:

– Я лучше зайду к тебе завтра.

Эх, шляпа! – подумал я и словно пробудился ото сна. Взял Ингу за руку, притянул к себе и закрыл дверь.

– Извини, – сказал я ей. – Я совсем не ожидал, что это ты.

Она смотрела на темные окна гостиницы, стеклянный барабан бара, дворик кафе, заваленный носилками, железными ящиками с раствором, мешками с цементом, лопатами, досками и прочим мусором.

– Значит, вот здесь ты живешь?

– Можно так сказать.

– У меня к тебе деловое предложение.

– Валяй!

– Покажи мне гостиницу. Где тут вход?

– Здесь. Надо пройти через бар.

Я включил освещение. Неоновые лампы, идущие по периметру тонированных окон, вспыхнули молочно-белым светом.

– Как здесь уютно! – воскликнула Инга.

Наконец-то я рассмотрел ее ноги, но пришел к другому выводу:

– У тебя красивое платье. Я только не пойму, как ты его снимаешь: через голову или вниз?

– Вниз, – ответила Инга мимоходом, рассматривая причудливые картины с встроенными в них кусочками черепицы и обрывками пеньковой веревки. – А где вход в номера?

Я взял Ингу за руку и повел по винтовой лестнице, освещенной настенными бра в виде факелов, на третий этаж.

– Как в замке. Мне здесь нравится! – произнесла она. – Наверное, ты вбухал сюда мешок денег… А это что?

– Это дверь в мою резервацию.

– Куда-а??

– Сейчас увидишь.

Я открыл дверь, обитую коричневой "дутой" кожей и, не зажигая освещения, провел Ингу в кабинет, из которого через дверь-купе можно было попасть в спальню со стеклопластиковым полукруглым окном во всю стену, откуда открывался прекрасный вид на море и Крепость, душевой кабиной и барной стойкой из красного дерева со встроенными холодильником и микроволновой печью.

Через витражное окно в кабинет почти не проникал свет, и девушке пришлось положить руки мне на плечи, чтобы сослепу не налететь на стул или шкаф.

Мы зашли в спальню. Я почувствовал, как Инга начала таять.

– Какое окно! Это же сцена! Подиум! – шепотом произнесла она, подходя к стеклянной стене, разделенной металлическими рейками на трапеции, образуя что-то похожее на гигантскую паутину. – Крепость! Небо! Звезды!

Как-то ты кровать не заметила и не оценила, подумал я.

Она сдвинула в сторону невесомую тюль. На ее лицо упал слабый свет луны. Я стоял с ней рядом. Мы молчали.

– Ну? – прошептала она. – Не стой. Сними с меня платье.

Ее слова кружили голову. Я повернул Ингу к себе. Она уже была моей. Я коснулся ладонями ее лица, провел по округлым плечам, зацепил пальцами край платья и потянул его вниз. Груди было тесно, и платье, сопротивляясь, трещало.

– Черт с ним, – успокоила меня Инга, скидывая с ног туфли. Платье упало на пол. Она перешагнула через него, встала лицом к окну и оперлась руками о стекло.

– Может, ты ляжешь? – на всякий случай предложил я.

– Нет! – со стоном нетерпения произнесла она и опустила голову. – Быстрее! Ну же!..

Я чувствовал себя не слишком уютно, словно, в самом деле, вдруг оказался на большой сцене. Наверное, Инге было так привычнее, ведь у актеров свои причуды. Меня же утешало то, что луна светила не слишком ярко, и время было позднее. Инга била ладонями по толстому стеклу, словно пыталась вырваться наружу и схватить в охапку звезды. Стекло гудело, как колокол. Потом она стала слабеть, оседать, и я почувствовал ее спину, щекочущее прикосновение ее волос, ее влажный рот; она стояла на коленях, будто умоляла меня остаться, а я стремительно входил в роль, которую она мне навязала, и мне уже было наплевать на сцену, на луну со звездами, и узкий мир между стеклом и тюлью превратился во Вселенную…

Не знаю, как я устоял. Инга лежала на полу у моих ног в лунном свете. Актрисы – такие же люди, как и все, почему-то подумал я, уходя вглубь спальни, в непроницаемую темень, потому как опять стал стыдиться свой наготы. Когда я вышел из душевой кабины, одетый в черный шелковый халат, она стояла у окна. Точнее, она прижалась к стеклу, подняв руки над головой.

– Оденься, – попросил я.

– Зачем?

– Ты выставила себя напоказ.

– Ну и что? – не оборачиваясь, ответила она. – Это же хорошо! Об этом только и мечтают актеры!

– Это не экран, Инга. Это окно квартиры.

– Ты думаешь, в этом есть большая разница?

Она одевалась медленно и лениво. Я изо всех сил убеждал себя в том, что она мне еще интересна и одновременно с этим разогревал кофе.

– Вот номера, – сказал я, когда мы вышли в коридор. – Есть однокомнатные, есть двухкомнатные.

– Свет? Горячая вода? – спрашивала она, открывая одну за другой двери. – Холодильник? Телевизор?

Я утвердительно мычал.

– Мне нравится, – окончательно резюмировала Инга и вернулась ко мне. – Значит так. Мы подыскиваем на время съемок приличную гостиницу.

– Кто мы? – уточнил я.

– Съемочная группа.

– Сколько вас человек?

– Режиссер, оператор и я.

– А продюсер?

– Он уже нашел себе место, – быстро ответила Инга. Я заметил, что ей неприятен мой интерес к личности продюсера.

У меня в голове пронеслась ругательная тирада. Мой аппетит в отношении актрисы был весьма скромен, и я совсем не претендовал на что-то большее, чем на один час в общем автомобиле и на одну ночь в общей постели. Инга намеревалась поселиться в моих апартаментах минимум на месяц, причем, без продюсера, который был бы естественным заслоном между мной и ней. Значит, то, что произошло между нами, может повториться и в дальнейшем. А это в мои планы не входило. После Анны я зарекся заводить длительные отношения с женщинами.

– У меня пока не работает кухня и идет ремонт сауны, – сказал я. – Во дворе цемент, пыль, грязь.

– Это не важно. Все равно мы днем питаемся бутербродами, а вечером идем в ресторан, – махнула рукой Инга. – Ну, как? Завтра можно въезжать?

– Хуже всего то, – не сдавался я, – что рабочие иногда пашут здесь до глубокой ночи, а то и до утра. А когда работает перфоратор, это, знаешь, хуже зубной боли.

– Не переживай! – Инга доверительно опустила ладонь мне на плечо. – У нас половина съемок – ночные, и мы неделю можем сидеть в палаточном городке на Соколе.

– А хочешь, я помогу вам устроиться в гостиницу "Горизонт"? – уже без всякой надежды предложил я.

– Что ты! В "Горизонте" по коридорам отдыхающие толпами ходят. Там нет никаких условий для работы.

– Но у меня дорогие номера!

– У нас богатый продюсер, – так же уверенно ответила Инга. – Он все оплатит.

Мне ничего не оставалось, как принять ее предложение. Инга радостно хлопнула в ладоши и тотчас стала выбирать апартаменты для себя. Ей приглянулся однокомнатный номер на втором этаже с маленькой лоджией, откуда открывался чудесный вид на город. Я вздохнул облегченно – хорошо, что она поселилась не по соседству с резервацией.

В своем номере она и осталась ночевать.

Телефонный звонок застал меня в душе. Пришлось голому и мокрому идти к аппарату. Звонил Виктор.

– Ну, старина, ты даешь! – ворчал он. – Лишний час перекатал! Мне такой втык в школе дали! Ты хотя бы обо мне бы подумал! Я пошел тебе навстречу…

В его положении не стоило так откровенно наезжать на меня. Пришлось мне коротко, но доступно объяснять Виктору, что за все в жизни надо платить, в том числе и за удовольствие не возвращать вовремя долги.

– Подгони машину к моей гостинице, – сказал я ему. – Мы с Ингой договорились встретиться здесь.

Инга, наверное, еще спала, во всяком случае из-за двери ее номера не доносилось ни звука. Я не стал ее будить, спустился во двор, где уже добросовестно размешивал раствор мой самый трудолюбивый рабочий по кличке Доходяга, вывел "ниссан" из гаража и поехал на ремонтно-дорожную базу за цементом.

Вернулся я во втором часу, опоздав к началу занятий. Красная "шестерка" уже стояла у гаражных ворот, Инга и Виктор, присев на край капота, о чем-то говорили. Увидев мою машину, Виктор вяло махнул рукой и пошел к лестнице, ведущей на набережную. Инга, одетая, как и в первый день нашего знакомства, в велотрусы и длинную рубаху-косоворотку, сдержанно поздоровалась со мной и села за руль "жигулей".

– Сцепление, первая передача и плавно отпускаем педаль, – сказал я, подавляя зевок и понимая, что третьего занятия я уже не выдержу.

Машина зашуршала колесами. Мы вырулили на новосветское шоссе. Инга вела машину так, словно засыпала за рулем и никак не могла обогнать "таврию", за рулем которой сидел инвалид. Я смотрел по сторонам. Знакомый пейзаж действовал на нервы. Где Анна? – думал я. Почему не звонит и не приезжает?

Мы пропылили мимо гостиницы "Горизонт". Я вдруг хлопнул себя по лбу и посмотрел на часы. Без четверти два! Меня уже давно ждет Кучер!

– Останови! – крикнул я.

Инга ударила по тормозам. Я выскочил из машины. Мышцы на руках наливались готовностью к работе. Я сжал кулаки. Долгого разговора не будет, мысленно говорил я себе. Одна минута…

Я зашел в бетонную, изрисованную наскальной живописью коробку остановки. Там никого не было. Заглянул за нее. Ничего, кроме высохших следов жизнедеятельности.

Одно из двух, подумал я, возвращаясь к машине, либо уже ушел, либо не приходил вовсе.

– На рынок! – скомандовал я.

Инга, со страдальческим лицом толкнула рычаг скоростей и вздохнула:

– Сегодня такая скучная программа!

– Учеба – это всегда труд, – изрек я заплесневелую банальность и погрузился в свои мысли. Чувствует кот, чье мясо сожрал, охаивал я образ мешковатого увальня с идеально выбритой головой. Почувствовал недоброе, струсил, решил отсидеться дома. Но ничего, я тебя и там достану. Ты должен понять, что нехорошо продавать мой адрес незнакомым людям.

Машина точно передавала состояние Инги – полусонное, вялое, с заторможенными движениями. На подъеме у "Сурожа" двигатель стал захлебываться. Инга, как ни в чем не бывало, дремала за рулем.

– Да переключись ты на пониженную! – взмолился я. – Не чувствуешь разве, что еле тянет!

– А ты не ори на меня! – огрызнулась Инга. – А то назло не буду переключаться!

– Все! – покачал я головой. – С завтрашнего дня пусть Виктор тобой занимается. Я переоценил свои возможности.

– Слава Богу! – наигранно воскликнула Инга. – Наконец, мной займется настоящий профессионал, не самоучка.

– В самом деле! – продолжал я словесную перебранку. – Он за это деньги получает, а я с какой стати сунулся медведицу вождению обучать? Здесь надо не только педагогом быть, но и дрессировщиком, ветеринаром, зоотехником…

– Это кто медведица?! – вспылила Инга. – Это ты на меня намекаешь?

– Да не дергай ты руль! – крикнул я. – Вперед смотри!

– Нет, ты мне зубы не заговаривай! – завелась Инга. – Ты мне ответь, кого ты назвал медведицей?

– Да я тебя еще не так назову! – рявкнул я, хватаясь за руль. – Вернись на правую сторону!.. Стой, черт тебя возьми! Выметайся с водительского места! Хватит! Откатала свое! Тебе на телеге год тренироваться надо…

Инга продолжала сидеть, крепко сжимая руль. Я вдруг заметил, что ее ресницы дрожат, а на глаза наворачиваются слезы. Ну вот! – подумал я. Перебор!

– Ну-у, – протянул я примиренческим тоном и взял ее за мочку уха. – Не сердись. Я не хотел тебя обидеть.

– Так всегда, – тихо произнесла Инга. – Вчера ты был другим.

Сзади неистово гудел автобус. Мы застряли на автобусной остановке и всем мешали.

– Давай-ка проедем немного вперед, – сказал я. – Ты посиди, успокойся, а я на минутку сбегаю на рынок.

Инга ничего не ответила, на малом ходу прокатилась вперед, остановилась напротив ограды и входных ворот, где тусовались менялы. Я вышел из машины, поискал глазами, но Вечного Мальчика не нашел. Его не было ни в дверях в мясной павильон, ни у будки обмена валюты.

Я покрутился, купил стакан семечек и уже хотел было возвратиться к машине, как увидел мелкое личико с усами, возвышающееся над пирамидами ранних арбузов. Вечный Мальчик, слюнявя палец, отсчитывал кому-то гривны, профессионально поглядывая по сторонам.

Семечки были пережженные, горькие, и я веером рассыпал весь кулек на асфальт, голубям. Вечный Мальчик рассчитался с клиентом и медленно двинулся в обход своего рабочего места, похлопывая пачкой купюр по ладони. Он прекрасно видел, что я хочу с ним поговорить, но, следуя своей идиотской привычке, тянул время.

Я не стал гоняться за ним по пятам, быстро пошел к мясному павильону и встал за дверью у стены. Вечный Мальчик, сделав круг, стал приближаться ко мне. Он меня не видел и, чувствуя, что потерял объект из поля зрения, стал крутить во все стороны головой и даже хлопать пачкой денег перестал.

Он встал ко мне спиной, чтобы видеть весь круг, и в этот момент я шагнул к нему, крепко схватил за ворот рубашки и притянул к себе.

– В кошки-мышки со мной играешь, недоросль? – зашипел я, припирая менялу к стене и легко, как в бубен, шлепнул по его хилой груди.

– Отпусти! – огрызнулся он, хватая меня за запястье потной рукой. – Мужиков свистну – пересчитают тебе ребра.

– Ну-ка, свисти!

– Да не хочу я никаких дел с тобой иметь! – громче сказал Вечный Мальчик, царапая мою руку обгрызенными ногтями.

– Когда дело касается Кучера, – пояснил я, – то мои просьбы надо выполнять.

– Ага, выполнять, – кивнул он, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза. – За идиота меня принимаешь? Я в такие игры не играю.

– Что ты несешь? – поморщился я. – Ты предупредил Кучера, что я хочу его видеть?

– Нет! – огрызнулся меняла и как-то странно взглянул на меня своими выцветшими глазками. – Как-то, знаешь, не удалось объяснить покойнику, что ты его хочешь видеть.

– Что?! – Я невольно разжал пальцы. – В каком смысле – покойнику?

– В прямом, – ответил Вечный Мальчик, разглаживая на груди рубаху. – Задохнулся Кучер… Вчера вечером сосед нашел его в гараже. Машина работала на холостых, а Кучер на полу под выхлопной трубой лежал.

Я отступил на шаг, и меняла тотчас этим воспользовался, бочком выскочив на волю. Обалдев от такой новости, я продолжал стоять под козырьком павильона, глядя, как Вечный Мальчик, поглядывая на меня своими перископическими глазками, странным круговым маршрутом удаляется все дальше и дальше, бормоча под нос про доллары, рубли и гривны.

Ну и ну, подумал я, вытирая со лба внезапно выступившие капли пота. Вот чего не ожидал, того не ожидал. Это что же? Несчастный случай или убийство? Вчера вечером… Значит, всего несколько часов спустя, как Инга, прикидываясь нумизматом, выпытала у него мой адрес. Черт возьми, но складывается ощущение, что Кучера грохнул я.

Я встал на автобусной остановке, не в силах собраться с мыслями, и никак не мог вспомнить, зачем я сюда пришел и что здесь потерял. Меня толкали мешками, плетеными корзинками и скользкими плечами. Ах, да! – вспомнил я. Инга!

Я смотрел по сторонам, хлопал глазами и никак не мог сориентироваться, в каком месте оставил машину. Красной "шестерки" не было ни за остановкой, ни перед ней, ни на другой стороне улицы. Второй раздражающий фактор, наслаиваясь на первый, создавал критическую массу.

– Черт возьми! – вслух выругался я, и какая-то полненькая дамочка под белым зонтиком шарахнулась от меня, как от бешеного. – Куда подевалась эта идиотская машина вместе с ее водителем?

Я был смешон, и, осознавая это, злился еще больше. Не смеяться надо было, а за голову хвататься. Смерть Кучера – это очень, очень тревожный сигнал… Но где же, в самом деле, Инга с машиной?

Я прошел по улице вниз до первого перекрестка, полагая, что Инга самовольно решила развернуться, чтобы не тратить понапрасну времени, но в проулке "шестерки" не было. Я вернулся к рынку и прошел метров сто к автовокзалу. Нет ее! Нет, словно никогда и не было.

Это уже совсем не смешно, думал я, сопя, как разъяренный бык. Это совершенно глупая шутка. Выловлю – надаю по заднице…

Тут почему-то я вспомнил минувшую ночь, Ингу, упирающуюся руками в стекло, через которое в спальню, как от съемочных юпитеров, проникал свет луны, и это воспоминание вызвало странное ощущение приближения к тайне.

Нрав свой демонстрирует! Обиделась! – мысленно восклицал я, все еще глядя по сторонам и надеясь увидеть учебную машину. Машины сигналили, как голодные ишаки, объезжали меня, водители кидали недоуменные взгляды и стучали себя пальцем по голове. Я даже не придавал значения тому, что шел по проезжей части. Не вовремя Инга затеяла со мной игру в прятки! Совсем не вовремя. Кучер задохнулся в своем гараже. Какой недобрый знак, какое дурное совпадение…

Я едва успел отскочить в сторону. Красная "шестерка", промчавшись в сантиметре от меня, резко остановилась, подняв дорожную пыль. Явилась! – подумал я, с некоторым облегчением, неторопливо подходя к машине. Сейчас я…

Дверь распахнулась, и вместо лукавых глаз, вместо мстительной усмешки я увидел неузнаваемое, перекошенное от ужаса лицо Инги.

– Скорее!! – не своим голосом крикнула она, выскакивая из кабины, задевая ногой порожек и едва не падая на асфальт. – Садись за руль! Гони!! Умоляю, быстрее!

У меня замерло сердце от предчувствия чего-то страшного. Повинуясь ее сумбурному приказу, я кинулся к распахнутой двери и запрыгнул в машину. Инга села на заднее сидение и, еще не успев захлопнуть дверь, ударила меня по плечу.

– Что ты тянешь!! Быстрее!! Уезжай отсюда куда-нибудь!!

– Да что ты орешь, как ненормальная! – тоже крикнул я, трогаясь с места и набирая большую скорость. – Что случилось? Нормально можешь объяснить?

– Боже мой!! Боже мой!! – Ее крик переходил в истерический плач. – Умоляю, увези меня далеко!!

Я ничего не мог от нее добиться, и лишь бездумно выполнял ее просьбу. "Шестерка" ревела своим старым движком, повидавшим за свой век не одну сотню начинающих водителей. Дорога серой тканью наматывалась на колеса. Шины липли к мягкому от солнца асфальту, издавая звук, напоминающий гладкий треск, который издает лента "скотч". Мы пронеслись мимо автовокзала и погнали среди виноградников на Долину Роз. Инга сидела за моей спиной, как на иголках, постоянно оборачиваясь и глядя на тающий в пыли город.

Дорога пошла в гору. Пахнущий плавленой смолой лес обступил нас со всех сторон. Инга немного успокоилась и теперь напряженно смотрела вперед.

– Ну? – спросил я. – Отошла немного?.. Теперь рассказывай, что за беда случилась?

– Останови, – попросила Инга.

Я съехал на обочину, в тень большого бука, остановился и заглушил мотор. В открытые окна ворвалась трескотня цикад. Инга открыла дверь и нетвердыми шагами пошла к дереву, села на выжженную траву, оперлась спиной о ствол и закрыла глаза.

– Не трави душу, – тихо сказал я, опускаясь на корточки рядом с ней. – Кто тебя так напугал?

– Лучше не спрашивай, – одними губами прошептала Инга. – Все… Теперь все кончено…

Я как следует встряхнул ее за плечи. Сухой лист вертолетом опустился Инге на голову.

– Я сбила женщину!! – вдруг крикнула она страшным голосом, раскрыв безумные глаза. – Ты понимаешь, что я убила человека! Боже, но почему, почему это случилось со мной!! Я не хочу!!

Я окаменел, глядя на Ингу и не веря своим ушам. Она вдруг качнулась и со всей силы обхватила меня руками.

– Миленький!! Спаси меня, пожалуйста!! Увези меня отсюда!! – Слезы ручьем лились из ее глаз, и я почувствовал, что моя майка тотчас вымокла насквозь.

– Да подожди ты, истеричка! – не выдержал я и оттолкнул Ингу от себя. – Успокойся! Прекрати орать! Рассказывай все по порядку!

Но она, не открывая глаз, продолжала мычать и отрицательно крутить головой. Пришлось залепить ей пощечину. Коричневы волосы взметнулись, радужно сверкнули в солнечных лучах и закрыли девушке лицо. Она вскрикнула, прижала ладони к глазам и навзничь упала на листья.

Я кинулся к машине за водой, набрал в рот минералки и брызнул ей в лицо. Потом просто вылил остатки ей на голову. Мокрая, зареванная, Инга притихла, но еще несколько минут беззвучно содрогалась, тихо всхлипывала и размазывала по щекам свой профессиональный макияж.

Сидя напротив нее, я терпеливо ждал, когда она сможет что-либо вразумительно сказать. Наконец, девушка исчерпала все эмоции, связанные с потрясением и, обессилевшая, опустошенная, уставилась на перламутрового жучка, который полз по ее коленке вверх.

– Не знаю, как это получилась, – тихо произнесла она, нервно гоняя жучка с ладони на колено и обратно. – Ты меня разозлил, и мне захотелось проехать квартал без тебя. Чтобы успокоиться… Я медленно ехала. По правой стороне.

– Замечательно! – Я не смог сдержать злой иронии. – Самое главное, что по правой стороне! Дальше!

– У кинотеатра есть такой проулок… В общем, если стоять к нему лицом…

– Знаю! – перебил я. – Что? Что было в этом проулке?

Инга набрала в грудь побольше воздуха и выпалила:

– Там я сбила женщину.

Мой пульс, наверное, перевалил за двести ударов в минуту. Злость искала и не могла найти выхода.

– Замечательно! – как заевшая пластинка произнес я. – Больше слов нет! Конечно, на пешеходном переходе?

– Не знаю, – испуганно ответила Инга, вскинув на меня глаза. – Не помню. Там на асфальте белые полосы были…

– Что?! – взревел я. – Белые полосы?! "Зебра"?! Так ты, чучело гороховое, в самом деле сбила ее на пешеходном переходе?!

Я не смог сидеть и вскочил на ноги.

– Я не знаю, как это получилось! – со слезами в голосе крикнула Инга. – Черт знает, откуда она там взялась! Не было никого на дороге! Ни одного человека! И я только чуть-чуть газу прибавила!

– Я тебе такого сейчас газа дам! – удавом зашипел я, размахивая перед лицом девушки кулаком. – Такого газа дам, что ты у меня воздушным шариком станешь! Как ты ее сбила? Куда ударила?

– В живот, – ужасаясь того, о чем сама же говорила, произнесла Инга. – Я так испугалась, что бросила руль и закричала… И машина проехала по ней… как по кочкам. Я слышала под днищем хруст…

– О, Господи!! – взвыл я.

– А когда поняла, что случилось, так снова надавила на газ. И к тебе. Я так испугалась, что ничего не соображала… А тот мужик сразу кинулся в подворотню…

– Какой еще мужик? – обессилено спросил я. – Ты что, курица общипанная, еще и мужика задела?

– Нет же, нет! Этот мужик стоял рядом с той женщиной. Точнее, за ней. И мне показалось, что он толкнул ее под машину.

– Что? – Я круто повернулся и снова присел рядом с Ингой. – Как ты сказала? Толкнул? А тебе не померещилось, девочка?

Инга отрицательно покачала головой и машинально убрала волосы за уши.

– Нет, не показалось, – глядя на меня широко раскрытыми глазами, произнесла она. – Женщина стояла на тротуаре. А он – за ней. Почти вплотную. И вдруг – мгновение! – и она уже прямо передо мной. Потом удар! Руки, ноги – все вперемешку. Потом этот страшный хруст. Я только краем глаза успела заметить короткое движение его рук. Этот мужик словно волейбольный мяч отбивал. Вот так…

Она растопырила пальцы, поднесла руки к лицу и выкинула их в мою сторону.

Мы молчали. Только сейчас я ощутил весь ужас создавшегося положения. Толкнули женщину под колеса или нет – это был вопрос второстепенный. Самое страшное было то, что Инга совершила наезд и скрылась с места происшествия.

– Ты была обязана остаться там, – сказал я, – оказать пострадавшей первую медицинскую помощь, а потом отвезти ее в больницу.

Закрыв ладонью рот, Инга качала головой.

– Что теперь мне делать? – едва выдавила она из себя.

– Не знаю, – ответил я и встал.

Она вдруг вцепилась в мою штанину и пронзительно закричала:

– Миленький!! Не бросай меня! Пожалуйста, родненький!! Все, что хочешь для тебя сделаю!! Всю жизнь ноги целовать буду!! Только не бросай меня, помоги, пожалуйста, помоги!!

Я ходил кругами вокруг дерева и искал в завалах мыслей ответ на вопрос: что делать? И откидывал в сторону нелепые и безумные идеи, словно непригодную одежду из чемодана, и это продолжалось до тех пор, пока чемодан не опустел.

– Не знаю, – повторил я. – Ехать в милицию и во всем сознаваться.

– Меня посадят? – прошептала Инга.

– Скорее всего посадят нас обоих.

Инга, не сводя с меня глаз, медленно качала головой.

– Нет. Нет. Все, что угодно, но только не это. Этого не будет, понимаешь? Не-бу-дет! – произнесла она по слогам.

Я уловил перемену, произошедшую в ней. Глаза Инги заблестели, дыхание участилось. Она вытерла слезы, поправила волосы и встала на ноги.

– Кирилл, – произнесла она тверже. – Этого не будет. Тюрьма для меня – все равно, что смерть. У меня выбора нет, и я буду бороться за жизнь.

– Борись! – охотно согласился я и развел руками. – Давай! Начинай! Только я не представляю, как ты это собираешься делать.

– Ничего не было! Понял? Ничего! Я все придумала. Никого я не сбивала. Все это мне приснилось в кошмарном сне!

Я двинул кулаком по замшелому стволу бука. Несколько ворон, крича дурными голосами, тяжело взмыли в небо.

– Тебя никто не видел? – спросил я.

– Где?

– Там!

Инга пожала плечами.

– Кажется, никто.

– Машины? Прохожие? Кто мог увидеть?

– Нет, никого не было.

Я подошел к "шестерке", опустился на корточки перед капотом.

– М-да, – произнес я, рассматривая погнутый бампер, разбитую фару и ячеистую поверхность радиатора. – В самом деле – кошмарный сон… Возьми в багажнике тряпку и канистру с бензином и тащи сюда.

Кошмарный сон Инги оставил после себя вполне материальные следы. На бампере отчетливо были видны следы крови. Панель рамки радиатора была слегка вогнута, и к ней, в сгустках запекшейся крови, налип клок седых волос. Щель между правой фарой и крышкой капота была, как герметиком, забита вишневой слизью, а по стеклу фары расползлись свежие трещины.

Я покачал головой. С такими уликами нас припрут к стене на первом же милицейском кордоне.

– Отмывай, – сказал я, поворачиваясь к Инге спиной, чтобы не видеть ее зареванных, подпухших глаз.

– Бензином?

– Ну не мочой же!

Я прекрасно понимал, что если я буду действовать в том же духе, то стану соучастником преступления. Голова разрывалась от противоречий. С одной стороны, все эти приключения мне были нужны, как собаке пятая нога. Зачем взваливать на свои плечи проблемы Инги? Наезд совершила она, причем, нарушив правила, самовольно отправившись на машине без инструктора. В чем моя вина? В том, что я помог ей скрыться с места происшествия? Но ведь я узнал о наезде только сейчас! И вообще, я не инструктор, а постороннее лицо. Жаль, конечно, но по шапке получит Виктор.

С другой стороны… Ах, черт возьми эту другую сторону! Ну разве я смогу сдать милиции эту несчастную актрису, которая хватается за меня, как за утопающая за спасательный круг? Разве я, сильный, удачливый, умудренный жизнью человек не сделаю хотя бы попытки спасти Ингу?

– Хорошо моешь? – спросил я, не оборачиваясь.

– Вроде хорошо.

– Щели радиатора как следует вычисти.

– Какие щели?

Я сплюнул. Что делать? – мучительно раздумывал я. Я стою на распутье. Шаг в одну сторону – преступление. Шаг в другую – законопослушание.

– Ты там где-нибудь резко тормозила?

– Вроде нет. А что?

– У тебя все ответы "вроде" и "вроде"! – взорвался я. – А конкретнее сказать не можешь?

Инга выпрямилась. С грязной тряпки, которую она держала, стекала тонкая струйка бензина. Ее великолепное вечернее платье, в котором она пришла ко мне вчера, уже было усеяно темными разводами.

– У меня было состояние аффекта! – слезно ответила она. – Я плохо помню…

– У тебя было состояние девичьей дурости и завышенной самооценки! – перебил я ее.

– Давай, давай! Оскорбляй! – шмыгая, произнесла Инга. – Сейчас все можно. Здесь нет никого, кто бы меня защитил.

– Да, твоего белоснежного продюсера здесь, конечно нет, – зачем-то вплел я незнакомого мне человека. – Уж он-то тебя бы успокоил!

– Очень может быть! – огрызнулась Инга, помолчала и тише добавила. – Я помыла.

Стараясь не смотреть в глаза Инге, я повернулся и подошел к машине. На первый взгляд, никаких следов не осталось. Но это только на первый взгляд. Криминальная экспертиза при желании отыщет частицы крове даже после мойки горячей водой с шампунем.

– Я почему спросил тебя о резком торможении, – сказал я, обходя "шестерку" и внимательно осматривая ее борта и колеса. – По тормозному пути можно легко определить класс машины, ее скорость и многое другое… – Я присел у переднего колеса. – Ну вот, и в протекторе кровь!.. Черт!! А это что?

Инга на цыпочках приблизилась ко мне и встала за спиной.

– Колпак где? – Я повернул к ней голову. – Я тебя спрашиваю! Не моргай глазами!

– Какой колпак?

– Не клоунский же! Декоративный! С колеса!

– Не знаю, – пожала Инга плечами.

– Утром он был, – сказал я голосом, каким читают приговор. – Значит, ты потеряла его там… Все. Не надо ничего больше мыть. Можешь выкинуть тряпку… Мне очень тебя жаль, Инга, но я не могу тебя обнадеживать. Колпак – это серьезная улика. Я бы сказал, что это определяющая улика. Доказать, что женщину сбила именно эта машина, теперь будет очень просто.

В милицию! – уже уверенно думал я. Бесполезно что-либо делать. Нас высчитают в полчаса.

Инга вдруг кинулась к машине и стала отрывать колпаки с колес.

– Нет! – кричала она, закидывая их в лес. – Не пойду в милицию! Не пойду! Не пойду!

Колпаки планировали, как летающие тарелки, ударялись о ветки деревьев и пикировали в высохшую траву. Инга выпрямилась, повернулась ко мне и, смерив меня долгим взглядом, произнесла:

– Да ты просто трус! Ты за себя боишься! Ты дрожишь только от одной мысли, что тебе пришьют укрывательство, и хочешь побыстрее сдать меня ментам!.. Дрянь! Продажная шкура! А я думала – мужик! Рыцарь!..

Ее глаза снова наполнились слезами. Она наносила точные удары, и ни один из них не прошел мимо цели, потому что она была права.

Запомни это мгновение! – сказал я сам себе, словно другому человеку. Ты идешь на это сознательно. Потом это нельзя будет уже назвать ошибкой или заблуждением.

Стиснув зубы, я пошел к машине, по пути отбивая ногой канистру, сел за руль и завел мотор. Инга, все еще не выпуская из рук тряпки, стояла перед капотом. Я надавил на газ. Машина зарычала. Я двинул вперед рычаг скоростей и почувствовал, как легко, как просто можно отпустить педаль сцепления, и машина, до дыма шлифуя колесами асфальт, рванется вперед, ударит своим горячим передком Ингу в живот, собьет с ног, подомнет под себя, разрывая нежную кожу, с хрустом и треском ломая ей череп, позвоночник, ноги и руки…

– Садись! – сказал я ей, испугавшись самого себя.

Инга кинула тряпку себе под ноги и на ватных шагах подошла к двери.

– Куда ты… хочешь? – произнесла она.

– Садись!! – рявкнул я.

Она подчинилась. Я сорвался с места еще до того, как Инга захлопнула дверь. Никогда я не водил машину так жестоко и безумно, как сейчас. Теперь мы вместе, думал я, выжимая из двигателя все, на что он был способен. Теперь у нас одна судьба. А мои друзья, моя Анна остались далеко-далеко…

Не доезжая до Морского, я свернул под указатель «RODEO-MOTORS АВТОСАЛО», в котором последнюю букву какой-то шутник замазал краской, и по разбитой донельзя грунтовке поехал по выжженному плато, обрывающемуся над морем.

– Нет здесь никакого сервиса, – сказала Инга. – Жуткое место.

– Нам с тобой теперь часто по жутким местам ходить придется, – сказал я, притормаживая. – Ну-ка, выйди из машины и подожди меня здесь.

Инга послушно вышла и села на останки каменной кладки. Я доехал до ржавого сарая с прогнувшейся крышей, обставленного со всех сторон битыми кузовами, изношенными покрышками, бочками и железяками всевозможных размеров и форм.

Я остановился напротив ворот, посигналил, но никаких признаков жизни не заметил.

Створка тяжелых ворот со скрипом отошла в сторону, и я зашел в темный, пропахший бензином и смазкой цех. Остановившись в какой-то липкой луже, я посмотрел по сторонам. Посреди цеха, на подъемнике, висела допотопная иномарка, с днища которой срывались маслянистые капли и с щелчком падали на дно смотровой ямы. В дальнем углу, под стеллажами с банками и ящиками с инструментами, на замасленном до блеска кресле, положив ноги на стол, сидел парень и с увлечением смотрел по крохотному телевизору какой-то сериал.

– Эй! – позвал я его. – Ты слесарь?

– Во дает! Во дает! – вскрикнул парень, не отрывая глаз от экрана, хлопнул ладонями и поменял местами ноги. – Она ж от него беременная, а думает, что он ей брат!

Я не торопясь подошел к телевизору и сел на него. Парень, с одеждой, лицом и руками, как у шахтера, обиженно взглянул на меня и опустил ноги на пол.

– Чего тебе? – недовольно спросил он, кидая под ноги окурок, размером с таблетку.

– Работа есть.

– Погоди с работой! Дай кино досмотреть!

– Времени нет, – спокойно объяснил я.

– Конечно! – взмахнул руками парень. – У всех нет времени, у меня только его навалом.

Он нехотя поднялся, со стоном потянулся, пошел с смотровой яме, глянул на днище подвешенной иномарки, тронул пальцем какой-то патрубок и буркнул:

– Течет, зараза!

Он всегда будет бедным и грязным, подумал я. Но от таких, как он, почему-то зависят тысячи людей.

– Ну? – наконец снизошел до меня слесарь. – Какие проблемы?

– Надо отрихтовать и покрасить раму радиатора.

– Тачка какая?

– "Шестерка".

– Новая?

– Старая.

Парень поморщился, словно он занимался ремонтом исключительно шестисотых "мерсов". Вздохнул, вытащил из кармана пачку дешевых сигарет, выудил оттуда последнюю, поломанную посредине, послюнявил, склеивая, и сунул ее в рот.

– Ну, идем, посмотрим на твою беду, – невнятно произнес он, прикуривая.

Мы вышли из сарая на воздух.

– Во! – проворчал слесарь. – Уже учебные тачки гробим… А ты что, инструктор?

– Инструктор, – подтвердил я.

– Что ж ты так плохо за учеником смотрел, инструктор?

Он подошел к машине и, напевая какую-то мелодию, присел у капота и, щурясь от того, что дым сигареты проедал ему глаза, стал осматривать раму.

– Вмяли вы ее прилично, – бубнил он себе под нос. – И рама, и фара, и чуток крыло задели. Работы тут много… А на что напоролись-то?

– С деревом не разошлись, – сходу придумал я, задним умом понимая, что легенду надо было подготовить заранее.

– Ну-ну, – закивал слесарь. – Эту лапшу ты будешь кому-нибудь другому вешать. Тут не дерево было, а что-то помягче.

Я почувствовал, как у меня похолодела спина, словно за ворот вылили стакан ледяной воды.

– Дерево, – изо всех сил стараясь казаться спокойным, заверил я. – Только оно было мягкой породы. Трухлявая сосна.

– Ну, это понятно, что сосна, – тотчас отозвался слесарь и, прищурив один глаз, провел пальцами по вогнутой раме. – Я так сразу и понял, что сосна.

Он вскинул голову и взглянул на меня.

– Работы много, – повторил он и недвусмысленно добавил: – Работа сложная… Две штуки баксов будет стоить.

Слесарь, конечно, откровенно наглел. Мне показалось, что он сам обалдел от названной им же суммы, и все же интуитивно чувствовал, что я именно тот клиент, который готов заплатить сколько угодно, лишь бы уничтожить следы. Я понял: соглашусь на его условия – парень обнаглеет вконец и посадит меня крючок.

– За две тысячи я куплю другую "шестерку", – спокойно ответил я. – А эту сожгу.

– Ну-ну! – ответил парень, жуя сигарету и стряхивая со своего немыслимо грязного комбинезона какую-то пыль. – Покупай. Если только, конечно, через пост ГАИ сможешь проехать.

Бог свидетель, я держался себя в руках до последнего, но вынести насмешку этого немытого ублюдка, который почувствовал власть над нами, было выше моих сил. Схватив слесаря за горло, я сдавил пальцы и толкнул слабеющее тело на ворота.

– Слушай меня! – зашипел я, все сильнее сдавливая горло парня. – Я придушу тебя, как котенка, если ты к вечеру, к заходу солнца, не сделаешь то, что я тебе сказал; я похороню тебя в смотровой яме и сожгу твой гнилой сарай, если ты еще раз посмеешь хихикать в моем присутствии…

Слесарь стал хрипеть и колотить руками по железу. Глаза его, наливаясь кровью, выскальзывали из орбит, как сливовые косточки из пальцев. Опасаясь, как бы сгоряча его не задушить, я ослабил хватку, вытащил из нагрудного кармана стопку стодолларовых купюр, смял ее и затолкал слесарю в рот.

Инга ждала меня на обочине трассы в тени дерева. Даже издали было заметно, как она бледна.

– И мне это надо? – спросил я, подходя к Инге.

Она схватила меня за руку. Несмотря на жару, ее пальцы были ледяными. Казалось, она вот-вот грохнется в обморок. Она качнулась, переступила с ноги на ногу.

– Ну? Что? Рассказывай!

– По-моему, слесарь догадался, что на этой машине сбили человека.

– Но отремонтировать обещал?

– Обещал.

Мы пошли по пыльной обочине. Инга оглядывалась до тех пор, пока указатель "Автосало" не скрылся за поворотом. Жара стояла невыносимая. Мысли плавились, как карамель, превращаясь в тягучую патоку, и их движение приостановилось. Чувство тревоги притупилось. Мною овладело безразличие ко всему. Инга сняла босоножки и пошла босиком. Вот так, думал я, глядя на ее ноги. Стоило снять обувь с каблуками, выпачкать коленки в смазке и вместо асфальта постелить пыльную грунтовку, как ее ножки сразу утратили привлекательность. Ничего особенного, вполне посредственные нижние конечности. Шлепает, косолапя, как медведица, а не актриса.

– Не молчи! – вдруг произнесла Инга. – Скажи что-нибудь, иначе я сойду с ума.

Я кинул на нее сваренный взгляд.

– А что ты хочешь от меня услышать?

– Что мы скажем инструктору?

Да, об этом надо было побеспокоиться заранее, но ни одна свежая идея не могла пробиться сквозь патоку. Я пожал плечами.

– Скажем, чтобы он никогда не доверял свою машину посторонним лицам… Вытри у себя под глазами. Идешь, как Фантомас.

Инга на ходу раскрыла свою сумочку и стала искать в нем платок. Я успел заметить между косметических принадлежностей маленький черный баллончик с надписью "CS", с большой красной кнопкой и усмехнулся. Блаженны верующие! Сунула в сумочку этот дезодорант, вызывающий насморк, и думает, что надежно оградила себя от всякой нечисти. А я даже в танке не чувствовал бы себя спокойно.

– Скажи, – произнес я, – про человека, который толкнул женщину, ты придумала?

Инга испуганно взглянула на меня. Она не хотела, чтобы я перестал ей верить.

– Нет, не придумала.

– Ты пойми, – поспешил я объяснить ей свою позицию, чтобы ложь Инги не зашла слишком далеко. – Я не следователь и не прокурор, и не мне определять степень твоей вины. Ты очень напугана, тебе страшно думать о том, что ты сделала. И все-таки постарайся быть со мной откровенной до конца, иначе мне будет очень трудно помогать тебе.

– Я говорю правду, – тверже повторила Инга. – И не пытаюсь снять с себя вину. Но эту женщину в самом деле толкнул мужчина.

– Толкнул или тронул за плечо? – уточнил я.

– Толкнул! Изо всех сил! Я же объясняла: как мяч!

Плохо, что она актриса, думал я. Разговаривая с обыкновенным человеком, я на девяносто процентов мог определить, правду он говорит или лжет. Для артиста же ложь – профессиональное качество. Как тут узнаешь, где жизнь, а где талантливая игра?

– Ты понимаешь, что в этом случает все меняется? – спросил я, останавливая Ингу и опуская руки на ее обнаженные плечи. – Тогда мы можем вздохнуть с чистой совестью и вернуться к нормальной жизни. Правда, при одном маленьком условии.

– При каком?

– Если мы найдем этого мужчину и заставим его сознаться в преступлении.

– Да, – кивала Инга, глядя на меня, как на мессию. – Надо найти его и заставить…

Мы вышли на шоссе. Инга вскрикнула и тотчас обулась – асфальт напоминал раскаленную сковородку.

– Ты запомнила его лицо? – спросил я.

– Не очень, – ответила она, подумав.

– Но узнать сможешь, если встретишь?

– Пожалуй, смогу.

– Сколько ему можно дать лет?

– М-м-м… Как тебе.

– Как был одет?

– Спортивные брюки и красная майка.

– Рост? Цвет волос?

– Брюнет. Жгучий брюнет. А рост как у тебя. И комплекция такая же.

– Ну, все ясно. Если дашь такие показания следователю, то я уже на следующий день буду сидеть в следственном изоляторе… Куда он потом делся, этот мужик?

– Побежал в подворотню.

– Естественно не в отделение милиции. А как ты думаешь, он мог нечаянно толкнуть женщину? Ну, скажем, оступившись и потеряв равновесие?

Инга отрицательно покачала головой.

– Нет, он сделал это нарочно. Он стоял ровно и выжидал, когда я подъеду ближе.

– Значит, убийство?

– Не знаю, как это можно назвать по-другому, – ответила Инга.

Я услышал шум приближающейся машины, обернулся и поднял руку. "Газель" с открытым кузовом притормозила.

– Куда? – крикнул парень, сидящий рядом с водителем.

– В Судак!

– В кузов, ребята!

Платье Инги менее всего подходило для лазания по машинам. Она никак не могла поднять ногу, чтобы поставить ее на бампер. Пришлось задрать подол выше пояса. Я помог ей, поддерживая два упругих полушария ладонями.

– Осторожнее! – предупредила Инга, когда я закинул ее в кузов. – Ты мне там синяков не оставил?

Держась одной рукой за борт, она выворачивала шею, пытаясь рассмотреть свои ягодицы.

– Ничего страшного, – ответил я. – Голой тебя, надеюсь, снимать не будут? Или я ошибаюсь?

Инга ничего не ответила. Машина тронулась и весело покатилась с горки вниз. Мы неслись навстречу ветру, словно в шторм плыли на яхте.

Она говорит правду, думал я, убеждая себя в этом, ибо принять другую версию было невыносимо. Это с какой же скоростью надо нестись по дороге, чтобы не успеть затормозить и сбить человека! Инга не смогла бы так разогнать машину в том проулке. Ни за что бы не смогла. Женщину, действительно, кто-то толкнул под колеса.

Любопытно, что когда лицемеришь с самим собой, то на некоторое время возникает иллюзия душевного равновесия. Я даже в порыве чувств обнял Ингу одной рукой, и она прижалась ко мне. Через некоторое время, как положено, началась обратная реакция. Я словно увидел себя со стороны, с высоты птичьего полета. Вот едет на машине счастливый кретин, обнимая глупую девушку. Катится на машинке по тонкой извилистой дороге в пыльный город. Сзади, между двух голых холмов, приютился ржавый сарай под названием "Автосало", в котором стоит "шестерка" с помятым передком и с комочками запекшейся крови в щелях радиатора. Впереди, в пыльном городе, есть морг, где лежит сбитая "шестеркой" женщина; есть там отделение милиции, уже гудящее, как улей, и милиционеры уже обложили все дороги, а следователи с большими лупами уже бегут по кровавым следам полустертых протекторов; и есть в этом городе инструктор Витя, который, поглядывая на часы, ходит по двору автошколы, а директор орет ему из окна, что если через десять минут машина не найдется, то он сообщит в милицию об угоне. И еще в этом городе вчера вечером задохнулся в собственном гараже "черный" антиквар Кучер, один из двоих, кто знал о моем золоте. И последнее: в этом же городе появился некто Лембит Лехтине, который интересуется антикваром и ищет встречи со мной. А в это время улыбающийся кретин, обнимая глупую девушку, несется ветру навстречу…

– Что с тобой? – спросила Инга тревожно. – Тебе плохо?

– Милиция, – произнес я.

«Газель» плавно притормозила и остановилась на обочине рядом с мотоциклом и двумя милиционерами в бронежилетах и с «калашниковыми».

– Старший лейтенант Баркевич, – представился водителю один из них. – Документы, пожалуйста, и вещи к досмотру.

Я взглянул на помертвевшее лицо Инги и тихо сказал:

– Сядь, не стой.

Инга опустилась на дощатый пол, прижалась лбом к борту, глядя через щель на милиционера. Ты этого хотела, подумал я с некоторым злорадством. И это только начало. Теперь вся твоя жизнь будет заполнена страхом и ожиданием ареста.

– Прошу! – с веселым напевом сказал водитель, протягивая документы. – Вот права, вот доверенность, вот накладная…

Милиционер медленно пошел вокруг машины, внимательно рассматривая ее фары, колеса и борта. Потом поднял голову и встретился со мной взглядом.

– Они с вами?

– Попутчики, – объяснил водитель и зачем-то подмигнул мне.

Нет, это не обычная проверка, понял я. Он ищет. Он целенаправленно ищет машину, сбившую женщину.

– Что в мешках? – спросил милиционер, но я увидел, что он не сводит глаз с Инги, и под его взглядом она медленно встает, и лицо ее каменеет от ужаса.

– Пшеница. Корм для курей, – ответил водитель. – Могу показать…

– Не надо! – остановил его милиционер. Казалось, своим взглядом он засасывает Ингу, и та уже едва стоит на ногах. – Никак не вспомню, где я мог вас видеть…

Инга натянуто улыбнулась и пожала одним плечом.

– Что такое! – усмехнулся милиционер. – Ваше лицо просто стоит перед глазами, а вспомнить не могу… В магазине? На пляже?

– Я не здесь живу, – едва смогла произнести Инга.

– А где?

– В Ялте.

– Значит, ошибся, – с сожалением сказал старший лейтенант. – В Ялте я никогда не был… Счастливого пути!

– Этого еще не хватало, – пробормотала Инга, когда машина снова тронулась.

– Ты о чем? – спросил я.

– Так, о всякой ерунде, – уклончиво ответила она.

Мы пронеслись мимо автовокзала. Я постучал по крыше кабины.

– Приехали? – спросил водитель.

Я спрыгнул, взял Ингу на руки и опустил на асфальт. Водитель посигналил и помахал нам рукой. Знал бы ты, кого подвез, подумал я, провожая машину взглядом.

– Куда теперь? – спросила Инга.

– Туда, – ответил я.

Она поняла и уточнять не стала. Взяла меня под руку и, прихрамывая (сбила пятки, когда босиком шла), пошла рядом со мной – притихшая в ожидании большой грозы.

Чем ближе мы приближались к рынку, тем медленнее шли. Волнение Инги передавалось мне. Мы вышли на рыночную площадь. Суета, придавленная солнцепеком, несколько поутихла, но все равно было тесно. Нас толкали, словно нарочно. Я испытывал гадкое чувство, словно все вокруг нас, и торгаши, и покупатели, прекрасно знали нашу тайну, но лишь делали вид, что не обращают на нас внимания. Я стрелял по сторонам глазами, со страхом ожидая уловить косой и насмешливый взгляд. Инга приросла к моей руке. Сама того не замечая, она все сильнее наваливалась на нее, и я уже почти нес Ингу, как накинутый на руку плащ.

– Ты можешь идти нормально? – сквозь зубы произнес я.

Инга выпрямилась, но не надолго. Она едва передвигала ноги, словно это были тяжелые протезы, крутила по сторонам головой и вздрагивала всякий раз, когда ее задевали прохожие.

Мы прошли вдоль каменного забора и свернули в злосчастный проулок. Я волновался, как преступник во время следственного эксперимента. Мне казалось, что мы ведем себя слишком неестественно, и это выдает нас с головой. Наши шаги гулко звучали в узком пространстве между глухой стеной кинотеатра и бетонным забором, стоящим напротив. Я таращил глаза, выискивая нечто ужасное, но ничего не находил, и взгляд мой свободно скользил по заборам, асфальту и коричневой стене старого, давно неработающего кинотеатра. Людей было мало. В этом проулке, где не было ни магазинов, ни кафе, курортники почти никогда не появлялись.

Мы в ногу прошли до середины проулка. Инга ущипнула меня за руку. Мы приближались к разметке пешеходного перехода. Два пацана, опустив головы и глядя себе под ноги, шли нам навстречу и, показывая пальцами на то, что мы еще не видели, громко говорили:

– Вот!.. И вот еще!.. И еще!

Если бы я не знал, что здесь произошло два часа назад, то не придал бы никакого значения темным маслянистым пятнам на асфальте. А пацаны знали, что это кровь.

Мы разминулись с ними. Пацаны подождали, когда мы отойдем на несколько шагов, и продолжили свою поисковую работу.

– Вот, смотри, здесь больше всего!

– Чего ты меня толкаешь на эту гадость? Сейчас я тебя тоже толкну!

– А вот глаз валяется!! Ва-а-а!!

– Сам ты глаз! Это пробка!

– Испугался, чмурик?..

Я почувствовал себя скверно. Неужели я до последнего надеялся, что Инга всего лишь нехорошо меня разыграла? Теперь уже можно было не сомневаться в том, что здесь был совершен наезд на человека. Следственная бригада свое отработала. Труп увезли. Отпечатки на асфальте срисовали, сфотографировали; расстояние от следов колес до тела, от тела до бордюра, от бордюра до следов колес измерили. Отвалившийся колпак подобрали и аккуратно опустили в полиэтиленовый мешок. Затем пятна крови залили хлорированной водой и уехали. Колба песочных часов с грохотом опустилась мне на голову, и сухая струйка начала выкачивать из-под моих ног опору…

Я вдруг резко остановился, словно налетел на невидимую преграду. Инга наступила мне на пятку и ткнулась лбом в плечо. Холодный пот волной прошел по спине. Я смотрел на открытое окно в стене, на облака пара, выкатывающие оттуда, на жирный оцинкованный подоконник, на девушку в белом халате и платке, стоящей над шипящим противнем, и на листок из ученической тетради, прикнопленный к раме, с неровной надписью: "ПИРОЖКИ С КАПУСТОЙ, КУРАГОЙ, КАРТОШКОЙ, РИСОМ."

– Что это? – прошептала Инга, не видя ничего страшного, но на всякий случай пугаясь.

– Пирожки, – пробормотал я.

– Ты хочешь есть?

– Когда? – пробормотал. – Когда это произошло?

Инга отрицательно покрутила головой и судорожно сглотнула.

– В два? – спросил я и взял девушку за плечи. – Отвечай! В два?

– Ты что? Ты что? – лепетала она, и по ее глазам я понял, какое сейчас на моем лице выражение.

– Ну! – крикнул я и сдавил ее плечи. – В два? Да? В два?

– Отстань! – взвизгнула Инга и попыталась высвободиться. – Я не помню! Ты сумасшедший! Ты делаешь мне больно!

– Без четверти мы выехали от гостиницы, – вспоминал я, глядя сквозь Ингу. – До рынка ехали минут пять-семь. Еще минут пять я разговаривал с Вечным Мальчиком. Потом… потом разыскивал тебя, минут десять, не больше… Все сходится! Пошли!

Я схватил Ингу за руку и потащил за собой.

– Куда ты? Объясни мне, что с тобой! Мне больно, ты оставишь синяки…

– Лембит Лехтине, – бормотал я. – Моего возраста, моего роста, моей комплекции. Значит, на вид тридцать – тридцать два, рост сто восемьдесят, сухощав. Жгучий брюнет… Эстонец – жгучий брюнет? Но допустим, что это так…

Инга, ничего не понимая в моем бреде, волочилась за мной, как упрямый ребенок. Когда мы зашли в вестибюль здания городской администрации, она заволновалась, стала крутить во все стороны головой и читать таблички на дверях кабинетов. Она могла поверить во что угодно, даже в то, что я привел ее в прокуратуру.

– Куда это мы пришли? – спрашивала она.

У меня не было времени объяснять. Внезапное озарение словно мощным прожектором выхватило из тьмы, в которой я до этого пребывал, прямую дорогу, по которой я шел все быстрее и решительнее. Вдоль этой дороги стояли люди, с которыми мне предстояло встретится, и дома, в которых я должен был побывать.

– Игнат! – громко сказал я с порога, заходя в большую комнату, заставленную компьютерами, сканерами и принтерами. – Знакомься, это Инга, актриса кино. Она приехала сюда на съемки фильма.

Игнат Варданян, ответственный секретарь районной газеты, был невысоким и тщедушным занудой и брюзгой. В мою бытность частным детективом, мы как-то вывели на свет кучку мошенников, занимавшихся сбытом дешевой "шипучки" под видом коллекционного новосветского шампанского. Игнат разразился грозной статьей, которая сделала его героем года. С той поры мы встречались с ним эпизодически, и всякий раз Игнат намеревался написать про меня хвалебный очерк, но ему вечно не хватало времени.

– Прекрасно! – без всяких эмоций ответил Игнат. Голос его был высокий и чистый, как родничок, чего нельзя было сказать о внешнем облике. Собственно говоря, самого Игната я никогда не видел, так как голова его и лицо, как у Карла Маркса, были покрыты густой растительностью, а глаза всегда были спрятаны под непроницаемо-черными глазами.

Я пожал его руку – такую тонкую и слабую, что прощупывалась каждая косточка. Игнат сверкал очками, как электросваркой. Инга его впечатлила, потому как была почти на голову выше. Он задержал ее ладонь в своей руке и предложил сесть на крутящийся стульчик.

– Из какой киностудии? Съемки уже начались?.. Выбор натуры? Прекрасно! Я возьму у вас интервью, дадим на первую полосу… Сейчас, секундочку, я только выведу страницу…

Инга чувствовала себя неловко. Наверное, я зря представил ее актрисой. Растрепанная, без макияжа, в платье, усеянном темными пятнами, пахнущая бензином, она не совсем соответствовала имиджу актрисы и не знала, куда деть руки и как спрятать коленки.

– Насчет интервью мы с тобой поговорим отдельно, – ответил я за Ингу. – Я импресарио актрисы и контролирую все ее дела и встречи. Думаю, что на этой неделе ничего не получится… Но мы к тебе пришли по другому поводу.

Я взглянул на Ингу, и та решительно кивнула.

– Давайте, – сказал Игнат, придерживая пальцами страницу, медленно вылезающую из принтера. – Может, вам кофе сварить?

– Надо внести в сценарий свежую струю, детали местного колорита, – сходу придумывал я.

– Прекрасно, – ответил Игнат, близко поднося к глазам страницу и просматривая текст. – А чем я могу помочь?

– Нужны последние данные по криминальной хронике. Может быть, мы что-нибудь позаимствуем.

Мне показалось, что голос меня выдает, но Игнат, повторяя мое последнее слово, положил лист на принтер, подошел к компьютеру, пощелкал пальцем по клавиатуре, потом подошел к другому компьютеру, там пощелкал и, наконец, остановился у третьего.

– Вот, пожалуйста, – сказал он, кивая на экран. – Криминальная хроника за последние два года. Выбирайте!

– Ну-ка, ну-ка! – Я с деланным интересом присел у монитора и притянул офисный стульчик на колесах, на котором сбилась в комок Инга, к себе. Девушка незаметно стала царапать мне локоть.

– А посвежее ничего нет? – спросил я минуту спустя.

– Посвежее? – переспросил Игнат и посмотрел на монитор, как на свое дитя, обиженное незаслуженно. – А чем тебя это не устраивает?

– Все это уже было опубликовано, так ведь? Значит, сценарист видел. Нужны свежие, можно сказать, горячие факты.

Мне казалось, что у меня сейчас язык загорится. Игнат сверкал очками, подметал воздух своей лохматой бородой и усами, ходил между компьютеров и перекладывал с места на место бумажки.

– Свежие! – проворчал он. – Свежие только в дежурной части милиции могут быть.

– Ну так… – осторожно подтолкнул я Игната к действию. – А потом про интервью поговорим.

– Эксклюзив! – поставил условие Игнат, подняв прозрачный палец. – В Крыму больше никому!

– Ни-ни! – поклялся я.

Он подсел к телефонному аппарату, утопил трубку в дремучих зарослях, где должно было быть ухо, и набрал номер.

– Анатолий Николаевич, это Варданян, – сказал Игнат. – Что новенького? Я к вам снова за хроникой… Естественно! Как всегда, половина гонорара ваша… Да, самое свеженькое, за последние два-три дня…

Я отчаянно жестикулировал, тыча пальцем в часы, а Инга шипела: "И сегодня!"

– И за сегодняшний день, – уточнил Игнат, искоса глядя на нас. – Ага, записываю…

Теперь Игнат стал жестикулировать, показывая, чтобы я сел за стол и начал записывать.

– Три человека утонули на пляже "Звездного". Петрухин, Аблин, Гурари… Купались в шторм. Пьяные… Два тела обнаружили, третье пока нет…

Я делал вид, что записываю, а на самом деле рисовал каракули, с ужасом ожидая сообщения о наезде.

– Пьяная драка на автобусной остановке в Новом Свете… Молодому мужчине Питляру разбили голову пивной кружкой… До больницы не довезли. Обширная гематома мозга. Убийца с места происшествия скрылся, ведется розыск…

А если не будет никаких сведений? – подумал я и взглянул на Ингу. Та сидела ни жива, ни мертва.

– В поселке Дачное в собственном гараже задохнулся выхлопными газами нигде не работающий, ранее судимый гражданин Кучер. По предварительным выводам – несчастный случай…

Мы с Ингой переглянулись. Она спрашивала меня взглядом: тот ли это Кучер, у которого она узнавала адрес. Я опустил глаза.

– В пансионате "Бриз" работник котельной Сердюк взломал и обчистил четыре номера… Вынес деньги, одежду… И продукты?.. И продукты… Взят с поличным…

Я нервно рисовал портрет Сердюка – неблаговидного пьянчужки, который сидит у холодильника и поедает длинную колбасу.

– Дорожно-транспортное происшествие в Вишневом проезде…

Меня как током ударило и ледяная волна прокатилась по спине. Игнат продолжал диктовать все тем же ровным голосом, а у меня перестала двигаться ручка в пальцах. Я не мог одновременно записывать и слушать.

– Обнаружен труп пожилой женщины с обширными повреждениями, специфичными для транспортного средства… Водитель, совершивший наезд, с места происшествия скрылся… Тип и вид транспортного средства выясняются… Труп в настоящее время не опознан…

Игнат еще что-то диктовал, но я уже его не слушал. Тип и вид транспортного средства выясняются! Значит, милиция не знает даже, что это была шестая модель "жигулей"! Им вообще пока ничего не известно, даже труп никем не опознан. Дай Бог, чтобы я ошибся!

– Спасибо! – Я встал со стула.

Игнат осекся на полуслове.

– Все? Ничего больше не надо? – спросил он, прикрыв трубку ладонью.

– Не надо, – ответил я. – Это все не то. По поводу интервью звони через неделю… Пойдем, Инга!

Мы быстро вышли из кабинета, оставив в нем обескураженного Варданяна.

– Значит, никто меня не заметил, – с облегчением прошептала Инга.

– Подожди радоваться, – ответил я. – Свидетели, как правило, выявляются на второй-третий день… Ты мне подробно опиши эту женщину.

– Я ее видела только мельком, – сказала Инга.

Мы вышли на улицу. Я не стал дожидаться автобуса – там мы не смогли бы разговаривать, и повел девушку к себе в гостиницу по пустынной тропе мимо Сахарной Головки.

– Как она была одета?

Инга мучительно вспоминала, покусывала губы.

– Если бы ты видел мое состояние…

– Неужели ты не запомнила ни одной детали? – раздраженно вскрикнул я. – Сарафан? Юбка? Шуба?

– Кажется, она была в чем-то темном… Но не в сарафане.

Меня так и подмывало помочь ей, и я прикусил язык.

– Я ее плохо видела! – опять попыталась увильнуть от умственной работы Инга.

– Вспоминай! – прикрикнул я. – Ты сама говорила: руки и ноги мелькали перед капотом.

Инга остановилась, не видя перед собой уже ничего, кроме того страшного мгновения, когда раздался глухой удар, и машина подмяла под себя человека.

– Она была… в брюках.

– Все, – прошептал я, почувствовав, как надежда, висевшая на тонкой нити, сорвалась и разбилась о землю. – Она была в темном брючном костюме, да?

– Да, – подтвердила Инга с испугом заглядывая мне в лицо.

– И стрижка, конечно, короткая? – спросил я, хотя все уже было ясно.

– Да, – еще тише ответила Инга. – Ты… ты ее знал?

– Это Лебединская. Т-ты раздавила т-тетю Шуру! – ответил я, заикаясь от избытка чувств. – Да это же ясно, как Божий День! Это было ясно с самого начала, понимаешь? Когда в Судаке появился Лембит Лехтине, когда он познакомился с "черным" антикваром Кучером и узнал про золотые монеты в музее Лебединской, все дальнейшее можно было предсказать с точностью Нострадамуса! А я был озабочен тем, как охмурить тебя. Ты понимаешь, какой глупостью я занимался? Ты видела когда-нибудь большего идиота, чем я?

Я остановился и повернулся к Инге.

– Значит, ты занимался глупостью? – медленно произнесла она.

– Конечно же не тем делом, которым в будущем я мог бы гордиться, – опрометчиво ответил я. – Как пацан, в самом деле! Мне стыдно и смешно!

– Тогда можешь проваливать, если тебе стыдно, – глухо произнесла Инга.

– Тебе очень трудно меня понять, – сказал я, внимательно глядя в глаза Инги. – Ты думаешь, что заслуживаешь только сострадания и жалости. Но я не испытываю этих чувств к тебе. Я к тебе вообще никаких хороших чувств уже не испытываю…

Она влепила мне пощечину. В ухе зазвенел колокол.

– Я тебя ненавижу, – прошептала она.

– Это естественно, – согласился я. – Я сам к себе неважно отношусь.

Инга повернулась и быстро пошла в обратную сторону, к дороге. Я не стал провожать ее взглядом и побежал по тропе к гостинице. Кто следующий на очереди после Кучера и Лебединской? – думал я, хотя ответ был очевиден. Не хочется признаваться. А кто добровольно признается, что стоит на краю пропасти?

Я на ходу трижды сплюнул через левое плечо. Одно утешение: я знал, что эстонец охотится на меня, а это уже немало. Он хитер и осторожен, он расставил невидимые сети и капканы, притаился и ждет, когда я попаду в его ловушку. Он до сих пор нигде не засветился и может обнаглеть вконец…

Словно Сахарная Головка свалилась мне на плечи. Тяжесть и слабость заставили меня перейти на шаг и перевести дыхание. Черт подери, но я не прав! Он засветился. И очень сильно. Инга его видела!

Вспомнив недавний разговор с Варданяном, я невольно выругался. Вот так совершаются опасные глупости! Кто тянул меня за язык, когда я говорил про интервью? А если до Лехтине дойдет слух, что Инга намеревается рассказать журналистам нечто интересное?

Я остановился, обернулся, но девушка уже скрылась за рядом кипарисов. Нет, понял я, глядя на то, как в горячем мареве дрожит плешивая от старости гора Перчем, следующий на очереди не я.

Из открытых настежь дверей музея тянуло холодом, как из склепа. Мне впервые пришло на ум это сравнение. До сегодняшнего дня музей напоминал оазис, где всегда можно было отдохнуть от жары, попить зеленого чая и послушать болтовню Лебединской… Сознание отказывалось верить в то, что за тяжелыми дверями я уже никогда не встречу мужиковатую хозяйку, любящую «Беломорканал» и автомобили.

Старичок в тюбетейке, который, помнится, работал смотрителем в крепостной мечети, охраняя каменные ядра, занял новый пост. Он сидел на верхней ступеньке, у самого входа в музей, постелив под себя обрывок газеты.

Я остановился перед ним, не зная, как спросить о гибели Лебединской.

– Билет покупайте, – совершенно севшим голосом просвистел старичок. Под выцветшей рубашкой угадывались худые плечи, выпирающие ключицы и сгорбленная спина. Сухо покашливая, старичок скручивал из газеты "козью ножку", слюнявил ее большим розовым языком и поглядывал на меня слезящимися глазами.

– А что… – произнес я, судорожно сглатывая. – Разве тетя Шура сегодня не работает?

– В отпуске твоя тетя Шура! – ответил старичок, несколько раз неудачно чиркая спичкой о коробок.

– И давно?

– С сегодняшнего дня… Кхы-кхы!.. Но сначала билет!

Я не понял, вперед чего я должен купить билет, но уточнять не стал, опустился на одно колено перед дедом и вытянул из кармана купюру.

– У меня сдачи не будет, – тотчас сказал старичок, пожевал губами, словно пробовал табак на вкус и стал напускать вокруг себя дыма.

– А мне не надо сдачи. Оставь все себе.

Дед недоверчиво покосился на меня, потом на купюру.

– Тебе чего надо? – насторожился он. – Ты или музей иди глядеть, или шиздуй отсюда, пока по лбу не огрел!

– Не скандаль, дед, – спокойно сказал я, заталкивая купюру в карман на его рубашке. – Мы с Лебединской договорились сегодня встретиться, а она – хлоп! – и пропала. Не подскажешь, где ее найти можно?

– А хрен знает, где эту твою Лебединскую найти можно, – ответил дед, делая вид, что не заметил, как купюра попала ему в карман. – Утром была, а потом ушла.

– А куда ушла, не знаешь?

– Не знаю… Кхы-кхы!.. Не докладывала.

– А времени сколько было, как она ушла? – ласково нашептывал я. – Ты припомни, дедуль, который час был?

– Да что мне припоминать, что я, по-твоему, совсем мозги потерял? Как на обед закрылись, так она и ушла.

– Значит, в два?

– Ну, это ты сам по часам сверяй. А я тебе говорю: как на обед закрылись… Кхы-кхы, итить твою…

Я хлопнул его по твердому мосластому плечу, встал и вошел в зал. Стук моих шагов эхом заметался под куполом. Я медленно двигался вдоль шкафов, рассматривая экспонаты. Поливная керамика из дома епископа XIV века, куски черепицы, материалы салтово-маяцких комплексов Сугдеи XIII века, погребальный инвентарь из плитовых могильников византийской Сугдеи X века, бусы, браслеты, кольца, крестики, куски от посуды, рыболовные крючья, накладки для книг, обломки кинжалов, инструмент из кости животного для обработки дерева… Монет не было.

Я заглянул в подсобку, пробежал взглядом по раковине рапана, набитой окурками, матовому чайнику, чашкам с засохшими желтыми ободками и разорванной пачке с зеленым чаем и вышел на улицу.

– После обеда ты музей открывал? – спросил я у деда.

– А кто ж еще!.. Все посмотрел? Ну, иди своей дорогой… кхы-кхы!.. Не нервируй меня.

Я опять присел рядом с ним на корточки.

– Дед, – сказал я ему, глядя в его выцветшие светлые глаза. – Из музея украли золотые монеты.

– Что?! – скривился старик и обнажил прокуренные желтые зубы. – Золотые монеты? Не говори херню! Тут золотых монет отродясь никогда не было.

– Были, дед, ты просто не знаешь.

– Пошел в зад! – рассердился смотритель и начал судорожно отхаркиваться. – Прицепился, как банный лист. Что ты меня дуришь? Что я тебе, ровня?

– Ты прошляпил вора, чучело! – не сдержался я. – У тебя из-под носа вынесли золотые монеты!

– Не, видит Бог, я сейчас тебе врежу в глаз! – крутил седой головой старик. – Ты если нажрался, то иди в море, трезвей. Сколько работаю, а таких посетителей не видел… На, гляди! – Дрожащей рукой он вытащил из кармана сложенный лист и развернул. – Читай, если грамотный: "сдала" – подпись Лебединской, "принял" – моя подпись. Ну, и где тут про золото сказано?

Это была опись экспонатов. Я дважды пробежал глазами по длинному списку. Старик был прав: золотые монеты не были обозначены.

Машинально отдав опись старику, который посылал мне вслед угрозы и ругательства, я поплелся по Приморской к себе. Не сходится, думал я. Осколки, которые, казалось, можно легко собрать в кувшин, не подходили друг к другу.

Ну, и чего нагнал морщин на лоб? – думал я. Чего тру затылок до дырки? Все просто. Лебединская, уходя в отпуск, забрала золото и в опись его не внесла. Я бы тоже так сделал. Вопрос в другом: известно ли убийце, куда она его спрятала?

Я мысленно рисовал картину происшествия. В два часа Лебединская идет по Вишневому проулку к пирожковой. Ей надо перейти дорогу. В это время к ней подходит Лехтине. "Здравствуйте, вы меня помните?" – "Помню", – не очень приветливо отвечает Лебединская. "А у меня к вам предложение. Продайте мне ваши монеты." Лебединская отказывает ему, и эстонец тотчас толкает женщину под учебную машину, которая оказалась на пешеходном переходе очень вовремя.

Я скривился. Версия была надумана и вся шита белыми нитками. Нет, отмел этот сумбур я, не так. Начать надо с мотива. Зачем эстонцу понадобилось убивать Лебединскую, если, конечно, это вообще сделал эстонец?..

Я сплюнул под ноги и пошел быстрее. Решить уравнение с тремя неизвестными с наскока не удалось. Его вообще невозможно было решить, не выяснив значения хотя бы одного неизвестного.

А мне это надо? – опять ухватился я за спасительный вопрос, предполагающий очень точный и умный ответ, и подошел к железным дверям своего бастиона в приподнятом настроении.

– Добрый вечер! – услышал я за своей спиной мелодичный голос, когда уже нацелил ключ в замочную скважину.

Я обернулся. Передо мной, помахивая у лица белым конвертом, стоял какой-то женоподобный мужчина в цветастой рубашке навыпуск, с длинными вьющимися волосами, достающими до плеч. Он был невысок, упитан и очень приятно улыбался.

– Господин Кирилл, если не ошибаюсь?

– Что вам надо? – спросил я.

– Кажется, вы с Ингой обо всем договорились?

– О чем? – Я загнал ключ в замок и с металлическим лязгом провернул засов.

– М-м-м, – промычал незнакомец в некотором замешательстве. – Моя фамилия Браз. Касьян Браз. Я кинорежиссер.

– Ах, да! – вспомнил я и постарался придать лицу приветливое выражение. – Дело в том…

Я совсем не был готов лгать, но заселять к себе киношную группу не было никакого желания.

– А вам письмо. Пляшите! – не дослушал меня Браз и поднял руку с конвертом над головой. – Вы меня извините, но мальчик хотел воткнуть его между дверью и ручкой, а это не совсем надежно… Кстати, а почему вы не навесите почтовый ящик?

Он был мил и приветлив, и я, при всем своем желании раздавать во все стороны оплеухи и сыпать ругательствами, все же продемонстрировал сдержанность и воспитанность.

– Вы один? У вас много вещей? – спросил я, открывая дверь и пропуская Браза вперед.

– Вещей у нас пять "КАМАЗов", – ответил Браз, оглядывая двор, но никак не реагируя на строительный беспорядок. – Но это так, к слову. Все там, под горой. Поливные машины, ветродуи, генераторы, юпитеры, камеры, пленки, пленки, пленки… Вы кино любите?

Я опустил глаза, взглянув на узкий конверт без марок, на котором был отпечатан лишь мой адрес, помял его, проверяя на ощупь. Если письмо – то на страницу, не больше.

– Пойдемте наверх, я покажу вам комнаты, – сказал я.

– Да, конечно… Здесь у вас очень хорошо, очень! И тихо. Что, собственно, и требовалось.

– Инга говорила, что вас будет трое, – напомнил я.

– Девочка преувеличила! – улыбнулся Браз, заходя следом за мной в бар. – Только я и Инга.

– А оператор?

– Он там, под горой! Понимаете, я тоже остался бы там, но просто физически не могу спать в палатке. Мне нужно ощущение крепкой стены, а не матерчатой перегородки. А Инга – избалованная девочка. Она не может без душа, без фена… Какая интересная лестница у вас! Готовая натура, ничего не надо добавлять, только свет – и можно снимать… Инга права, здесь очень, очень уютно. Вы все строили сами, или это естественный элемент крепости?

Мы вышли на этаж. Я кивнул на двери.

– Выбирайте любой номер по правой стороне и можете располагаться.

– Правда? Как хорошо! У меня ноги просто гудят. А горячая вода идет без перебоев?..

Он меня утомил; его ноги передали свой гул моей голове. Ничего больше не объясняя, я зашел к себе в резервацию, упал в кресло и надорвал с краю конверт.

Внутри лежал бумажный четырехугольник, совпадающий размером с конвертом. Мелкий курсивный текст был отпечатан на струйном принтере:

"ДОРОГОЙ ДРУГ! ПОНИМАЯ, ЧТО ВЫ РАССТРОЕНЫ ПОТЕРЕЙ, ЧТО ЛОМАЕТЕ ГОЛОВУ, ПЫТАЯСЬ ВСПОМНИТЬ, ГДЕ ОСТАВИЛИ СТОЛЬ ПОЛЕЗНУЮ ВЕЩЬ, СПЕШУ ВАС УСПОКОИТЬ И ОБРАДОВАТЬ. ДЕКОРАТИВНЫЙ КОЛПАК, КОТОРЫЙ ВЫ СЕГОДНЯ ПОТЕРЯЛИ В РЕЗУЛЬТАТЕ… (ЗАЧЕРКНУТО) В ВИШНЕВОМ ПРОУЛКЕ В 14.10 С ПРАВОГО ПЕРЕДНЕГО КОЛЕСА УЧЕБНОЙ "ШЕСТЕРКИ" ВИШНЕВОГО ЦВЕТА ПОД НОМЕРОМ 54–27 КРД, В ДАННЫЙ МОМЕНТ ЛЕЖИТ У МЕНЯ ДОМА, И Я ИСПЫТЫВАЮ НЕ МЕНЬШЕЕ ЖЕЛАНИЕ ВЕРНУТЬ ЕГО ВАМ, ЧЕМ ВЫ – ОБРЕСТИ ЕГО ВНОВЬ. Я ХОТЕЛ ВЕРНУТЬ ЕГО ВАМ СРАЗУ ЖЕ, НО ВАША МАШИНА ПОКИНУЛА ТО МЕСТО СТОЛЬ СТРЕМИТЕЛЬНО, ЧТО Я ДАЖЕ НЕ УСПЕЛ ВАМ ПОСИГНАЛИТЬ. ПЫТАЯСЬ ВАС ДОГНАТЬ, Я ПОЕХАЛ ЗА ВАМИ СЛЕДОМ, НО МОЙ СТАРЫЙ "ЗАПОРОЖЕЦ" НЕ СПОСОБЕН ДОЛГОЕ ВРЕМЯ ГНАТЬ С БОЛЬШОЙ СКОРОСТЬЮ, И В РАЙОНЕ АВТОВОКЗАЛА, ПРИБЛИЗИВШИСЬ К ВАМ СЗАДИ ПОЧТИ ВПЛОТНУЮ И ВНИМАТЕЛЬНО РАССМОТРЕВ ВАС, СИДЯЩЕГО ЗА РУЛЕМ, Я НАЧАЛ БЕЗНАДЕЖНО ОТСТАВАТЬ И, НЕ ДОЕЗЖАЯ ДО ДОЛИНЫ РОЗ, Я ВЫНУЖДЕН БЫЛ ПРЕКРАТИТЬ ГОНКУ И СОЙТИ С ДИСТАНЦИИ. К СЧАСТЬЮ, ВАШЕ ЛИЦО ОКАЗАЛОСЬ МНЕ ЗНАКОМЫМ – ВЛАДЕЛЕЦ ЕДИНСТВЕННОЙ В НАШЕМ ГОРОДЕ РЕСПЕКТАБЕЛЬНОЙ ГОСТИНИЦЫ, ОБЪЕКТ ВЕЧНОЙ ЗАВИСТИ И ПРОСТО СИМПАТИЧНЫЙ МУЖЧИНА В МОЕЙ ПАМЯТИ ЗАСЕЛ ПРОЧНО. ПОТОМУ СПЕШУ ОТПРАВИТЬ ВАМ ЭТО ПИСЬМО, НАДЕЯСЬ, ЧТО ОНО ВАС ОСЧАСТЛИВИТ. Я НЕ ОТКАЖУСЬ ОТ СКРОМНОГО ВОЗНАГРАЖДЕНИЯ ЗА СВОИ ТРУДЫ И ПРЕДАННОСТЬ. ПОДУМАЙТЕ, СКОЛЬКО ВАМ ПО СИЛАМ МНЕ ЗАПЛАТИТЬ, А Я СКОРО ДАМ ВАМ О СЕБЕ ЗНАТЬ. С ГЛУБОКИМ ПОЧТЕНИЕМ – N."

Я скомкал письмо и кинул его в угол. Ненавижу подобный педерастический стиль, полный скользких намеков, плохо скрытой поганой улыбочки и безразмерного словесного самолюбования. Написал бы коротко и ясно: "Гони бабки, сука, не то колпак окажется у следователя на столе!"

Я ходил по комнате от окна к столу и обратно. Когда попадаешь в неприятную ситуацию, сначала надо предположить самое худшее, самое тяжелое развитие событий, а потом из этой модели искать выход. Чем вся эта история может для меня обернуться? Вызовом к следователю. Какими фактами он будет располагать? Единственным: я был за рулем "шестерки" спустя несколько минут после наезда на Лебединскую, и я гнал машину из города.

Я остановился посреди кабинета, глядя на свое отражение в круглом зеркале, помещенном в середину корабельного штурвала. В этом поступке криминала нет, сказал я своему отражению, которое пыталось припереть меня к стене. И то, что я был за рулем машины в районе автовокзала вовсе не доказывает, что я сбил женщину.

"Допустим, не ты, а твоя ученица совершила наезд, – продолжало наступать отражение. – Но почему ты погнал машину за город и отдал ее в автосервис, чтобы уничтожить следы преступления?"

"Я не знал, что Инга совершила преступление. Она плакала и не могла ничего сказать вразумительно. Я подумал, что она врезалась в дерево или столб, и, чтобы успокоить ее, отдал машину в ремонт за свой счет."

"Но Инга утверждает, что рассказала тебе о наезде".

"Нас с Ингой ничто не связывает. Мы знакомы всего два дня. Она для меня, как и я для нее – чужой человек, и у меня не было никаких причин заниматься укрывательством преступления. Я не пошел в милицию только потому, что не знал о наезде в Вишневом проулке."

"Ты видел, как она срывала оставшиеся колпаки с колес и кидала их в траву?"

"Я воспринял это как проявление банальной женской истерики".

"Автослесарь из "Rodeo-motors" рассказал, что ты был очень взволнован, а когда он намекнул тебе об истинном происхождении вмятины на раме радиатора, ты схватил его за горло и принялся душить, угрожая ему расправой."

"Никаких его намеков я не понял. А разозлился потому, что слесарь потребовал слишком большую цену за ремонт."

"Игнат Варданян утверждает, что ты интересовался сводкой происшествий. Зачем тебе это было нужно?"

"Меня взволновала гибель Кучера, с которым я был знаком, и хотел узнать подробности."

У отражения исчерпались вопросы. Я подошел к нему, подышал на зеркало и протер рукавом. Теперь этот N пусть размахивает своим колпаком, как флагом на баррикаде.

Уже стемнело, когда пришел Виктор. Я не стал заводить его в дом и торопится что-либо объяснять. Придвинул ему шезлонг, сам сел на стульчик, закинул ногу на ногу и приготовился слушать.

– Ну, ты даешь! – покачал головой Виктор. Мое молчание его разоружило. Похоже, что он заготовил лавину ругательств, под которой намеревался похоронить мою любую попытку оправдаться. Но я не оправдывался, и Виктор уже сам не знал, что ему делать со всем своим базарным лексиконом.

– Может, коньячку с кофе? – предложил я.

– Да какой тут коньячок! – махнул рукой Виктор. – У меня столько неприятностей, что не до этого сейчас.

Связи между моим предложением и его неприятностями не было никакой, но Виктор никак не мог по-другому перейти к больному вопросу.

– Инга к тебе не заходила? – спросил я.

– Заходила! – качнул головой Виктор. – Но лучше бы…

– Что она сказала? – перебил я.

– Сказала, что ты ее высадил у автошколы, а сам куда-то поехал.

– Ага, – кивнул я. – Значит, я ее высадил, а сам поехал… Ладно!

Я встал, сунул руку в карман, вытащил связку автомобильных ключей и подбросил ее на ладони.

– Поехали, – сказал я.

– Куда?

– За твоей машиной.

– А где она? – нахмурился Виктор.

– Сейчас все узнаешь.

Ну, дрянь! – думал я, едва сдерживая в себе злость, чтобы не начать крушить все на своем пути. Значит, она решила все свалить на меня!

– Меня отстранили от практических занятий на месяц, – сказал Виктор, когда мы сели в "ниссан", и я выехал из гаража.

– За что?

– Мир не без добрых людей, – вздохнул он, рассматривая приборную панель, рычаг режимов работы коробки передач и педали у меня под ногами. – Кто-то настучал директору, что Куценко не работает, а сдает учебную машину напрокат.

– А ты что сказал директору?

– Что я мог сказать? Признался, что мой сосед Кирилл Вацура попросил меня пару раз покататься с актрисой, и я разрешил. Директор перестраховался и обо всем рассказал гаишникам.

Я кинул на Виктора быстрый взгляд.

– Каким гаишникам?

– Да у нас со вчерашнего дня ГАИ экзамены принимает по правилам и вождению. Целая толпа – пять или семь инспекторов! Ты же знаешь, какие они придирчивые! Ходят по школе и во все свой нос суют. Ну, директор, чтобы снять с себя ответственность, поторопился рассказать, что в учебную машину сел посторонний.

Я уже не видел, куда ехал.

– Когда это было?

– Сегодня. После обеда.

– Ты сам видел, как директор рассказывал обо мне инспекторам?

– Нет, секретарша мне проболталась… Ну, лишили меня квартальной премии, объявили выговор, сняли с практики. В общем, попал я на большие бабки. Жена в истерику впала, говорит, что мы и так две тысячи баксов должны, а тут ни премии, ни работы… Ладно, выкрутимся как-то. Я собирал деньги дочери на пальто, чтоб зимой в школу ходила и не мерзла, так можно отложить эту покупку. Ничего, походит эту зиму так, закаленнее будет…

Мне стало противно от его унижения и неприкрытого клянченья, и как только Виктор начал ныть про лекарства, которые хотел купить для больной матери, да теперь придется с этим повременить, я резко оборвал его:

– Все, закрой рот! Я все понял! Больше не надо ничего говорить. Будем считать, что ты мне ничего не должен.

Виктор удовлетворенно развел руки в стороны, пробормотал: "Ну-у, раз ты так хочешь…" и уставился в боковое стекло. Над машиной повис багряный закат. Он быстро остывал, как уголь в камине, темнел, стекал за гору, уступая место глубинной синеве неба.

Я едва не проскочил табличку с претенциозным названием ржавого сарая и свернул на грунтовку.

– Обо всем, что случилось с машиной, тебе сейчас расскажет автослесарь, – предупредил я. – Слушай его внимательно и запоминай. Если что-то будет не понятно, я тебе объясню.

Виктор кивал, хлопал белесыми ресницами, шевелил мясистыми губами. Мне он был неприятен, потому что я вынужден был оправдываться перед ним, доказывать, что Инга сказала ему неправду. Всякое оправдание – унижение.

Я подъехал к воротам сарая почти вплотную, осветив закрытые створки фарами, и протяжно посигналил. Виктор нервно дергал ногой и смотрел на светящееся табло спидометра. Я посигналил еще раз.

– Наверное, никого нет, – произнес Виктор и искусственно зевнул. – Поздно уже.

– Он должен был меня ждать! – наполняясь гневом, процедил я и, раскрыв дверь, выпрыгнул наружу.

Несколько ударов ногой по двери не принесли никакого результата. Чувствуя, что я теряю над собой контроль, я замер, вздохнул полной грудью и сосчитал до тридцати. Но это не помогло.

– Прекрати, Кирилл! – позвал меня Виктор, опустив стекло и высунув голову наружу. – Поехали назад!

– Он должен был меня ждать!! – рявкнул я и, подняв с земли коленвал, с оглушительным грохотом двинул им по воротам. Сарай застонал и заскрипел. – Я же его предупреждал, что после захода солнца приеду!!

Ворота были заперты изнутри на засов, и при всем своем желании я не мог ни выбить двери, ни сорвать их с петель. Не долго думая, я подобрал с земли остов карбюратора и запустил им в маленькое слепое окошко, потом подпрыгнул, ухватился за край рамы и наполовину просунулся в оконный проем.

Знакомый запах бензина и смазки шибанул в нос. Внутри сарая было совершенно темно и тихо. Я не видел ничего, словно окунул голову в бочку с соляркой. Пошарил во тьме рукой, я нащупал над головой рельс, на котором, кажется, держалась автомобильная подвеска, и, перебирая по нему руками, втянул через проем ноги. Потом спрыгнул на липкий пол и, вытянув вперед руки, медленно пошел по цеху.

Мне преградил дорогу гладкий автомобильный бок, кажется, это была "шестерка" Виктора. Машина стояла вплотную к кронштейну подъемника и, не рискуя свалиться в смотровую яму, я обошел "шестерку" с другой стороны, сделал еще несколько шагов в темноту и, наконец, нащупал тумбу с телевизором и включатель настольной лампы.

Желтый свет обжег глаза. Я повернулся кругом, оглядывая цех. Присел, чтобы заглянуть под днище иномарки, подошел к краю смотровой ямы, обошел все помещение вдоль стены и, наконец, остановился у машины, которая в потемках преградила мне путь.

Это была не "шестерка" Виктора, а кузов "москвича." Красного учебного "жигуля" вообще не было в мастерской, как и следов его пребывания здесь.

– Сука, – сдавленно произнес я и опустил кулак на телевизор. Жестяная крышка, деформировавшись, выдавила экран вместе с трубкой; она лопнула с вакуумным хлопком, и осколки стекла брызнули на пол. Остановись! – сказал я сам себе, но этот призыв к здравомыслию был, что мертвому припарка. Спокойно и медленно, словно растягивая удовольствие, я поднял с пола канистру, открыл горловину, перевернул днищем вверх и поставил ее у ножки стола. Булькая, бензин стал выплескиваться наружу. Я взял со стола зажигалку, промасленную тряпку и, подойдя к кронштейну, прыгнул на него, как обезьяна на ствол гинкго, закинул ноги наверх и сел на горизонтальном рельсе верхом.

Тряпка вспыхнула сразу, едва я поднес к ней пламя зажигалки. Я подержал ее в пальцах, давая возможность пламени освоить топливо как следует, и кинул тряпку к ножке стола.

С нарастающим гулом бензин вспыхнул за моей спиной и стремительно стал расползаться по цеху. Прикрывая ладонью глаза, я несколько мгновений любовался своей работой, потом пошел по балке к оконному проему. Дым, скапливаясь под потолком, потянулся следом за мной, словно я показал ему выход.

Я высунул голову наружу и, не дослушав невнятный вопль Виктора: "Ты что, с ума сошел!?", сказал ему:

– Подгони машину под окно, а то заднице жарко.

Он не сразу понял, что я от него хочу, сел за руль и неуверенными толчками подъехал к воротам. Я спрыгнул на крышу джипа, оттуда сошел на капот и, подняв голову, некоторое время любовался алыми отблесками и роем искр, вылетающим из маленького окна.

– Хорошо горит, – с удовлетворением констатировал я и спрыгнул на землю.

– А моя машина?! – выпучив глаза, прошлепал губами Виктор, когда я рванул вперед, на ходу закрывая дверь.

– Ее там не оказалось, – ответил я.

– Что значит – не оказалось?! Почему не оказалось?!

– А бес его знает! – равнодушно ответил я, виртуозно объезжая ямы и колдобины. – Может, уже на штрафной площадке в ГАИ стоит. Может, в автошколе. Не знаю. Все спуталось…

– Ну ты, Кирилл, даешь! Как так можно! Что я теперь скажу…

– Заткнись!! – заорал я, ударяя по педали тормоза. Виктор едва успел вытянуть вперед руки, иначе неминуемо бы расквасил свой мясистый нос о ветровое стекло. – Что ты трясешься за свою рухлядь, как за маму? Этому четырехколесному дерьму давно место на свалке! И не спрашивай меня больше ни о чем, пока я сам с тобой не заговорю! Не нервируй меня! Не попадайся мне на глаза! Понял, заслуженный производитель "чайников"?!

Я так на него наорал, что до своего дома Виктор ехал молча, не смея даже взглянуть на меня. Я остановил машину у калитки, обвитой плющом, за которой возвышалась фигура его крепкой, как статуя Родины-матери, жены с ведром, полным застиранного желтого белья.

Виктор молча выбрался из машины, застрял ногой на подножке и чуть не свалился на землю. Я дал задний ход и развернул "ниссан" так, чтобы фары освещали Виктору дорогу. Я провожал взглядом мешковатую, неуклюжую фигуру инструктора, чувствуя легкое угрызение совести.

Я разбогател, думал я, и перестал понимать таких, как он. Назвал его машину рухлядью, дерьмом. А ведь у него, кроме этой служебной "шестерки", ничего другого в жизни не было и уже никогда не будет, и ее старый мотор, изношенную подвеску, стертую коробку передач он всегда так старательно перебирал, чистил и смазывал, словно любящий отец заботился о своем больном ребенке.

Я поднялся на второй этаж, прошел в конец коридора и громко постучал кулаком в крайнюю дверь.

– Инга!!

Напрасно я колотил ни в чем не повинную дверь – девушки не было в номере. Еще на улице я обратил внимание на то, что, несмотря на поздний час, свет в ее окнах не горит.

– Ну, ладно, – пробормотал я, подошел двери Браза и постучал. – Касьян, откройте, пожалуйста!

Конечно, в это время не стоило вламываться к человеку, который поселился у меня ради того, чтобы его не беспокоили, но в минуты душевного волнения я жил по принципу: дурная голова ногам покоя не дает, и правил этики я придерживался весьма условно.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы через образовавшуюся щель можно было посмотреть одним глазом. Режиссер, убедившись, что стучал я, попросил меня подождать минутку и снова заперся. Наверное, он уже готовился ко сну, и я пожалел, что испортил ему первое впечатление от гостиницы.

Во второй раз Касьян открыл дверь нараспашку, словно намеревался провести в апартаменты слона.

– Заходите! – сказал он.

– Нет, – отказался я. – Мне нужно задать вам всего один вопрос…

– Заходите, заходите! – проявил настойчивость Браз и, видя, что я не намерен переступать через порог, схватил меня за руку и втащил в комнату. – Я работаю, но вы мне совсем не помешаете. Хорошо, что вы зашли! Голова уже распухает… Садитесь!

Дверь в спальню была плотно закрыта, шторы задернуты, на журнальном столике, под лампой, лежала брошюра, ручка и лист бумаги, но в воздухе витал легкий запах духов и спиртного. Я снова посмотрел на столик, и взгляд сразу споткнулся. Предметы лежали так, как если бы их разложили для показа.

– Садитесь, – повторил Браз, обеими руками зачесал свои длинные волосы назад и тряхнул головой, придавая прическе объем. – Вы никогда не имели дела с кинематографом? – спросил он, присаживаясь у столика. – Нет?.. Счастливый человек!

– Вас заставляют заниматься этим делом? – спросил я и улыбнулся, чтобы смягчить вопрос.

– Нет, – ответил Браз, выпятив губы. – Никто не заставляет. Просто я ничего другого не умею, кроме как снимать фильмы.

– По-моему, это не самое плохое занятие, – предположил я.

– Вы так считаете? – спросил Браз и остановил на мне долгий взгляд. – Впрочем, это бесполезный разговор. Вы хотели о чем-то меня спросить?

– Да, я не могу найти Ингу. Может быть, вы знаете, где она сейчас пропадает?

– Нет, не знаю, – не задумываясь ответил Браз. – А вы не могли бы встать?

– Встать? – Я не сразу понял, о чем режиссер меня просил. – Просто встать?

– Да! Просто встать, – кивнул Браз.

Я пожал плечами и встал с кресла. Браз подошел ко мне, приподнял голову и посмотрел на мой "ежик".

– Метр девяносто? – спросил он.

– Метр восемьдесят.

– У вас прекрасная фигура. Широкая грудь. Крепкие руки… Повернитесь, пожалуйста, спиной… Очень хорошо!

Не могу сказать, что я с удовольствием позировал человеку, которого, впервые увидев на набережной, принял за женщину.

– Вы не могли бы снять рубашку? – спросил он.

– Зачем? – насторожился я.

– Я хочу посмотреть на ваши мышцы.

– Извините! – Я отступил на шаг. – Но я не пойму, зачем это вам надо!

– Вы хотите сняться в кино? – быстро спросил Браз.

– Нет, – признался я. – Не хочу.

– Не может быть, – не поверил Браз. – Это же интересно! К тому же, я вам заплачу.

– Спасибо, – поблагодарил я, – но я и так неплохо зарабатываю.

– Не торопитесь отказываться! – погрозил мне пальцем Браз, взял со стола брошюру и протянул ее мне. – Возьмите, прочитайте.

– Что это?

– Режиссерский сценарий. Обратите внимание на роль Странствующего Рыцаря. Она эпизодическая, на всю эту сцену уйдет всего сорок пять метров пленки. Представьте: ночь, лес, склон горы Сокол. Всходит луна и освещает лагерь турецкого войска. И тут вы появляетесь перед ними в доспехах, как знамение, как символ несокрушимости генуэзского бастиона. Ваше рельефное тело блестит в мертвенном свете луны. Вы вынимаете меч из ножен…

– Крупным планом? – спросил я.

– Что? Что крупным планом?

– Я буду снят крупным планом?

– Нет, – покачал головой Браз. Прическа нарушила форму, и он принялся снова поправлять волосы. – На переднем плане два турецких воина будут надругаться над графиней, взятой в плен, а вы появитесь за ними, словно взрыв сверхновой звезды, словно явление божьего гнева, словно материализованная совесть, жалкие остатки которой еще не угасли в душах…

– Нет, на заднем плане я не согласен, – категорически возразил я. – Только на переднем, только крупным планом, и еще я хочу на правах рекламы сказать несколько слов о своей гостинице.

Браз поперхнулся, откашлялся и снова сел к столу.

– Так, как вы хотите, невозможно, – с сожалением сказал он. – Где это видано, чтобы герои фильма вдруг начинали рекламировать гостиницы?

– Не хотите гостиницу, давайте я прорекламирую свой бар! – настаивал я, едва сдерживая улыбку.

– Что вы! – опустив глаза, отказал Браз. – О рекламе вообще не может быть и речи. Еще куда ни шло снять вас более крупным планом. Можно даже урезать предыдущие кадры…

Он стал листать сценарий, склонился над ним, провел пальцем по странице.

– Вот! Двести тридцать восьмой кадр. "Лес, ночь, склон горы. Средний план с движением. Полная луна висит над ломаным краем горы. Отблески костров, турецкие воины, подняв мечи и пики вверх, приветствуют появление в лагере полководца Крекса. Шум толпы, крики и отдельные голоса: "Слава победителю!" Технические средства – рельсы, тележка, ветродуй. Массовка – пятьдесят человек." И на все это – восемьдесят шесть метров пленки! Сумасшествие! А потом продюсер спрашивает, на что ушли деньги?.. – Он схватил ручку и, разрывая острым пером страницу сценария, стал выправлять. – Оставляю десять метров и ни кусочком больше! А на ваш кадр – двести сорок второй – я добавлю еще метров двадцать.

– Не надо, не добавляйте, – попросил я. – Прибытие в лагерь полководца Крекса – куда более значительное и важное событие для войск, чем материализация какой-то там совести… Спокойной ночи!

– Погодите! – сказал Браз, когда я уже дошел до двери и протянул ко мне обе руки. – Мне кажется, что я вас чем-то обидел.

– Нет, вам показалось, – ответил я.

– Но я же вижу по вашим глазам… Вы хотели узнать… Да…

Браз задумался. Мне показалось, что он озабочен тем, как бы мне ответить про Ингу, но при этом ничего не говорить.

– Она свободный человек! – наконец выдал он квинтэссенцию своих рассуждений. – Она художник, она огонь, находящийся в вечном поиске. Вот этот тонкий, неуловимый контакт между материальным началом и духовным, между плотью и движением человеческой души, эту невидимую пленочку она изучает и самостоятельно пытается постичь ее гармонию.

А по-русски ты умеешь говорить? – подумал я.

– Вы понимаете меня? – на всякий случай уточнил Браз.

– Какой разговор!

– Инга очень талантлива. Ее душа – бездонный колодец. А какая самоотдача, какая целеустремленность!

– Вы сами ее нашли? – спросил я.

– Нет, ее привел Черновский, продюсер, – с нотками сожаления ответил Браз. – И я даже сначала был против того, чтобы Инга играла главную роль. Черновский, молодец, настоял. Он даже поставил мне ультиматум: или Инга, или фильма не будет вообще. Потом я понял свою ошибку… А который уже час? Четверть одиннадцатого? Нет, наверное, вам не стоит ее дожидаться.

– Вы не хотите говорить со мной об Инге? – открыто спросил я.

Вопрос причинил Бразу массу неудобств. Он стал ерзать, чесаться, словно его заели вши.

– Каков вопрос, таков ответ, – наконец выдал он. – Да, не хочу. – И торопясь: – Но не потому, что я не доверяю вам или же считаю посторонним человеком, которого не следует допускать в наши производственные дела. Все проще. Инга – мне не дочь, не жена, не сестра. В свободное от съемок время она может распоряжаться собой, как ей заблагорассудится. А потому эту тему – ее личное время – я предпочитаю не затрагивать.

– Спасибо, – ответил я, склонил голову и вышел из номера. Едва я сделал несколько шагов, как Браз высунул голову из своего номера и помахал мне рукой, словно находился в вагоне, который уже отправился.

– Одно слово! Всего одно слово! – сказал он и бесшумными частыми шажками приблизился ко мне. Я подумал, что ему очень пошли бы панталончики с кружевами, белые гольфики, бордовый камзол из шелка и пышный кружевной воротник.

Браз поднял голову и посмотрел мне в левый глаз, потом в правый, затем снова в левый.

– Если вы имеете некий интерес к Инге и под влиянием чувств стремитесь укрепить свои позиции в ее сердце, – медленно и тихо сказал он, – то я категорически советую вам отказаться от этой идеи.

Наконец-то режиссер сказал что-то интересное.

– Но почему? – попытался я ухватить его за язык. – Я люблю ее!

– Очень, очень, очень напрасно, – покачал головой Браз. – Выкиньте ее из головы. И чем скорее, тем лучше.

Он повернулся и, отбрасывая в стороны носки, походкой вельможи из дворца Людовика XIV направился к своему номеру.

Пока я тыкал ключом в дверь резервации, Инга подкралась ко мне со спины и закрыла глаза ладонями.

– Ку-ку! – сказала она. – Отгадай, кто это?

– От тебя так разит духами, что я почувствовал тебя, когда ты была еще на улице.

– Правда?

Инга ластилась ко мне, как кошка, укравшая из кухни мясо. Она была одета в шелковый бежевый костюм, а на голове устроила две куцые, торчащие как рожки, косички.

Я остыл, говорить с Ингой о неприятном не хотелось, но она словно сама подталкивала меня к разговору.

– А почему ты такой сердитый?

– Настроение плохое, – ответил я, открывая дверь и вопросительно глядя на Ингу: зайдешь или нет? Не дожидаясь приглашения, Инга нырнула под мою руку в кабинет, и фривольно упала в кресло, раскинув в стороны ноги и руки.

– Устала?

– Я? – зачем-то переспросила Инга, словно в кабинете находился кто-то еще. – Нет. От чего мне уставать?

Наверное, в моем вопросе она почувствовала легкий упрек, и приняла более сдержанную позу: выпрямила спину, согнула ноги в коленях, а руки положила на подлокотники. Я ходил по кабинету, делая бесцельные движения и уворачивался от взгляда Инги, как от автоматной очереди. И все же она достала меня своим немым вопросом: ну, говори! Ты же хочешь мне что-то сказать!

– Машина пропала, – без всякого вступления сказал я.

– Какая машина? – Инга сделала вид, что не поняла, о чем речь.

– Машина, на которой ты училась водить, а потом сбила женщину, – подробно объяснил я. – Вспомнила?

Теперь у Инги было такое же выражение на лице, как и у меня. Догнала!

– Что значит – пропала? – нахмурилась она.

– Ни машины, ни слесаря в сервисе не оказалось. Я очень хотел бы ошибиться, но мне кажется, что здесь не обошлось без ГАИ.

– Ты что! – приглушенно вскрикнула Инга. – Что же делать? А слесарь успел заделать вмятины?

– Не знаю. Я же тебе сказал, что ни слесаря, ни машины не видел.

– Все ясно, – тихо произнесла Инга. Она слабела и тонула в кресле. – Мы пропали. Что мы теперь скажем инструктору?

– Ты, по-моему, ему уже все сказала, – напомнил я. – Про то, как я высадил тебя у автошколы, а затем куда-то поехал.

– А что я могла ему еще сказать? – начала оправдываться Инга. – Что самовольно каталась, разбила капот и сама отвезла тачку в сервис? Он бы мне не поверил!

– Ты скинула на меня все проблемы, – ответил я. – А они, эти проблемы, твои! Не забывай об этом.

– Опять ты! – буркнула Инга и уселась на кресло с ногами. – Скажи, если машина в ГАИ, то что теперь будет?

– Сначала вызовут Виктора, потому что он – хозяин. Потом тебя, ученицу, – спрогнозировал я. – Станут выяснять, где и при каких обстоятельствах был помят капот. Если ты будешь все отрицать, они начнут бомбить тебя вещдоками.

– Чем? – не поняла Инга.

– Вещественными доказательствами. Например, проверят группы крови у погибшей и проведут экспертизу следов крови на радиаторе. – Я незаметно пнул ногой бумажный шарик, скатанный из письма N, посылая его под стол. – Припрут к стене Виктора, и он во всем сознается. Потом припрут к стене тебя…

– Хватит! – крикнула Инга и сквозь зубы процедила: – Этот Виктор… Он стоит у меня поперек горла! Чтоб он сдох! – Она подняла на меня очерченные карандашом глаза. Я только сейчас обратил внимание, что они очень похожи на глаза рыси, готовящейся к прыжку. – Послушай, а давай ему по рогам надаем и пригрозим, что если нас выдаст, то мы его зароем.

Талант и жажда к разборкам у Инги, должно быть, очень неплохо уживались вместе.

– Не сходи с ума! – сказал я и выразительно постучал себя пальцем по голове. – Ничем ты ему не пригрозишь… Забыл тебя спросить: этот звук тебя не раздражает?

Инга вопросительно посмотрела на меня, а я поднял палец и замер. Откуда-то снизу, из-под пола, донесся ритмичный скрежет: вжик-вжик-вжик…

– Что это? – спросила она.

– Мой рабочий стены штукатурит, – объяснил я.

– Так поздно?

– Он любит работать по ночам. Не так жарко.

– Мне все равно, – равнодушно махнула рукой Инга. – Пусть работает по ночам. Его скрежет даже убаюкивает… Так мы не договорились. Что будем делать? Что Виктор хочет? Чтобы мы искали машину по всем штрафным площадкам? Или, чтоб заплатили ему? А может, чтоб купили новую?

– Ничего он не предлагает, – ответил я и зевнул. – Ты как? Останешься со мной?

Вопрос прозвучал таким тоном, словно я спросил: "Правда ты не останешься со мной?" Инга, к счастью, издала какой-то наигранный смешок, опустила лицо и встряхнула головой.

– Я так устала! – капризно произнесла она. – Ты даже не представляешь!

– Где это ты так устаешь? – без всякой задней мысли спросил я.

Инге вопрос не понравился. Она резко встала с кресла, подошла к двери и, не оборачиваясь, жестко ответила:

– Где надо, там и устаю!

И захлопнула за собой дверь.

Поговорили, думал я, сидя на краю стола и глядя на свое безжизненное отражение. Все складно и логично. Только в одном месте загвоздка вышла: я, вроде, не говорил Инге, что вчера в автосервис со мной ездил Виктор, и что он знает об исчезновении "шестерки". Почему же она спросила меня: "Что Виктор хочет? Чтобы мы искали машину по всем штрафным площадкам?" Или я чего-то не понял, или она.

Я подошел к окну и распахнул его настежь, впуская в комнату прохладный ночной воздух. Доходяга скрежетал мастерком по стенам с ритмичностью маятниковых часов. Я даже стал тарабанить пальцами по подоконнику в такт сухим хриплым звукам: тик-так, тик-так… Права Инга, никому он не мешает. В самом деле, убаюкивает.

Кошка бы не прошла по лестнице так тихо, как это умею делать я. После пятикилометровой пробежки, когда все суставы разогреты, разработаны, а подошвы специальных стайерских кроссовок в точности повторяют движение стопы, я поднимался по бетонной лестнице и выходил в коридор к своей резервации бесшумно, как тень. Если бы я гремел ногами и дышал, как конь, Браз, естественно, не стал бы подходить к моей двери. Даже не подозревая о том, что я стою за его спиной, он старательно пристраивал к дверной ручке резервации небольшой пакет из плотной почтовой бумаги. Шнурок, которым он пользовался, никак не хотел завязываться, пакет шлепался на пол, режиссер поднимал его и снова начинал прилаживать к ручке.

После третьей неудачи я не выдержал:

– Да перевяжите его крест-накрест, и он не будет вываливаться!

Будь у Браза нервы послабее, он бы непременно подпрыгнул на метр вверх, как заяц из капустной грядки, испуганный собакой. Но мой постоялец лишь резко выпрямился, взглянул на меня и после секундного замешательства уточнил:

– Как вы сказали? Крест-накрест?

– Давайте покажу, – сказал я, взял из рук режиссера конверт и ловко перетянул его шнурком. – А вот теперь привязывайте.

– Действительно, так удобнее, – согласился Браз, снова присел у дверной ручки, прицелился к ней шнурком и вдруг отпрянул: – Тьфу! Что это я делаю? Это же вам пакет! Зачем я его привязываю, если вы – вот, стоите передо мной?

– Не знаю, – ответил я и пожал плечами.

– Держите! – недовольно буркнул Браз, чувствуя, что попал в смешное положение, кинул пакет мне в руки и пошел по коридору к себе.

– Откуда это? – спросил я его вдогон, рассматривая отпечатанный уже знакомым мне шрифтом адрес гостиницы. – Мальчик принес?

– Да, мальчик! – не оборачиваясь, ответил Браз.

– Какие, однако, мальчики сознательные пошли! – заметил я, покачивая головой. – Все носят и носят, и денег не просят.

Режиссер никак не отреагировал на эту реплику, зашел к себе и хлопнул дверью.

Я хотел продемонстрировать самому себе выдержку, спокойно принять душ, выпить кофе, а потом уже вскрыть пакет, но не справился с соблазном и надорвал бумагу, едва зайдя в кабинет. Под ноги упала аудиокассета. Я прошуршал пальцами в пакете и выудил крохотный листок, размером с визитку (экономный, черт!).

"ДОРОГОЙ ДРУГ! ВЫСЫЛАЮ ТЕБЕ ХИТ СЕЗОНА. ИЗВИНИ, ЧТО КАЧЕСТВО НЕ ОЧЕНЬ. НАДЕЮСЬ, ТЫ УЖЕ ПОДГОТОВИЛ СВОИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ОТНОСИТЕЛЬНО ПОКУПКИ КОЛПАКА? ГОТОВЬСЯ, СКОРО ДАМ О СЕБЕ ЗНАТЬ. ЦЕЛУЮ – ТВОЙ N."

Это было уже совсем не страшно. Даже смешно. Человек с юмором, не Бог весть с каким, но с юмором. Пишет мне письма, надеется продать колпак. Надеется, что я пошлю ему ответное письмо: "Дорогой N! Готов купить у тебя колпак за пятьсот тысяч долларов."

Улыбаясь, я поднял с пола кассету, зашел в спальню, прикрыл за собой дверь, воткнул кассету в магнитофон и, раздеваясь перед душевой кабиной, стал слушать шумы, звук шагов, который вторило эхо, скрип двери, пытаясь угадать, где это было записано. В коридоре гостиницы? Нет, там без эха. В машине? Ни-ни! Во дворе? М-м-м, вряд ли…

Я хлопнул себя по лбу и пустил на голову холодную воду. В музее, черт возьми! В музее!

"Только Кирилл Вацура умеет взять за горло так, что это будет приятно! – раздался голос Лебединской. Затем – шумы, треск. И снова она: – За тобой глаз да глаз нужен! Но ты прав, конечно. Я не собираюсь читать тебе мораль, позволь мне самой распоряжаться золотом."

Ловко! – оценил я. Этот N – изобретательный тип. Вырезал отдельные фразы и слова и слепил из них диалог.

"Я же вас предупреждал! – Это уже я. – Значит, вы меня не послушались? Вы выставили подлинники всем напоказ? Но вы же сами пообещали мне, что закажете латунные копии, а золотые монеты дадите мне!"

Фуфло! Не очень качественно прирастил "дадите мне", чувствуется другой тон. И стилистическая ошибка заметна, как ослиные уши в терновнике. Надо было сказать "отдадите". А что же я говорил на самом деле? Кажется, что-то вроде: "а золотые монеты спрячете."

"Я обещала? – Лебединская. – Тебе, наверное, это приснилось. Я не могла обещать такого! Цинизм!"

"Неужели вы не понимаете, что я могу пойти на все! Вы знаете мою фамилию!"

Я качал головой, намыливая ее шампунем. Дешевая подделка, рассчитанная на лоха, который от страха сразу наложит в штаны. Компьютерная экспертиза легко найдет все "склейки" на этом хите.

"Знаю я, где ты живешь!" – Лебединская, вроде как, угрожает мне.

"Мне проще самому сгрести золотые монеты, а вас зарыть в землю…" И дальше шум, треск и звук шагов.

Ух ты, какой финал! Ну, теперь меня приперли к стене! Все сходится: сначала угрожал Лебединской, потом наехал на нее в самом прямом смысле и, в конце концов, украл из музея вожделенные золотые монеты.

Я смыл пену, выключил воду и, накинув на себя халат, подошел к магнитофону, вытащил кассету и двумя пальцами переломил ее надвое. Затем намотал пленку на ладонь, сделал из нее клубок и, кинув в пепельницу, чиркнул зажигалкой.

Чтобы действовать наверняка, думал я, глядя на огонь, в котором червями извивалась пленка, надо выяснить, кто угнал "шестерку" из "автосала". Если N, чтобы запугать меня еще больше, то это очень хорошо. Если ГАИ – это очень плохо. Но если это сделала ГАИ, то уже вчера вечером инспекторы наехали бы на Виктора, а ночью – на меня и Ингу. Однако, уже десять утра, а солнце по-прежнему светит мне через раскрытое настежь окно, а не через решетку. Значит…

Мои мысли оборвало бульканье телефонного аппарата. Я взял трубку и услышал незнакомый голос:

– Это Вацура Кирилл Андреевич?

А вот и он, мой дорогой N, подумал я, но ошибся.

– Вам звонит дежурный по третьему отделению милиции капитан Немчук. Мы не стали высылать вам повестку, все это очень долго и ненадежно, проще по телефону. Дело вот в чем: вы должны прийти сегодня к двенадцати часам в двадцать второй кабинет к следователю Маркову. Запомнили?

– Да, – ответил я никаким голосом и опустил трубку в гнездо.

Оптимист! – подумал я о себе со злой иронией. Впрочем, в этом есть положительная сторона. Как утверждал поэт Эмерсон, мерой психического здоровья служит склонность во всем видеть хорошее. Значит, от сумасшествия я еще далек.

Вот о чем надо было поговорить вчера вечером с Бразом – о том, что в нашей жизни ничто не ново, все уже смоделировано литературой и кинематографом. Ехал я на своем стодвадцатипятисильном джипе к следователю со скоростью пятнадцать километров в час и мучительно вспоминал, где и с кем что-то подобное уже происходило. И вспомнил. В пьесе Зощенко, когда заведующий Горбушкин направлялся к следователю, только не было у меня жены, которая бы вместе с братом спешно распродала имущество.

Чувство юмора хоть и спасало от тоски, но мешало сосредоточиться и оценить всю серьезность ситуации. А может быть, я нарочно пытался хохмить, невольно уклоняясь от принятия решения. Перед тем, как войти в двадцать вторую комнату к следователю Маркову, я должен был окончательно определиться: рассказывать всю правду или же попытаться выгородить Ингу. Дилемма жесткая, решение ее – дело малоприятное, потому я и развлекался тем, что представлял себя артистом Пуговкиным, сидящим напротив следователя и пытающимся выпить воды из стакана. Очень смешно!

Успею, подумал я, подъезжая к третьему отделению милиции.

Сначала выясню, что им известно о наезде на Лебединскую, решил я, поднимаясь на второй этаж.

Посмотрю по ситуации, окончательно определился я, на мгновение задержавшись перед двадцать второй комнатой.

Следователь Марков оказался мне знаком, мы когда-то с ним встречались, причем в памяти осталось не столько его лицо, сколько подтяжки поверх белой сорочки, идеально-ровный пробор, и неимоверно прокуренный кабинет, где лучи света, пробиваясь через окно, падали на пол косыми столбами.

Подняв на меня подпухшие, красные от хронического недосыпания глаза, он протянул мне руку и отрывисто сказал:

– Здоров! Садись! Что нового?..

Он что-то торопливо писал на листе, оставляя огромные поля, часто затягиваясь сигаретой и выпуская дым на стол. Пепел сваливался на бумагу, и Марков сдувал его в сторону, под горку папок. Я пытался разобрать хоть слово, но почерк был ужасным, и я мысленно посочувствовал машинистке, которой предстояло разобрать эти иероглифы.

Ингу надо вытаскивать, подумал я. Марков, кажется, не настроен агрессивно, с ним можно будет спокойно поговорить. Знать бы, к какому заключению пришли инспекторы ГАИ.

– Значит, так! – сказал Марков, сдвигая лист в сторону и кладя ручку перед собой. – Тебя видели там за несколько часов, точнее, за три с половиной. Ты проехал вперед, затем развернулся и погнал в обратном направлении. Попытайся вспомнить: может быть, ты видел людей, может, обратил внимание на дом, калитку, гараж… Что ты улыбаешься? Я что-нибудь не то говорю?

– Ты меня зачем вызвал? – спросил я.

– А тебе разве не сказали?

– Нет.

– Ну, это как всегда, – ответил Марков, сплевывая на кончик сигареты и кидая окурок в мусорную корзину. – Я тебя вызвал в качестве свидетеля по делу Кучера.

Точно, как у Зощенко! Только не хватает портрета Карла Маркса и графина с водой.

– Значит, в качестве свидетеля? – развеселился я. – По делу Кучера я все, что хочешь, могу сказать. Если не ошибаюсь, следствие квалифицировало его смерть как несчастный случай?

– А откуда ты это знаешь? – прищурился Марков, снова закуривая.

– От журналистов. У вас же в каждом отделении по пять осведомителей! За гонорар любую тайну раскроют.

– Ладно придумывать!.. – ответил Марков, рисуя сигаретой в воздухе кольца. – Любую тайну! Вот я тебе сейчас настоящую тайну раскрою: это не несчастный случай, а хорошо замаскированное убийство.

Своей интуиции надо верить, подумал я, вспоминая свою реакцию, когда о смерти Кучера мне рассказал Вечный Мальчик. Я чувствовал, что Кучер не может умереть своей смертью.

– Да, я был в Дачном, – подтвердил я. Пытаться отрицать эту доказанную истину было бы смешно. – Кажется, это было около двух часов. Но к его дому я не подъезжал.

– Да я знаю! – прочертил по воздуху дымную полосу Марков. – Ты никого там не видел? Мужика? Бабу? Ребенка?.. Ты понимаешь, ухватиться не за что! Никто ничего не видел, а ведь человека среди бела дня грохнули!

– А почему решили, что его грохнули? – спросил я, с ужасом понимая, что если всплывет Инга, и Маркову станет известно, что я сам послал ее к Кучеру, то он мне ложь не простит и доверять не будет уже никогда.

– Экспертиза доказала, что Кучер упал на пол еще до того, как был заведен мотор, – тихо сказал Марков, сдувая со стола пепел. – И упал он не под выхлопную трубу, а у капота: там остались капли крови с разбитой брови. Получается, что он сначала упал, а потом уже убийца перетащил его к выхлопной трубе, завел мотор, вышел и прикрыл за собой створки гаражных ворот.

Что ж это мне так "везет" в последнее время? – думал я, глядя, как со стола медленно падает на пол пепел, похожий на серые снежинки. Людей "мочат" прямо перед моим носом, почти при мне.

– А когда это произошло? – спросил я, чувствуя, что голос выдает мое волнение. – Когда наступила смерть?

– Около трех часов дня.

– А почему он упал? В него выстрелили или чем-то ударили?

Марков отрицательно покачал головой.

– Нет, никаких телесных повреждений, если не считать разбитую при падении бровь.

– Значит, он был еще жив?

– Жив, но без сознания. Иначе не лежал бы под выхлопной трубой, а встал бы и заглушил мотор.

– Ну да, это понятно, – рассеянно пробормотал я. – И как долго он мог лежать без сознания?

– Здесь эксперты не пришли к единому мнению, – ответил Марков. – Был случай, когда самоубийца таким же способом отравил себя за пятнадцать минут. А врачи-токсикологи считают, что в задымленном помещении человек может оставаться живым час и даже больше, если у него замедленное, поверхностное дыхание… Значит, мы располагаем небольшим отрезком времени, в течение которого у Кучера был гость. – Марков взял карандаш и стал рисовать цифры на клочке бумаги: – Ближний предел: четырнадцать сорок пять, то есть за пятнадцать минут до смерти, и дальний: тринадцать сорок пять, за час пятнадцать до смерти. – Цифры "13.45" он обвел кружком. – Вот потому я тебя и вызвал.

– Нет, ничего я не заметил, – сказал я и подумал, что на месте Маркова я себе бы не поверил и немедленно заковал бы в наручники.

– Жаль, – ответил следователь.

– Я еще подумаю! – обнадежил я его. – Вдруг что-нибудь вспомнится.

– Подумай, – согласился Марков, снова дуя на стол. – Может, кто-нибудь ходил к Кучеру, может, еще что…

Кто она такая? – думал я, сидя в машине и рисуя в воображении образ Инги. Страшно взять грех на душу и повесить на девчонку убийство Кучера, но по времени все слишком подозрительно сходится. Могла она ударить его так, чтобы крепкий мужик выше меня ростом и не менее десяти пудов весом упал на пол и потерял сознание? Нет, не могла. И самое главное – зачем ей надо было убивать Кучера? Она не была знакома с ним, она не имела с ним ничего общего.

Когда я подъехал к гостинице, у гаражных ворот, загородив въезд, стояла желтая "волга". Крышка капота была поднята вверх, со свечой в руке, глядя на зазор между электродами одним глазом, стоял Виктор. Принесла тебя нелегкая, подумал я, останавливаясь рядом. Сейчас опять начнется мыльная опера про "шестерку".

Я вышел из машины, ожидая поток нытья и жалоб на трудную жизнь, но Виктор лишь сдержанно кивнул мне и сказал:

– Привет.

И ни слова больше! Снова склонился над мотором, поставил свечу на свое место, закрутил ее ключом, навесил провод. Его поведение меня удивило.

– Ты не меня ждешь? – спросил я.

Виктор отрицательно покачал головой. Я поднял голову, словно хотел еще раз убедиться, что нахожусь рядом со своим домом, а не с домом Виктора.

– Тачку твою я разыскиваю по всему полуострову, – сказал я и хлопнул Виктора по плечу.

Ноль эмоций!

– В ГАИ тобой не интересовались?

– Нет, – односложно ответил Виктор и опустил крышку.

Я рассматривал "волгу". Лет двадцать назад она, похоже, служила в качестве такси. Лет пять назад ее выкинули на свалку. Надо же, еще бегает!

Я присмотрелся внимательнее и различил на заднем сидении толстую папку, на которой фломастером было написано "ЧАС ВОЛКА", а на полочке, рядом с аптечкой, – два аэрозольных баллона с вишневой краской.

– Ты что ж это, новую машину себе купил? – спросил я, обходя вокруг "волги".

– Конечно, купил! – криво усмехнулся Виктор. – Арендованная.

Все остальные мои вопросы отпали сами собой, как только из калитки вышел Браз. Он был малоузнаваем, так как напялил на себя бежевые шорты, безрукавку с многочисленными карманами, а на голову натянул кепку с огромным козырьком и все свои женские волосы спрятал под нее.

– Салют! – приветствовал меня режиссер, вскинув руку вверх, погладил взглядом мой джип и, открыв переднюю дверь "волги", скомандовал Виктору:

– На площадку! Побыстрее, опаздываем!

С ужасным треском "волга" завелась и, едва не задевая днищем асфальт, покатилась в сторону Нового Света.

Круто! – подумал я, провожая взглядом пылевое облако. Надо понимать, это служебное авто Браза, а Виктор – его шофер.

Я поднялся в свою резервацию только на минуту – чтобы выпить залпом бутылку ледяного "боржоми" и проверить, не приносил ли мальчик очередного письма или бандероли. По-моему, туман проясняется, думал я, вытирая слезы, которые вышибли из глаз колючие пузырьки. Браз такой же режиссер, как я – артист балета. А стиль записок! Читаешь – и видишь его одухотворенную физиономию с длинными кудрями.

Я спустился в гараж и только сейчас заметил, что треугольный обломок бетонной плиты кто-то сдвигал в сторону. Еще вчера трещина была почти незаметна, сейчас же в нее можно было просунуть ладонь.

Ухватившись за край плиты, я обрушил ее на пол. Гаражные стены вздрогнули, как от взрыва. Облако белой цементной пыли зависло в воздухе. Я опустился на корточки и посмотрел в образовавшуюся нишу. Э-э, да здесь хорошо поработали лопатой. Хоть и не там, где надо искали, но все же искали целенаправлено. Лембит Лехтине приступил к решительным действиям?

Я сплюнул и вышел из прохладного гаража в зной. Где-то вверху, на цокольном этаже, скрежетали лопаты. Мне на голову посыпалась тонкая струйка песка.

– Роман! – крикнул я.

Скрежет прекратился. Из-за края горизонтальной опоры показалась круглая голова бригадира.

– Иди сюда! – позвал я его.

Маленький, раскачивающийся из стороны в сторону при ходьбе, с живыми, жуликоватыми глазками, бригадир подошел ко мне. Я молча зашел в гараж и встал рядом с обломком плиты.

– Чья работа? – негромко спросил я.

Роман пожал плечами.

– Не знаю. Ребята в гараж не заходили.

– Ты уверен?

Он снова пожал плечами. О чем ни спроси – нет твердого ответа.

– Дыру зацементировать, плиту вынести, – сказал я, садясь в машину и заводя мотор. – И еще…

Я поманил его пальцем, и когда он приблизился, тихо сказал:

– Всем объяви мой приказ: никаких земляных работ без согласования со мной не проводить! Прежде чем воткнуть штык лопаты в землю, обязательно спросить у меня разрешения.

– Понял, – кивнул бригадир, провожая меня своим неуловимым плывущим взглядом.

Я с места дал газу. Машина выскочила из гаража, как испанский бык из загона на арену, оставляя за собой белую пыль. Я нервничал и ударял ребром ладони по рулю. Так жить нельзя, отчитывал я сам себя. Золото надо или продать все сразу, а деньги перевести за границу, или сдать к чертям собачим государству! Иначе я буду сидеть на бочке с порохом и травить нервы. Рабочие пьют, оставляют ворота открытыми, всей бригадой уходят на обед в гастроном – пожалуйста, заходи в дом, переворачивай все вверх дном, выноси, что тебе нужно. Надо предупредить Романа. Надо с ним серьезно поговорить.

Я не стал подъезжать к подъезду, остановил машину на обочине у кафе, и поднялся к дому пешком. Две скамейки у подъезда были залиты солнцем и на них, к счастью, не было старушек – этих вечных свидетелей, неусыпных стражников и неподкупных вахтеров. Я нырнул в подъезд незамеченным и тихо поднялся на четвертый этаж. Перед квартирой Лебединской я остановился и перевел дыхание.

Не заперта, подумал я за мгновение до того, как легко надавил ладонью на дверь, и не ошибся. Дверь с тихим скрипом отворилась. Не рискуя попасть на глаза соседям, я быстро зашел в квартиру и закрыл дверь. Провел рукой по тому месту, где еще недавно стоял замок, а теперь лишь зияли дыры от шурупов. Значит, выбили. Отмычки, шпильки, гвоздики ушли в прошлое, и тонкий профессионализм домушников заменила ломовая грубость и наглость.

Знала бы, чем обернется роковая предосторожность, так не стала бы забирать из музея монеты, думал я, глядя на перевернутую вверх дном комнату. Толкнули под машину, потом обчистили квартиру. А я ведь предупреждал ее! Накаркал!

Я смотрел на сваленные в кучу вещи. Из старого шкафа с зеркальной дверью были вывалены книги. Они валялись вперемешку с одеждой, одеялами и постельным бельем, раскрытые нараспашку, выставив веер страниц, отчего напоминали гору битых белоснежных голубей. Я присел на корточки, вызволил из завала толстую книжку в ветхом переплете и крупным золотым тиснением на обложке: "Величайшие подделки произведений искусства". Под ней брошюрка "Античная нумизматика." Пирамидой возвышался многотомник "История древнего мира."

Все это уже в прошлом. Эта долгая и взаимная любовь между историей и Лебединской. Не стало женщины. Выкинули из жизни, словно с лодки за борт. Разгромленная квартира осталась, да ноющая боль у меня в груди. И все.

Я шагнул к окну, сдвинул в сторону занавеску, посмотрел на подоконник. На пожелтевших газетах лежал высохший труп мухи, потрепанная адресная книжка и цветок в горшке. Я потрогал землю – еще влажная.

Адресная книжка была ветхой, как Завет, листки из нее вываливались, к тому же адреса и телефоны Лебединская записывала, игнорируя алфавит. Я не представлял, как она могла в ней ориентироваться. А впрочем, фамилий в ней было не так много, в основном организации. "Институт истории Крымской Академии наук", "Институт Российской истории Российской академии наук", "Центр хранения и изучения документов новейшей истории", "Отдел культуры при правительстве"…

Я перевернул несколько страниц и тотчас увидел Московский адрес Анны. Все правильно, улица Трофимова, дом 31. Вот только квартира не 177, а 171. В последней цифре Лебединская ошиблась. Наверное, переписывала с визитки, а там шрифт мелкий и неразборчивый, вот и спутала семерку с единицей.

Книжка меня увлекла. Круг знакомых у Лебединской был огромным. Историки, ученые, преподаватели, археологи, скульпторы… Я сел на пол, просматривая другие адреса и фамилии. А это что?

Я отодвинул руку с книжкой подальше от глаз – мне показалось, что буквы и цифры стали двоиться. Ба! Какая приятная неожиданность! "Арабова Инга: г. Ялта, Южнобережное ш., д.65/2. тел. киностудии: 22–54-77."

Я с недоумением покрутил в руках книжку, словно хотел найти ее заголовок или обозначение принадлежности. Это что же получается? Инга и Лебединская были знакомы? Я снова побежал глазами по адресам и тотчас наткнулся на совсем свежую запись: "Дачное, д. 134, Кучер Б. Б."

Ну, это уже полный шок! Я моргал глазами, не в силах что-либо понять. Вот так компания собралась! У Лебединской были какие-то свои интересы и к Инге, и к Кучеру. Как теперь поверить в то, что Инга случайно сбила Лебединскую у пирожковой? А как объяснить, что актриса была едва ли не последней, кто видел Кучера живым? Черт знает что! Головоломка. Абракадабра. Бред!

Входная дверь вдруг тихо скрипнула. Я вздрогнул и, не думая, зачем это делаю, отшвырнул адресную книжку в сторону и вскочил на ноги.

Если бы все это происходило глубокой ночью, то нервная система оказалась бы здорово подпорченной. Сейчас же я почувствовал, как кровь изрядно разбавила добрая порция адреналина, и кулаки сжались сами собой. Я едва не издал воинственный вопль и не кинулся на дверь, чтобы вынести ее вместе с противником на лестничную площадку. Онемевший от ужаса, с огромными выпученными глазами, с бисером пота, прилипшим к наморщенному лбу, в прихожую беззвучно влился Виктор.

Мы, глядя друг на друга, окаменели, как две голодные обезьяны при виде банановой рощи. Я был удивлен появлением здесь инструктора, а Виктор был просто сражен наповал.

– Ты? – задал я глупый вопрос. – Зачем ты сюда пришел?

Виктор молчал. Было похоже, что его слова, не успев выйти наружу, застыли, подобно бетону, где-то в районе языка. Он все так же таращил на меня глаза и не произносил ни звука.

Я пришел в себя намного быстрее. Озабоченно отряхнув джинсы, я посмотрел по сторонам, покачал головой и изрек нечто многозначительное:

– Да-а-а… Бардак!

Виктор молчал. Может, облить его холодной водой? – подумал я. Или стукнуть кулаком в живот?

– Ау! – позвал я инструктора. – Ты меня слышишь? Из музея восковых фигур сбежал, что ли?

Мне стало по-настоящему страшно за Виктора. Сейчас остановится сердце, подумал я, и мужик брякнется на пол. Потом я буду очень долго объяснять врачам, как я попал в эту квартиру.

– Ну! Отомри! – громче сказал я и сделал шаг вперед.

Виктор отшатнулся и даже поднял руки, словно хотел закрыть лицо от встречного удара. Судьба подарила мне редкий шанс. Инициатива просто хватала меня за руки.

Я сделал лицо жестким, встал напротив Виктора, широко расставив ноги и сунув руки в карманы.

– Все? – спросил я. – Вляпался? Попался с поличным? Кто тебя послал сюда? Отвечать быстро!

Виктор, наконец, издал какой-то нечленораздельный звук и отступил еще на шаг.

– Стоять!! – рявкнул я. – Еще одно движение – и ты покойник! Быстро отвечать на мои вопросы! Кто тебя сюда послал? Что ты должен был здесь взять?

– Нет!! – наконец прорвало Виктора. – Ты что?! Ты что?!

– Я ведь знаю, кто тебя сюда послал! – едко произнес я, ударяя кулаком по воздуху. – Знаю!! Браз, да? Ну, сознайся, что Браз!

Виктор так сильно крутил головой из стороны в сторону, что его мясистые губы шлепали и разбрызгивали слюни.

– Послушай!.. Послушай! Не дави! Это не мои дела, я не могу тебе сказать! Не пытай меня! Отвяжись!

Инициатива не дала мне ничего. Она просачивалась сквозь пальцы, как вода. Я шумел, гремел, сотрясал пол, но движения вперед не было. От отчаяния я кинулся на Виктора, схватил его за ворот рубашки и толкнул на дверь.

– Я из тебя кишки выпущу, Витек! – сказал я хрипло. – Ничего ты от меня не скроешь! Ты за все свои грязные делишки ответишь!

"Пушка" была ржавой, дырявой и стреляла холостыми. Виктор даже при всей своей природной тупости это понял, оттолкнул меня и быстро вышел из квартиры.

Некоторое время я стоял в пустом коридоре, глядя на электрический счетчик. Накручивая киловатт-часы, на кухне тихо урчал холодильник.

Я быстро зашел на кухню, раскрыл холодильник, с удивлением глядя на недопитую бутылку водки, блюдца с ломтиками сала, сыра, луковицы, недоеденную банку тушонки. Повернулся, пробежал взглядом по столу, заставленному грязными тарелками с остатками засохшей пищи, рюмками с мутным стеклом, пепельницей, полной окурков "беломорканала" и сигарет с фильтром, которые Лебединская никогда не курила.

Кажется, Браз был пьян. Я смотрел из окна, как он пытается выйти из «волги», остановившейся под фонарем. Сначала он выставил одну ногу, потом вторую, ухватился руками за дверь, налег на нее, но дверь стала закрываться и едва не прищемила Бразу пальцы. Виктор, опасаясь то ли за целостность пальцев своего нового шефа, то ли за дверь, которую режиссер мог запросто оторвать, подскочил к нему и стал вытаскивать из машины за ворот безрукавки. Кончилось все тем, что Браз неожиданно вывалился из машины, и Виктор, не удержавшись на ногах, упал на землю. Это было забавное зрелище, жаль, что я не успел взять видеокамеру.

Спустившись вниз, я открыл калитку и, посторонившись, пропустил Браза во двор. Виктор делал вид, что не замечает меня. Отпустив режиссера, который плавающей походкой пошел к стеклянной двери бара, он не совсем учтиво спросил:

– Эй! Когда подъехать, шеф?

Браз, ухватившись за дюралевый косяк, повернулся, долго собирал слова в разбросанном сознании, после чего ответил:

– Пошел вон!

Виктор что-то буркнул и с грохотом захлопнул калитку. Осколок кирпича отвалился от кладки и упал мне под ноги. Я поднял его и, подкидывая на ладони, приблизился к Бразу.

– Позвольте опереться о ваше крепкое плечо? – спросил он. – Я сегодня очень устал. Усталость имеет свойство накапливаться, и когда переливается через край, хочется послать всех далеко-далеко… Вы хотите выпить?

Я поднимал его по лестнице. Браз шел медленно, часто останавливался и переводил дух.

– Как я устал! Если бы вы знали, как я устал! – бормотал он. – Бездарность, посредственность – страшные вещи. Это главные инструменты энергетических вампиров. Пять минут! Всего пять минут я смотрю на отвратительную игру, и чувствую себя так, словно всю ночь разгружал вагоны. Я становлюсь пустой, как мяч. Мне кажется, что от меня исходит своеобразный звон… Вот ударьте меня в грудь, только не сильно… Ну, ударьте, не бойтесь!.. Слышите звон?

Поддерживая звенящего Браза под локоть, и вел его по коридору. Это хорошо, что ты пьян, думал я. Легче будет вытянуть из тебя правду.

Мы подошли к двери его номера. Браз долго копался в карманах, протянул мне ключ и попросил:

– Будьте добры, откройте дверь… Спасибо! Только не стойте на пороге, словно вы колеблетесь! Я же вижу, что вам очень хочется со мной поговорить!

Я сел в кресло и включил телевизор. Присутствие говорящего ящика, словно некоего третьего, нейтрального собеседника, смягчало обстановку. Браз поставил на журнальный столик бутылку "кампари", вынул из холодильника тарелку с порезанным на дольки лимоном и начатую коробку шоколадных конфет. Я не сводил глаз с тарелки.

– Вы курите? – спросил я.

Браз замер, словно не мог вспомнить, курит он или нет.

– Ах, черт! – взмахнул он руками. – Я не знал, что вы курите, а то по дороге купил бы для вас пачку сигарет.

– Нет-нет! – покачал я головой. – Я, собственно, тоже почти не курю.

– Сейчас, сейчас! – суетился Браз, делая массу лишних движений. – Я только окуну голову под холодную струю, и сразу стану человеком… Вы меня извините, мне очень стыдно… Сейчас!

Он схватил полотенце и ушел в спальню, где была душевая кабина, по пути сильно врезавшись плечом в косяк. Меня привлек треск мотора за окном, я встал с кресла и отдернул штору. Только сейчас Виктор отъезжал от гостиницы на своей колымаге. Что он делал те десять минут, пока мы с Бразом поднимались по лестнице и открывали дверь номера?

Я опустил взгляд на подоконник. Он был завален книгами, папками, исчерканными рисунками листками. "Нужны мускулистые парни!!! – значилось на обрывке бумаги. – 2–3 шт." Я усмехнулся. Браз измерял актеров массовок в штуках. Режиссерский сценарий, который Браз предлагал мне почитать, был хорошо отработан чернильным пером. Живого места не осталось. Браз выкинул целые кадры, внес коррективы в объекты и метражи. Жесткой правки избежал только титульный лист и первая страница, где были обозначены название фильма и действующие лица: "Главные роли (историческая часть): 1. Графиня Лавани; 2. Священник Бальдо; 3. Полководец Крекс; 4. Подкомендант Джиованни Марионе…" В современной части первой также значилась женская роль: "Марта Лехтине."

Лехтине, мысленно повторил я. Откуда здесь Лехтине? Это фамилия персонажа, главной героини, которую играет Инга? И мой неуловимый Лембит – тоже Лехтине? Какое странное совпадение!

В комнату вошел Браз. Он растирал полотенцем голову с такой силой, словно хотел при помощи трения воспламенить волосы.

– Читаете? – спросил он, увидев у меня в руках сценарий. – И как, нравится?

– Честно говоря, я успел прочитать только перечень главных и вторых ролей, – ответил я.

– И правильно сделали, – ответил Браз, подсаживаясь к столику. Он швырнул полотенце на диван, встряхнул головой, и из-под мокрых, висящих, как сосульки, волос показались розовые уши. – Более дерьмового сценария я еще не видел… Наливайте, пожалуйста. Я сейчас… сейчас я буду в форме…

– Зачем же вы взялись снимать фильм, если вам не понравился сценарий? – спросил я.

Браз усмехнулся. Веки его тяжелели и, как забрало на рыцарском шлеме, все чаще опускались на глаза.

– Если бы я не взялся за "Час волка", то сидел бы без работы. У меня просто не было выхода. Увы, в этой альтернативе – снимать дерьмо или не снимать ничего – я не показал пример гордости и благородства и согласился… Черновский заказывает музыку. Убедить его, что мы снимаем позор отечественного кинематографа, невозможно. Ели бы он свернул съемки из-за отсутствия средств, я бы только вздохнул с облегчением.

– Это ваш первый фильм?

Браз обиженно взглянул на меня.

– Но почему же! Я сделал четыре картины и, по-моему, все они вышли на уровне… Последний фильм, достаточно скандальный, может быть, вы видели – "Не тревожьтесь о завтрашнем дне"?

– Конечно! Отличный фильм! – искренне признался я, так как, действительно, смотрел его с Анной в Москве. – Но я не знал, что это ваша работа.

Бразу было приятно. Чтобы скрыть свое смущение, он взял рюмку и одним махом выпил "кампари".

– Да, это моя работа. Я рад, что фильм вам понравился. В нем все выдержано на высочайшем уровне: и сценарий, и актерская игра… А это, – он кивнул на подоконник, – оргия бездарности. Но Черновский этого не замечает. Он занят поиском и зарабатыванием денег, чтобы любой ценой закончить съемки. Что ж, кто-то рожден для того, чтобы снимать "Зеркало", "Жестокий романс" или "Парад планет", а кто-то – рекламу таблеток от запоров… Черновский – человек другой породы. У него мозги поставлены не так, как у меня… Налейте еще по одной!

– Неужели никто не смог убедить его, что он вкладывает деньги в выгребную яму? – спросил я.

– Это вы хорошо сказали – в выгребную яму, – кивнул Браз. – Вот только кому это надо? Актерам? Да они счастливы, что снимаются! Мне? Да и я тоже схватился зубами за этот "Час волка", как волк! Мы все делаем вид, что занимаемся большим и важным делом, что в муках творчества производим на свет талантливый фильм, призванный духовно обогатить наш народ…

Он помолчал, уставившись тяжелым взглядом на бутылку.

– Разве что Арабова искренне верит, что создает нечто великое и за свою роль получит, как минимум, "оскара", – добавил Браз и причмокнул губами. – Дура!

– Вы же говорили, что она талантливая актриса, – напомнил я.

– Я говорил? – глянул на меня Браз широко раскрытыми глазами. – Впрочем, я в самом деле мог сказать такую чушь… – Он снова замолчал, создавая воображаемый мостик между бутылкой и своей рюмкой. – Инга – полное ничтожество в кино. Это Черновский дал ей главную роль. Я бы не доверил ей даже участие в массовке на дальнем плане… Ох, и зачем я вам это говорю? Она ведь, кажется, вам симпатична?

– Да, вы не ошиблись, – ответил я, наполняя рюмки. – Я люблю ее.

Браз вдруг крепко схватил меня за руку и посмотрел мне в глаза.

– Не надо! – шепотом сказал он. – Она порочна!

– Вы хотите сказать, что у нее любовная связь с Черновским?

Браз помолчал. Я заметил, что будучи даже сильно пьяным, он контролирует свою речь.

– Возможно, любовная связь, – растягивая звуки, ответил он. – В некотором роде это так. В некотором роде! – громче сказал он, подняв палец. – Послушайте меня! Забудьте о ней! И ради Бога не пытайтесь встать между ней и Черновским. Я предупреждаю вас потому, что не хочу вам зла.

– Значит, Черновский озабочен сейчас поиском денег? – уточнил я.

– Да, это так, – вздохнул Браз. – И если бы он занимался только этим, а судьбу фильма полностью доверил мне, то о таком продюсере можно было бы только мечтать! А что остается мне, если сценарий – его, артисты – его, деньги – его!

– У Инги это первая роль?

– Да, первая, – кивнул Браз. – И, надеюсь, последняя… Есть у нее одно хорошее качество: она очень трудолюбива. Она ставит перед собой цель и идет к ней напролом, как танк. Она в целях экономии отказалась от каскадеров и собирается все трюки выполнить сама! Ах, к такой завидной энергии добавить бы немного таланта, и цены бы ей не было!.. Кстати, а вы не хотите стать меценатом?

– Нет, – признался я. – Не хочу.

– М-да, этого следовало ожидать, – угрюмо согласился Браз. – После того, что я вам рассказал о фильме и актерах, нелепо говорить о меценатстве. Я сразу понял, что вы не из тех богатых людей, которые могут кидать деньги в выгребную яму.

– Единственное, чем я могу помочь вам, так это подыскать мускулистых парней. Две штуки, прожалуй, найду.

– Правда? – оживился Браз. – Я буду вам очень благодарен!

– И еще я хотел бы побывать на съемках.

– Нет проблем! – охотно согласился Браз. – Завтра, кстати, мы приступаем к ночным съемкам. Удивительное зрелище, уверяю вас!

Я встал, подошел двери. Браз, глаза которого неудержимо слипались, не стал возражать. Вопрос, ради которого я сюда пришел, уже можно было не задавать, но все же я спросил, чтобы поставить точку:

– А был ли мальчик?

Браз оторвал подбородок от груди, внимательно посмотрел на меня, слегка склонив голову набок.

– В том-то все и дело, что был, – ответил он. – Сначала один, потом другой… Я понимаю, у вас было какое-то веское основание не верить мне.

– Спокойной ночи! – сказал я и вышел из номера.

Вот это замес действительности с вымыслом! – думал я, лежа на кровати и глядя на то, как на потолке вся ярче разгорается отблеск восхода. Инга играет роль Марты Лехтине. Лембитом Лехтине назвался незнакомец, который пришел к Лебединской. Высокий, сухощавый мужчина с темными волосами, по словам Инги, толкнул Лебединскую под колеса «шестерки». И вот на сцену выходит продюсер Черновский, которого я видел лишь однажды на набережной, – он тоже высок, сухощав и волосы его достаточно темны. Получился круг, каждый отрезок которого является продолжением следующего.

Я так и не понял, куда девалась ночь, спал я или думал до самого рассвета. Голова была переполнена мыслями, сердце колотилось так, словно я выпил литр крепчайшего кофе.

А был ли мальчик? – спрашивал я сам себя. А был ли мальчик…

Я сделал то, что делал каждое утро: одел шорты, майку, кроссовки, солнцезащитные очки, мохеровую повязку на лоб, спустился вниз и, убедившись, что меня увидели рабочие, вышел на улицу, громко хлопнув за собой дверью. Свернул направо, в сторону новосветского шоссе и побежал трусцой.

Метров через сто я свернул в сторону, к крепостным воротам, оттуда сбежал к частному кафе, огороженному, словно полевой армейский штаб, маскировочной сетью, спустился еще ниже, к самой стене бастиона. Оттуда неспеша пошел по шлифованным камням, прячась за кустарниками терновника. Каменная пирамида, нависающая над лестницей, надежно прикрывала меня со всех сторон. Опустившись на камни, я стал наблюдать за входом в гостиницу.

Через минут пятнадцать распахнулись створки окна на третьем этаже, и в проеме показался Браз. Даже с расстояния было заметно, что его волосы стоят дыбом, а глаза подпухли. Режиссер подошел к окну, свесился вниз, сплюнул, потом сладко потянулся и исчез в глубине комнаты.

Страдает, наверное, от головной боли, мысленно посочувствовал я постояльцу.

За каменной стеной что-то громыхнуло, похоже, что с лебедки сорвалась люлька. Вслед за этим раздался приглушенный мат рабочих.

Прошло еще полчаса. Я скучал на своих камнях. Несколько раз мимо калитки проходили мальчики – то с ластами, то с мамами, то с пивом, но ни один из них не приблизился к двери.

Браз снова показался в окне. Он стоял посреди проема, вполоборота, с кофейной чашкой в руке, и очень напоминал картину в белой раме "Портрет неопохмелившегося мужчины".

Мне на голову чуть не наступила какая-то дамочка, увлеченная осмотром бастиона. Когда я увернулся от ее ножки, точно опускающейся мне на глаз, дамочка меня увидела и пискнула так, словно едва не наступила на змею.

Прошло еще некоторое время. Бригадир Роман, стоя на карнизе цокольного этажа, ловил и складывал под ногами мешочки с цементом, которые ему кидали снизу. Значит, лебедку эти работнички уже сломали, догадался я.

Мне надоело сидеть в своей засаде. Лембит Лехтине, по всей видимости, сегодня не осчастливит меня своим письмом.

От скуки я стал отжиматься от камней, не упуская из виду гостиницу. Когда несколько капель пота сорвались с кончика носа и упали на камни, к гостинице подъехала желтая колымага Виктора. Чтобы лучше видеть, я встал на одно колено и взялся рукой за ветку терновника.

Виктор неспеша вылез из машины, хозяйской поступью обошел вокруг, постучал носком ботинка по колесу (сколько живу, до сих пор не знаю, зачем это делают?) и вразвалочку подошел к калитке. Если зайдет – сразу за ним! – приказал я себе.

Он позвонил. Очень нескоро дверь открыл кто-то из рабочих, кажется, Доходяга. Я встал во весь рост, прячась за колючими ветками. Виктор, однако, заходить не стал, что-то сказал, махнул рукой, показывая на окна Браза. Калитка закрылась, и инструктор вернулся к машине. Открыл дверь, развалился на сидении.

Через минуту вышел режиссер с папочкой под мышкой, пожал Виктору руку и сел в машину. Мотор затрещал, выхлопные газы смешались с пылью, закрывая сцену триумфального отъезда режиссера Касьяна Браза на съемочную площадку.

На сегодня все, мысленно сказал я и пошел к гостинице. Зря угробил почти два часа, думал я. Допустим, поймал бы мальчишку за руку. А вдруг попался бы стойкий, которого не сломали бы ни деньги, ни предложение покататься на джипе? Что тогда? Мальчишка – не Виктор, с ребенком не станешь грубо обращаться. Кроме того, Лембит наверняка подстраховался, и мальчики, скорее всего, получали письма не из его рук.

Когда я вошел во двор, то нос к носу столкнулся с бригадиром Романом.

– Ну? – неопределенно спросил я его.

– Работаем, – в тон мне ответил бригадир, пряча в кулаке полиэтиленовый пакет.

– Да, – кивнул я. – Пиво только что привезли. Разгружают!

Хлопнув его по плечу и выбив облако цемента, я взбежал на этаж, посвистывая кроссовками подошел к двери резервации и, не успев достать из кармана ключ, замер.

– Вот же какая хреновина, – пробормотал я, глядя на дверную ручку.

Скрученный в трубочку, между ручкой и дверью торчал почтовый конверт. Я выдернул его, не веря, что меня так ловко обвели вокруг пальца, и прочитал свою фамилию, отпечатанную все тем же струйным принтером.

Бедная дверь! Сколько раз ей доставалось от меня ни за что! Я двинул по ней кулаком с такой силой, что по этажам и коридорам разлетелось эхо, как от пушечного выстрела.

"ДОРОГОЙ ДРУГ! СПЕШУ ВАС ПРЕДУПРЕДИТЬ, ЧТО НА ПРОДАЖУ ПОМИМО КОЛПАКА Я ВЫСТАВЛЯЮ ДРУГУЮ НЕМАЛОВАЖНУЮ ВЕЩЬ, ЗАБЫТУЮ ВАМИ ПО НЕВНИМАТЕЛЬНОСТИ В КАКОМ-ТО ГАДКОМ САРАЕ – АВТОМОБИЛЬ "ВАЗ" ШЕСТОЙ МОДЕЛИ ПОД НОМЕРОМ 54–27 КРД ВИШНЕВОГО ЦВЕТА СО ВСЕМИ ВАШИМИ ОТПЕЧАТКАМИ ПАЛЬЦЕВ (НА РУЛЕ И РЫЧАГЕ ПЕРЕКЛЮЧЕНИЯ ПЕРЕДАЧ). ПРАВДА, ОНА БИТАЯ (НЕМНОГО ПОМЯТ ПЕРЕДОК, РАЗБИТА ПРАВАЯ ФАРА И РАДИАТОР ВЫПАЧКАН В ЧЕМ-ТО КРАСНОМ, ДА НАЛИПЛА К НЕМУ НЕ ТО ШЕРСТЬ, НЕ ТО ВОЛОСЫ), НО ЗА ЭТОТ ДЕФЕКТ Я СБРАСЫВАЮ ЦЕНУ. В ИТОГЕ ОНА СТАНОВИТСЯ ПРОСТО СМЕХОТВОРНОЙ, ПОЧТИ СИМВОЛИЧЕСКОЙ – 300 000 ДОЛЛАРОВ США. ЕСЛИ У ВАС В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ НЕТ НАЛИЧНОЙ ВАЛЮТЫ, Я ГОТОВ ВЗЯТЬ АНТИКВАРНЫМ ЗОЛОТОМ.

ЗАВТРА В 23.00 ВЫ ДОЛЖНЫ КУРСИРОВАТЬ НА СВОЕМ АВТОМОБИЛЕ С ВКЛЮЧЕННЫМ В САЛОНЕ СВЕТОМ ПО ПЕРЕВАЛУ МЕЖДУ МОРСКИМ И РЫБАЧЬИМ, МЕЖДУ 44-М И 50-М КИЛОМЕТРАМИ (Т.Е. ДВИГАТЬСЯ ТУДА-СЮДА) ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ВЫ НЕ ВСТРЕТИТЕ ЛЕГКОВОЙ АВТОМОБИЛЬ, КОТОРЫЙ ПОДАСТ ВАМ СИГНАЛ ФАРАМИ – ПЕРЕКЛЮЧЕНИЕ С БЛИЖНЕГО СВЕТА НА ДАЛЬНИЙ, ДВА КОРОТКИХ И ОДИН ДЛИННЫЙ. ОСТАНОВИВШИСЬ НА ОБОЧИНЕ, ВЫ ДОЛЖНЫ ЖДАТЬ, КОГДА К ВАМ ПОДОЙДЕТ МОЙ КУРЬЕР. В ОБМЕН НА ДЕНЬГИ ОН ОТДАСТ ВАМ КЛЮЧИ ОТ МАШИНЫ И КОЛПАК, А ТАКЖЕ СКАЖЕТ, ГДЕ "ВАЗ" В ДАННЫЙ МОМЕНТ НАХОДИТСЯ.

ЕСЛИ ВЫ НЕ ПРИЕДЕТЕ К МЕСТУ ВСТРЕЧИ, ТО ТОВАР Я ПРОДАМ В МИЛИЦИЮ – ОНИ ВСЕ ОТОРВУТ С РУКАМИ. КРЕПКО ОБНИМАЮ И ЦЕЛУЮ! ВАШ N."

Это письмо я рвать не стал, просмотрел его на свет, прощупал конверт, сразу обратив внимание на то, что его уже один раз вскрывали, а потом заклеили вновь, и спрятал в том энциклопедии. Затем, как был, в шортах и в майке, спустился в бар, оттуда, через чугунную калитку, поднялся на цокольный этаж.

Работа стояла. Можно было сказать, что она умерла собственной смертю. На бетонном полу, покрытом меловой пылью, были раскиданы носилки, грязная одежда, лопаты, мастерки и пиленные ракушечные блоки. Большое пластиковое окно привалилось к стене и на нем белой краской было изображено: "Все козлы кроме мы". Мелкорослый бригадир Роман, похожий на дядьку Черномора, только без бороды, сидел в пустом оконном проеме, пил пиво и обнимал за плечи крупнотелую, дородную деву в желтом сарафане. Рядом с ним, с безропотной покорностью и самоотверженностью Павки Корчагина продолжал работу единственный рабочий, которого я называл Доходягой.

Бригадир, не удосужившись хотя бы приветствовать меня стоя, качнул своей почти идеально круглой головой и представил меня своей подруге:

– Во! А это хозяин!

Не глядя на жуликоватые глазки бригадира, я подошел к деве и взял ее под локоть.

– Выйдите, пожалуйста, вон, – попросил я ее.

– А что такое? – тараща глуповатые глазки, начала возмущаться дева. – А почему это я должна выйти?

Я уже не обращал на нее внимания, смахнул бригадира на пол и, подтолкнув его к стене, спросил:

– Ты когда должен был установить окно?

– Так, – развел он руками, – цемента не было.

– А проем ты подогнал по периметру?

– Не успел, – быстро заговорил бригадир. Взгляд его блуждал по стене, моим плечам, груди, и я никак не мог его ухватить. – Сейчас сделаю. К утру сделаю!

Доходяга, не выпуская из рук лопату, косился на меня и от страха работал еще с большим усердием.

– А где твои лодыри? – все сильнее теснил я бригадира, а когда он уперся спиной в стену, взял его за воротник куртки. – Почему ни одна перегородка еще не поставлена? Чем занимается электрик? Почему, черт тебя подери, ты второй месяц гоняешь здесь пыль и лакаешь пиво?!

– Да все сделаем, хозяин! – с опозданием стал обещать бригадир.

Я оторвал его от пола, встряхнул, как пыльный мешок, и бросил на пол.

– Почему ворота гаража постоянно открыты настежь? – задавал я ненужные вопросы и легко, двумя пальцами, шлепал бригадира по пухлым щекам. – Почему здесь посторонняя женщина? Почему ты, дебил, не понимаешь, что терпеть я тебя не буду?

– Я обещаю… наведу порядок, – скучно оправдывался бригадир. – В трехдневный срок… Я этих козлов научу работать!

– Поздно, – сказал я, еще раз встряхнул бригадира за ворот и пинком послал к деве, застрявшей в дверном проеме. – В услугах твоей бригады я больше не нуждаюсь.

– Хозяин! – повысил голос бригадир, почувствовав, что стремительно теряет работу. – Не надо так говорить! Какой базар! Все сделаем!

Мне пришлось поднять с пола кирпич и швырнуть его в стену. Визг девы заглушил грохот удара. Бригадир, пятясь, наступал ей на ноги, и дева никак не могла пуститься наутек.

– Хозяин! – закричал бригадир уже из дверного проема. – Пожалеешь! Бля буду, пожалеешь!

– Пошел вон, – уже устало сказал я. Вместе с кирпичом из души улетело все лишнее.

Доходяга застыл с лопатой в руках, словно скульптура "Комсомолец на стройке пятилетки." С совка в носилки шлепались густые капли раствора.

– Так что? – сипло спросил он. – Больше не работать?

Одинокий трудоголик был высок, можно сказать строен, его лицо, неизменно выпачканное в известке и краске, выражало постоянную готовность выполнить чей-либо приказ; на его щеках клочьями торчала щетина, причем гладко выбритым я не видел его никогда, словно он каждое утро пользовался машинкой для стрижки волос. Зато изможденное лицо украшали две вещи – густые кучерявые волосы и печальные глаза с длинными ресницами.

– Если хочешь, можешь остаться, – сказал я ему.

– Спасибо, хозяин, – пробормотал опешивший Доходяга, вытянул руки вдоль тела и, пятясь к стене, стал откланиваться. – Я и не употребляю часто, разве что по праздникам, и дисциплину люблю. Если сказано закончить через два дня – ночью спать не буду, а закончу…

Посмотрим, подумал я. Время покажет, кто есть кто.

У меня не было четких аргументов в пользу Браза, и все же я отмел его без всяких колебаний. Я привык доверять своей интуиции, а она говорила, что к вымогательству Браз не имеет никакого отношения. Режиссер, снявший несколько неплохих фильмов, не стал бы идти ва-банк ради картины, которую сам же назвал бездарной.

Я располагал уже немалым количеством фактов, но пока крутил их в руках, как ребенок детали конструктора "Лего", не зная, что к чему надо присоединять, чтобы получилась завершенная фигура. Самое главное, в чем я должен был разобраться, это какие факты имеют отношение к шантажу, а какие нет. "Чужие детали" могли увести меня на ложный путь и запутать окончательно.

Например, убийство Кучера. Кому он мешал? Совпадение это или закономерность, что непосредственно перед убийством с ним встречалась Инга?

А странный набор в холодильнике Лебединской? С кем она распивала водку? Кто курил сигареты с фильтром у нее на кухне? Можно предположить, что накануне убийства, вечером, к ней пришел Лембит и снова стал уговаривать продать ему золотые монеты. Лебединская отказала, эстонец настаивал. Они выпили водки (как все-таки это не похоже на тетю Шуру!), после чего Лембит ушел ни с чем, а днем следующего дня толкнул ее под колеса "шестерки", а затем обыскал ее квартиру. Но как объяснить, что Лебединская утром не убрала со стола рюмки, тарелки? И, тем более, странно, что такую серьезную улику, как рюмка с отпечатками пальцев, не убрал потом Лембит!

Зачем заходил в квартиру Лебединской Виктор? О какой тайне он бормотал?..

Я крутил "детали", и все никак не мог что-нибудь из них сложить. В конце концов я понял, что если буду разгадывать этот бесконечный вопросник, то мой дедуктивный поиск вымогателя продлится до бесконечности. Пришлось остановиться на хлопотном, но проверенном способе, который раньше всегда меня выручал: выбирать наиболее одиозные фигуры и при помощи слежки и кулаков выжимать из них, все, что только возможно.

Я обозлился на себя и на весь мир и пошел напролом.

Гостиницу, в которой остановился продюсер Черновский, я отгадал с первого раза. Лучшие апартаменты и сервис мог предложить только «Жемчуг», в рекламном буклете которого утверждалось, что этот отель с категорией «пять звезд» соответствует высочайшим европейским стандартам. Вряд ли Черновский страдал болезненной скромностью и выбрал гостиницу подешевле. Я не ошибся, и девушка из справочной службы «Жемчуга», куда я позвонил, подтвердила, что Илья Черновский, действительно, у них проживает.

– А вы не можете сказать, он сейчас у себя? – спросил я.

– Нет, не могу, – ответила девушка и положила трубку.

Конечно, подумал я, отключая телефон, станешь ты задарма раздавать такую ценную информацию.

Я открыл бар, взял оттуда бутылку шампанского, положил ее в пакет и спустился этажом ниже. Инга еще не выходила из своего номера, дверь ее была заперта изнутри. Как и положено актрисе, Инга вела богемный образ жизни, то есть, гуляла до глубокой ночи и спала до обеда. Черновский, однако, не слишком допускает ее к своему телу, подумал я, спускаясь в гараж. Во всяком случае, Инга еще ни разу не ночевала у него. Любовь – любовью, а постель врозь.

За несколько минут я доехал до "Жемчуга", поставил машину на гостевой стоянке, напротив главного входа, и зашел в вестибюль. Дежурный администратор охотно обменяла на шампанское информацию о Черновском.

– Да, он у себя. Не выходил.

Я вернулся в машину и, скрытый темными тонированными стеклами, принялся ждать, надеясь, что смогу узнать продюсера, даже если он появится без своей шикарной белой шляпы и костюма.

Через полчаса я понял, что допустил серьезную ошибку, поставив свой джип на самом видном месте. По тротуарной плитке, цокая каблучками, прошла Инга в роскошном красном платье с оголенной спиной. Она не могла не заметить мою машину, так как шла прямо на нее, а затем свернула к главному входу, но не подала виду и исчезла за стеклянными дверями.

Я выругался, завел мотор и отъехал за угол здания. Надо было предвидеть, что здесь в любой момент может появиться Инга, склонял я себя. Теперь задача многократно усложнилась. Если люди не хотят, чтобы за ними следили, то найдут много способов оторваться от любопытствующих.

Мне недолго пришлось пасти входные двери. Минут десять спустя Инга и Черновский вышли из гостиницы. Я мысленно посочувствовал продюсеру. Для тридцатиградусной жары Черновский был излишне тепло одет. Вот что значит имидж! Белый костюм с жилеткой и пиджаком, широкополая шляпа, кидающая тень на лицо, черный шелковый платок на шее. Черновский широкими шагами пересекал гостевую стоянку и на ходу курил. Инга семенила чуть впереди него.

Если бы я знал наверняка, что Черновский – это и есть Лембит Лехтине, он же автор писем, называющий себя N! С каким бы удовольствием я сбил бы его дурацкую шляпу на землю и прихлопнул бы ее ногой, как высохший гриб-пылевик. Только до тех пор, пока шантажист находится в тени, пока действует инкогнито, он обладает силой и властью.

Черновский вытащил из кармана жилетки ключи, вытянул руку вперед. Белая японская "лексус" приветствовала хозяина коротким свистом. Продюсер и Инга сели в машину. Беззвучно захлопнулись двери. Легкосплавные колесные диски, напоминающие самолетные пропеллеры, начали стремительно набирать обороты. Машина сверкнула узкими фарами, круто развернулась перед главным входом и помчалась по улице вверх.

Искусством слежки я не обладаю. Тем более, железным терпением. Не таясь, без всякой конспирации, я внаглую помчался вслед за "лексусом", сел ему на "хвост" и добился того, чего, собственно, и добивался. Черновский свернул с центральной улицы, объехал квартал и вернулся на прежний маршрут. Убедившись, что я не отстаю, он на малом ходу, не дергаясь, повторил круг. Затем еще раз. Потом еще.

Игра становилась однообразной и утомительной. Черновский наглядно показывал, что обладает достаточным терпением и готов кружить по одним и тем же улицам бесконечно долго.

Называя себя непечатными словами, я остановился и проводил глазами удаляющуюся в сторону феодосийского шоссе белую машину. Проигрывать я не умел и ради спасения тщеславия готов был на самую безумную затею. Развернувшись, я помчал на стадион. Через открытые ворота выехал прямо на поле, аккуратно объехал стоящие на нем дельтапланы, похожие на гигантские носовые платки, развешенные для просушки, затем по беговой дорожке домчался до вагончика, разрисованного птицами и облаками, затормозил рядом с ним, выскочил из машины и постучал в окошко, закрытое фанерой.

Пока за фанерой кто-то чертыхался, звякал тарелками и ложками, я прочитал рекламное объявление: "ПОЛЕТ НАД ГНЕЗДОМ КУКУШКИ! А также над крепостью и новосветскими бухтами. Лица, моложе 16 лет, а также пьяные, страдающие сердечно-сосудистыми заболеваниями и слабоумные к полету не допускаются".

Ни под одну категорию не попадаю, подумал я и снова постучал по фанере.

– Обед! – крикнул кто-то.

Я подошел к двери вагончика и заглянул внутрь. Вокруг ящика из-под черешни, прямо на полу, сидело трое парней. Каждый держал в руках по банке консервов и гремел в ней ложкой. На меня уставились три пары глаз.

– Кто пилот? – спросил я.

Один из парней старательно облизал ложку и, не поднимая глаз, ответил:

– Ну я. Что надо?

– Сколько тебе заплатить, чтобы ты пообедал в воздухе? – спросил я, вытаскивая баксы.

– У-у-у! – протянул другой сплющивая опустошенную банку между ладоней. – Это высший пилотаж – обедать в воздухе. Денег не хватит.

– Я бы с радостью, – ответил пилот, – да бензина нет.

– Девяносто восьмой пойдет?

– А чего ты так торопишься? – спросил пилот.

– За машиной проследить надо.

Парни переглянулись. Похоже, что никто еще не обращался к ним с подобной просьбой.

– Угнали, что ли? – спросил один из них.

– Баба моя с каким-то мужиком укатила. Я кинулся за ними на джипе, так они по улицам петлять стали, потом оторвались и погнали на феодосийское шоссе.

– Давно? – спросил пилот.

– Минут пять-семь назад.

– Это ерунда! – махнул рукой третий парень, сытно рыгнул и прикурил сигарету. – Догонишь. Дельтаплан – все равно, что истребитель… Сколько бабок дашь?

– А сколько надо?

– А сколько не жалко?

Я протянул сто долларов. Парень взял их, кивнул и сказал пилоту:

– Помоги человеку, Ник! Только не фокусничай, как в прошлый раз.

Пилот встал, вытер губы полотенцем и кинул его на ящик.

– Шланг есть? – спросил он меня. – Тогда подгоняй машину к оранжевому аппарату. Заправимся и полетим.

Техник с грязными по локоть руками, который демонстрировал свою силу на консервной банке, пошел вместе со мной. Когда он свинтил крышку с пластикового бачка, расположенного под сидением пилота, и сунул в бензобак джипа резиновый шланг, я спросил его:

– А как ваш пилот фокусничал в прошлый раз?

Техник отсосал из шланга бензин, сплюнул и неохотно ответил:

– На крышу автобуса сел.

– На "лексус" он не сядет, – серьезно сказал я. – У того крыша слишком маленькая.

– Если захочет – сядет, – убедительно ответил техник, тонкой струей сливая бензин. – На одно колесо.

– Готов? – спросил пилот, подходя к нам. Согласно моему стандартному воображению, пилот должен быть одет в кожаную куртку, шлем и большие ветрозащитные очки. На Нике были только трусы с пальмами.

– Бензина минут на двадцать, не больше, – сказал техник.

– Садись, – кивнул Ник на маленькое каплевидное сидение. – И не забудь пристегнуться… Запускай!

Я пригнулся, зашел под крыло, сел, отчего тонкая конструкция дельтаплана скрипнула и слегка прогнулась, и завязал узлом на поясе два обрывка ремня. Ник устроился рядом, расставил ноги так, что ручка управления оказалась между коленями. Пропеллер за нашими спинами затрещал, Ник добавил оборотов, дельтаплан задрожал и тронулся с места. Колеса, утопая в траве, вращались все быстрее, ударялись о кочки, подпрыгивали, словно сгорали от нетерпения оторваться от земли. Крыло над нашими головами вибрировало, прогибалось по краям, струны-растяжки звенели от напряжения. Я схватился за опору. Аппарат трясло, как старую телегу, спущенную с обрыва. Мы проскочили середину поля; скорость продолжала нарастать, зрительские трибуны надвигались на нас с угрожающей быстротой, и в тот момент, когда я уже потерял надежду на взлет, колеса в последний раз ударились о землю, аппарат подпрыгнул, накренился влево, едва не чиркнув крылом о траву, и стал медленно набирать высоту. Скамейки трибун мелькнули под нами, плетями свистнули под ногами ветки дерева, замелькали, сменяя друг друга забор из "рабицы", пешеходная дорожка, сдавленная по бокам строем кипарисов, снова забор, зонтики кафе, набережная и, словно занавес в театре, все это вытеснила синее полотно моря.

Ник кинул аппарат в какой-то головокружительный вираж, и я, задыхаясь от тугого ветра, почувствовал под собой пустоту. Набережная, замусоренная коричневыми людьми, похожими на скорлупу семечек, качнулась и встала на дыбы. Ник начал крутить головой, смотреть то на мотор, неистово орущий за моей спиной, то на крыло, качать головой и что-то бормотать. Он то прибавлял оборотов, то убирал газ едва ли не до ноля, отчего мотор выл, скулил, как раненный зверь, и аппарат кидался то вниз, то вверх, заставив меня вспомнить о недавнем плотном завтраке.

Мы парили над центральной улицей города, и я, испытывая легкую зависть к тем, кто был внизу и топтал земную твердь, всматривался в мутный горизонт, надеясь различить тонкую змейку шоссе и белую машину, бегущую по нему. Ник снова заложил вираж, снова оглянулся назад, покачал головой и нахмурил лоб. Я не пытался вникнуть в суть его пилотных проблем, мне хватало того, что стульчик подо мной начал как-то странно шататься из стороны в сторону, словно развинтился болт, которым он был прикреплен к раме.

Под нами проплыл рынок, автовокзал, развилка, справа туманным частоколом надвигался скальный массив.

– Слышишь? – заорал Ник, кивая на мотор.

– Слышу! – тоже криком подтвердил я. – Работает!

– Подсасывает воздух! Может заглохнуть!

Он снова стал смотреть по сторонам, не обращая внимания на то, что мы влобовую неслись на скалы. Я постучал пальцем по его плечу:

– Все понятно! – крикнул я. – А мне что делать?

– Сиди пока! – махнул на меня Ник.

– Хорошо! – кивнул я. Мне казалось, что он просто дурачится, испытывает мою нервную систему.

Когда мы подлетели к скалам настолько близко, что я уже различал серые пятна мха, Ник взял ручку на себя, увеличил обороты, и аппарат с трудом перепрыгнул каменный пик, едва не задев колесами его макушку.

Под нами зеленым ковром стелился лес. Я потерял ориентацию и плохо представлял, какое место мы сейчас пролетаем. Ника кажется, меньше всего сейчас волновал наш курс. Он продолжал дурачится, хотя это было уже не смешно.

– Подержи ручку! – крикнул он. – Я проверю шланги!

Я думал, что его юмор на этой просьбе и закончится, но пилот начал медленно привставать с сидения и поворачиваться к мотору лицом. Понимая, что он вот-вот отпустит ручку управления, я перехватил ее, и тотчас почувствовал, как аппарат качнулся, отреагировав на мою руку.

– Куда ее дергать?! – крикнул я, замечая, что между нами и верхушками деревьев не такое уж большое расстояние.

– Не надо ее дергать! – рассерженно ответил Ник. – Ровно держи!

Перебирая руками, он взобрался на сидение с коленями, прижался животом к спинке, перегнулся через нее и стал хвататься за резиновые трубки, дергать их, проверять на прочность хомуты и клеммы. Мотор, в самом деле, стал трещать как-то странно, тембр звука менялся, плыл, аппарат дрожал, а крыло вибрировало и прогибалось так сильно, что я стал опасаться, как бы оно не сорвалось и не треснуло Ника по голове. Увлеченный прогнозированием нашего полета, я не заметил, что аппарат все больше и больше заваливается на бок. Я хотел спросить у Ника, что в этом случае желательно предпринять, но передо мной дергались его голые ноги и задница с пальмами, причем голова и руки опускались все ниже за спинку сидения.

Логика подсказывала мне, что если аппарат заваливается на левый бок, то ручку надо сдвинуть вправо. Привыкший к динамике автомобиля, я сдвинул ручку слишком сильно. Чувствительный аппарат повел своим крылом, словно это был веер в руке вспотевшей девы. Выполнив какой-то невероятный трюк, дельтаплан загрустил и опустил свое крыло вниз. Деревья понеслись на нас с ужасной скоростью. Трезво оценив обстановку и не драматизируя ее излишне, я схватился свободной рукой за трусы пилота, пытаясь вернуть его на свое место и принудить к выполнению своих обязанностей. Как назло, резинка трусов лопнула, и мощный поток воздуха тотчас наполнил их, словно воздушный шар.

Ник что-то прокричал мне, наверное, он сильно расстроился из-за резинки, но я не принял его ругательство близко к сердцу, потому как был поглощен расчетом скорости падения и расстояния до верхушек деревьев.

– Держи шланг! – орал мне Ник. – Лезь сюда и зажми его, чтобы не подсасывал!..

Раньше я относился к летчикам с трепетом и благоговением, наивно полагая, что всякий пилот регулярно проходит медицинский контроль на предмет слабоумия, о котором упоминалось на рекламном плакате. Теперь у меня сложилось иное мнение.

– А ручку чем я буду держать?!…?! – проорал я, назвав часть своего тела, которая, займись я патрубком, оказалась бы к ручке управления ближе всего.

Ник снова выругался на малопонятном мне летном жаргоне, сполз на свое рабочее место, с трудом удерживая трепещущие как знамя трусы на уровне колен, выровнял аппарат, который уже чиркнул колесами по макушке бука и, увеличив подачу топлива до форсажного режима, погнал нашу ласточку вверх.

Я сплюнул вниз, но попал себе на грудь. "Сколько не жалко!" – вспомнил я слова директора летного аттракциона и подумал о том, что за такое удовольствие и штуки баксов не жалко.

Мотор стал чихать. Ник повернул в мою сторону почерневшее лицо и, тщетно пытаясь натянуть трепещущее знамя на себя, хрипло заорал:

– Шланг на патрубке зажми, камикадзе!!

Пришлось мне лезть к мотору. Этот трюк здорово щекотал нервы и немного напоминал катание на цеповой карусели, когда тебя несет по крутой дуге, а ты еще вращаешься вокруг своей оси, и все смешивается в один коктейль: ветер, мелькающие верхушки деревьев, надрывно гудящий пропеллер, скалы, обрывы и изумрудно-синее небо.

Обхватив спинку сидения руками, прижавшись к ней грудью, я свесился над мотором, дрожащим и орущим, словно он был в агонии, и попытался отыскать этот самый шланг. Чудовищный ветер, усиленный всасыванием пропеллера, делал бурю на моей голове и мешком надувал майку. Она громко полоскала и норовила наползти мне на голову. Аппарат болтался с такой силой, словно лодка на шаловливой волне, и я на всякий случай обхватил сидение ногами, как бока коня.

– Этот? – крикнул я, ухватившись рукой за короткий шланг, едва сидящий на патрубке и не закрепленный хомутом.

– Что?! – не расслышал вопроса Ник.

– Где твой шланг, черт тебя подери?!

– Черненький такой!

Шланг, который я держал, был черненький, и я попытался поглубже насадить его на патрубок. Наверное, я плохо рассчитал силу, и шланг, полностью заглотив патрубок, соскочил с другого конца. Я увидел, как из медного наконечника брызнула маслянистая жидкость. И в этот самый момент, через узкую щель между спинкой сидения и кожухом двигателя, прямо под собой, я увидел витиеватую дорогу, разрывающую плотный ковер леса, и по ней неслась белая "лексус".

– Эй! – заорал я, поворачиваясь к Нику. – Она под нами! Давай за ней!

– Кто? – не понял Ник.

– Машина!.. Вот она! Правее бери!

– Да пошел ты! – огрызнулся Ник и, увидев в моей руке черный шланг, быстро изменился в лице. – Ты что?! Взбесился?! Поставь его на место, покойник!

– Я поставлю! – орал я. – Ты за машиной следи!

– За какой еще машиной!? – в тон мотору выл Ник. – Место для могилы подыскивай!

Мотор гудел все слабее, лопасти вращались толчками, отчего аппарат дергался, словно его тащили на буксирном тросе.

Я снова полез к мотору, от которого нестерпимо пахло жженным металом и бензином, прицелился к патрубку, из которого, как из тюбика с зубной пастой, все еще вытекало густое масло, надел на него шланг, и тут почувствовал, как Ник ударил меня кулаком по почкам.

– Прыгаем! – заорал он.

Я подумал, что это специальный летный термин, который означал, к примеру, какой-то особый, толчкообразный режим полета, и в ответ кивнул головой:

– Давай!

Заметно снижаясь, аппарат парил рядом со скальной стеной, обросшей карликовой сосной, и тень от него скользила по камням. Дорогу и "лексус" я потерял из поля зрения и, ухватившись за растяжку, уже без надежды смотрел вниз. Ник вел себя странно, мне казалось, что он придает слишком большое значение сбоям в моторе. Он накренил аппарат, под нами проскочил скальный хребет, и я увидел, что лесной массив резко обрывается над морем.

– Пошли! – крикнул Ник, когда аппарат полетел параллельно песчаному склону, снижаясь уже настолько быстро, что я ощущал легкость в животе.

– Куда? – уточнил я, но Ник, вместо того, чтобы ответить, вдруг вывалился из сидения, теряя в полете свое пальмовое знамя, упал голой задницей на песчаный склон, тотчас вскочил на ноги и как бритая обезьяна большими прыжками побежал вниз.

Аппарат, освободившись от груза, завалился на правый бок, и я судорожно схватился за ручку, плавно сдвигая ее влево. Как раз в этот момент мотор издал какой-то неприятный металлический лязг и затих. Сбив колесами ветки деревьев, он бесшумно пролетел над обрывом, узкой полоской дикого пляжа и, завалившись на бок, пропорол краем крыла большую покатую волну. От удара меня вышвырнуло из сидения. Секунду я еще парил над водой в свободном полете, а затем с головой зарылся в волнах.

Сморкаясь и сплевывая воду, я выплыл на поверхность, посмотрел по сторонам, над собой, будто надеялся еще увидеть парящий в небе дельтаплан и, ударив кулаком по воде, закричал:

– Вот это полетали! Мягкая посадочка!

Мне очень хотелось разделить свой восторг с кем-нибудь еще, но волны качали меня в ста метрах от берега, который выглядел пустынным и необитаемым, а рядом со мной медленно дрейфовало оранжевое крыло с торчащими вверх дюралевыми кронштейнами. Мотор, пропеллер и люльку с сидениями оторвало при ударе о воду, и несчастный летательный аппарат, превратившись в доску для виндсерфинга, плыл за мной, как обласканная бродячая собака.

Я ухватился руками за каркасную трубку, подтянулся, выполз на поверхность крыла и, сидя на нем, как на спасательном плоту, осмотрел берег. Слева громоздилась серая туша горы Алчак, справа узкой ящерицей вонзался в море мыс Меганом. Берег представлял из себя каменный завал с небольшими песчаными бухтами. Прямо напротив меня по обрыву проходила глубокая промоина с пологим спуском, и по ней, поднимая белую известковую пыль, медленно скатывался "лексус".

Интересно, кто кого преследует, подумал я, сиганул с крыла вниз головой и, стараясь не мельтешить над водой руками, брассом поплыл к берегу. В намокших кроссовках и джинсах это было не так легко, и я изрядно вымотался, пока подплыл к черным скользким камням, которые угрюмыми монументами нависали над моей головой.

Покачиваясь, ступая по "живым" донным булыжникам, обросшим зелеными водорослями, скользкими, как мыло, я выбрался на сухой камень, покатый, как панцирь черепахи. Вокруг меня высились обломки скал, раздробленные катаклизмами; всевозможных форм, острогранные, с верхушками, как у египетских пирамид, разъеденные солью и ветрами, они были выкрашены сверху белым пометом чаек, отчего смахивали на уменьшенные копии горных вершин с белоснежными шапками.

Я стащил с себя мокрую одежду, выжал ее и для того, чтобы она быстрее просохла, майку накинул на плечи, а джинсы повязал на манер набедренной повязки.

Начиналось самое интересное. "Лексус", спускаясь по промоине к морю, мог остановился где-то недалеко от меня, за полосой циклопического каменного мусора. Я был далек от той мысли, что удачно выследил двух любовников, приехавших в этот безлюдный уголок, чтобы уединиться. Во-первых, для этого не надо было ехать так далеко – вокруг Нового Света, в заповеднике, есть огромное количество более живописных мест, где можно почувствовать себя Адамом и Евой. Во-вторых, Инга и Черновский были слишком озабочены и напоминали скорее партнеров по бизнесу, чем любовников, предвкушающих романтический отдых. И, в-третьих, собираясь приятно провести время, Черновский наплевал бы на джип, севший ему на "хвост".

Прыгая с камня на камень, не выпрямляясь во весь рост, я беззвучно пробирался по лабиринту вглубь суши. Время от времени я останавливался и прислушивался, но ничего, кроме плеска воды в темных, кишащих мокрицами и крабами гротах и крика встревоженных чаек не слышал.

Я шел по каменному хаосу достаточно быстро до тех пор, пока путь мне не преградил белый истукан размером с пятиэтажный дом. Перепуганные чайки носились надо мной, как "мессершмиты" над Сталинградом, пикировали, сбрасывали помет, крутили белыми, гладкими, как яйца, головами и, раскрывая желтые тяжелые клювы, издавали звук, напоминающие издевательский хохот. Некоторое время я стоял под истуканом, прикидывая, с какой стороны мне его удобнее обойти, как вдруг услышал голоса. Прижавшись к стене, я медленно пошел вдоль нее, сошел с камня в воду, протиснулся сквозь узкую щель в сумрачный грот и, распугивая полчища гадких насекомых, облепивших мокрые камни, на четвереньках полез под низким сводом.

По камням, как по ступеням, я поднялся вверх настолько, насколько это вообще было возможно, лег в каменной нише у небольшого отверстия и, осторожно приподняв голову, выглянул наружу.

Внизу, на песке маленькой бухты, кругом сидели люди – трое мужчин в шортах, кепках, темных очках, и девушка, завернутая в простыню. Рядом с ними покачивался на легком ветру тент, под которым, в скудной тени, лежали сумки, чемоданы, профессиональная видеокамера, две портативные камеры, тренога, футляр для подводной съемки. В кругу, как лев в клетке, ходил туда-сюда Черновский. Позже я заметил Ингу, стоящую в тени камня.

– А как вы пробовали? – нервно говорил Черновский.

– По всякому, – отвечал ему крепкий мужчина с тонкой бородкой, сидящий верхом на баллонах акваланга. Он смотрел себе под ноги, пересыпая песок с ладони на ладонь.

– И что?

– Трудно.

– Конечно трудно!! – вспылил Черновский. – Деньги всегда трудно зарабатывать. Особенно большие деньги! – Он вскинул руку, посмотрел на часы. – Все! Все разговоры оставляем на потом! В шесть у меня самолет в Москву. Еще два часа у нас есть. Фильм должен быть доснят!

– А как-нибудь без акваланга можно? – спросила девушка в простыне. Голос у нее был низкий и хриплый.

– Никак не можно! – отрезал Черновский, взмахнув рукой. – Если заказали в аквалангах, то будем снимать в аквалангах!

– Когда они начинают работать, – спокойно объяснил мужчина с бородкой, – их сразу разворачивает вниз головой. А пузыри вообще закрывают весь кадр. Ничего не видно и создается впечатление, что они просто топят друг друга!

– А сзади пробовали?

– И сзади пробовали, – устало сказал бородатый. – Так еще хуже. Он вообще не достает. Упирается грудью в ее акваланг, ногами молотит, песок со дна поднимает.

– Ну не мне же показывать, как это делается! Смешно об этом говорить! Да ты посмотри на этих бугаев! Когда им приспичит, они готовы и на скамейке в парке, и в метро, и на стадионе! А перед камерой сразу начинаются проблемы! Найдите место поглубже, чтобы не поднимать со дна песок! – раздраженно ответил Черновский.

– На глубине света мало. А у нас аккумуляторы сели.

– Все!! – крикнул Черновский. – Не желаю слушать этот лепет! Будем снимать. Как получится, так получится! Если акваланги мешают, то пусть снимут их и положат на дно! Загубники в рот – и работать! Парни настроились?

– Настроились! – промычал кто-то со стороны, из-за камня.

Черновский обернулся и взглянул на Ингу.

– Готовся. Времени в обрез!

Девушка с низким голосом встала, сбросила с себя простыню, оказавшись в чем мать родила. Рослый парень в плавках для бодибилдинга выволок на середину круга два акваланга. Мужчина с бородкой взвалил на плечо видеокамеру. Его помощник протянул телескопический шест с микрофоном. Голая девушка подошла к тенту, где лежала коробка с тюбиками, баночками, косметикой, присела на корточки, широко развела коленки в стороны и выдавила на ладонь прозрачный маслянистый гель. Инга, сняв туфли, бродила вокруг аквалангов, глядя, как ее ноги зарываются по щиколотку в песок.

– Что за настроение, Инга? – спросил Черновский.

Она не ответила. Продюсер повернулся к рослому парню.

– Слова произносить громко и отчетливо! Помнить, что дублирования не будет, пишем "вживую"!

– Ясно, – кивнул парень.

– Кто будет под водой, решили?

– Вован, – ответил парень и кивком показал куда-то в сторону моря.

– Значит ты работаешь с ней! – сказал Черновский и кивнул на Ингу. – Знаешь ее, щупал, нюхал, в общем, не в первый раз?

Парень, как китайский болванчик, кивал головой. Голая девушка расстелила на песке большое красное полотенце, легла на него и раскрыла книжку. Инга, медленно, словно все делала через силу, кинула рядом с девушкой зеленой полотенце и, не наклоняясь, стала расправлять его ногой. Ее пронзительно-красное платье было самым заметным пятном на съемочной площадке. Бородатый, глядя в окуляр камеры, двигался вперед-назад, выбирая лучшую позицию.

– Выйдешь из воды и иди прямо на этот камень, – сказал он "бодибилдингу". – Чтобы быть ко мне правым боком.

Бородатый взял его за руку, притянул ближе к себе. Черновский снял с головы шляпу. Сверкнула белая лысина. Инга опустилась на колени и стала расчесываться.

– Все по своим местам! – скомандовал бородатый. – Проверим звук. Инга, скажи что-нибудь!

Помощник оператора опустил шест, и микрофон повис над головой Инги.

– Ку-ка-ре-ку, – сказала она.

– Громче!

– Ку-ка-ре-ку!! – крикнула Инга.

– Нормально! На счет "три" работаем!.. Раз! Два! Три!

На видеокамере вспыхнула красная лампочка. Голая девушка перевернула страницу книжки и согнула ногу в колене, кокетливо помахивая ею. Инга продолжала расчесывать волосы. Из воды, неестественно бодренький, вышел "бодибилдинг". Приглаживая волосы, он подошел к девушкам. Микрофон повис над ним, как жирная муха над дерьмом.

– Отличная водичка! – идиотским голосом сказал парень. – Ты не хочешь искупаться?

– Нет, – ответила Инга.

Парень склонился, взял ее за руки и потянул к себе. Инга встала.

– Сегодня ужасная жара! – сказал "бодибилдинг". – Тебе, наверное, жарко? Давай я помогу тебе раздеться!

Черновский сплюнул, отвернулся и стал ходить вокруг тента, помахивая шляпой у лица. Бородатый с камерой на плече на полусогнутых ногах стал медленно двигаться вокруг парня и Инги, словно снимал их тайно, скрытой камерой. "Бодибилдинг" встал на колени, коснулся мокрыми ладонями ног Инги и стал медленно задирать край ее платья.

– О, какая прелесть!..

Кажется, дальше пошло не по сценарию. Инга вдруг с силой оттолкнула голову парня от своего живота, круто повернулась и широкими шагами, раскидывая во все стороны песок, пошла в тень скалы.

– Стоп!! – закричал Черновский. – Я не понял, что это значит?! Инга! Что за фокусы?

Инга подхватила с песка свои туфли и, не останавливаясь, прошла мимо Черновского. Голая девушка перестала "читать" и, сев на полотенце, накинула на плечи простыню.

Черновский догнал Ингу и схватил ее за плечо.

– Отстань от меня!! – крикнула Инга. – Мне все это надоело, понимаешь?! Я не хочу больше сниматься в этом поганом фильме! Меня уже тошнит от него!!

– А большие деньги получать тебя не тошнит?! – несдержанно кричал Черновский. – Прекрати истерику! Девочку из себя корчит! Тошнит ее! А ты думала, что все в жизни бесплатно достается?

– Да что такое? – проворчал "бодибилдинг", глядя на свои сморщенные плавки. – Полчаса настраивался…

Бородатый положил камеру под тент и опустил козырек на глаза. Помощник зачем-то щелкал пальцем по микрофону и повторял: "Раз! Два! Раз! Два!"

– Я актриса, понимаешь! – со слезами в голосе выкрикнула Инга продюсеру. (Голая девушка фыркнула и отвернулась). – Я трачу свой талант на порно! Я закапываю в этот песок свое будущее! Все! Кончено! Ищи проститутку на мою роль!

Черновский опустил шляпу на лысину.

– Да, ты актриса, – спокойно сказал Черновский. – Но насчет песка и будущего… Ты что-нибудь другое умеешь делать? Разве ты умеешь зарабатывать деньги другим местом? Ты хоть копейку…

Инга с коротким взмахом влепила продюсеру пощечину. Белая шляпа свалилась с его головы, и ослепительный блеск лысины брызнул во все стороны. Мне показалось, что Черновский сейчас ударит Ингу, но он наклонился, поднял шляпу и, водрузив ее на место, как ни в чем не бывало объявил:

– Так! Начинаем все сначала! Только подводные съемки! Ты, – показал он пальцем на расстроенного "бодибилдинга", – Вован и Роза! Все под воду! Будете работать втроем… Сколько у нас заправленных аквалангов?

– Как раз четыре, – ответил бородатый.

Голая девушка, вздохнув, снова пошла к коробке с мазями и кремами. "Бодибилдинг", озабоченный какой-то проблемой, почесал низ живота и сказал:

– Вода холодная! Может не получиться.

Эта реплика, наконец, вывела Черновского из себя.

– Так не стой, как евнух, а разогревайся! – зло крикнул он. – Три до дыма!.. Может, кто-нибудь еще не хочет сниматься? – Он поочередно посмотрел на всех. – Может, кто-то еще умеет зарабатывать деньги другим способом?..

Я привстал, стараясь не упустить Ингу. Она быстро удалялась, поднимаясь по сыпучему склону вверх. Ее красное платье горело на склоне запрещающим сигналом светофора.

Ну и ну! – подумал я, этим междометием оценивая все увиденное и услышанное. Голливуд, черт возьми! Не боги горшки обжигают… Точнее, наоборот. Оказывается, не только обжигают, и не только горшки…

Я стал медленно пятиться назад, нырнул в тень грота и ящерицей пополз по камням. На обрыв я взбирался бегом, хватаясь руками за скрученные, как черви, корни сосен. Камни с грохотом катились вниз, прыгая, как мячи. Обломок скалы, за которым Черновский учил своих актеров зарабатывать большие деньги, быстро уменьшался в размерах, и мне стало казаться, что песок, который струями стекал из-под моих ног, засыплет всю съемочную группу толстым слоем.

Я обогнал Ингу на середине подъема, сел верхом на валун, торчащий из земли, как коготь дьявола, и стал смотреть, как она, кланяясь каждому своему шагу, медленно бредет наверх. Узкое в бедрах платье не позволяло ей высоко поднимать колени, и Инга задрала подол до пупка, чего так и не смог сделать "бодибилдинг".

Она не видела меня до тех пор, пока я не кинул ей в голову шишку.

– "Секс волка"! – крикнул я, хлопнув ладонями. – Кадр десятый, дубль второй! Моторрр!

На месте Инги за такое откровенное издевательство я бы зарыл себя по горло в землю. Но девушку настолько измотали крутой подъем, жара и порочный продюсер, что она лишь негромкой ойкнула, села в песок и швырнула в меня туфлей. Я поймал ее, примерил к своей ноге.

– Все-таки выследил? – безразличным тоном произнесла Инга. – Ты на машине?

– Нет, на дельтаплане, – ответил я. – Правда, он неудачно сел на воду и затонул… А ты, оказывается, бунтовщица!

– А ты шпион, – ответила Инга. – Ну, как? Все видел? Все понял?

– Нет, – ответил я, – не все.

– Ну, это уже твои проблемы… Ты поможешь даме выбраться из этой канавы?

Я спрыгнул к Инге и предложил ей свою руку.

– Стыд какой! – с опозданием смутилась Инга, когда я почти волоком потащил ее наверх. – А если бы я не отказалась?.. Даже подумать страшно, что ты мог все увидеть.

– Разве тебе не все равно, видел бы я, как ты зарабатываешь, или нет?

– Не все равно! – крикнула Инга и для профилактики ударила меня кулаком между лопаток. – Забудь об этом! Ничего подобного больше никогда не будет.

– Почему?

Инга остановилась и с негодованием посмотрела на меня.

– Какой же ты все-таки тупой! – воскликнула она. – Да потому, что когда мое сердце занято одним мужчиной, то другой ни за что не посмеет прикоснуться ко мне.

– Правда?! – удивился я. – Интересно, какой же мужчина заполнил твое сердце?

От возмущения Инга простонала, покачала головой и попросила:

– Давай лучше помолчим.

Но мой язык настолько отяжелел от вопросов, что казалось, будто он свисает изо рта, как у пса в жару.

– Значит, Черновский таким способом зарабатывает деньги, чтобы закончить съемку "Часа волка"?

– Да.

– И есть покупатели этих подводных съемок?

– Это не покупатели, – угрюмо ответила Инга. Ей было неприятно говорить на эту тему. – Это один покупатель. Фильм эксклюзивный, в одном экземпляре и снят по сценарию заказчика.

– То есть, какой-то эротоман предлагает Черновскому свой сценарий…

– Сценарий – это громко сказано. У богатых свои причуды, они по-разному с ума сходят, – сказала Инга. – Вот в Москве сейчас стало модно экранизировать свои личные сексуальные фантазии. Какому-нибудь новому русскому приснилось, как он со своей любовницей под водой забавляется, вот он и заказал Черновскому фильм. Другому захотелось, чтобы мужчина и женщина занимались любовью, зависнув над пропастью на альпинистских веревках. Третьему хочется увидеть, как они будут это делать во время затяжного прыжка с самолета.

– И много за такие фильмы платят?

– Много, – кивнула Инга. – Черновский говорит, что достаточно снять пять-шесть фильмов по полчаса каждый, и "Час волка" можно будет закончить, растиражировать, пустить в прокат, и еще на рекламу останется.

– Что ж ты бросила Черновского в такое трудное время? – останавливаясь, чтобы перевести дух, спросил я. – Ты, прима-балерина Марта Лехтине, должна быть больше всех заинтересована, чтобы "Час волка" досняли.

Инга мельком взглянула на меня, потупила взгляд и низким, грудным голосом ответила:

– Не все, Кирилл, продается. Даже "Час волка" не стоит того, чтобы продавать остатки своей души и совести… В конце-концов, Черновский обойдется без меня. За такие деньги, которые он обещает, желающих сняться будет больше, чем надо. Очередь выстроится!

– Черновский надолго в Москву?

– Нет, – покачала Инга головой. – Отдаст кассету заказчику, возьмет гонорар, соберет новые заказы, оформит договоры, получит авансы и вернется. Максимум на неделю… Давай передохнем!

– Молчи! – шепотом прикрикнул я, закрывая Инге рот ладонью.

Недалеко от нас, за зеленой стеной леса, раздавались отрывистые выкрики, глухие звуки ударов и молящий крик:

– Да я клянусь вам, ребята!.. Он в море упал! Вон крыло видно! Может, он ранен, ему помочь надо…

И снова глухой удар. Затем сдавленный кашель и снова мольба:

– Что ж вы… Я же вам ничего не сделал…

– Это Ник! – крикнул я, хватая Ингу за руку.

– Какой Ник?

– Мой пилот!

Я огромными прыжками взбирался по сыпучке к густым зарослям терновника и сосен. Инга едва поспевала за мной.

– Там наши охранники! – кричала она мне вдогон. – Не лезь к ним, я сама с ними поговорю!.. Ты слышишь? Они тебя убьют!

С треском ломая кусты, я выскочил на круглую полянку, посреди которой стоял старый, как мамонт, вишневый "мерседес". Рядом с ним, на коленях, молился сухой траве Ник. С разбитыми кровоточащими губами, в рваных трусах, подпоясанных каким-то шнурком, с потухшим взглядом, он напоминал раба, приговоренного римлянами к распятию. Рядом с ним стояли два коренастых мужлана в черных майках и солнцезащитных очках, причем один из них поставил ногу в пыльном ботинке Нику на голову.

Увидев меня, охранники переглянулись, один из них произнес:

– А это еще кто такой?

– Привет! – сказал мне Ник и вытянул разбитые губы, изображая улыбку. – Хорошо, что ты цел.

– Не радуйся, это не надолго, – блеснул остроумием один из мужланов и, почесывая вздувшийся бицепс, неспеша пошел ко мне.

Я сразу понял, что о чем-либо говорить с этими вышибалами бесполезно, ни для чего иного, кроме драки, они не были предназначены. В подобных ситуациях я всегда предпочитаю напасть первым, но было выгоднее, чтобы охранники находились подальше друг от друга, и я продолжал стоять на краю поляны, ожидая, когда мужлан приблизится ко мне на расстояние вытянутой руки.

– Всем стоять! – вдруг за моей спиной раздался пронзительный голос Инги. – Эти парни со мной, их не трогать.

Приказ прозвучал двусмысленно, во всяком случае для меня. Каких парней имела ввиду Инга? Кого кому не трогать? Нас с Ником охранникам или наоборот?

– А вот и наша кошка явилась! – обрадованно пробасил охранник, стоящий рядом с Ником. – Мы тебя ждем. Хозяин передал, что у тебя творческий кризис, и велел нам с Глобусом отрепетировать с тобой амурную сцену. Сейчас мы этим и займемся.

– Вот то`ка по р`гам э`тму дятлу нада`м, – плохо проговаривая слова, предупредил Глобус, надвигаясь на меня с целеустремленностью тепловоза. Он не счел необходимым даже согнуть руки в локтях и поднять кулаки хотя бы до уровня груди. Он уже видел меня корчившимся на траве. Он не допускал даже мысли, что события могут развернуться иначе.

Я снял с руки часы и сунул их в карман. Тяжелый подбородок, узкий лоб, из которого редкой щетинкой торчала челка, обвислые щеки с геморрагическими прожилками и золотой блеск зубных коронок уже не были для меня элементами человеческого лица. Я видел перед собой боксерскую грушу, обтянутую тугой коричневой кожей, хорошо знакомую мне грушу, которой так много раз доставалось от меня.

– Убегай!! – закричала сзади меня Инга, и я опять не понял, кому это адресовано.

Глобус зашел в зону досягаемости моего кулака. В первый удар я вложил всю мощь, на какую был способен, только по той причине, что второго уже могло не быть. Глобус, отдаю ему должное, каким-то чудом успел увернуться от прямого попадания в подбородок, и кулак пошел выше, проутюжив нос и правую бровь охранника. "Груша" сразу опустилась на полметра ниже, и я достал ее левой – аперкотом – и сразу же отскочил в сторону, так как знал, что после двух первых ударов такие вышибалы с чемоданами вместо лиц приходят в бешенство.

Его нога в ботинке просвистела над моей головой. Попытка раскроить мне череп была очень даже многообещающей. Опоздай я на долю секунды, и мне пришлось бы очень долго собирать свои мозги по поляне. Инга кричала за моей спиной, Глобус хрюкал, тяжело замахивался и расшатывал склон с такой силой, словно намеревался спустить песчаную лавину на съемочную площадку.

Я утратил внимание всего на мгновение, и этого оказалось достаточно для того, чтобы Глобус меня обманул. Он задрал ногу вверх, намереваясь двинуть меня по лицу, и как только я ушел в сторону, так тотчас нарвался на его пудовый кулак.

Он достал меня в левую челюсть, и удар был настолько сильным, что я отчетливо услышал хруст; мне показалось, что в моей голове сработала фотовспышка; земля ушла из-под моих ног, и, хватаясь руками за воздух, ломая спиной кусты, я полетел туда, куда Глобус меня послал… Похоже было, что кровь залила мне лицо; красное пятно мелькнуло перед моими глазами, изящная женская ножка в туфельке вонзилась моему обидчику в район ширинки. Раздался мучительный стон. Грохнувшись на землю, я увидел, как Глобус корчится, держась за пах, а Инга красным пламенем несется через полянку к "мерседесу".

Я вскочил на ноги. Меня шатало, но было достаточно сил для того, чтобы сделать несколько прыжков и вцепиться в горло второму охраннику. Мы свалились в траву. Пронзительно завыл двигатель машины. Охранник, оскалив зубы, пытался укусить меня за руку. "Голову убери!" – кричал мне Ник. Горло охранника было скользким от пота и горячим, словно он нарочно распарил его и намылил для бритья. Сухая палка в руку толщиной ударилась о лоб охранника и переломилась. Я оттолкнул его от себя и поднялся на ноги, сжимая до боли кулаки и вращая головой во все стороны. Представляю, какая в этот момент у меня была рожа!

"Мерседес", откидывая в кусты комья глины, сорвался с места и, ударяясь с барабанным гулом днищем о кочки, прыгнул с поляны в заросли.

– Сюда! Сюда! – орал Ник, и я не сразу увидел его рядом с машиной. Он размахивал руками, одна его нога уже стояла на порожке.

Без удара, мягко и тяжело, как лошадь, Глобус навалился на меня откуда-то со стороны, но я устоял, сильно толкнул его, придавая его движению дополнительное ускорение. Под ним затрещали ветки. Я все еще прыгал по поляне, как по рингу, во мне буйствовал бойцовский пыл, и уйти отсюда без победного, заключительного удара не хотелось, но Ник, крича что-то мне в ухо, схватил меня за ремень джинсов и потащил к машине.

Я упал на заднее сидение. Машина тотчас сорвалась с места и, тараня кусты, помчалась на лесную дорогу. Я захлопнул дверь, прихватив с собой ветку с какими-то черными ягодами. Потянулся к ним, сорвал и кинул пару штук в рот.

Несколько минут, пока мы мчались вперед, увеличивая расстояние между нами и полянкой, я был озабочен исключительно своей челюстью и вопросом о съедобности ягод, которые оказались терпко-горькими на вкус. Когда же пульс мой стал приходить в норму, а сознание заработало на среднем интеллектуальном уровне, я поднял голову, посмотрел по сторонам и, наконец, поинтересовался: а кто же за рулем?

Инга виртуозно объезжала ямки, ловко переключала скорости и хитро поглядывала на меня через зеркало заднего вида.

– Смотри, как, оказывается, я тебя здорово выдрессировал! – оценил я, опираясь руками о спинку ее сидения. – И давно у тебя так ловко получается?

– В состоянии аффекта, – пояснила Инга, – способности человека усиливаются многократно.

– Ник, – сказал Ник, сидящий рядом со мной, и протянул мне руку.

– Кирилл, – ответил я и с благодарностью посмотрел в лицо пилоту. – У тебя из губы кровь идет.

– А здорово мы их отделали, да! – восторженно крикнула Инга.

– Ты очень вовремя врезала Глобусу между ног, – сказал я, притрагиваясь к подпухшей щеке. Она горела огнем.

– Они очень жестокие ребята, – сказала Инга. – Я до сих пор понять не могу, как мы смогли их обломать… Посмотрите, за нами никого?

Мы с Ником одновременно повернули головы. За нами гналась только пыль.

– По почкам не били? – заботливо спросил я у Ника.

– Нет. Только по лицу… Послушай, а как ты смог дотянуть до моря? Движок ведь уже не работал.

– А я вылез из аппарата и подтолкнул сзади, – ответил я.

– А я тебя вчера видел, – сказал Ник Инге, рассматривая руки, плечи и обнаженную спину девушки.

– Где? – спросила Инга.

– В Коктебеле, на причале. Ты стояла лицом к морю, облокотившись на ограждение. А рядом с тобой была пожилая женщина.

– Ерунда какая-то, – ответила Инга. – Не была я вчера в Коктебеле.

– Была! – уверенно кивнул Ник. – Я два раза над тобой пролетал, нарочно со стороны солнца заходил, чтобы лучше рассмотреть. Мне очень твои ноги понравились. И платье. Я тебя по этому платью и узнал.

Инга вдруг круто повернула руль, и Ник повалился на меня. Завизжали шины об асфальт.

– Хватит ерунду нести! – озлобленно крикнула она. – Говорю тебе, что не была я в Коктебеле ни вчера, ни позавчера! Спутал меня с кем-то!.. Ноги ему чьи-то понравились! А я здесь при чем?

Ник загрустил. Инга его обидела.

Да простит меня Гера за такое сравнение, но он так напоминал кроманьонца, увлеченного наскальной живописью, что мне захотелось подарить ему каменный топор. Огромный, широкоплечий, он нависал над столом и аккуратно водил по трафарету фломастером. Его кулаки, привыкшие к двухпудовым гантелям, с трудом держали хрупкую пластиковую трубочку, и было странно, что он ее не сломал. Он так старательно выводил буквы, что не заметил, как я пришел.

– "Кто сюда налепит жвачку, получает сразу в пачку", – вслух прочитал я поэтический шедевр.

– Это ты? – спросил Гера, не отрываясь от работы. – Почему так поздно? Потеть будешь? Я новый снаряд выписал. Когда соберу – укачаешься! На все группы мышц.

– В кино сниматься хочешь? – спросил я.

– И в кино сниматься, и в космос слетать, – ответил Гера, старательно выводя восклицательный знак. Затем поднял голову, полюбовался на объявление, добавил еще какой-то малозаметный штрих и примерил листок к стене.

– Я серьезно, – уточнил я.

– И я серьезно… Кнопки подай, пожалуйста… Так ровно?

– Ровно… У меня в гостинице поселился кинорежиссер, – начал я все объяснять подробно. – Так вот, ему для небольшого эпизода понадобился мускулистый парень. А кто у нас в городе более мускулистый, чем ты?

Гера не сдержался, и его губы растянулись в улыбке против его воли.

– Ладно тебе! – махнул он рукой, но моим предложением заинтересовался, как всякий человек, которому есть что показать. Почувствовав, что мое молчание затянулось, он напомнил: – Так что там ты про режиссера говорил?

Я не люблю повторять одно и то же по несколько раз. Проблема, в принципе, была решена.

– В десять вечера я за тобой заеду, – сказал я, хлопнув Геру по плечу.

– А почему так поздно?

– Съемки ночные.

– Да постой ты! – забеспокоился Гера, видя, что я намереваюсь уйти. – Объясни толком: что от меня требуется? Как одеваться?

– Тебе все объяснят.

– Но ты не врешь?

Я отрицательно покачал головой и вышел. Сегодня стемнело рано – солнце, не успев закатиться за горизонт, спряталось за широкой черной полосой туч, надвигающихся с моря. Усиливался теплый влажный ветер. Над темным морем вздрагивали всполохи. Оживший парк издавал терпкий запах хвои. Я взглянул на часы: до девяти оставалось всего несколько минут. Он, конечно, будет ждать меня и час, и два, и больше, но меня гнала к месту встречи не столько пунктуальность, сколько желание узнать важные новости.

Выехав через нижние ворота санатория под "кирпич", я свернул на набережную и медленно покатился навстречу потоку праздной толпы. Джип почти бесшумно раздвигал людей по разные стороны дороги, слепил их фарами, заставлял тесниться, толкаться, но никого это не злило. Наоборот, появление джипа на пешеходной дорожке воспринималось, как сюрприз, аттракцион или фокус. Народ веселился неизвестно чему, зачем-то махал руками, кто-то попытался взобраться на капот, какая-то девушка успела поцеловать боковое стекло, оставив на нем жирный след помады… Для меня море, набережная, реликтовые рощи давно стали фоном, на котором протекала моя жизнь, заполненная работой, проблемами, причем не всегда приятными. И потому я воспринимал отдыхающих, как ненормальных, их чувство радости – беспричинным, и чем ближе я подъезжал к Крепостной горе, уже окутанной мраком ночи, тем все более мрачным становилось мое настроение.

Доехав до конца набережной, я включил передний привод и, выжимая из джипа все его "лошадки", взлетел по крутому склону к отвесной стене, заканчивающейся зубчатым силуэтом Консульского замка. Остановившись у зарослей горного боярышника, я заглушил мотор, вышел из машины и, слившись с темнотой, пошел вдоль стены туда, где призрачными пятнами светились туристские палатки.

Роман сидел на большом камне, обняв колени и глядя на плывущие по черному полотну моря огни. Увидев меня, вскочил на ноги, протянул руку и сказал:

– Давай отойдем подальше. Здесь нас могут увидеть.

Мы поднялись еще выше, пока путь нам не преградила отвесная стена. От нее тянуло жаром, словно это был большой нагревательный прибор. Я сел на землю, прислонился к стене спиной.

Он сел рядом, откупорил пиво и протянул мне:

– Будешь?

Я отрицательно покачал головой.

– Давай ближе к делу. У меня мало времени.

– В общем, так! – сказал он, делая большой глоток и вытирая губы. – Отбрасываем все сомнения: это он.

– Что видел? Конкретно!

– Его поведение! Стоит тебе уехать, как он начинает елозить, как уж на сковородке. Отсюда торцевые окна видны хорошо, так он мелькал и на втором этаже, и на третьем.

– С кем-нибудь встречался, разговаривал?

– Нет, этого не заметил, врать не буду.

– А где он ночует?

– В будке сторожа у котельной пансионата. И там я за ним следил – никто к нему не приходил, ни с кем он не разговаривал.

– Плохо, – сказал я. – Он – пешка, вошь! Мне надо знать, на кого он работает!

– А ты уверен, что на кого-то работает?

– Ну вспомни его еще раз! И скажи, мог ли он написать грамотное письмо, да еще откатать его на принтере?

– Нет, не мог.

– И я так думаю. А днем он на улице показывается? Выходит куда-нибудь?

– Два раз в день – до магазина и обратно. Возьмет молока, батон, сядет во дворе под навесом и жует… Ну, ты чего надумал? Может, не будем тянуть, припрем его к стене? Я ему разок дам под дых, так он сразу во всем сознается.

– Не надо, – ответил я. – Ни в чем он не сознается, потому как ничего криминального не совершил. Подождем, когда монеты придут. Ты на завод звонил?

– Звонил. Заказ готов, выслали. Со дня на день должны прийти на почту.

– Держи это под контролем.

Я встал, стряхнул с джинсов хвойные иголки.

– Домой? – спросил Роман.

– Нет, не домой, – ответил я. – Возможно, меня не будет до утра, и потому тебе придется еще поработать.

– Какой разговор! – охотно согласился Роман. – Надо, значит, надо!

– Справишься сам, если что случится?

– А что случится? Ну начнут два барбоса бродить по двору с металлоискателем, а потом копать яму. Одному под дых, другому по рогам…

– А у барбосов может оказаться оружие.

– И у меня может оказаться. Подумаешь, невидаль какая.

Мы расстались. Я вернулся к машине. Не подставить бы парня под пулю, подумал я. Горячий, рубаху на груди рвет, ради меня сутками готов в засаде сидеть. Правильно говорят, что самые верные друзья остаются с детства, со школьных времен. А мы с Романом шесть лет за одной партой просидели.

Инга ждала меня у калитки. Когда я остановился рядом с ней, она открыла дверь, но, прежде чем сесть, попыталась устроить мне сцену, очень напоминающую семейную:

– Ты смотрел на часы?

– Смотрел. Нормальные часы, с таймером и секундомером…

– Когда мы договорились встретиться?

– Ты очень громко говоришь. Как жена.

– Да если бы я была твоей женой…

Она не придумала, какого наказания я заслужил, села в машину и приказала:

– Гони! Браз два часа назад на площадку уехал. Он просил, чтобы я напомнила тебе о твоем обещании.

– Ну так напоминай!

– Мускулистые парни!! – крикнула Инга.

– Две штуки?

– Да!

– Только одна штука есть, – покачал я головой. – Но зато очень мускулистая штука! Сейчас покажу.

Мы поехали в "Персей". Я искоса поглядывал на строгую Ингу. Лицо ее, лишенное какого бы то ни было макияжа, казалось бледным и усталым. Только что вымытые волосы не были просушены и уложены. В таком виде надо в постель ложиться, а не на съемки ехать.

Инга словно услышала мои мысли, провела пальцами по лицу, повернулась ко мне.

– Я хорошо ресницы отмыла?.. Перед гримом надо все с себя смывать. Кожа должны быть чистой и сухой… Послушай, а ведь ты не брит!

– А зачем мне быть бритым?

– Как зачем? Браз тебе ничего не говорил?

– Говорил. Он говорил, что искусство зависит от денежного мешка…

– Ну тебя! – махнула рукой Инга. – Пусть он сам с тобой разбирается… Куда мы едем?

Я не ответил, круто развернулся перед лечебным корпусом, в подвале которого был оборудован тренажерный зал и, посигналил. Гера не заставил себя долго ждать. Двери раскрылись, и судакский Шварценеггер вышел на улицу. Я едва из машины не вывалился. Тренер по бодибилдингу выглядел так, словно уже собрался на вручение "оскара" за лучшую мужскую роль. В отличие от меня Гера был гладко выбрит, причесан и напомажен, но что меня поразило больше всего, это его одежда. Тренер в костюме и галстуке – все равно, что президент страны и пижаме. Деревянной походкой он приблизился к машине, осторожно, чтобы не порвать пиджак под мышкой, протянул руку и открыл дверь. Увидев, что переднее место занято, он скомкано извинился, излишне круто повернулся, и оторвавшаяся от пиджака пуговица щелкнула по ветровому стеклу.

– Ты что?! – возмутился я, в то время, как Гера устраивался на заднем сидении, и несчастный пиджак трещал на его могучем торсе. – Ты как оделся? Разве я тебе не говорил, что фильм исторический?

– Нет, – покрутил головой Гера. – А какая разница?

Инга ущипнула меня за руку, но я уже не мог остановиться.

– Да где ты видел, чтобы в средние века такие костюмы с галстуками носили?

Гера критически осмотрел себя и взялся за ручку двери.

– Ладно, не наезжай! – сказал он. – Пойду переоденусь…

Он уже готов был выйти, как я тронулся с места, а Инга, повернувшись к Гере, успокоила его:

– Поменьше слушайте этого болтуна! Там вам и костюм дадут, и грим наложат. А то, что побрились, это очень хорошо.

Ить, как хвостом крутить стала! – подумал я. Шею сейчас свернет!

Гера, чувствуя себя стесненным из-за внимания к себе незнакомой девушки, ослабил узел галстука и молча уставился в окно.

– Между прочим, – сказал я ему, – впереди тебя сидит исполнительница главной роли Инга Арабова, она же Марта Лехтине, она же графиня Лавани.

– Понятно, – едва слышно буркнул Гера и еще сильнее вжался в сидение. По-моему, он так и не понял, как же на самом деле зовут исполнительницу главной роли.

Вот кто никогда не вляпается в дурацкие истории, подумал я, глядя в зеркало на Геру, который от волнения, как мальчишка, слегка покусывал губы. Ему проще пять тонн железа за тренировку перетаскать, чем с девушкой познакомиться. А может быть, он девственник?

– Инга, тебе нравится Гера? Сто двадцать килограмм чистых мускулов!

– Очень нравится, – призналась Инга. – Странствующего Рыцаря я представляла себе именно таким.

– Ты понял, да? – заострил я внимание Геры на словах Инги. – Девушка с первого взгляда увидела в тебе рыцаря… Да не волнуйся ты так! Что, первый раз в кино снимаешься, что ли?

В общем, всю дорогу болтал преимущественно я. Когда мы въехали в Новый Свет, а оттуда по грунтовке покатили через лес к каменному мосту, где раскинулись палатки киношников, Гера успел незаметно снять с себя пиджак, галстук и наполовину расстегнуть рубаху.

– Куда? – спросил я у Инги, притормозив у шлагбаума, который охранял милиционер.

– Оставь машину здесь, – ответила Инга и вышла наружу.

Я рванул ручник, вытащил ключ зажигания и, подкинув связку на ладони, повернулся к Гере.

– Ну, что, Арнольд? Пойдем?

– Ты… это самое… – замялся Гера. – Не надо меня насильно с бабами знакомить, хорошо? Если мне надо будет, то я сам.

– Да слышал я уже эти сказки! – взмахнул я рукой. – Ты сам уже десять лет жениться пытаешься! И что?.. С бабами, Гера, как со штангой обращаться надо: хватать двумя руками и сразу на грудь!

– Ну, хорошо! – сделал мне уступку Гера, услышав про близкие его сердцу штанги. – Скажи этой графине Марте, что я хотел бы пригласить ее в наш спортклуб. Как, интересно, она на это отреагирует? Ладно?.. Но только потом, после съемок.

– Вот это разговор! – сказал я, ударяя кулаком в мускулистую грудь Геры, похожую на футбольный мяч.

Мы вышли из машины и сразу очутились в другом веке. Мимо нас по дороге шли турецкие воины с короткими гнутыми мечами, круглыми кожаными щитами, в звенящих доспехах и с факелами, поднятыми над головами. Все было здорово, как ожившая картинка из учебника истории: топот, хруст гравия под ногами, пыль, поднимающаяся над строем, как дым сожженных деревень, ржание лошадей, крики сотников и конвоиров, ведущих вслед за войском связанных одной цепью пленных и рабов. Правда, по строю из рук в руки переходили бутылки с "фантой" и "массандрой", летели на обочину, рассыпая искры, окурки и слышалась родная речь.

Вокруг нас царил приятный хаос, предвещающий какое-то грандиозное действо, который был чем-то сродни толчее в фойе театра перед премьерой. Войско дружно поднялось на склон и рассыпалось по нему на свои позиции. Затрещали палки, сухие деревья и хворост, вспыхнули спички и зажигалки. На склоне стали заниматься бивуачные костры.

К Инге подскочила растрепанная худая женщина, покачала головой, схватила девушку за руку и увела к большому навесу из рубероида на столбах. Мы с Герой пошли туда же, стараясь не наступать на кабели, протянутые по дну водостока.

– Никто нас здесь не ждет, – высказал интересную мысль Гера. – Может, вернемся?

Я чувствовал себя виноватым перед ним и искал Браза, чтобы засвидетельствовать верность своему слову. После чего, в самом деле, нам с Герой лучше будет вернуться в город. Просьба Браза относительно "двух штук", видимо, относилась к той категории, когда ее выполнение создавало для него больше проблем, чем игнорирование.

Мы подошли к кинокамере, установленной на треноге, – к центру виртуального мира, к оси, вокруг которой вращалась вся синематографическая аура. Здесь я и увидел Браза. Он был в бейсболке, под которой чудесным образом уместилась вся его лошадиная грива, в безрукавке "камуфляж" с многочисленными карманами, одетой поверх бежевой футболки с короткими рукавами. Его слабую руку, покрытую рыженькими волосиками и пигментной россыпью, сжимал непропорционально тяжелый браслет с крупными часами, на которые Браз кидал сосредоточенные взгляды, словно ожидал наступления Нового года или лунного затмения. Рядом с ним переминался с ноги на ногу хилый мужичок с немытой головой и выгоревшей майке, тряс перед лицом Браза какой-то бумажкой и оправдывался:

– Вот! Все уплачено! Дата! Время! Все обозначено! Я привык к порядку! А водитель не пришел! То ли пьяный, то ли больной!

– Где ветродуй? – как можно строже спросил его Браз.

– Так я же объясняю! – теряя терпение ответил немытый. – Машину я выписал, деньги заплатил, у пропускного поста колонны ждал два часа…

– Ты должен был привезти ветродуй! – оборвал его Браз и повернулся к нам. Оказывается, он знал, что мы стоим за его спиной.

– Очень хорошо, что вы пришли! – сказал он, протягивая руку Гере и представляясь: – Касьян!

Гера, пытаясь уменьшиться в росте и весе, ссутулился и бережно пожал руку режиссера.

– Прекрасные данные! – оценил Браз, как следует рассмотрев Геру. Потом повернулся ко мне: – А где же второй?

– Второго нет, – развел я руками. – Мускулистые и здоровые нынче в дефиците. Жизненный уровень растет, и люди предпочитают хорошо питаться и лежать на диване.

– Это неправда, – возразил Браз, но не стал вдаваться в подробности, взял нас под руки и повел под навес. Мимо нас прошмыгнул бородатый художник, которого я как-то видел на набережной в компании Браза и Черновского.

– Ветер усиливается, – на ходу бросил он. – Обойдемся без ветродуя.

В углу, за ширмой, было оборудовано что-то вроде парикмахерской или косметического кабинета: большое зеркало с подсветкой; столик, заставленный банками с расческами, ножницами, лаками и муссами для укладки, красками, коробками с накладными ресницами, усами; на рогатой вешалке висели парики. В кресле перед зеркалом сидела Инга, а над ней с беличьей кисточкой нависала уже знакомая нам растрепанная женщина.

– Вот, Танюша, еще двое, – сказал Браз, хлопая меня и Геру по спине.

– Кто такие? – жизнерадостно спросила гример.

– Это Рыцарь, – представил Браз Геру. – А это, – он повернулся ко мне, – Монах.

– Это я монах? – возмутился я. – Нет, вы ошиблись. Сниматься не буду. Не умею и не хочу.

– Я один тоже не буду сниматься, – поспешил присоединиться ко мне Гера.

Браз посмотрел на меня, как жандарм на провокатора.

– Кирилл, у меня безвыходное положение, – сказал он таким печальным голосом, что мне тотчас стало его жалко. – Вы можете мне помочь?

– Да какой из меня артист? – усмехнулся я.

Гера, поглядывая на меня, вполголоса вторил, что из него тоже артист никудышный. Инга закатывала глазки, вздыхала и с колокольни своего мастерства оценивала: "Да что там играть? Три минуты побыть статистом!"

Браз положил мне руку на плечо.

– Вы оденете монашескую рясу. На лицо опустите капюшон… – Браз смотрел на меня и уже видел меня в рясе. – Пленный монах. Турки не связали вас. Ваши руки свободны. Вы сжимаете тяжелый стальной крест. Вы действуете от имени Бога. На ваших глазах солдаты надругаются над пленной графиней…

– И я бью их крестом по голове! – догадался я.

Браз отрицательно покачал головой.

– Я не сомневаюсь, что вы поступили бы именно так. Но ваш герой лишь безучастно отворачивается, бормоча под нос прошение Богу наказать насильников на своем праведном суде… Вот и все!

Пришлось согласиться.

– Единственный раз в жизни выпало сыграть в кино, но, как назло, попалась гнусная роль, – шутливо проворчал я. – Где ряса?

– А я что буду делать? – спросил Гера, не слишком обрадовавшись тому, что я согласился.

– Вам все объяснит мой помощник, – с улыбкой ответил Браз. – Извините, я должен заниматься подготовкой сцены. Пройдите сначала к костюмеру, а потом сюда, к Танюше.

Мы протиснулись между ширмой и ящиками, поставленными друг на друга и подпирающими навес, как колонны Парфенона, и попали в большую армейскую палатку, которая служила киношникам столовой и складом костюмов.

Костюмер, молчаливый и недовольный, швырнул мне в лицо пропахшую плесенью коричневую рясу и пеньковую веревку, а Гере указал на холщовый мешок, в каких обычно хранят картофель, что-то записал в тетради и буркнул:

– Роспись, дата, число!

Мне было проще. Я сразу накинул на себя рясу, покрыл голову капюшоном так, что из-под него высовывался только мой нос, взял в руки бутафорный крест из ДСП, покрытый краской-серебрянкой и, стоя перед зеркалом, прочитал "Отче наш".

Гера вывалил содержимое мешка на пол, сел рядом и стал перебирать кожаный нагрудник, жестяные наплечники, кольчатую рубашку с коротким рукавом, попробовал пальцем на остроту четырехгранный клинок метрового кончара[1] и стрелы из картонного колчана.

Я помогал ему разобраться с доспехами, надеть через голову тяжелую рубаху и затянуть на груди кожаный жилет. Гера преображался прямо на глазах. Когда он взял в руки кончар, я понял, что лучшего артиста на роль Рыцаря Бразу вряд ли удалось бы найти.

Гера и сам почувствовал, что в доспехах выглядит достойно. Стоя перед зеркалом, он взмахнул своим грозным оружием, напрягая бицепсы, и стал здорово смахивать на Терминатора.

Когда мы зашли в гримерную, Инга, тоже ставшая неузнаваемой из-за высокой прически, неимоверно напудренного лица и крупной родинки-"мушки" на щеке, издала вопль восхищения.

– Ка-а-кой красавец!

Комплимент, естественно, был адресован не мне. Гера зарделся, почесал коротко остриженную голову. Гример Танюша не преминула напомнить о своих профессиональных обязанностях:

– Сейчас я вам парик подберу и сделаю макияж. Вот тогда вы узнаете, что такое настоящая красота!

Я толкнул Геру локтем и многозначительно взглянул на него, мол, Танюша тоже ничего, не робей, Рыцарь! Инга, освободив кресло, побежала переодеваться в костюм графини Лавани. Я не стал стоять над душой Геры, вышел под черное небо. Браз, вооружившись мегафоном, громко вещал на склон:

– Запасайтесь хворостом! Костров должно быть много!.. На краю обрыва меня слышат?.. У вас темно, огня не вижу!

Слоняясь без дела я, должно быть, мешал тем, кто готовился к массовке. На тропе, бегущей на вершину Сокола, на меня налетел турецкий воин с охапкой хвороста. Хворост упал на землю, капюшон съехал с моей головы.

– Пардон! – сказал я воину.

Тот ничего не ответил, сверкнул глазами и принялся подбирать хворост. Я стал ему помогать. "Турок" был сердитым, он громко сопел и тыкался своим конусовидным шлемом мне в плечо. Его лицо, наполовину скрытое под черной кучерявой бородой и торчащими в сторону шикарными усами, было густо смазано тонированным кремом, отчего "турок" изрядно смахивал на бородатого негра.

– А разве турецкие солдаты носили усы? – спросил я.

Воин не ответил, взвалил на плечо хворост и раскачивающейся походкой, как бывалый матрос по причалу, пошел по склону вверх. В роль входит, уважительно подумал я, провожая взглядом воина. Я хотел еще что-то подумать относительно его коренастой фигуры и квадратной спины, но вдруг рядом, едва ли не мне в ухо, раздался голос Браза:

– Внимание! Всем! Готовность номер один! Войскам рассредоточиться по склону! Крекс – на исходную позицию!.. Полководец меня слышит?.. Надо помахать в ответ рукой, а не кивать головой… Добавить огня! Вскрывать бутылки и обнажать мечи при появлении Крекса! И все дружно кричим!

Я отошел в сторону, чтобы не мешать съемкам сцены прибытия полководца. Кажется, я был прав, когда рассчитывал вернуться домой к утру. Сначала Браз отснимет несколько дублей с Крексом и приветственным воплем войск. Затем начнут долго, в зависимости от степени тупости, дрессировать нас с Герой, чтобы снять эпизоды с Рыцарем и Монахом. Мне проще. Я должен всего лишь посмотреть на то, как насилуют графиню, перекреститься и медленно отвернуться. Браз говорил – семь секунд. А вот у Геры задача посложнее. Он будет спускаться с горы на грешное войско, как воплощение Божьей кары, поднимая над головой кончар. Сначала его снимут издали, фоном, а затем в замедленном режиме, крупным планом, покажут его тяжелую поступь, шикарный торс, крепкие руки, сжимающие оружие, его волевой взгляд и развевающиеся длинные волосы.

Ко мне подскочил очень озабоченный, но предельно вежливый молодой человек с имиджем положительного студента. Кажется, это был помреж, правда, ни фамилии, ни имени его я не помнил.

– Я вас не узнал! – чистосердечно признался он, вытирая платком пот со лба. – Богатым будете!

– На все воля Божья! – покорным голосом ответил я и перекрестил "студента".

– Молодец! У вас все получится! – похвалил меня помреж. – А где ваш друг? Где Рыцарь?

– У гримера, – ответил я, чувствуя, как стремительно вливаюсь в круг киношной богемы, совсем недавно казавшейся мне недосягаемой, и знаю уже почти всю съемочную группу, и уже совсем не путаюсь в должностях и даже могу умно ответить на вопрос помощника режиссера. И чувство гордости за себя теплой волной согрело мне душу.

А ведь интересно здесь у них, подумал я, глядя, как помреж исчезает под навесом.

Оператор уже занял свое место на крутящемся стульчике перед кинокамерой. Браз, стоя на ящике с мегафоном в руке, вытянул вперед руку и стал похож на памятник вождю.

– Кирилл! – услышал я за своей спиной, обернулся и увидел, что помреж, безостановочно снимая и надевая очки, морщит лоб и покусывает губы.

Путаясь в полах рясы, я подошел к нему.

– Идите сюда! – кивнул он головой и исчез за ширмой. Следом за ним и я зашел в гримерную.

Изменившийся до неузнаваемости Гера меня потряс, и я издал возглас восторга. С длинными серебристыми волосами, опускающимися на плечи, в кольчуге с короткими рукавами, подчеркивающими мощь его бицепсов, в белой накидке, закрепленной на плече бронзовой брошью, он действительно напоминал благородного рыцаря. Вот только с лицом, по-моему, гример переусердствовала. Она накрасила ему ресницы, обвела черным карандашом глаза, подвела брови, оттенила скулы и, вдобавок ко всему, соорудила на его щеке косой шрам с запекшейся черной кровью.

– Узнал? – спросил меня Гера. Он был очень доволен собой.

Помреж стоял между нами и продолжал покусывать губы. Я проследил за его взглядом, пытаясь догадаться, что его так обеспокоило. Он смотрел на левый бицепс Геры с большой синей татуировкой, изображающей орла с "калашниковым" в когтях и контур карты Афганистана, опоясанный широкой надписью: "СПЕЦНАЗ КАНДАГАР 1986".

– Ну, и что будем делать? – спросил помреж у Танюши. – Никак нельзя убрать?

– Я пробовала наложить толстый слой тонального крема, но тогда теряется рельеф руки.

Помреж повернул Геру другим боком. На правой руке красовалась большая черная роза, овитая колючей проволокой.

– Черт возьми! – выругался помреж. – Что ж делать?

На мужественное лицо Геры легла тень грусти. Он косился на свои татуировки, тихонько царапал их ногтями, словно хотел стереть. Над его артистической карьерой нависла смертельная угроза.

– Хорошо, что сейчас обратили внимание, – сказал помреж. – А если бы отсняли? Браз утопил бы всех нас в море. – Он скользнул по мне взглядом. – А ну-ка, снимите рясу!

– Да я уже в роль вошел! – сказал я, нерешительно хватаясь за веревку, которой был подпоясан.

– Как вошли, так и выйдите!

Пришлось подчиниться. Помреж рассмотрел меня с ног до головы, пощупал бицепс, постучал по груди. Я на всякий случай показал ему зубы.

– И чего мы голову ломаем? Вот вам готовый Рыцарь! – сказал помреж Танюше. – Быстренько разукрась его и ко мне!

Кажется, Гера без особого сожаления расстался со своей ролью. Он стащил с себя парик и с облегчением вздохнул.

– Тогда вам придется сыграть Монаха, – сказал ему помреж. – Не возражаете?

– Как скажете, – согласился Гера.

– Тяжелая роль! – покачал я головой, помогая Гере стащить с себя кольчугу. – Молитвы знать надо и против совести грешить.

Через полчаса я полностью перевоплотился в Рыцаря и, любуясь собой в зеркало, болтал с Танюшей об искусстве перевоплощения.

– Внешность предопределяет сущность человека, – импровизировал я философские бредни, раскачиваясь в гримерном кресле. – Я стал похож на рыцаря, и мне уже хочется совершить ради женщины какой-нибудь подвиг. А вот если бы сыграл монаха, то потом мучался бы от чувства вины. Так что вы, Танюша, можете считать себя создателем человеческих душ.

– Не преувеличивайте! – усмехнулась гример. – Это всего лишь маска. Карнавал.

– Много вам приходится разукрашивать физиономий?

– Много. Сегодня с утра войско гримировала. Только на одного Крекса час ушел. – Танюше было приятно от моего интереса к ее работе. Она неторопливо складывала кисти и ватные тампоны в коробку, завинчивала крышки на банках, убирала со столика лаки, пластыри, шайбы с тенями. – Да и помимо кино артисты работы подкидывают.

– Какой работы?

– Я же профессиональный косметолог, а всем, с кем я работаю, хочется выглядеть красиво. Инге почти каждый день макияж делаю. Браз не против, чтобы я поработала над его имиджем. Иногда они приводят людей со стороны, и я меняю их внешность – то для кинопробы, то еще для какой-нибудь ерунды.

– Что вы говорите! – воскликнул я. – Как интересно! Неужели вы можете изменить, скажем, мою внешность до такой степени, что меня вблизи не узнают родственники?

– Если они случайно встретят вас на улице или в автобусе, – уточнила Танюша, – то не узнают. Даю гарантию! Вот скажите, что на девяносто процентов определяет тип лица?

– Прическа, должно быть? Уши?

– Нет. Глаза и рот. Их форма, положение на лице, соотношение размеров относительно размера головы. Все это поддается коррекции.

– Как же вы можете изменить положение моего носа на лице? – удивился я. – Разве что хорошим ударом сбоку?

– Нет, изменить положение вашего замечательного носа мне, конечно, не по силам. Но я могу положить на щеки тень таким образом, что будет казаться, будто ваш нос немного вздернут кверху или опущен вниз, как у бабы Яги, или он свернут, как вы говорите, хорошим ударом сбоку.

– Фантастика! – искренне похвалил я. – Значит, Инга частенько пользуется вашим мастерством?

– Я бы не сказала, что частенько… – начала Танюша, но ее перебил помреж, ворвавшийся в гримерную, как шквал ветра.

– Рыцарь! – крикнул он. – Где же вы?! Мы уже обыскали весь склон! Идемте быстрее на гору, я покажу вам, что вы должны будете делать.

– Мой выход! – с сожалением развел я руками, прощаясь с Танюшей.

– Удачи вам! – напутствовала она меня.

Мы вышли на воздух. После света стоваттных ламп я не видел ничего, кроме призрачных костров, полыхающих на черном склоне да хаотичного перемещения смутных теней.

– …Первый ряд правого фланга! – Голос Браза, усиленный мегафоном, покатился по склону. – Вы теряетесь в тени! Не надо стесняться, сделайте десять шагов вперед!.. Приветствуйте полководца!.. Да я вас прошу не от комаров отбиваться! Поднимите пики и щиты вверх! Вы должны ликовать, восторгаться своим военачальником, который ведет вас от победы к победе!.. Плотнее друг к другу! Не забывайте о том, что вы укрываете за своими спинами!

Откуда-то сверху докатилось вялый стон.

– Еще дружнее! Крекс привез вино! Молодых рабынь! И зарплату в баксах!!

Стон усилился и перерос в многоголосый хор.

– Крекс, вы готовы? – вещал мегафон. – На исходную!.. Приготовились!

Помреж, чтобы не попасть в поле видимости камеры, сделал крюк. Спотыкаясь в непривычных узконосых сапогах со шпорами, я шел за ним, не разбирая дороги, опираясь на кончар, как на посох. Отблески костров падали на можжевеловые кусты, на белые камни, торчащие из земли, как кости крупных животных.

Над склоном волнами гуляли раскаты приветственного крика войск. Освещенный узким лучом света, полководец шел вдоль рваного строя. Его белого коня вел под уздцы молодой паж. Крекс любовался воинами, стоящими в первом ряду, освещенном пламенем костров, и не хотел видеть того, что происходило в глубине строя. Армия делила добычу, насиловала заложниц, пускала кровь баранам, вскрывала бочки с вином и пытала пленных. Армия наложила на себя толстый слой макияжа из плотного ряда потешных войск, и сквозь него не было видно ее истинного лица.

– Еще раз! – доносился снизу голос Браза. – Крекс! Выше подбородок! Вы должны смотреть на солдат сверху вниз, даже если вы ниже их ростом!.. Всем на исходную! Приготовились!

Мы добрались до скальной ступени и сели на пружинистый ковер из можжевеловых иголок. Теперь все события, связанные со встречей полководца происходили под нами. Массовка вошла в роль. Мне казалось, что Браз уже потерял контроль над всеобщим движением и экстазом, и только мешает своими репликами, что артисты уже без всякой игры, вживую веселятся, открывают бутылки, лакают, обливаясь, марочный портвейн, тискают девок и потрошат баранов на шашлык. Оргия на крови разгоралась, как дровяной сарай. Камера, установленная на рельсовой тележке, медленно катилась позади строя, снимая полководца сквозь людские пороки.

– Что такое?! – озабоченно произнес помреж, вставая на ноги.

Не представляю, как ему удалось увидеть во всеобщем беспорядке какое-то отклонение от режиссерского замысла, словно дирижер уловил среди грохота оркестра фальшивую скрипку. Я тоже встал, но ничего особенного не увидел, если не считать особенным саму баталию, происходящую на склоне горы.

– Та что-то случилось, – пробормотал помреж, сначала медленно, а затем все быстрее спускаясь вниз.

– Стоп! Остановите мотор! – услышал я голос Браза, долетевший до меня неровным накатом. – Константин Григорьевич! Немедленно подойдите ко мне!.. Всем внимание! Немедленно пришлите врача и носилки к правому флангу войск!.. Дайте свет на правый фланг!..

Мегафон захрипел, затрещал, затем послышался отдаленный голос Браза, будто он, убрав мегафон от губ, нервно разговаривал с кем-то, кто стоял рядом. И снова его громкий голос:

– Вацура Кирилл Андреевич! Срочно спуститесь к съемочной группе!

Мне пришлось сорвать с плеча накидку, скомкать ее и нести в руке, иначе я обязательно наступил бы на нее и позорно грохнулся во всем своем рыцарском снаряжении на камни. Потом я побежал, потому как предчувствие какой-то большой беды стало невыносимым. Помреж отстал от меня, плотная концентрация войск затянула его. Я же работал локтями налево и направо, бесцеремонно расталкивая хмельных артистов, которым дали тайм-аут, наступал людям на ноги, перепрыгивал через лежащих и нечаянно выбивал из потных рук скользкие бутылки.

Браз, художник, Инга, оператор с помощником и еще с десяток незнакомых мне людей обступили световой круг от прожектора, в середине которого копошились два человека в белых халатах. Я тронул Ингу за обнаженное декольтированным платьем плечо. Она вздрогнула, едва не вскрикнув, обернулась на мгновение. Сейчас я был ей не интересен. Какое-то ужасное, но в то же время завораживающее действо происходило в световом кругу, словно на театральной сцене. Люди в белом перекатывали темный предмет с земли на носилки.

– Кому-то плохо стало? – шепотом спросил я.

– Нет, – едва слышно произнесла Инга и снова посмотрела на меня, но так, будто только что узнала. Глаза ее наполнялись ужасом настолько быстро, что мне стало не по себе. – Твой друг… – одними губами произнесла она. – Гера…

Я оттолкнул Ингу, оператора, ворвался в световой круг, не сводя взгляда с коричневой монашеской рясы, полы которой схлестнулись и туго стянули ноги Геры. Он лежал на носилках ничком, капюшон покрывал его бритый затылок. Оголенная по локоть рука судорожно сжимала горсть земли.

– Гера! – позвал я, падая на колени перед носилками, и осторожно взялся за его голову, пытаясь повернуть ее лицом к себе, чтобы Гера смог меня увидеть.

– Кто это такой? – начальственным тоном выкрикнул один из врачей. – Уберите постороннего!

Он схватил меня за плечо, скомкал кольчугу и попытался оттащить от носилок. Не контролируя силу, я наотмашь ударил врача в живот ребром ладони. Тот охнул и согнулся пополам. Никто из окружающих не произнес ни звука, не шелохнулся.

Я перевернул Геру на спину, распахнул рясу и окаменел. Его белая рубашка была залита кровью. Я рванул липкую мокрую ткань на груди. Пуговицы пулями разлетелись в стороны. Под левым соском чернела узкая полоска.

Не веря глазам, я таращился на свои выпачканные в крови руки, поднял голову, посмотрел на хмурые лица и заорал:

– Чего вы стоите!! Дайте бинт!! Почему его до сих пор не перевязали?!

– Молодой человек, – негромко сказал второй врач. – Он мертв.

– Что?!

Я не поверил, приложил ухо к ране и не услышал ничего, кроме своего дыхания.

– Как?.. – задыхаясь от гнева, произнес я. – Кто?! Почему?!

Все молчали. От моего взгляда опускали глаза. Даже Браз не выдержал.

Я вскочил на ноги, схватил врачей за белые воротники, притянул их к себе и, едва не отрывая их от земли, процедил:

– В мою машину его! Быстро!

Они, кажется, не понимали, что такое "быстро". Подошли вразвалку к носилкам, не без усилия оторвали их от земли.

– Бегом!! – крикнул я.

Круг разомкнулся. Я мельком увидел заплаканные глаза Инги. Браз поймал меня за руку.

– Кирилл, – негромко произнес он. – Никто не виноват. Это несчастный случай. Он сам упал на кинжал…

– Да пошел ты! – сказал я, отталкивая режиссера от себя. – Из-за твоего дерьмового кино…

Врачи бежали в ногу, как кони в упряжке. Гера подскакивал, голова его свесилась и раскачивалась, правая рука волочилась по камням. Мне казалось, что он пытается ухватиться за что-нибудь, остановить врачей и сползти с носилок на землю.

На заднее сидение джипа мы переносили его втроем: врачи держали за ноги, а я под мышками. Мне казалось, что Гера тихо стонет от боли и скрипит зубами. Я подсунул ему под голову свою джинсовую куртку и накрыл ноги рясой. Врачи, не поднимая глаз, захлопнули двери и стали бесшумно удаляться в темноту.

– Куда?! – рявкнул я.

Врачи мгновенно остановились и повернулись ко мне.

– Ты! – показал я пальцем на того, который сказал, что Гера мертв. – Поедешь со мной!

Я врубил все фары, которые были на джипе, и ударил по педали акселератора, как злой джигит пришпоривает своенравного коня. Мы снарядом понеслись вперед, светом фар прожигая темень ночи. Белые ограничительные столбики, расставленные на обочине, замелькали, как риски перфорации на кинопленке. Красного сигнала светофора для меня не существовало. Джип попирал все правила движения, какие были придуманы, с громким воем пролетая перекрестки. Врач вцепился обеими руками в сидение под собой и не отпускал его до тех пор, пока мы не остановились у входа в приемное отделение больницы.

Казалось, что энергичность и динамизм заразительны. Врач выскочил из машины с такой скоростью, словно сам умирал и жаждал помощи. Он исчез за дверями отделения всего на несколько секунд, а выбежал оттуда с целой реанимационной бригадой.

Моя миссия была закончена. Я даже не помогал вытаскивать Геру из машины и, чтобы не путаться под ногами врачей, стоял в стороне и курил, чего не делал с тех пор, как вышел из Афгана.

– Это вы привезли его?

Я обернулся. Передо мной, сунув руки в карманы халата, стоял круглолицый, с большой залысиной врач. По его долгому молчанию я понял, что все кончено, и моя суета была напрасной.

– Видите ли, – произнес он, рассматривая кольчугу, – у него проникающее ранение сердца, и умер он мгновенно. Но дело вот в чем…

Он медленно пошел по дорожке, увлекая меня за собой.

– Дело вот в чем, – повторил врач. – Вы привезли его со съемочной площадки, так ведь?.. Ваш фельдшер утверждает, что это несчастный случай, что артист, якобы, упал на кинжал. Должен вам сказать, что это заблуждение. Если бы он в самом деле упал, то кинжал остался бы в его груди… Вы понимаете, о чем я говорю?

– Понимаю, – ответил я, рассеянно глядя на врача. – Его убили по ошибке. Костюм монаха стал для Геры мишенью. Если бы мы не поменялись с ним ролями, то привезли бы меня.

Врач хмуро смотрел на меня.

– Надеюсь, что вы разберетесь в своих проблемах, – сказал он.

– Вы сообщите в милицию?

– Обязательно.

– Тогда все пропало, – вслух подумал я.

– Что пропало? – уточнил врач.

– Вы могли бы позвонить в милицию через час?

– Я обязан позвонить немедленно.

– Милиция спугнет его, понимаете? – Я остановился и повернулся к врачу. – А пока убийца спокоен, потому что на съемочной площадке все восприняли случившееся как несчастный случай. Только мы с вами знаем, что это не так. Его можно найти!

– Вы, что ли, будете искать?

– Позвоните через час, – сказал я, опустив руку на плечо врача. – Гера был моим другом. Я косвенно виноват в том, что случилось. Это мои проблемы, а не милиции.

– Зачем мне лишние неприятности? – пожал плечами врач.

Я толкнул его в грудь, прижал спиной к запасному колесу, подвешенному к задку джипа, и, близко приблизившись к его глазам, прошептал:

– Тебе заплатить? Или разбить лицо? Как мне поступить, чтобы ты меня понял?

– Не надо ничего, – хрипло ответил врач и, почувствовав себя снова свободным, расправил на себе халат. Не поднимая глаз, он буркнул: – Оставьте свои данные и уезжайте.

Я открыл дверь машины, достал из "бардачка" визитную карточку и сунул ее в отвислый карман врача.

– Через час! – напомнил я ему, подняв указательный палец вверх, и погнал в Новый Свет.

Шел мелкий тихий дождь. Я брел по скользкой дороге в рыцарских сапогах, которые намокли и чавкали под пяткой. Длинные пряди парика мокрой шваброй налипли на плечи. Ветки низкорослых кустов мелодично цокали по металлическим поножам, прикрепленным ремнями к моим голеням.

Неприятно яркий свет заливал вытоптанную площадку перед навесом. Я увидел Ингу. Она была самым светлым пятном. В мокром, выпачканном в глине платье, она сидела под навесом, по-мужски широко расставив ноги, и часто затягивалась сигаретой.

Браз стоял под зонтиком, читая на моем лице все, что хотел спросить. Он выглядел более несчастным, чем я, и был готов терпеливо выслушать любые, в том числе незаслуженные упреки в свой адрес.

– Почему не снимаете кино? – спросил я Браза. – Почему войска не встречают Крекса, не ликуют, не пьют вино?

Еще минуту назад Браз надеялся на чудо. Он остановил съемку и ждал меня. Чуда не произошло, и Браз, не считаясь с убытками, проявил уважение к моим чувствам.

– Внимание! – сказал он в мегафон, повернувшись к войску. Голос его подвел. Режиссер откашлялся и повторил: – Всем внимание! Прошу всех замолчать и выслушать меня…

Я выхватил из его рук мегафон.

– Подождите! Ничего пока не объявляйте.

– Почему? – Браз вздернул брови.

– Делайте то, что я вам говорю и не задавайте вопросов.

Я пошел к камере, покрытой большим полиэтиленовым мешком. Оператор то ли дремал на маленьком рыбацком стульчике, то ли думал, уставившись в одну точку. Когда я приблизился к нему, он вскинул кудрявую голову, привстал и сунул в карман маленькую плоскую фляжку.

– Ну? – спросил он.

Я отрицательно покачал головой.

– Какое несчастье! – пробормотал он. – В моей практике это первый случай. Ноги каскадеры ломали, руки ломали, головы разбивали, а вот чтобы так…

– Вы не заметили, как он упал?

– Нет, – ответил оператор. – Я в этот момент снимал левый фланг.

– Жаль, – ответил я.

– Вы подойдите к Кочкину, это мой помощник. Он дублировал на видео общую панораму и мог что-нибудь заметить.

Я взглянул на часы. Прошло сорок минут после того, как я распрощался с врачом.

Помощника оператора я нашел в палатке, где он в кругу гримера Танюши, хамоватого костюмера, фельдшера и двух незнакомых мне женщин пил кофе.

– Выйдите к оператору, – сказал я, склонившись над ухом помощника.

Кочкин скрипнул стулом, повернул голову вполоборота так, что я увидел его профиль с ввалившейся седловиной носа и большими мясистыми губами.

– Что ему надо? – спросил он, продолжая сидеть.

Он ни в чем не был виноват, но я чувствовал, что уже готов сильным ударом свалить его на пол.

– Он не сказал, – сквозь зубы процедил я.

Кочкин, рисуясь, перед женщинами, махнул рукой:

– Подождет!

– Он сказал, чтобы вы срочно подошли к нему! – из последних сил сдерживая себя, произнес я.

Кочкин не донес чашку до рта. Рука его замерла.

– Это кто такой? – спросил он свое окружение.

– Наш новый актер, – ответила Танюша. Я ей нравился, и она хотела представить меня в лучшем свете. – Он будет играть Странствующего Рыцаря.

– Понятно, – кивнул Кочкин и отпил из чашки. – А ведет себя как исполнитель главной роли… Так на чем я остановился?

Конечно, со своим уставом не заходят в чужой монастырь, но я был не виноват в том, что время обладает свойством двигаться всегда, приостановить движение невозможно, а Кочкин не хочет этого понимать. Я схватил его за уши, поднимая вверх вместе со стулом, развернул к себе и посадил на стол. Раздался грохот. Чашка упала на мягкий пол и тотчас попала мне под ногу. Хрустнул фарфор. Окружение Кочкина отшатнулось. Танюша негромко вскрикнула. Хамоватый костюмер вскочил на ноги, словно тоже захотел получить по роже.

– Он сказал – срочно! – напомнил я помощнику.

Я невольно унижал его в глазах окружения. Для самовлюбленных идиотов это равносильно смерти. Кочкин попытался спасти положение и стукнул меня по скуле.

От моего ответного удара он рухнул на костюмера, сбивая его с ног. Они оба упали на пол. Сам не зная зачем, я еще опрокинул на них стол. Не скрывая своего восторга, женщины наблюдали за сценой. Они смотрели на драку избалованным и придирчивым взглядом профессиональных работников киноискусства.

Костюмер выбрался из-под стола первым и направил в меня свой кулак, напоминающий кувалду. Я отбил его локтем и прямым ударом в челюсть послал костюмера в дальний угол палатки. Кочкин, тараща глаза, схватил стул и заорал:

– Убью!!

Пришлось превратить стул в дрова, ударив по нему ногой. Лишившись последней защиты, Кочкин присмирел и, упираясь спиной в тугую стенку палатки, на всякий случай принял боксерскую стойку.

– Ты сумасшедший! – испуганно говорил он, часто шмыгая носом, из которого текла кровь. – Кто тебя взял на съемки? Ты же больной! Тебя же в психушку надо отправить!

Танюша сдержанно улыбалась, поглядывая на меня. Я принялся за спасение стремительно погибающего авторитета помощника оператора.

– Извини, – сказал я, протягивая ему руку. – Сам не знаю, что на меня нашло. Помутнение рассудка.

– Это заметно, – проворчал Кочкин и, не подав мне руки, быстро вышел из палатки.

Я остановил его рядом с захлебывающимся генератором, от которого тянулись провода для освещения палатки.

– Где кассета?

– Какая кассета? – переспросил Кочкин, хотя прекрасно понял, о чем речь.

– На которую ты отснял последнюю сцену.

– А в чем дело?

Зря я извинялся перед ним. Наглецов, как строптивых лошадей, всегда надо держать в узде, не ослабляя вожжи ни на мгновение, иначе сядут на голову.

– Вот что, Кочкин, – сказал я. – У меня очень мало времени. Если ты будешь тянуть, задавать ненужные вопросы, мне снова придется обращаться с тобой грубо.

– Но это же инвентарь строгой отчетности! – стал оправдываться Кочкин. – Продукт коллективного творчества! На кассету распространяется закон об охране авторских прав! Директор мне оторвет голову, если узнает…

– Мы напрасно теряем время, – сказал я и смял воротник его рубашки.

– Она там, – кивнул он на операторский микроавтобус.

Мы подошли к машине. Кочкин открыл дверь салона и показал на сидение, где лежала камера.

– Как ее просмотреть? – спросил я.

– А что конкретно ты хочешь просмотреть?

– Последний эпизод.

– Я же тебя не снимал! – усмехнулся Кочкин. – Неужели у тебя такое сильное желание увидеть себя на экране, что ты готов крушить мебель?

Я устал повторять. Пошел второй час после того, как я хватал за воротник врача. Милиция могла нагрянуть сюда с минуты на минуту. Кочкин справедливо оценил мое молчание, как угрозу, вздохнул, взял камеру, поднял видоискатель, включил питание и режим перемотки. Тихо заработал мотор, засвистела лента.

– Прошу! – сказал Кочкин, включая воспроизведение.

Я посмотрел в видоискатель. Сначала замелькал голубой "снег", затем побежали продольные полосы. Потом кадр определился, и поплыла панорама. Изображение было маленьким и нечетким, но, тем не менее, можно было рассмотреть колышущийся строй, десятки копий, взметнувшиеся над головами, горящие глаза воинов, высокомерный взгляд полководца… Камера пошла вправо. Я затаил дыхание, боясь пропустить самое главное. Строй. Головы. Копья и мечи… Пошел наплыв. Чей-то кричащий рот крупным планом. Струя вина из бутылки. Смуглое плечо с крупными каплями пота… Откат. Снова общий план.

– Интересно? – спросил Кочкин.

– Цыть! – прикрикнул я, хотя камера не воспроизводила звука, и голос никак не мог помешать наблюдению.

Общий план. Темные кусты на переднем плане. Строй становится все более редким. Чем дальше от объекта съемки, тем слабее игра. Воины занимаются кто чем хочет… Вот он!

Я отчетливо увидел Геру. Он стоял на камне, глядя поверх голов на полководца и скользящую по рельсам тележку с камерой. Руки на затылке сцепил в "замок". Крест – под ногами в траве. Рядом никого.

Камера пошла влево. Снова строй, головы, копья, вино…

Я оторвался от окуляра.

– Доволен? – спросил Кочкин. – И из-за этого надо было…

– Заткнись, – попросил я, снова опуская голову.

Пошло второе панорамирование. Все то же самое: Крекс, белый конь, солдаты, ликование, постепенно затухающее на правом фланге. Снова наплыв. Чье-то бронзовое лицо, серьга в ухе, спина, перетянутая кожаными ремнями. Вправо, вправо, еще…

Камень, на котором минуту назад стоял Гера, был пуст. Сверкнул серебрянкой крест в траве. Смутное движение. Кусты. Тени…

– Назад! – крикнул я, не отрываясь от окуляра.

Кочкин стал отматывать назад. Я убрал его руку с кнопки и, напрягая зрение, до боли вжался в резиновое кольцо. Пустой камень. Куст. Лицо человека, мелькнувшего в углу кадра…

– Стоп! Назад!

Кочкин громко вздохнул, включая перемотку.

– Медленнее можно сделать?

– Можно, – буркнул Кочкин.

– Как остановить кадр? Покажи кнопку, я сам!

– Ты мне камеру сейчас запорешь… Вот сюда нажимай. Только не сильно!

Я должен был остановить в кадре лицо того человека. Он появлялся всего на мгновение, но я обязательно должен был его зацепить!

Медленно поплыл строй. Я затаил дыхание и слегка надавил на кнопку остановки кадра, как на спусковой крючок снайперской винтовки. Вот пустой камень. Вот крест. Куст. Смазанная тень. Лицо!

Я вдавил кнопку, едва не крикнув от азарта. Поймал! Лицо замерло в углу кадра, и я смог внимательно его рассмотреть. Конусовидный шлем на голове, черная кучерявая борода, торчащие в стороны усы, как стрелки часов, показывающие четверть десятого… Я его узнал. Это был тот самый "турок" с охапкой хвороста, которого я нечаянно толкнул.

– Все? – спросил Кочкин.

Я ничего не ответил, вышел из машины и быстро пошел по склону вверх, где уставшая от безделья массовка пила вино, курила и играла в карты. Я вел себя так, словно находился в магазине одежды и выбирал подходящий костюм: всматривался в лица, крутил парней за плечи, если они стояли ко мне спиной, склонялся над спящими и чиркал над ними зажигалкой. На меня мало обращали внимание, мое поведение оставалось в рамках приличия актерской тусовки.

Когда я прошел уже больше половины строя, то почувствовал на себе чей-то взгляд. Прикрывая глаза от яркого пламени костра, я посмотрел по сторонам и увидел быстро удаляющуюся в темноту фигуру "турка". Перепрыгнув через костер, я кинулся следом за ним.

"Турок" тоже побежал. С каждым мгновением темнота вокруг нас становилась все более плотной, и я, расталкивая актеров, оказавшихся на моем пути, помчался вдогон изо всех сил.

Он оказался хорошим атлетом. Расстояние между нами уменьшалось не так быстро, как мне того хотелось. "Турок", часто перебирая своими короткими ногами, ловко прыгал с камня на камень, стремительно приближаясь к зарослям терновника на краю обрыва. Мне стало ясно, что если он добежит до кустов раньше меня, то я его потеряю. Как назло, я споткнулся и спикировал на камни. Боли я не почувствовал, тотчас вскочил на ноги и вновь устремился за "турком". Кажется, я разбил себе лоб, и кровь стала заливать лицо.

"Турок" стал выдыхаться. Выжимая из себя все силы и мысленно моля Бога, чтобы он расчистил передо мной путь, я медленно приближался к убийце. Раздался треск веток – "турок" вбежал в заросли, и мгновение спустя колючие жесткие ветки хлестнули меня по лицу. Я уже слышал тяжелое дыхание и улавливал тяжелый запах чужого пота.

– Стой, дурак! – задыхаясь, произнес я. Нас разделяло меньше двух метров, развязка была близка.

Он начал кричать, чувствуя, что я вот-вот вцеплюсь ему в спину. Спасибо кольчуге – она защищала мою грудь и плечи, но по лицу терновник стегал плетями. Боль была страшная; вторя "турку", я зарычал, поднял руки, готовясь прыгнуть на него и свалить на землю. Я уже вытянул вперед руку; мои пальцы, как тиски, готовились скомкать ворот безрукавного камзола "турка", пауком заползти на его шею и, как змею, сдавить с такой силой, чтобы не чувствовать, как пульсирует артерия.

Я сжался пружиной, готовясь к последнему прыжку, как вдруг раздался треск, грохот падающих камней и короткий крик "турка". Плотные заросли неожиданно расступились, и мне в глаза брызнул тусклый свет серебристой дорожки, поделившей море пополам.

Схватившись за покрытый шипам ствол, я остановился на краю обрыва. Вниз еще сползала "сыпучка", катились булыжники, гулко ударяясь о землю, методично накатывали волны, разбиваясь о прибрежные камни и с шипением уходя в песок.

Я свесился вниз, но луна, изредка появляющаяся из-за туч, была слабым фонарем, и я ничего не разглядел, кроме отблеска воды.

– Эй! – позвал я, прислушался и осторожно надавил ногой на камень, ступенью выступающий над обрывом. Камень с легкостью выскочил из своего гнезда, как косточка из абрикоса и, увлекая за собой гравий и песок, покатился вниз.

Вряд ли "турок" перехитрил меня и спрятался где-то под козырьком обрыва. Зацепиться на этом "живом" склоне, где камни держались в шлаковой крошке на честном слове, да еще в темноте, было невозможно. Вероятно, убийца, не заметив обрыва, спикировал вниз, на прибрежные камни.

Только сейчас я почувствовал, что мое лицо, исцарапанное терновником, было мокрым от крови. В одежде Странствующего Рыцаря присутствовал один большой недостаток: не было рукавов, которыми так удобно вытирать лоб, нос, губы. Не кольчугой же это делать, в конце концов!

Щадя себя, я медленно пошел вниз вдоль обрыва, аккуратно отводя кровожадные ветки в стороны. Кто этот человек? – думал я. Тот самый, кто толкнул Лебединскую под колеса, кто писал мне письма, кто называл себя Лембитом Лехтине? Значит, он актер, участвовавший в массовке? И, не придумав ничего лучшего, в качестве своего псевдонима выбрал фамилию главной героини – Марты Лехтине?

Обходной путь вдоль обрыва был слишком долгий. Мне надоело пытать себя терновыми иглами и, увидев относительно пологий песчаный язык, похожий на аварийный трап, я встал на него и, делая огромные прыжки, вместе с тоннами песка полетел вниз.

Приземлился я благополучно. Выплевывая песок изо рта и отряхиваясь на ходу, я пошел к морю, стараясь держаться ближе к стене обрыва. Свет луны, вовремя выглянувшей из-за туч, выдергивал из темноты причудливо искривленные стволы сосен и огромные валуны. Под моими ногами пронзительно шуршала галька. По мере приближения к воде, я шел все медленнее, внимательнее всматриваясь под ноги.

Наконец, я увидел его. "Турок" лежал на склоне, головой вниз, раскинув руки и ноги в стороны. Тело его было наполовину присыпано шлаковым песком и мелкими камнями. Длинный подол камзола, изорванный колючими кустами, напоминал тростниковую набедренную повязку.

"Турок" был мертв. Я стащил его вниз и положил на большой плоский камень у самой воды. Похоже, что при падении он поломал себе все, что было можно поломать, в том числе и основание черепа. Шея его оказалась вывернутой так, что бородатое лицо было повернуто к небу, в то время как тело лежало животом вниз.

Преодолевая отвращение, я склонился над трупом и посветил огнем зажигалки. Полуприкрытые, присыпанные песком глаза смотрели на меня. Правый край длинных усов свесился к подбородку. У вас ус отклеился, мысленно сказал я покойнику и двумя пальцами потянул за жесткую щетинку, похожую на кисточку. Верхняя губа мертвеца издала чавкающий звук, легко расставаясь с усами. Я кинул их в воду и смелее схватился за бороду. Борода отрывалась хуже, медицинский клей БФ сопротивлялся. Если бы он был жив, подумал я, ему было бы больно.

Несколько секунд – и борода осталась в моих пальцах. Он нее исходил тяжелый запах табака. Я брезгливо швырнул ее под камень. Лицо "турка" медленно превращалось в лицо…

Я схватил покойника за волосы, сжал в кулаке жесткую синтетику парика и сорвал "скальп" с головы мертвеца. Окунул парик в воду, провел им, как мочалкой, по безжизненному лицу и, не веря своим глазам, увидел, как легко сошли и темный загар, и глубокие морщины, и тяжелые надбровные дуги.

"Турок" превратился в Виктора.

Я вскочил на ноги, отошел на шаг от трупа инструктора, испытывая непреодолимое желание отмыться. Мысли в голове путались, я никак не мог увязать все последние события, после которых я забыл о спокойном сне, с гибелью своего соседа. Завершение логической цепочки выглядело настолько нелепо, словно я встретил диковинное животное с хвостом и телом змеи, но с головой коровы.

История с Лембитом закончена, думал я, все еще пятясь спиной назад. Надо сообщить милиции об этом несчастном случае. У меня голова не соображает, как все расставить по своим местам. Я умываю руки. Все надоело! Пусть разбирается милиция…

Меня кто-то окликнул, и я едва не получил разрыв сердца. Стремительно повернувшись, я посмотрел влево, вправо, и не сразу заметил белое пятно на темном фоне стены обрыва.

– Кирилл, это я, – раздался жалобный голос Инги.

Белое пятно приближалось ко мне. Я слышал, как шуршит галька под ногами.

– Ты откуда здесь?! – зло выкрикнул я, хотя не было никаких причин грубо разговаривать с девушкой.

– Я видела, как ты побежал… Я искала тебя…

Инга приблизилась ко мне. Она взяла меня за руку. Ее лицо в свете луны казалось мертвенно-бледным.

– Что тебе надо? – недовольным голосом спросил я, все еще не в силах совладать с учащенным дыханием и бешеным ритмом сердца.

– Я испугалась за тебя, – произнесла она, пытливо заглядывая мне в глаза. – Посмотри, что с моим платьем!

– Ничего особенного. Рваное и мокрое платье. Так и должно быть, тебя же изнасиловали.

В темноте ей было проще разговаривать со мной. Я чувствовал ее дыхание на своем лице. Значит, она смотрела мне в глаза.

– Он… сам? – нерешительно произнесла Инга.

– Да!

– Приехала милиция.

– Я знаю. Что еще?

– Ничего. Я узнала все, что хотела.

Нет, не все, мстительно подумал я. Сейчас я скажу тебе, чей труп лежит у воды, тогда посмотрим, как вытянется твое лицо.

Это был момент истины. Если Инга была связана в делах Виктора, то известие о его гибели она не смогла бы воспринять спокойно, каким бы даром игры не обладала.

Я взял ее за руку и потянул к воде.

– Пойдем, – сказал я.

– Зачем?

– Посмотришь.

– Не хочу, – ответила она и выдернула руку. – Уже насмотрелась.

Кажется, не ее, а мое лицо стало вытягиваться.

– Ты знаешь, кто это? – недоверчиво спросил я.

– Знаю, – ответила Инга. – Виктор.

Вот это номер! Один – ноль в ее пользу.

– Пошли отсюда! – попросила Инга. – Не то меня стошнит.

– Постой! – крикнул я и тряхнул девушку за плечи. – Откуда ты знаешь, что это Виктор?

– Да я его сама отводила в гримерную!

– Зачем?

– Он попросил у Браза разрешения участвовать в массовке, и тот ему разрешил.

– А почему ты не рассказала мне об этом?

– Я многого еще не рассказала тебе, – вызывающе ответила Инга и отвернулась. – Не хватай меня за плечи, больно.

Я ввел в дело тяжелую артиллерию и дал первый залп:

– Виктор толкнул Лебединскую под колеса? Да?

– Ну пусти же! – поморщилась Инга, отрывая мою руку от своего локтя.

– Отвечай! Он толкнул?

– Нет, – глухим голосом ответила Инга. – Не он. Ее вообще никто не толкал.

– Та-ак! – всплеснул я руками, и кольчуга на плечах захрустела звеньями. – Прекрасно! Как же она, интересно, попала под колеса?

– Я ее сбила. Нечаянно.

– А высокий, темноволосый…

– Не было там ни высокого, ни темноволосого. Был только Виктор.

Инга помолчала, повернулась и медленно пошла по берегу. Я пошел за ней след в след и, чтобы не создавать лишнего скрежета, старался идти в ногу.

– Зря ты затеял эту игру с подменой инструктора, – продолжала она негромким голосом. – Виктор, когда я первый раз с ним встретилась, вцепился в меня, как собственник, и без всякого стыда стал требовать общей постели. Я в шутку отвечала, что у нас непременно будет большая и страстная любовь, только я сначала должна научиться водить машину… Мы бы расстались с ним мирно и тихо, если бы не влез ты.

Я в ответ скрипнул зубами, подобрал несколько круглых камешков и стал жонглировать ими на ходу.

– Ты даже не представляешь, как он меня приревновал к тебе! Это было что-то ужасное! После того, как мы с тобой откатались первый раз, он встретил меня и устроил прямо-таки семейную сцену: "Ты спала с ним! Ты мне изменила!"

– А ты ему не сказала, чтобы он заткнул свой рот и на полусогнутых убежал к жене? – поинтересовался я.

– В тот страшный день я выехала в Вишневый проулок и вдруг увидела его. Он махнул мне рукой, я выжала сцепление, притормозила у края тротуара, но переключать рычаг в нейтральное положение не стала. Держала ногу на сцеплении и разговаривала с ним через опущенное стекло. Он рассердился, увидев, что я веду машину одна, а я еще соврала, что ты сам разрешил мне покататься часик…

Я слушал и только молча качал головой. Слов не было.

– Потом Виктор сказал, что не простит тебе этого никогда, – продолжала Инга, – и стал требовать, чтобы я заглушила машину и освободила место водителя. Я ему довольно грубо ответила, что обойдусь без сопливых – в общем, что-то в этом роде. Он попытался открыть двери, но я успела заблокировать замки и поднять стекло. Тогда он стал стучать по капоту кулаком, что-то кричать. Он вспыльчивый, если разозлится, становится совсем как дурак! Встал перед машиной и не пускает меня. Я давай сигналить. Он стоит, усмехается. Я тоже разозлилась и немного отпустила сцепление…

Инга замолчала, чтобы перевести дух. Все, что она рассказывала, выглядело намного более правдоподобным, чем первая версия о человеке, который толкнул Лебединскую под колеса.

– В общем, – тише произнесла она, – я его толкнула. Не больно, а так… Он отскочил в сторону, мат-перемат, а я как дала газу, сцепление сбросила и вылетела на пешеходный переход. А там как раз эта женщина шла. Я даже затормозить не успела и еще метров десять тащила ее волоком.

Инга тяжело вздохнула, остановилась и села на холодную гальку, расправив подол широкого платья вокруг себя. Было похоже, что она торчит из огромного цветка ромашки.

– Я остановилась. Ничего не соображаю. Руки дрожат… Этот подонок подбегает, лицо белое, как молоко. Рот раскрывает, а сказать уже ничего не может. Я его прошу: "Садись быстрее, гони отсюда куда-нибудь далеко!", а он, наконец, в чувство пришел и кукиш мне под нос сует. "Теперь, сука, – говорит мне, – сама расхлебывай!" Я обернулась, смотрю, а женщина уже никакая, в больницу нет смысла везти. Мне слезы глаза залили, я ничего не вижу, умоляю его: "За что ж ты меня топишь?!" А он так гнусно усмехнулся, поднял с асфальта колпак от колеса и отвечает: "Пока еще не топлю. Но если скажешь своему кобелю, что я был здесь – сразу сдам тебя в прокуратуру". Махнул рукой и убежал в подворотню.

Инга замолчала. Я настолько живо представил себе всю эту картину, что от волнения не смог сидеть, встал и принялся ходить вокруг ромашки кругами.

– И ты придумала историю про высокого брюнета? – досказал я.

– А что я еще могла тебе сказать? – всхлипнула Инга. – Он же поклялся, что сразу сдаст меня в прокуратуру!

– Дура, – произнес я. – Какая же ты дура! Да я бы из него кишки вытряхнул, если б знал, что это он меня шантажирует. Я бы его по стене размазал! С навозом смешал! И ничего бы он тебе не сделал, понимаешь?! Если бы я захотел, то ходил бы он с долгом, поставленным "на счетчик", как с часовой миной в заднице! Он бы свой дом продал, чтобы со мной расчитаться! А ты этой плесени дала возможность отыграться на мне! Вот отвел он свою душу! Вот поизгалялся! Надо же – письма писал, на принтере печатал, надеялся, урод, что я в самом деле поделюсь с ним золотом. Ха-ха-ха!

– Каким золотом? – удивленно спросила Инга, поднимая голову.

– Антикварным, лапочка! Девятьсот пятьдесят восьмой пробы. А ты думала почему он не хотел, чтобы я знал, кто колпак от колеса унес?.. Лембит Лехтине! Таинственный господин N! Маскарад закончился, пора смывать грим.

Я сорвал с головы парик и затолкал его под пояс.

– А откуда он узнал, что у тебя есть золото?

– Лебединская выболтала! – сходу ответил я, потому как это была самая правдоподобная версия.

– Та самая женщина… – с сомнением произнесла Инга.

– Та самая! – кивнул я. – По доброте душевной я как-то отсыпал ей горсть монет для музея. Виктору они очень понравились, и Лебединская призналась ему, что у меня этого золота – куры не клюют.

– У тебя в самом деле его много?

– Битком набитый дипломат! – признался я. – Почти восемь кило. Он ходил и облизывался, как бездомный пес у пищеблока. А тут ты ему дала редчайший шанс заработать.

– Прости, – прошептала Инга. – Я не знала, что так сильно подставила тебя.

– Да ладно тебе! – примирительно махнул я рукой. – Все в прошлом. Судьба его наказала.

Минуту мы молчали, прислушиваясь к шуму волн. Инга легла на спину и стала похожа на выброшенный штормом парус.

– Я замерзла, – прошептала она.

Я машинально провел ладонью по груди и, не совсем уверенный в том, что поступаю правильно, стал стаскивать с себя кольчугу.

– Ну что ты делаешь! – ласково упрекнула меня Инга. – Разве рыцари согревали своих женщин железной кольчугой?

– Ах, да! – хлопнул я себя по лбу и принялся собирать хворост-плавун.

Я уже забыл, когда спал положенные мне семь часов в сутки. Уже светало, когда я принял душ и упал в постель. Но едва закрыл глаза, любуясь бешеным мельтешением разноцветных пятен, лиц, картинок темного леса, обрыва, моря, голой Инги и прочей белиберды, предвещающей полноценное сновидение, как вздрогнул и очнулся от стука в дверь.

Накинув на себя простыню, качаясь, как с сильного похмелья, я подошел к двери и открыл ее. На пороге стоял Браз. Наверное, мое лицо настолько красноречиво передавало мое настроение, что режиссер отшатнулся на шаг и, прижав руки к груди, стал поспешно извиняться:

– Я вас умоляю, Кирилл, не сердитесь на меня, Бога ради! Но на меня свалилось столько бед! Я не знаю, что мне делать!

Он выглядел очень несчастным, и я больше не смог на него злиться.

– Зайдите! – невнятно пробормотал я, показал ему на кресло и вышел в спальню. Один раз раскроешь перед незнакомым человеком душу, примешь к сердцу его проблемы – потом уже не отвяжешься. Большинство людей немножко энергетические вампиры. Им постоянно хочется сочувствия и сострадания.

Одеваясь, я с горечью думал о том, что мне, в отличие от Браза, некому поплакаться, нет рядом со мной человека, к которому я мог бы прийти в шесть утра и увидеть в его глазах готовность выслушать и помочь.

– Вы завтракали? – спросил я, заходя в кабинет.

– Да какой тут завтрак! – махнул он рукой. – Разве что чашечку кофе выпил бы.

Я варил кофе в горячем песке и слушал торопливый рассказ Браза:

– В час ночи приехала милиция. Три машины! Начали всех допрашивать: как, при каких обстоятельствах погиб ваш друг, кто где находился в момент съемки. Изъяли бобину с отснятой пленкой, кинжал, на который он упал, взяли на экспертизу частицы крови с камней… Они считают, что это преднамеренное убийство! Я до хрипоты спорил со следователем: кому, говорю, он здесь мешал? Кто его тут мог знать? Парень первый раз жизни пришел на съемки!..

– Они правы, – перебил я Браза, медной лопаткой загребая горячий песок и глубже закапывая в него кофеварку. – Он действительно был убит.

Браз не знал, как относиться к моим словам.

– И вы тоже! – с укором сказал он. – У милиции воспаленное воображение, вызванное профессиональной предвзятостью! Им всюду видится криминал, как врачам – больные.

Браз, в отличие от меня, был настроен спорить, но быстро выдохся, не встретив с моей стороны сопротивления.

– Но это еще не все, – продолжал он, глядя, как я наливаю густой кофе в маленькую позолоченную чашку. – Через час выяснилось, что пропал мой водитель Виктор. Я разрешил ему участвовать в массовке, и он в костюме турка должен был находиться вместе с войском. Начали искать – нет его.

Браз помолчал и охарактеризовал все, о чем собирался сказать дальше, одним словом:

– Ужас!

Я сел рядом. Тостер выстрелил горячими сухарями. Я выудил один, постелил на него тонкий ломтик сыра и предложил Бразу.

– Подходит ко мне Инга. Говорит: "Я видела, как Виктор пошел в заросли терновника к обрыву". Стали его искать в зарослях. Я всю массовку заставил метр за метром прочесать склон. И что вы думаете? Мы нашли его.

Браз подержал тост в руке, посмотрел на него и положил на стол.

– Он упал с обрыва на прибрежные камни, – произнес он и покачал головой. – Разбился насмерть! Его тело кувыркалось в прибое, как чучело. А рядом с ним, словно тина, усы, борода, парик… Нет, это в голове не укладывается! Ну и ночка!

– И что было дальше? – спросил я, с сухим хрустом надкусывая тост.

– Что дальше? – переспросил Браз. – Вызвали милицию. Приехала та же бригада. Даже закаленные оперативники за голову схватились. Вы что, говорят, фильм ужасов здесь снимаете? Два трупа за одну ночь! А у меня сердце упало. Я вспомнил, что вас давно не видел. К счастью Инга успокоила, сказала, что вы уехали на своей машине домой.

Чем больше Браз говорил, тем более несчастным становился его вид.

– Мне и оператору велели прийти сегодня к следователю и дать свидетельские показания, – унылым голосом сказал Браз. – Пленку обещали вернуть после проявки. Вы представляете, с каким качеством ее проявит милиция?! Неделя съемок – все коту под хвост!.. Черновский звонил из Москвы, сказал, что с деньгами большие проблемы… Все рушится, Кирилл! Я так больше не могу! Я намерен разорвать контракт!

– Не торопитесь, – сказал я.

– Вы так думаете? – с надеждой спросил Браз. Он напоминал мне вспаханную, удобренную, политую и прогретую землю. Кинь в нее зерно надежды – тотчас попрет вверх желание творить, снимать, преодолевать препятствия.

– Может, все образуется, – предположил я. – Милиция будет заниматься криминалом, продюсер искать деньги, а вы – создавать шедевры киноискусства.

– Не издевайтесь! – с горечью протянул Браз. – Шедевры! Я уже говорил вам, какие это шедевры.

Мне показалось, что разговор исчерпан. Взял со стола сверток из плотной бумаги и протянул его Бразу:

– Это кольчуга, нагрудник, поножи, сапоги – в общем, шмотки, за которые Гера расписывался. Все в целости и сохранности.

Браз махнул рукой и кинул сверток под ноги.

– Это все мелочи! У нас на каждой съемке пропадают костюмы, к этому мы уже привыкли. Тут проблема в другом, из-за чего, собственно, я к вам и зашел…

Так это еще не все проблемы? – с ужасом подумал я.

Браз взял чашку, поднес ее ко рту и, глядя в нее, словно там находился суфлерский текст, быстро заговорил:

– Черновский по доверенности получил на киностудии пистолет Макарова и восемь холостых патронов к нему. Это нам нужно для эпизода со стрельбой. Пистолет, естественно, он отдал мне…

Я поднял тяжелые глаза на Браза.

– Я все время хранил его в "дипломате", – еще быстрее заговорил Браз. – Вместе с договорами и прочими бумагами. Никто не знал, что пистолет находится именно там. И вот сегодня утром я открываю "диплмат" и вижу, что его там нет!

– Поздравляю, – мрачным голосом сказал я. – Было бы странно, если бы у вас ничего не пропало!

– Конечно, в периоды духовного подъема я бываю немного рассеянным, – начал оправдываться Браз. – Но не в такой же степени…

– Вы все обыскали? – перебил я его. – Под матрацем? В шкафах? В карманах?

– Да, – кивнул Браз. – Именно там: в шкафах, в карманах… История достаточно неприятная, и все же, мне кажется, не надо излишне ее драматизировать. Патроны, как-никак, холостые, и большой беды…

– Какой же вы все-таки наивный, Касьян! – возмутился я, вставая с кресла. – Вы же режиссер, человек, который должен хорошо разбираться в тонкостях жизни! А послушаешь вас – логика подростка! Неужели вы не знаете, как легко можно заменить холостой патрон на боевой?

Браз молча проглотил пилюлю.

– Вы всегда закрывали номер на замок? – спросил я.

Он отрицательно покачал головой.

– Я надеялся, что посторонние не заходят в вашу гостиницу, – послал он увесистый булыжник в мой огород.

– В мире нет ни одной гостиницы, в которой вам будут гарантировать целостность вещей, не сданных на хранение администратору, – выдал я какой-то малоубедительный аргумент и тотчас подумал, что в случившемся есть огромная доля моей вины.

– В милицию сообщать? – спросил Браз.

Я поморщился, как от зубной боли.

– Да погодите вы со своей милицией! Она уже устала расхлебывать ваши проблемы. Я попробую сам найти пистолет.

– Вы думаете, это возможно? – спросил Браз, снова превращаясь в плодородную почву.

– Деньги, к примеру, найти намного труднее, – стал я подробно объяснять, стоя у окна и глядя на залитую рассветными лучами крепость. – Потому что их крадут навсегда и для того, чтобы потратить. А пистолеты обычно берут во временное пользование.

– Что значит, во временное пользование? – нахмурился Браз.

– Это значит, – ответил я, повернувшись в Бразу, – что его взяли для того, чтобы кого-нибудь убить. А потом, вполне возможно, пистолет вам вернут.

Как ни странно, общество с ограниченной ответственностью «RODEO-MOTORS» было зарегистрировано в бизнес справочнике, имело контактный телефон и даже номер факса. На мой звонок ответила секретарь. У девушки был приятный голос, но она портила впечатление чрезмерной словоохотливостью:

– Фирма "rodeo-motors": техническое обслуживание, гарантийный ремонт автомобилей, установка сигнализации, продажа аксессуаров. Добрый день! Меня зовут Яна. Я буду рада помочь вам.

– Девушка, что случилось с вашей мастерской недалеко от Морского? – спросил я.

– Там был пожар, – неохотно ответила она. – А что вы хотели?

– Жаль, – уклонился я от прямого ответа. – Там работал хороший мастер, имени его, правда, не знаю.

– Володя или Сергей? – подсказала девушка.

– Я же вам говорю, что не знаю имени.

– Высокий или низкий?

– Кучерявый, – вспомнил я.

– Это Володя, – уверенно сказала девушка. – Перед развилкой на Щебетовку знаете автосервис?

– Знаю, – сказал я, хотя подобными сараями, именуемыми "автосервис" никогда не интересовался.

– Он там сейчас работает.

Я поблагодарил секретаря за вежливость и положил трубку.

Полчаса спустя я подъехал к кирпичному сооружению, похожему на будку стрелочника, только без крыши. Ее заменял неровный кусок волнистого пластика, разрисованный пальмами, чайками и буквами "АФЕ". Я притормозил напротив входа, посигналил и "моргнул" фарами. Хорошая, дорогая машина заставляет людей считаться с ее водителем. Прошло несколько секунд, и из черного зева выскочил мужчина, одетый в комбинезон на лямках на голый торс. Я опустил стекло, высунул голову и сказал:

– Володьку позови!

Мужчина кивнул и исчез в будке. Володька спешить не любил, и вышел на свет после того, как я посигналил еще раз. С дымящимся мокрым окурком в губах, выпачканный в смазке до черноты, он медленно пошаркал ботинками по пыли, лениво глядя на незнакомый ему "ниссан" с затемненными стеклами. Я подъехал вплотную к двери, закрыв на всякий случай выход ненужным свидетелям и помощникам, подождал, когда Володька приблизится к окну машины и, как только его кудрявая голова показалась в проеме, я высунул руку, крепко схватил его за чуб, втянул голову в салон и поднял стекло настолько, чтобы слесарь мог дышать, но не мог вырваться из ловушки.

Он здорово испугался. Машинально схватился грязными руками за край стекла, опасаясь, что я подниму его еще выше.

– Напрасно дергаешься, – сказал я ему. – У стеклоподъемника двигатель мощностью семь киловатт, легко режет листовое железо. Так что пожалей хотя бы пальцы, если голова уже обречена.

Володька тяжело сопел, глядя на меня нервным бегающим взглядом.

– Я знал, что ты придешь, – прохрипел он.

– Какой ты сообразительный! – похвалил я. – "Шестерка" где?

– Отпусти! Все расскажу! – багровея, попросил слесарь.

Я нажал кнопку стеклоподъемника. Володька отскочил в сторону, схватился за шею, словно испугался, что голова может отвалиться.

– Садись, – сказал я, открывая противоположную дверь.

Слесарь без особого желания сел рядом со мной, оставив дверь слегка приоткрытой. Все еще потирая шею, он негромко сказал:

– Я сразу понял, что твоя тачка "грязная". Но, клянусь, я все хотел сделать по совести, как договорились. Не знаю, кто на тебя ментам настучал.

– К тебе приходили менты?

– Да вечером этого же дня!

– И что сказали?

– Он был один. Старший лейтенант, – скривился на один глаз слесарь, словно его мучил нервный тик. – Сходу наехал: "Нам известно, что ты занимаешься укрывательством преступления, тебе днем пригнали битую машину!" Номер ее назвал, даже номер кузова! Ну, чем я мог крыть?

– Как он выглядел? – спросил я.

Слесарь отвернулся, глядя через стекло на пыльный двор.

– Невысокий, широкоплечий. Лицо дурное. Усы в разные стороны, как у Буденного.

– Что значит – дурное лицо? – уточнил я.

– Как тебе сказать? – Слесарь напряг память. – Одутловатое, распухшее, как будто человек с бодуна. Лоб такой, как у быка. Глаз не видно.

– Понятно, – кивнул я. – Что он еще сказал?

– Сказал, чтобы я дня на два закрыл мастерскую и носа в ней не показывал, пока, значит, они будут оперативно-розыскные мероприятия проводить. Я прошу: "Дайте мне какую-нибудь справку, что вы машину изъяли", а он говорит: "В прокуратуре получишь". Сел на "шестерку" и уехал.

– Подставил ты меня, парень, – сказал я.

– И ты меня тоже, – ответил слесарь. – На хрена мастерскую спалил?

– Нашел бы меня, рассказал, что случилось, – цела б осталась твоя мастерская.

– Да я понимаю, – снова зажмурил глаз слесарь. – Но как это ты браткам объяснишь? В мастерской они кое-какие вещички хранили, теперь, значит, ищут того, кто поджег.

Слесарь начал играть мускулами.

– А ты не боишься мне об этом говорить? – спросил я и подмигнул. – Кроме тебя никто не знает, что это я поджег. А зачем ты мне такой умный нужен?

– А чего мне боятся? Я уже свое отбоялся.

– Напрасно! – покачал я головой. – А я-то голову ломал, никак не мог понять, почему дым такой сладковатый был.

Я попал в точку. Это было понятно по тому, как нервно скривился рот слесаря.

– Да, я хранил в мастерской наркоту, – с вызовом ответил слесарь. – Но ты мне ничего не сделаешь, потому что, во-первых, менты сидят у тебя на "хвосте", а во-вторых, разыскивают братки, и достаточно одного моего слова…

Я наотмашь ударил его по лицу, схватил за горло и прижал к подголовнику. Володька замахал руками, вяло сопротивляясь. Мне мешал руль, я вылез из-под него и всем телом навалился на тщедушное тело. Володька попытался закричать, но я закрыл его рот своим плечом, затем вытащил из "бардачка" адаптер с проводом и, заведя руки слесаря за спинку сидения, туго связал их.

Он стал кусаться и плеваться, и мне пришлось затолкать ему в рот тряпку, которой я протирал стекла. Он успокоился, короткая борьба утомила его. Громко сопя, он уронил голову на грудь, напряг руки, пытаясь разорвать провод.

Задним ходом я отъехал от мастерской, круто развернулся и на большой скорости помчался в Судак.

– Ты вляпался, парень. В дерьмо и капкан одновременно, – говорил я, срывая раздражение на педали акселератора. – Теперь тебя ждет тюрьма, а меня – очередное звание…

Володька насторожился. Он сидел неподвижно, лишь громко сопел, двигал челюстью и вращал по сторонам глазами. Я влетел в город, на всякий случай объехал пост ГАИ по грунтовке, идущей вдоль плантации виноградника, оттуда по бездорожью скатился в ложбину между двух выгоревших холмов и, прыгая по камням, подъехал к дому Виктора с тыльной стороны.

– Пойдем, свинья, – сказал я ему, останавливаясь у калитки, ведущей в сад. – Я тебе открою маленькую тайну.

Это был опасный экспромт, но я должен был сыграть сильно и точно, чтобы в дальнейшем не получить новый тюк проблем от братков.

Вытащив Володьку из машины, я подтолкнул его к калитке.

– Это дом моего сослуживца старшего лейтенанта Куценко, – сквозь зубы процедил я, выискивая глазами хозяйку. – Он погиб вчера при исполнении служебного долга. Его убил кто-то из твоих братков. Теперь, урод, я буду искать убийцу и мстить за него всем, кто с этим убийцей был связан.

Я втолкнул слесаря в сад, прислонил его к стволу яблони и пошел к веранде, из которой выходила не по годам полная жена Виктора. Она была в черном платке, но в ее профессионально лживых глазах базарной бабы особого горя я не заметил.

– Примите мои соболезнования, – громко сказал я и, подойдя к женщине вплотную, взял ее за плечи и тише добавил: – Меня прислали из автошколы. Я должен забрать машину.

Женщина кивнула и для порядка взвыла:

– Ой, горе какое! Горе-е-е! Не стало кормильца моего-о-о!

– Будьте мужественны, – сказал я, испытывая ни с чем не сравнимое чувство гадливости, повернулся и быстро подошел к слесарю. Глаза его были широко раскрыты, подбородок мелко дрожал. Я затолкал тряпку поглубже ему в рот, взял под локоть и повел к гаражу напрямик, по картофельной ботве.

Гаражные ворота не были заперты. Я открыл одну створку, втолкнул в гараж слесаря и, сжав в кулаке его кучерявые волосы, показал на "шестерку".

– Узнаешь, свинья, машину? Проглотил наживку? Раскололся? Теперь я представлюсь: я капитан милиции Вацура, уголовный розыск! – и на мгновение раскрыл перед его безумными глазами красное разрешение на право хранения помпового ружья.

Слесарь замычал, стал крутить головой. Я схватил его за грудки и кинул на каменную стену. Он прилип к ней, как медуза, и стал медленно оседать на пол.

– Сейчас, мразь, я отвезу тебя к следователю, – спокойным голосом сказал я, осматривая машину. Виктор успел отрихтовать и закрасить раму, но крыло осталось мятым. – Следователю ты расскажешь все, что тебе известно про наркотики, и про свои связи с братками. Потом пару лет ты будешь гнить в переполненном следственном изоляторе, ожидая суда, где тебя в первый же день "опустят" рецидивисты. Потом тебе дадут срок, лет семь, не меньше, и без надежды на амнистию ты будешь его отматывать где-нибудь в Николаевских степях. И выйдешь оттуда полным дебилом.

Круто развернувшись, я ударил слесаря коленом в живот. Лицо его стало багровым, он сложился пополам и сел на пол. Я поднял его за волосы и втолкнул в машину. Захлопнул дверь, сел за руль и завел мотор.

Я подъехал к воротам. Вдова предусмотрительно раскрыла их, встала с краю и махнула мне рукой. Я притормозил, высунул из окна голову, очень надеясь, что она не отморозит сейчас чего-нибудь такого, что противоречило бы моей легенде.

– Приходите вечерком помянуть мужа, – сказала она, нехорошо улыбаясь. – Стол у меня не то, чтоб богатый, но зато все свое. Я самогоночки нагнала…

Я многозначительно вздохнул.

– Не знаю, не знаю. Я сегодня на дежурство заступаю.

Она с надеждой посмотрела на меня и расправила спереди засаленную юбку. Я махнул вдове рукой и поскорее отъехал.

Володька сидел так, словно из него вытащили позвоночник. Голова его болталась, как яблоко на ветке в шторм. Я выдернул из его рта тряпку и швырнул ее в окно. Слесарь облизал губы. По его щекам текли слезы, застревая в щетине.

– Слышишь, – вздрагивая, произнес он. – Ничего я с этих наркотиков не имел… Я вообще никакого к ним отношения не имел. Они приносили и уносили… Слышишь? Мне двадцать один год всего. Ни бабы, ни родителей. Один, как сука бездомная… Вся жизнь наперекосяк!

Быстрее же, быстрее! – мысленно подгонял я его, потому что мы были уже совсем недалеко от отделения милиции, и я перестал давить на газ, выигрывая время.

– Слышишь? – снова всхлипнул Володька. – Сердце у тебя есть?

– Вот! – нравоучительно произнес я. – Как за задницу взяли, так сразу про сердце вспомнил.

– Ну не губи! – выкрикнул слесарь. – Не связан я с этими братками и ничего против твоего друга не имею! Что ты на мне, на пацане, отыгрываешься?

Я притормозил. До отделения милиции оставалось метров пятьдесят.

– Ну, давай! – сказал я, кидая в рот подушечку жвачки. – Слушаю твои предложения.

– Давай договоримся! – оживился Володька, почувствовав надежду.

– Давай, – согласился я. – Ты мне поможешь найти убийцу и взять братков с поличным.

Слесарь помрачнел и опустил голову.

– Тогда мне лучше сразу пойти и утопиться.

– Зачем же топиться?

– Потому что брать братков – все равно, что под поезд кидаться.

– Ну, допустим, кидаться будешь не ты, а я.

– А я что должен делать?

– Как принесут они тебе порошок – сразу звонишь по телефону "02" и просишь передать информацию для следователя Маркова. Или же мне, вот телефон. Понял?

– "Стучать", значит? – угрюмо заметил Володька.

– Не хочешь "стучать" – будешь давать показания. Что тебе больше нравится?

Он недолго боролся со своей совестью и, не поднимая головы, буркнул:

– Ладно.

– Пока работаешь на меня – гуляешь на свободе. Все понял?

Володька кивнул. Я развязал ему руки.

– Я могу идти? – спросил он и нерешительно взялся за ручку двери.

– Конечно!

Так мы с ним и расстались, оба довольные, что легко отделались. Я тотчас развернулся и погнал подальше от милиции. Учебная машина с помятым крылом и разбитой фарой была для меня бомбой особой разрушительной силы, и я чувствовал себя за ее рулем достаточно скверно. В пансионате железнодорожников я залил полный бак бензина и, поглядывая в зеркало заднего вида, не торопясь поехал по новосветскому шоссе. Недалеко от того места, где дорога выгибалась крутой петлей над обрывистым берегом, я остановился, затянул рычаг ручного тормоза и вышел наружу.

Слева от меня колыхался голубой шифон моря, справа – нависала громада горы Сокол. Я обошел вокруг машины, провел рукой по ее горячему капоту, чувствуя вину за то, что невольно укоротил этой укатанной сивке ее жизнь.

Обмануть человека намного проще, чем это кажется, думал я. Все держится на обмане, он и спасение, и оружие, и просто удачный ход. Конечно, я наплел ерунду Инге. Пусть она считает, что я ликую, что я, наконец, почувствовал себя свободным от шантажа. Нет, Виктор не был Лембитом Лехтине. Инструктор оказался всего лишь исполнителем, пешкой. А Лембит продолжает разгуливать по набережной, и я до сих пор не знаю его лица. Он еще напомнит о себе. Все сложнее. Все гораздо сложнее…

Я открыл дверь, протянул руку и отпустил стояночный тормоз. Машина медленно тронулась с места и, набирая скорость, покатила к повороту. Сбив ограничительный столбик, она ухнула с обрыва вниз. Ломая кусты, ударяясь о камни, она пропахала колесами несколько метров, подпрыгнула, перевернулась и, вспыхнув, огненным болидом полетела к морю.

– Что с вами? – воскликнул я, увидев, что Браз с полотенцем, повязанном на лбу, мечется по двору.

Режиссер остановился, сверкнул в мою сторону глазами и, переполненный отрицательными эмоциями, сдержанно ответил:

– Никогда мне еще не было так плохо, Кирилл! Какое это унижение – допрос! Вам, надеюсь, никогда не приходилось давать показания в милиции?

– Нет, никогда, – слукавил я.

– Счастливый! – покачал головой Браз. – Это что-то ужасное! Представьте: вы отвечаете на вопросы, а он не сводит с вас глаз. Взгляд ужасный! Ни одному вашему слову он не верит. И от того, что в вас видят лгуна и вообще аморального типа, вы начинаете заикаться, путаться в словах. Он предлагает попить водички. На его губах ирония, мол, знаю, голубчик, почему ты так волнуешься, видать, совесть не чиста… Нет! Я так больше не могу!

– У вас слишком богатое воображение, – попытался я успокоить Браза. – С чего вы взяли, что следователь вам не верит?

– Вы не видели его взгляда!

– Ну, и что? Я хорошо его представляю. Профессиональный взгляд следователя. Человек пытается докопаться до сути вещей.

– До сути вещей! – повторил Браз. – Я теперь знаю, в чем эта суть заключается. Никогда нельзя изменять своим принципам!

Он сорвал с головы полотенце и, как пропеллер, стал крутить его над головой. Потом снова приложил ко лбу и завязал на затылке.

– С чего все это началось? – спросил он сам себя. – С того, что я подписал с Черновским контракт на "Час волка". Читал сценарий, делал пробы с актерами, участвовал в составлении нищенской сметы – то есть, видел и понимал, что более низко в творческом плане вряд ли когда опущусь. И все-таки взялся за этот фильм.

– А что вам оставалось? – спросил я. – Вы же сами говорили, что режиссер, который не снимает кино, уже не режиссер. Как нельзя назвать летчиком человека, который не летает.

– Да, говорил, – кивнул Браз. – Я думал, что моего таланта и настойчивости будет достаточно для того, чтобы фильм дотянуть до среднего уровня. Но истины, подмеченные народом, опровергнуть невозможно: из дерьма конфетку не сделаешь. Это точно. И теперь я расплачиваюсь за измену принципам. За тридцать сребреников. За желание возвышаться над съемочной площадкой с мегафоном в руке. Теперь я унижен, растоптан, брошен в грязь!

Мне вдруг стало и смешно, и до боли жалко Браза. Я взял его руку и сжал ее.

– Ну-ну! Не сгущайте краски! Я уверен, что следствие быстро во всем разберется. В том, что произошло, нет вашей вины. Просто грязь обладает свойством пачкать чистую одежду. Вам немного не повезло.

– Не утешайте меня! – сказал Браз, но было заметно, что мои слова пришлись ему по душе. – Самое страшное еще впереди. Когда на премьере фильма зрители закидают экран гнилыми яблоками.

– Во-первых, – возразил я, – сейчас не те времена, чтобы так просто раздобыть большое количество гнилых яблок. А во-вторых, готов поспорить, что накануне премьеры "Не тревожьтесь о завтрашнем дне" вы тоже думали о яблоках. А что вышло на деле?

– Специальный приз на Московском кинофестивале в номинации за лучшую режиссерскую работу года, – скромно заметил Браз. – Это был самый счастливый для меня день.

– Он еще вернется, – заверил я и взглянул на часы. Без пяти час. В "Rodeo-motors" я выехал в девять утра. Надеюсь, четырех часов было достаточно?

Я ободряюще похлопал по плечу Браза и зашел в гостиницу. Насвистывая, перешагивая через ступени, быстро поднялся на третий этаж и, затаив дыхание, подошел к двери резервации. Вздох облегчения вырвался из моей груди, когда я увидел за ручкой свернутый в трубочку конверт. Произошло то, что я предполагал, значит, мысли мои, как проголодавшиеся и хорошо натасканные ищейки, двигались в нужном направлении.

Испытывая удовлетворение, которого так не хватало Бразу, я зашел в кабинет, аккуратно расклеил конверт и вынул лист. Письмо на этот раз было коротким и жестким:

"МОЕ УСЛОВИЕ ОСТАЕТСЯ ПРЕЖНИМ. О СВОЕЙ ГОТОВНОСТИ К ВСТРЕЧЕ ВЫ ДОЛЖНЫ ИЗВЕСТИТЬ СИГНАЛОМ: КРАСНОЕ ПОЛОТЕНЦЕ НА ПОДОКОННИКЕ ВАШЕГО КАБИНЕТА НЕ ПОЗДНЕЕ 18.00. ЛЮБОЕ ВАШЕ ОТКЛОНЕНИЕ ОТ ПОСТАВЛЕННЫХ МНОЮ УСЛОВИЙ НЕМЕДЛЕННО ПОВЛЕЧЕТ РАДИКАЛЬНЫЕ МЕРЫ, КОТОРЫЕ ДОСТАВЯТ ВАМ КРАЙНЕ БОЛЬШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ. N."

Все, подумал я, сладко потягиваясь в кресле. Он выдохся. Опытный шантажист в последнем напоминании обязательно выложил бы главный козырь, о существовании которого я даже бы не догадывался. К примеру, фотоснимки, видеопленку с доказательствами или еще что-либо покруче. У N ничего не осталось в запасе, кроме колпака и "шестерки", причем, машину я уже выбил из его рук, и он пока об этом не знает. В ход пошли пустые угрозы и намеки: "радикальные меры", "большие неприятности". Дешевый блеф!

Я вложил письмо в конверт, клеевым карандашом заклеил его и вышел в спальню. В бельевом шкафу царил спартанский аскетизм. Чисто красного полотенца у меня не оказалось, но для сигнала вполне могло сгодиться белое с большими красными тюльпанами. Издалека оно наверняка смотрелось, как знамя Парижской коммуны. Я заблаговременно разложил его на подоконнике, а чтобы его не снесло ветром, закрепил большой разборной гантелей. Потом передумал и убрал полотенце в шкаф.

Вернувшись в кабинет, я сел за компьютер, выбрал в текстовом редакторе шаблон типового договора, вписал в пробелы свои фамилию, имя, отчество и данные Браза, которые были мне известны, а которые не были известны, придумал. Над размером суммы, которую согласно договора спонсор передавал директору фильма, я долго не думал и, как двоечник, списал ее с предпоследнего письма господина N: триста тысяч долларов США. Опасаясь показаться слишком наглым, я определил свою долю от кассового сбора фильма в размере пяти процентов.

Готовый договор я вывел на лазерный принтер, поставил на теплом листе свою размашистую подпись и, сложив его вчетверо, спрятал в нагрудный карман.

Прихватив с собой длинный столовый нож, я вышел из кабинета, запер дверь на ключ и воткнул конверт с письмом от N на прежнее место, за дверную ручку.

Браз, сидя за столом под зонтиком, ковырял авторучкой режиссерский сценарий и был так увлечен этим мазохизмом, что не заметил меня. Я пробрался в середину клумбы, срезал несколько самых свежих роз и с букетом направился к пожарной лестнице.

Окно на втором этаже было открыто настежь, и голубая тюль колыхалась на легком сквозняке. Я сунул букет под мышку, напоровшись бицепсом на шипы, и полез вверх по пожарной лестнице. Достигнув уровня второго этажа, я ступил на узкий карниз, ухватился за подоконник и осторожно сдвинул тюль в сторону.

Инга, сверкая роскошной наготой, лежала на постели спиной ко мне и читала любовный роман, лениво почесывая мясистую ягодицу ноготочком. Я замахнулся и кинул букет на кровать, но не совсем рассчитал силу, и розы, ощетинившиеся шипами, упали девушке на бедро.

Инга взвизгнула и взвилась смерчем. Я подавил в себе желание прыгнуть на лестницу и дать деру. Увидев меня, девушка рассерженно швырнула мне в голову брошюру и, прикрываясь, потянула простыню на себя.

– Сумасшедший! – сердито сказала она. – Ты меня заикой так сделаешь!

– Извини, – сказал я, потирая ушибленный клеевым переплетом лоб. – У тебя дверь была заперта, а в замочную скважину цветы не пролезли.

Инга быстро оттаивала. Она собрала раскиданные по постели розы, поднесла тугие бутоны к лицу и глубоко вздохнула.

– Какое чудо!.. Ну, заходи, Карлсон.

Я влез в окно. Инга встала с постели, одной рукой придерживая на груди простыню. Простыня ничего не прикрывала, а только мешала ей идти, но девушка продолжала кокетничать.

– Будь добр, помоги мне, – сказала она.

Я подошел к ней и взялся за край простыни.

– Нет-нет! – запротестовала Инга. – Лучше возьми цветы и поставь их в вазу.

– У меня к тебе деловое предложение, – сказал я, наполняя вазу водой.

– Через окно и с цветами приходят разве с деловыми предложениями? – засомневалась Инга, задвигая пластиковую дверь душевой кабины, чем-то напоминающую фонарь истребителя. Тугие струи горячей воды ударили в прозрачные стенки, делая их затуманенными. Фигура Инги стала расплывчатой, смазанной, словно я смотрел на нее глазами, полными слез.

Я вернулся в комнату, поставил вазу с цветами на подоконник. Сел в кресло, вытащил из кармана лист с договором, развернул его и положил на журнальный столик.

Инга вышла в коротком шелковом халате, с тюрбаном из полотенца на голове, села на пуфик около косметического столика, выдавила из тюбика на палец крем и круговыми движениями стала втирать его в лицо и шею.

– Ну? – произнесла она, придирчиво рассматривая себя в зеркале. – Предлагай, я слушаю.

– Отвлекись на минутку и прочти вот это, – сказал я, придвигая ей договор.

– Что это? – Инга взяла лист, поднесла его к глазам и, эпизодически его озвучивая, бегло прочитала: "Вацура…м-м-м… именуемый в дальнейшем "Спонсор" и Браз Касьян Иванович…" Он, между прочим, не Иванович, а Светозарович.

– Это всего лишь проект, – объяснил я.

– …"заключили настоящий Договор в том, что… м-м-м… передает, а Режиссер принимает триста тысяч долларов США в гривенном или ином эквиваленте…"

Голос ее становился все тише. Наконец, она замолчала, медленно опустила договор и посмотрела на меня совершенно бессмысленным взглядом.

– Это что? – шепотом произнесла она.

– Там же по-русски написано, – ответил я, пилочкой шлифуя ногти на руках. – Я решил стать спонсором вашего фильма.

Мне показалось, что Инге сейчас станет плохо. Она побледнела, вскочила с пуфика и быстро вышла в душевую. Я услышал, как в раковине зажурчала вода. Через полминуты Инга вернулась. С ее лицом происходило нечто-то трудно передаваемое. Казалось, девушка собирается плакать, кричать, смеяться одновременно.

– Ты? – произнесла она. – Спонсором?

За ее губы дрались радость и недоумение. На щеки вылился лихорадочный румянец. Инга медленно опустилась рядом со мной на колени.

– Но почему ты? – Она прожигала меня взглядом. – Миленький, почему?

– Прикрой окно, – попросил я. – И говори немного тише.

Инга вскочила на ноги, кинулась к окну и так решительно закрыла его, словно внизу уже стояла толпа шпионов.

– Сядь, – сказал я Инге, кивая на пуфик. Потом протянул ей пилочку, и она стала теребить ее пальцами, не зная, что с ней делать.

– Договор, конечно, я буду подписывать с Бразом, – сказал я, выждав многозначительную паузу, в течение которой Инга едва не взорвалась от нетерпения. – Но прежде чем показать эту бумагу ему, я решил посоветоваться с тобой.

Инга кивнула, мол, правильно, очень верное решение.

– Прошлым летом в Закарпатье я нашел клад – ящик золотых монет, – продолжал я. – Но мое счастье было не полным. Найти золото – это еще полдела. Его надо легализовать или, как теперь говорят, отмыть. Понимаешь меня?

Инга кивала, ее влажные глаза горели безграничной любовью.

– Я долго думал, как это сделать. Когда я увидел, каким способом тебе приходиться добывать деньги, чтобы продолжить съемку фильма, я решил стать спонсором…

– Миленький ты мой, миленький, – не сдержавшись, прошептала Инга и погладила меня по колену.

– Я продам золото антикварам, а доллары переведу на счет фильма. Мой процент с кассового сбора будет уже легальным источником дохода, к которому не прицепится ни одна прокуратура. Мне хорошо, и вам неплохо. Правильно?

Инга кивнула. Слеза сорвалась с ресницы и разбилась вдребезги о поверхность столика.

– Я бы сделал это раньше, – вдохновенно продолжал я, – но дело в том… дело в том, что мне мешал Виктор. Ты ведь еще многого не знаешь! Эта сволочь меня шантажировала! Он требовал деньги в обмен на молчание!

Инга нервно теребила поясок халата.

– Ты дочитай договор до конца! – сказал я, чувствуя, что Инга от избытка чувств уже теряет над собой контроль.

Отрицательно качая головой, она тянулась ко мне, как собачонка к миске с косточкой. Я на всякий случай привстал с кресла, но, как потом выяснилось, это был опрометчивый поступок. Инга кинулась мне на шею и повалила на кровать.

Через четверть часа с перьями в головах, как индейцы племени сиу, мы вышли из номера.

– Сейчас поднимемся ко мне, – сказал я, – позавтракаем и на спокойную голову обсудим все детали договора. А уже после этого я буду говорить с Бразом.

Инга шлепала по паркету банными тапочками, как утка перепончатыми лапками по прибрежному песку. Я шел за ней, глядя ей в затылок, и поймал себя на той мысли, что теперь мне в ней нравится только шея. Она нежная и тонкая, к ней хочется прикоснуться пальцем и пощекотать.

Мы вышли на лестницу.

– Ты еще не был у себя? – спросила Инга и притворно зевнула.

– Нет, только приехал, – ответил я. – Был в сервисе, тормозные колодки менял.

Мы поднялись на третий этаж. Я нарочно шел следом за Ингой, хотя она еле передвигала ноги, надеясь, что я ее обгоню. Наконец, она остановилась, повернулась ко мне и сказала:

– Я чувствую твой взгляд. Мне неприятно.

– А там, в твоем номере, ты говорила, что тебе приятно, когда я тебя рассматриваю, – тотчас нашел я отговорку.

– Рассматривать и смотреть – разные вещи, – ответила Инга и нахмурилась.

И все же я предоставил ей право первой увидеть письмо в двери, а значит, первой отреагировать на него.

– Тебе почта, – сказала Инга нарочито безразличным голосом, подойдя к двери, и прислонилась плечом к косяку.

Пришел мой черед вступать в игру.

– Черт возьми! – выругался я и, оттолкнув Ингу, выдернул конверт из-за ручки. – Так и знал! Опять двадцать пять!

– От кого это? – заморгала глазами Инга.

– Теперь уже не знаю, – тяжелым голосом ответил я, отпирая дверь. Зашел, на ходу разрывая конверт, встал у стола, прочел уже знакомый текст и со сдавленным стоном смял письмо в кулаке.

– Что?! – испуганно вскрикнула Инга.

– Кажется, я поторопился, – пробормотал я.

Инга подошла ко мне, разжала пальцы и выдернула из кулака письмо. Она читала его, мотая из стороны в сторону головой, читала намного дольше, чем требовалось для такого короткого письма.

– Как это понять? – спросила она, подняв взгляд.

– А понимать это надо так, – ответил я, – что в одиннадцать вечера я должен буду отвезти все свое золото этому таинственному господину N.

– Кто он? Ты знаешь, кто этот человек?

Я покачал головой.

– Теперь уже нет. А был уверен, что письма мне писал Виктор. Значит, я ошибался.

Инга села в кресло и закрыла лицо ладонями. Я нервно ходил из угла в угол.

– И что ты думаешь делать? – спросила Инга, не отрывая рук от лица.

– Ехать.

– А если послать этого N к едрене фене? Пусть шлет свои писульки, пока у него бумага или чернила в принтере не закончатся.

– Я бы так и сделал. Но дело в том, что N грозится перегнать в милицию машину. – Я поднял голову и выразительно уточнил: – Ту самую машину, которую ты побила.

– Может, блефует? – коротко спросила Инга.

– Может быть, – согласился я. – Но у меня нет ни одного доказательства, что это блеф. А в самом деле, где машина?

Инга, наконец, убрала ладони с лица и удивленно посмотрела на меня.

– Как где? Мы же сдали ее в ремонт!

– Сдать-то мы ее сдали. А вот забрать я ее не смог. Машину кто-то угнал из мастерской. Собственно, теперь понятно, кто это сделал.

– Не надо, – низким голосом произнесла Инга.

– Что – не надо? – не понял я.

– Не надо ехать на встречу, – повторила Инга.

– Ты хочешь сесть в тюрьму?

– Он блефует, – уверенно произнесла Инга и в качестве неопровержимого доказательства добавила: – Я чувствую.

– Это все разговоры! – отмел я и направился в спальню. – Разговор закончен! Я вывешиваю полотенце!

Инга, покусывая губы, встала в дверях, глядя, как я расправляю на подоконнике белое, в красных тюльпанах, полотенце и придавливаю его гантелей.

– В котором часу ты собираешься ехать?

– В половине одиннадцатого. Не позже.

– Я поеду с тобой.

– Что?! – с иронией протянул я. – Обойдемся без сопливых.

– Я поеду с тобой! – твердо повторила Инга. – Если уж ты решил перевести деньги на счет фильма, то сам Бог велел мне побороться за них.

– Это опасно, хорошая моя, – сказал я и погладил Ингу по щеке. – Когда человек намерен получить треть миллиона долларов, он способен на многое.

– Я тоже намереваюсь получить эти деньги, – ответила Инга, целуя мою ладонь. – И тоже на многое способна. Ты еще меня не знаешь.

– Немножко уже знаю, – возразил я.

– Тогда не перечь мне.

– Договорились, – согласился я. – Поедешь со мной. Но будешь меня слушаться! Обещаешь?

Инга молча кивнула и, как кошка, стала ластиться ко мне, пряча лицо у меня на груди. Она, как непослушный ребенок, обещала, но думала совсем о другом.

За что я любил Романа, так это за его принципиальную пунктуальность. Договорились встретиться во дворе военкомата ровно в два – стоит, как Спасская башня, будто всю жизнь здесь стоял. Он сам выбрал для встречи этот уютный дворик, где два раза в год призывники прощались со своим детством. Вероятность того, что кто-нибудь из киношников увидит нас здесь, была равна нулю.

Я развернулся по разметке, предназначенной для занятий по строевой, и затормозил в тени акации. Роман открыл дверь, сначала поставил на сидение ящик, напоминающий посылочный, а затем влез сам.

– Как у тебя здесь прохладно! – сказал он, блаженно помахивая перед лицом газетой.

Я покосился на ящик.

– Все в порядке? Не тяни, показывай!

Роман поставил ящик на колени и сдвинул крышку в сторону. Зашелестела пергаментная бумага. Он опустил ладонь внутрь и выгреб горсть горящих солнцем монет.

– Ну? Что скажешь?

Я взял одну монету, рассмотрел ее, подкинул на ладони и кивнул:

– Годится. Не отличишь от настоящей. Сколько здесь?

– Полторы тысячи штук. Почти четыре кило. Не мало?

– Хватит! Поставь на заднее сидение.

Я отсчитал несколько стодолларовых купюр и протянул Роману.

– Возьми за труды. Купишь что-нибудь жене и дочке.

Роман взглянул на меня так, что мне стало не по себе.

– Не надо, Кирилл, – сказал он, не прикасаясь к деньгам. – У нас с тобой не те отношения, чтобы ты платил за мою верность тебе. Друзьям не платят.

– Друзья тоже есть хотят. И верные, и неверные, – возразил я и сунул деньги в карман его рубашки.

Роману стало неловко. Он помолчал, опустив голову, словно я его унизил.

– Да брось ты! Не комплексуй, – сказал я каким-то поганым бодреньким голосом, обхватил его затылок ладонью и притянул к себе. Мы боднулись головами.

– Где он еще не искал? – Роман вернулся к нашему делу.

Я раскрыл блокнот на чистой странице и нарисовал на нем схему гостиницы и прилегающей к ней территории.

– Смотри сюда: гараж он обследовал – вычеркиваем. Двор кафе забетонирован – вычеркиваем. Вот этот оазис с сиренью добросовестно перепахал в ту ночь, когда я был на съемках. Что у нас осталось? Два цветника при входе в бар.

– Там же чугунная калитка на замке! Как он туда пройдет?

– А я сегодня "забуду" ее запереть.

Роман с сомнением покачал головой.

– Побоится ковыряться в цветниках. Незаметно это сделать невозможно. Открытая площадка, твои окна сверху.

– Он сможет! Хитрый, гад, саперную практику стал использовать. Знаешь, какую штуковину я нашел в его инструментах? Щуп! Это такой стальной штырь на палочке, мы что-то похожее в Афгане на разминировании использовали. Вгоняешь его в грунт, как иглу шприца в задницу. Если на полметра ушел – чисто. Если во что-то уперся – копай лопатой.

– Ты думаешь, там? – с некоторым скептицизмом спросил Роман и тотчас согласился: – Что ж, давай попробуем там.

– Сможешь все аккуратно сделать?

– Мне нужен как минимум час.

– С четырех до пяти. Мы поедем заказывать кафель для бассейна. Вот ключи от моего кабинета. В выдвижном ящике возьмешь ключ от калитки. Перед уходом не забудь все запереть! И, пожалуйста, сделай так, чтобы тебя никто не видел.

– Не беспокойся, – сказал Роман, пряча ключи в карман.

– В половине одиннадцатого я уеду вместе с девчонкой. Ты в это время уже должен сидеть с прибором ночного видения на Консульском замке и смотреть в оба!

– В оба не получится, – ответил Роман. – У прибора только один окуляр.

Походкой делового человека, у которого есть все, кроме свободного времени, я вышел из гаража через тыльную дверь и, стряхнув с плеча крошки щебня, поднялся по пружинящей вагонке на цокольный этаж. Доходяга, сидя на корточках, густо намазывал на ракушечный блок густой раствор. Лысый, в черной робе, он очень напоминал осужденного.

Я похлопал рабочего по спине и сказал:

– Зайди ко мне через минуту.

В кабинете он появился сразу же, как только я сел за стол. Переступил порог, низко пригнувшись, словно опасался задеть косяк, и стянул с головы белую от цементной пыли кепку.

– Я хочу спросить твоего совета, – сказал я, подпирая подбородок кулаком.

Рабочий переступил с ноги на ногу и кашлянул, прочищая горло для ответа.

– Я подыскал новую бригаду из двенадцати человек. Парни все крымские, дружные, работать умеют. Но вот бригадира я решил оставить прежнего – Романа. Что ты по этому поводу думаешь?

Доходяга, напрягая губы, молча покрутил в разные стороны головой. Я давно заметил: когда он собирался что-либо сказать, то мучительно долго подыскивал слова.

– Простите, хозяин, – наконец, произнес он. – Я не в порядке доноса, а так… ради совета.

– Я тебя ради совета и позвал.

Доходяга так посмотрел на меня своими печальными глазами, что я почувствовал себя должником.

– Выпить хочешь? – предложил я, чтобы немного его расслабить.

– Ну-у-у… – простонал он, боясь опустить глаза, – если вам не жалко, то трошки можно… Так, чуть-чуть. Для символики…

– Тогда садись, не торчи в дверях, – попросил я, выставляя на сервировочный столик два бокала и наливая по глотку "мартеля".

Доходяга присел на край стула, взял бокал в ладони, как птенца, и понюхал коричневый маслянистый коньяк.

– Вино – не вино, водка – не водка, – бормотал он.

Я смотрел на его черную куртку без пуговиц, на руки с грязными ногтями, на изможденное лицо, и оттого, что между нами была бездна, испытывал к нему странную отталкивающую жалость, как к бездомному псу, которому не рискуешь слишком часто выносить кости, чтобы не приручить.

– Хороший у вас кабинет, – произнес он, смакуя коньяк и глядя на зеркальный потолок. – Так сказать, евроремонт.

– Ты мне собирался что-то сказать? – напомнил я.

– Что сказать? – неопределенно пожал плечами доходяга. – Сначала, вроде как, что-то хотел сказать, а теперь, думаю, и говорить нечего…

Я выжидающе смотрел на рабочего. Кулак устал держать тяжелую от проблем голову.

– Роман – дурной человек, – повторил он, опуская бокал на столик и хлопая себя по карманам. – Сигареточку бы. Свои забыл…

– Почему же он дурной?

– Потому что зла вам желает. Оттого, что вы его со строительства прогнали, может вам сделать гадость.

– Так ведь не сделал же! Да и поздно уже. Я снова беру его на работу.

– А он злопамятный. Мстительный. А вдруг украдет у вас что? И тогда на всех рабочих тень упадет!

– Понятно, – ответил я и встал из-за стола. – Спасибо, что предупредил. Я буду за ним внимательно следить.

– Да как не предупредить! – засуетился Доходяга, тоже поднялся со стула и торопливо схватил бокал, в котором что-то еще оставалось на дне. – Вы, хозяин, человек хоть строгий, но справедливый. В общем, за вас!

Он вытряхнул последнюю каплю себе на язык, причмокнул и бережно поставил бокал на столик.

– Одень что-нибудь почище, – сказал я, глядя на белые отпечатки двух полушарий, оставшиеся на стуле. – Поедем с тобой подбирать плитку для бассейна.

Ночное шоссе в свете фар напоминало ребро точильного камня. Мы бесшумно катились по нему, не видя в кромешной тьме ни гор, ни моря, и в свет фар, как мотыльки, попадали лишь белые ограничительные столбики. Было без четверти одиннадцать, мы подъезжали к сороковому километру трассы, соединяющей Ялту с Феодосией.

– Ты сумеешь его ударить? – спросил я Ингу.

Она была взволнована, напряжена, но старалась не показывать этого.

– Чем?

Я опустил руку, достал из-за сидения графитовую теннисную ракетку и протянул ей.

– Как мячик, что ли? – усмехнулась Инга, проверяя кулаком натяжку струн.

– Нет, не как мячик. Ты должна ударить его ребром ракетки, как топором. И прямо по темечку.

Инга кинула на меня взгляд, пожала плечами.

– Я попробую.

– Пробовать у тебя не будет времени. Бить надо один раз и наверняка… Не бойся, это не смертельно. Ракетка, конечно, сломается, но его череп выдержит.

– А если он не просунет сюда голову?

– Просунет, – заверил я. – Ты должна быть предельно внимательной, как только я открою свою дверь, положу себе на колени мешочек с монетами и стану его развязывать… Ты меня внимательно слушаешь?

– Да, внимательно.

– Потом я возьму горсть монет и покажу ему, чтобы он убедился, что это не "кукла".

– Понятно…

– И в этот момент левой рукой я хватаю его за волосы и затаскиваю в салон. Ясно? А ты что делаешь?

– Ломаю ракетку об его голову… Смотри, машина!

Я сбавил скорость. Навстречу нам, ослепляя фарами, двигалась какая-то машина. Как только мы разминулись, я посмотрел в зеркало заднего вида.

– "Запорожец", – сказал я. – Причем, желтый. Вряд ли нумизмат Лембит Лехтине приедет на встречу на такой машине.

Мы миновали пятидесятый километр, и я, как мне было предписано, развернулся в обратную сторону. Едва я занял свою полосу, как нам навстречу из-за поворота снова вынырнул желтый "запорожец". Не подав никаких сигналов фарами, он проехал мимо.

Мы с Ингой переглянулись.

– Либо это он, либо не он, – выдал я бесспорную мысль. – Но если это совпадение, то очень редкое.

Я сбросил скорость до сорока километров в час. Машина на черепашьем ходу взбиралась на перевал. Я поглядывал в зеркало заднего вида, но ничего, кроме черноты, не видел.

– Нет, наверное не он, – произнес я.

Инга, вытащив из мешочка одну монету, рассматривала ее с таким видом, словно выбирала себе украшение в ювелирной лавке.

– А если антиквару вместе с подлинниками подсунуть несколько таких монет? – спросила она.

– Настоящий антиквар сразу заметит фальшивку, – ответил я. – Положи на место и завяжи.

Сорок четвертый километр. Я снова развернул машину в обратную сторону. Не прошло и трех минут, как мимо нас снова проехал все тот же желтый "запорожец".

Мы с Ингой одновременно выкрикнули какое-то нечленораздельное междометие. Я ударил ладонью по рулевому колесу.

– Это он! Можно не сомневаться!

– Но почему не подает сигнала?! – возбужденно спросила Инга, повернувшись назад и провожая взглядом два красных габаритных огня.

– Проверяет, нет ли за нами "хвоста". А может быть, его что-то насторожило.

Мы развернулись в очередной раз и поехали в обратную сторону. Через минуту опять "запорожец", и снова никакого сигнала!

– Стой!! – вдруг закричала Инга и схватила меня за руку.

Я чуть не сбил ограничительный столбик и ударил по тормозам.

– С ума сошла?! Что ты орешь?

– Я все поняла, – сказала Инга. – Ничего у нас не выйдет. Он увидел, что нас двое. Он боится.

Облокотившись на руль, я смотрел на свое отражение в черном стекле. Потом вдруг со злостью ударил себя по колену.

– Я же говорил, что тебе лучше остаться дома! Какого черта ты увязалась со мной?

– Не кричи на меня, – глухо произнесла Инга. – Я хотела как лучше…

– Хотела! – передразнила я. – Он не станет подавать нам сигнал и уедет. А завтра пришлет письмо с каким-нибудь совершенно безумным условием, и вся наша затея рухнет. Ясно тебе?

Инга вдруг резко схватила с заднего сидения свою сумочку, открыла дверь и, выставив ноги наружу, сказала:

– Попробуй проехать еще раз сам. Может быть, он решится подать сигнал. А я подожду тебя здесь.

Я долгим взглядом посмотрел Инге в глаза, покачал головой и напомнил:

– Ракетку только оставь. Спрячься в кювете и носа не показывай. Ясно, звезда отечественной эротики?

Инга захлопнула дверь с такой силой, что невозмутимый джип закачался на рессорах, как лодка на волне.

Я развернулся. Голова уже шла кругом. От избытка чувств погнал "ниссан" на подъем в форсажном режиме и, взлетев на гребень, едва успел притормозить. Спереди на меня надвигались два световых пятна "запорожца". Я выключил фары, придвинул голову к ветровому стеклу и почти остановился, предоставляя возможность этому вконец доставшему меня N внимательно рассмотреть внутренность салона.

И вдруг – он трижды переключился с дальнего на ближний свет, два коротких сигнала и один длинный. Я тотчас затормозил и повернул голову, глядя, как "запорожец" медленно удаляется на малом ходу. Он проехал еще метров сто, после чего ярко вспыхнули тормозные огни.

Я положил мешочек с латунными копиями на колени и открыл настежь дверь. Свежесть и шум ночного леса ворвались в салон. Не сводя глаз с зеркала, я коснулся затылком подголовника и потянулся всем телом. Предчувствие близкого финала всей этой неприятной истории наполняло сердце радостным ожиданием, как бывает после напряженной трудовой недели накануне уик-энда, запланированного на природе, с друзьями и шашлыками.

Однако N, он же Лембит, не спешил подойти ко мне или же прислать курьера. Ожидание развязки затянулось. Мне это уже казалось странным. Может быть, думал я, он сам забыл о своих же условиях, и ждет, когда я подойду к нему?

Я вышел из машины, положил мешочек на капот и стал следить за красными глазами габаритных огней "запорожца". Никакого движения!

И вдруг легкий ночной ветер, смешавшись с шумом леса, донес до меня одинокий щелчок выстрела. Уже через мгновение я не мог сказать определенно, показалось мне это мне или нет. До боли в глазах я всматривался в темноту. Мне показалось, что габаритные огни "запорожца" поочередно мигнули, словно перед задним бампером машины происходило какое-то движение. Там же Инга! – вдруг дошло до меня, и я почувствовал, как между лопаток онемела кожа.

Я уже кинулся вперед по шоссе, как из темноты стало проявляться светлое пятно, и несколько секунд спустя я увидел Ингу. Она быстро и беззвучно шла ко мне. В одной руке она держала сумочку, в другой – босоножки.

– Кирилл! – тревожным голосом позвала она. – Ты слышал что-нибудь?

Я схватил ее за плечи, пытаясь рассмотреть скрытое темнотой лицо.

– Слышал, – ответил я.

– Почему ты так на меня смотришь? – испуганно спросила Инга.

Лавина сорвалась и понеслась вниз. Я даже не заметил, что все сильнее сжимаю плечи Инги, а на мое лицо наползает какая-то ужасная улыбка.

– Какая ты… – произнес я, но нужного слова не подобрал.

– Какая?! – вызывающе крикнула Инга.

Я легко оттолкнул ее от себя и выхватил из ее руки сумочку.

– Отдай! – крикнула она и замахнулась на меня босоножками.

Я увернулся от удара, раскрыл сумочку и опустил внутрь руку. То, что я искал, там не оказалось.

– Если ты больной, – задыхаясь от злости, произнесла Инга, отбирая у меня сумочку и защелкивая ее, – то обратись к психиатру.

Я рассеянно чесал затылок.

– Извини, я всего лишь хотел проверить, пользуешься ли ты противозачаточными таблетками. Ну-у… чтобы прогнозировать будущее. А то вдруг…

– Не вдруг! – перебила Инга. – Поехали к "запорожцу", мне кажется, мы уже никого не дождемся.

Мы сели в машину. Я делал вид, что очень переживаю за свое поведение, вздыхал и качал головой. Инга молчала. На малом ходу мы приблизились к "запорожцу". Я врубил дальний свет фар. Мотор машины работал на холостом ходу, двери были закрыты, внутри салона – темно.

Я коротко посигналил. Никакой реакции. Инга взглянула на меня.

– Мне это не нравится, – сказала она.

– Мне тоже, – присоединился я. – Выстрел прозвучал отсюда?

Инга кивнула. Я проехал еще пару метров вперед, и мы поравнялись с автомобилем шантажиста. Сквозь покрытое бликами стекло я увидел смутный профиль водителя, неподвижно сидящего за рулем. Инга взялась за ручку двери.

– Осторожнее! – предупредил я ее.

Она вышла из машины и приблизилась к "запорожцу".

– Эй! – позвала Инга, склонившись над стеклом, и постучала по нему костяшками пальцев.

Я не мог ошибиться и был уверен, что на это "эй" никто не ответит. Инга медленно взялась за ручку. Дверь, наверное, была деформирована и перекошена, и открылась лишь со второй попытки, издав металлический скрежет.

Инга вскрикнула и отшатнулась. Я не видел, что ее испугало – она закрывала спиной дверной проем "запорожца".

– Господи! – прошептала она.

Пятясь, она уперлась в порожек, поставила ногу на ступеньку и села рядом. Я дал задний ход, развернулся и вплотную подъехал к "запорожцу". Ослепительный свет фар упал на белоголового мужчину преклонного возраста с аккуратной седой бородкой, усами и в черных очках. Он был одет в серую "водолазку", туго обтягивающую его рыхлое тело и закрывающую шею. Левая рука в матерчатой хозяйственной перчатке лежала на руле, в правой он сжимал пистолет. Голова человека, похожая на зрелый одуванчик, была опрокинута на залитую кровью грудь. Во лбу, пропаханном бороздами морщин, чернело пулевое отверстие. По переносице, огибая крылья носа, пробиваясь через седые усы, еще медленно текла густая кровь.

– Поехали отсюда! – сказала Инга и нетерпеливо стукнула кулаком по панели.

Не заставляя девушку повторять, я резко взял старт и быстро набрал скорость. Инга подняла стекло и включила кондиционер, хотя в салоне было совсем не душно. Я нашел на дециметровом канале токкату "ре минор" Баха. Инга опустила солнцезащитный щиток, в который были вмонтированы светильник и зеркало, и стала красить губы бледно розовой помадой. Я насвистывал под фонограмму органа Домского собора. "Ниссан" с легкостью взлетал на горки, а затем проваливался на спусках, вынуждая на мгновение останавливать дыхание. Инга, глядя на себя в зеркальце, завинтила помаду и кинула ее в сумочку.

– Нет, не то! Надо что-то повеселее… Ты не станешь возражать, если я сейчас приглашу тебя в ресторан?

Я косился на нее, глядя, как она меняет цвет губ с бледного на ярко-красный, а потом накладывает на веки густые фиолетовые тени вечернего макияжа. В живых осталось двое, думал я, невольно удивляясь тому, как легко женщина может изменить свою внешность. Осталось всего двое от той своры, которая хотела, чтобы я поделился золотом. Эта свора пожирает сама себя.

Инга держалась за правую сторону руля, а я за левую. Мы рулили оба.

– Ско`ко живу, – объясняла мне Инга, – ни разу… не видела `ких м`чат`х пффф…

У девушки что-то случилось с дикцией, и я не совсем хорошо понимал ее слова.

– Чего ты не видела? – уточнил я.

– Ты меня любишь? – перешла на другую тему Инга и слепила из губ клубничку. – Тогда целуй!

– Ты куда рулишь! – крикнул я. – На столб!

– Ну и фиг с ним! – решила Инга, но руль отпустила и подняла с пола не допитую в ресторане бутылку шампанского.

Я отобрал бутылку в тот момент, когда Инга выдернула пробку и уже прицелилась губами к горлышку.

– Хватит пить!

– Жалко, да?

Хорошо, что мы были на машине. В таком состоянии я не донес бы Ингу до дома, и нам пришлось бы дожидаться утра на пляже. В голове у меня шумело, глаза слипались от усталости. Инга притулилась к моему плечу и, икая, стала вздрагивать.

– Ты поможешь мне раздеться? – пробормотала она. – И под душиком помоешь, ага?

Я подъехал к воротам гаража. Они были раскрыты настежь.

– Все-таки я выгоню его! – сказал я, въезжая в черное нутро гаража.

– Кого его? – спросила Инга, приподнимая голову и дурными глазами глядя вокруг.

– Доходягу.

– Кто это такой?! – требовательно спросила она. – Па-ччч-ему не знаю?!

– Мой рабочий. Выходи и перестань орать, а то разбудишь всех соседей.

Инга стала вылезать из машины, зацепилась каблуком о порожек и растянулась на полу гаража.

– Послушай! – недовольно произнесла она, поднимаясь на ноги. – Что ты здесь понаставил?.. Пройти спокойно нельзя! Чуть не упала.

Я закрыл ворота гаража, взял Ингу под руку и вывел через дверь во внутренний дворик. Ресторан и моя щедрость совершенно неожиданно подкинули проблему. Я вел шатающуюся Ингу и уже не был уверен, что она сможет адекватно воспринять то, что я для нее приготовил. А если дать ей выспаться, не вызовет ли у нее подозрение тот факт, что я так долго не поднимал тревоги?

Но Инга, к моему удивлению, еще была способна соображать и заметила то, что не всякая трезвая женщина заметит.

– А почему калитка открыта? – спросила она. – Кто здесь болтался в наше отсутствие? А? По рогам ему!

Я остановился, как вкопанный. Ингу немного занесло, и она обняла пружинистый кипарис.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал я. – Ключи от калитки есть только у меня.

– Ну! – подтвердила Инга, отталкивая от себя кипарис. – А я о чем говорю!

Она хотела взять меня под руку, но я кинулся вперед, плечом распахнул чугунную дверь настежь и, словно наткнувшись на препятствие, застыл перед дверями в бар. Потом словно какая-то сила кинула меня на колени. Со сдавленным стоном я ударил кулаками по краю аккуратной ямки посреди цветника, будто начал неистово молиться, схватил землю в пригоршни и швырнул ее в лицо Инге. Девушка, как привидение, неслышно приближалась ко мне. Я еще никогда в жизни не видел, чтобы человек мог так быстро протрезветь.

– Что?! – едва слышно произнесла она.

– Ничего!! – крикнул я, вскочил на ноги и стал неистово топтать цветы, потом прислонился к стеклянной стене и сделал вид, что зарыдал.

Инга взяла меня за плечи и повернула к себе. Ее и без того бледное лицо в свете луны казалось зеленым.

– Ты мне можешь объяснить? – тихо сказала она. Я почувствовал, что каждое слово дается ей с трудом. – Что произошло? Чего ты психуешь?

– Сейчас ты будешь психовать, – с мстительной угрозой произнес я, убирая руки Инги со своих плеч. – Здесь, в этом цветнике, я закопал свое золото. И вот… осталась только ямка.

Казалось, что до Инги не сразу дошел смысл моих слов. Она нахмурила брови, рассматривая мое лицо так, словно на нем проявились следы какой-то тяжелой болезни, и вдруг со всей силы ударила меня по щеке.

– Мерзавец! Негодяй! – крикнула она, отвернулась и пошла по двору, откидывая ногой пластиковые стулья.

Нет, вы только посмотрите на нее, подумал я, потирая пылающую огнем щеку.

Инга дошла до бетонной стены, уперлась в нее лбом и негромко засмеялась. Потом взяла себя в руки, замолчала, вытерла ладонями щеки и вернулась ко мне.

– Извини, – произнесла она, избегая смотреть мне в глаза. – Но это самое ужасное: человеку дают надежду, а потом отнимают ее… Для таких случаев заводят огромного сторожевого пса. Я подарю тебе щенка ротвейлера или мастифа. Хотя… хотя собака тебе уже ни к чему.

Она потянула на себя стеклянную дверь бара, раскрутила над головой сумочку и закинула ее за спину.

– Шляпа ты, Кирилл! – сказала она неожиданно повеселевшим голосом. – Кто ж золото в землю зарывает?

– Я. И еще, кажется, Буратино.

– Вот потому-то жизнь вас и наказала.

Нет, жизнь наказала меня за другое: я нарушил свое правило – после полуночи не пить, и утром страдал от головной боли и жажды. Вдобавок, телефонный звонок курлыкал на редкость противно, отчего мне казалось, что кто-то сверлит мне череп мощным бошевским перфоратором.

– Ну? – раздраженно спросил я, приложив трубку к уху, которое после нежной ладони Инги несколько увеличилось в размере.

– Это я, – прозвучал молодой мужской голос.

– Попова свинья, – ответил я в рифму. – Представляться надо!

Какой же я бываю противный, когда неважно себя чувствую!

– Это Володя… Ну, короче, автослесарь. Из "rodeo-motors".

– А-а! – кивнул я, почесывая волосатую грудь. – Теперь узнал. Ну, как жизнь, Володя из родео? Что нового?

– Я это… Короче, помнишь, ты мне говорил про своего другана, которого братки замочили? В общем, я тут кое-что вспомнил.

– Давай, выкладывай!

– Не знаю, пригодится тебе эта информация или нет, – невыносимо растягивая гласные, сказал Володька. – Короче, после того, как он тачку конфисковал, выехал на асфальт… ну, короче, на шоссе, и тут к нему баба молодая подсела. И я так думаю…

Он замолчал, подыскивая слова. Я ему помог:

– Короче…

– Да! – обрадовался подсказке Володька. – Короче, баба эта не из наших краев. Прическа каре, очки по моде, шкары, платье до трусов, короче, прикид понтовый. Я тогда сразу подумал, что не случайно она к нему подсела. Печенкой чувствую, что братки ее подослали.

– Она голосовала?

– Нет, не голосовала. Я так подумал, что она его специально ждала… Ну как? Такая информация пригодится?

– Пригодится, Володя из родео! Звони!

Я положил трубку на стол и пошел в душ. Перед зеркалом я остановился, посмотрел на свое отталкивающее отражение и подумал: а что? Приятно получить ненавязчивое подтверждение собственному таланту предсказания.

Выдавив немного крема для бритья на кисточку, я стал старательно намыливать свое отражение, чтобы поскорее убрать его с глаз долой.

Роман самостоятельно поставил крест на нашей конспирации, без предупреждения пришел ко мне, упал в кресло и, направив на себя вентилятор, посмотрел на меня, как на карточного шулера.

– У твоей игры, оказывается, опасные игроки, Кирилл. Я не думал, что дело закончится кровью.

Вот только сейчас наступил час расплаты, подумал я, глядя на Романа и мысленно просил его простить меня. Конечно, он многого не знал. Игра, в которую я его втянул, для него называлась: "Поймать вора за руку". А для меня – "Давить всех гадов без разбору". Я увлекся, и Роман увидел, по каким, на самом деле, правилам идет игра. Если я уже спокойно вел счет жертвам, то Роман не был готов к жестокости.

Мне ничего не оставалось, как пожать плечами.

– Чего ты молчишь? – спросил Роман.

– А что тебе сказать? Ты пришел с какой-то новостью, но кидаешь мне по кусочку. Я жду, когда ты все расскажешь.

– Что это за баба, твоя актриса? Ты ее, вообще, хорошо знаешь?

– Немного знаю.

– Что там у нее в прошлом? Она не рецидивистка?

– Вроде нет.

– Вроде! – криво усмехнулся Роман и провел ладонью по блестящему черепу, усеянному крупными каплями пота. – Приходит она сегодня к нам на стройку. Время – шесть утра. Я едва глаза продрал. А она за горло: где живет Доходяга?

– Ну?

– И я ей сказал! Ты же меня предупредил, чтобы я…

– Дальше, дальше! – поторопил я. – Суть в чем? Суть?

– Она ушла. Я еще поспал. Потом мои в магазин за молоком пошли. Возвращаются и спрашивают меня: "Кого это ты на Доходягу натравил? Там, вокруг его сарая, "скорая", милиция, народ толпится…" Не знаю, что там произошло, но ниточка может потянуться ко мне. Эти игры, Кирилл, мне ни к чему. Давай дальше без меня. Забери назад свои деньги и закончим на этом…

Я смотрел на круглоголового, низкорослого человечка, похожего на карлика, на его бронзовую лысину, на короткие ручки с толстыми пальцами, похожими на надутую медицинскую перчатку, и вдруг почувствовал, что перестал узнавать в нем своего школьного друга. А ведь ты трус, Ромчик, подумал я, с удивлением открывая в нем это качество. Ты был моим верным другом до тех пор, пока твоей шкуре ничто не угрожало.

Роман еще что-то говорил, но я уже его не слушал. Мое естество, мое внутреннее "я" уже вычеркнуло его из скудного списка людей, которым я мог верить, и лишь совесть, как жалкий лепет слабого адвоката, продолжала талдонить: "Ты эгоист, Кирилл. Ты заставляешь людей решать твои проблемы. И совсем не думаешь о том, чем это может для них обернуться…"

– Хорошо! – сказал я и быстро поднялся со стула, показывая, что разговор закончен. – Извини, я не рассчитал твои возможности.

Роман понял, что, сам того не желая, сжег все мосты между нами. Он попытался дать задний ход, объяснить мне, что я не совсем правильно его понял, но я уже откровенно подталкивал его к двери.

Тяжелый я человек, тяжелый!

Чтобы не привлекать к себе внимания, я пошел к котельной пансионата пешком. С моста спустился по тротуарной плитке, которой укрепили склон, потом по тенистому парку прошел до хозяйственного двора и оттуда свернул к котельной.

Рядом с фанерным сараем, который последнее время служил Доходяге ночлегом, стояли целых четыре милицейские машины, одна "скорая" и, непонятно зачем, еще подъехала пожарная. Не меньше двух десятков старушек полукольцом окружали машины. Шел процесс оживленной дискуссии.

Когда я приблизился к зрительским позициям, на мгновение воцарилась тишина. Из сарая вышли санитары с носилками. На носилках, прикрытой короткой простыней, лежал Доходяга. Лицо было закрыто, но я узнал рабочего по обуви и руке, свисающей из-под простыни, с надписью "ГРИНЯ" на тыльной стороне ладони.

Следом за носилками из сарая вышли два милиционера и мужчина в штатском. Я узнал в нем следователя Маркова. Все курили. Остановившись перед входом, проводили взглядами носилки. Зеленый "уаз" с красным крестом на борту повез Доходягу в морг.

Я протиснулся через шеренгу старушек. Марков заметил меня, энергично кивнул головой, одновременно с этим затягиваясь сигаретой.

– Я тебя искал! – сказал он мне, протягивая руку и жмуря воспаленные глаза от едкого дыма, потом обнял за плечо и отвел в сторону. – Слушай, мне какой-то парень звонил, что-то про наркотики говорил, на тебя ссылался – я ничего толком не понял.

Он вопросительно взглянул на меня.

– Володька? – уточнил я и замялся, потому как легенда на этот случай была не готова. – В общем, ты помнишь, я как-то частным сыском хотел заняться. Ну, кое-что по наркотикам зацепил.

Следователь, совсем ослепший от дыма, кивал головой и часто затягивался. Жесткая щетка его черных усов порыжела на кончиках от никотина. Он прикидывался простачком, мужиковатым увальнем, который совсем не разбирался в тонкостях жизни. Все он понял, просто проверял меня.

– А потом раскинул мозгами, – продолжал я, – оценил свои возможности и пришел к выводу, что сам это дело не потяну. И дал своему осведомителю твои координаты. Ничего? Нормально?

– Нормально! – кивнул Марков и хрипло откашлялся.

Теперь можно было спрашивать Маркова обо всем, что меня интересовало.

– А что с этим доходягой случилось? Это ведь мой рабочий.

– Правда? – спросил он, совсем не удивляясь этому известию, затем его морщинистое лицо сжалось еще больше и стало напоминать выжатую половую тряпку. – Утром сегодня грохнули. Двумя выстрелами в голову из "макарова"… Курить хочешь?

– А кто грохнул, выяснили?

– Пока нет… А-а! – вспомнил он и полез в карман. – Вся его конура была засыпана этой ерундой.

Он раскрыл ладонь и показал мне латунный кружочек с рельефным изображением всадника.

– Думали, что настоящие, оказались поддельными, – сказал следователь, кидая под ноги окурок и доставая из мятой пачки новую сигарету. – Теперь будем искать, где их штамповали, кто заказчик… – Он отвлекся на мгновение, прикуривая от спички. – Не поможешь нам?

Это был даже не намек, а конкретная просьба конкретно ко мне. Я попытался ухватить взгляд Маркова, но не смог – тому снова дым проел глаза.

– Нет, к сожалению не смогу, – ответил я.

– Ну, как знаешь, – ответил Марков и, вроде как, тотчас забыл о обо мне. Он повернул голову и крикнул милиционеру: – Геращенко! Отведи всех на десять шагов! Сколько повторять можно, чтобы не мешали работать!

Снова переключил внимание на меня, повел плечами, словно хотел извиниться за то, что не может больше уделить мне времени, и прохрипел напоследок:

– Ну, давай! Будет что сказать – заходи.

Я тоже повернулся и пошел прочь, испытывая единственное желание: как можно реже встречаться с Марковым. Теперь из всей своры остался всего один человек, подумал я, поднимаясь по плиткам на мост.

Но ошибся ровно на одного человека.

Кто сказал, что у меня есть талант предсказателя? Я сам и сказал? Хвастун! Пижон! Тупица…

Я уже доехал до развилки, делящей шоссе, как змеиный язык, надвое, как вспомнил, что сегодня вторник, а забрать плитку для бассейна надо было в среду. Пришлось тут же разворачиваться на круг и мимо патриотического обелиска ехать к автовокзалу.

Сбросив скорость, я прокатился мимо посадочных платформ, глядя на толпы белокожих курортников, вываливающихся из автобусов, как вдруг из-за округлой кормы "ЛАЗа" мне под колеса кинулась женщина.

Я вдавил в пол педаль тормоза, крепко выругался и вывернул руль влево. Ничего страшного не произошло, спасенная женщина счастливо помахала мне рукой, и я уже был готов придать своему "ниссану" достойную его скорость, как вдруг меня окатила волна мистического ужаса.

Я снова ударил по тормозу, рванул рычаг на себя и обернулся, глядя в зеркало на женщину. Чувствуя, что мне сейчас станет дурно, я машинально выключил зажигание и, перебравшись на соседнее сидение, прижался носом к стеклу.

К машине шла Лебединская.

Одной рукой я закрыл свой рот, из которого, как из трембиты, стали вырываться некрасивые гортанные звуки, а второй зачем-то схватился за ручку двери.

– Как хорошо, что я тебя встретила! – громко говорила Лебединская, дергая за ручку снаружи.

Если это сумасшествие, подумал я, то важно выяснить, как долго оно длится.

Она все-таки раскрыла дверь. Я отшатнулся и вцепился в руль.

– Ты домой? – спросила она, отдергивая штанину, чтобы легче было поднять ногу и залезть в салон. – Возьми сумку, пожалуйста! Сестра надавала всего подряд…

Я перехватил из ее рук большую спортивную сумку и, не зная, что с ней делать, сунул ее между собой и рулем.

– …Я ей говорю: куда ты столько кладешь, – продолжала рассказывать Лебединская, усаживаясь рядом со мной и по-мужски сильно захлопывая дверь. – А она и копченого сала, и варенья, и самогонки зачем-то дала. Трехлитровую банку! Ты самогонку любишь, Кирилл?

Я почувствовал, как ужас схлынул, напряжение спало, и на смену им пришел идиотский смех. Он колотил меня крупным ознобом, заставлял крутить головой, а когда я уже не смог с ним бороться, то дико засмеялся, отчего машина помчалась вперед по весьма неровной траектории.

– Ты чего развеселился? – спросила Лебединская, глядя на меня с некоторой подозрительностью.

Я вытирал кулаком слезы, всхлипывал и ловил ртом воздух.

– Да так… – произнес я и закашлялся. – Анекдот вспомнил… Вы где были?

– У сестры в Коктебеле, – ответила Лебединская, немного сбитая с толку моим припадком веселья. – Я в отпуске. Разве я тебе не говорила?

– Говорили, говорили, – бормотал я и кивал головой. – Это очень хорошо, что у вас отпуск. Это просто замечательно… Вы даже себе представить не можете, как это хорошо… Значит, за пирожками вы не ходили?

– За какими пирожками? – насторожилась Лебединская.

– С картошкой и капустой.

Лебединская помолчала и ответила другим тоном:

– Ты какой-то странный, Кирилл.

– Это очень мягко сказано, тетя Шура, – ответил я. – Я не то, что странный. Я вообще в дегенерата превратился… Вы меня простите! Бога ради простите, тетя Шура!

Мы приехали в Уютное, промчались мимо музея. Лебединская ностальгически вздохнула:

– Соскучилась! Хорошо дома!

Я лихорадочно думал над тем, что ей сказать про обыск в ее квартире. Когда подрулил к ее подъезду, то решил вообще ничего не говорить.

– Ты мне сумку поможешь занести? – уверенная в положительном ответе, спросила Лебединская. – А я тебе сальца отрежу.

Я понял, что наступил предел моим артистическим возможностям, и если зайду в ее квартиру, то уже не смогу разыграть перед несчастной женщиной удивление и возмущение. Лебединская поймет, что я уже видел "порядок" в ее квартире. Следом за этим последует вопрос: почему не отправил срочную телеграмму в Коктебель и не вызвал ее? Что я скажу? Извините, я думал, что вы – покойница?

– Я очень спешу, тетя Шура! – поклялся я, приложив руку к сердцу. – Мне вообще-то надо было в Щебетовку за плиткой. Через полчаса они закроются. Времени – в обрез!

Лебединская покачала головой, взялась за сумку сама и недовольным голосом произнесла:

– Ты очень изменился, Кирилл! Какой-то ты не такой стал!

Хлопнула дверью и пошла к подъезду.

Я, как жалкий трус, реактивным снарядом помчался к себе домой. Мне нужно было принять ледяной душ, выпить можжевеловой водки и, уединившись в кабинете, подумать над тем, что, в конце концов, творится в этом дурном и донельзя запутанном мире?

Если я не сошел с ума, значит, Лебединская жива. Мало того, она, по всей видимости, в недавнем прошлом не попадала под колеса автомобиля. Отсюда вытекает, что она не попадала под колеса "шестерки", за рулем которой находилась Инга. Следовательно, Инга не сбивала Лебединскую. Точнее, она сбила не Лебединскую.

А кого?!!

Какой винегрет царил в моей голове, когда я подъехал к гостинице! Первой моей мыслью было намерение немедленно ехать в морг и убедить тамошний персонал в том, что кандидат исторических наук, заслуженный работник культура Александра Лебединская к ним не поступала по причине пребывания в состоянии жизни.

Стоп! – сказал я сам себе и невольно надавил на тормоз. А кто вообще первый сказал, что Инга сбила Лебединскую? Да я же сам и сказал, черт рогатый! Я же первый поднял панику, когда услышал от Инги про пирожковую, два часа пополудни и брючный костюм!

Я дернул себя за волосы. Убить тебя мало, Вацура! – угрожал я сам себе. За такие вещи утопить не жалко! Ни в чем не повинную женщину в покойницы записал! Стыдуха!!

Нет, в морг ехать не надо! – отбросил я в сторону первую бредовую идею. Хотя, конечно, когда-нибудь придется выяснить, кого же на самом деле сбила Инга. Кто та женщина, которая несколько дней назад, в два часа дня, проходила по пешеходному переходу на Вишневом проулке?

А была ли женщина?

А кровь! Вмятина!

А была ли вообще кровь?

Но было же в криминальной сводке сообщение о наезде!

Я заехал в гараж, вылез из машины и захлопнул дверь как Лебединская, не жалея сил. Вышел через торец во двор и столкнулся нос к носу с Бразом. Я не придал значения тому, что он был страшно бледен, а его глаза – неестественно светлы и блестели так, словно он поставил себе контактные линзы.

– Привет! – фамильярно приветствовал я его, взмахнув рукой. – Что нового на поприще киноискусства?

Его ответ на мой дежурный вопрос был мне не интересен, и я, не задержавшись, прошел мимо, но Браз вдруг схватил меня за руку и рывком повернул к себе.

Только тогда по его глазам я понял, что встреча с Лебединской – не последнее потрясение на сегодняшний день.

– Инга погибла, – глухим голосом произнес Браз.

Он провел ручкой по бланку, чертыхнулся и бросил ее на стол.

– Пальцы не шевелятся, – сказал Браз. – Давайте-ка вы, у вас нервы покрепче.

Я склонился над круглым столиком, взял новый бланк телеграммы.

– Вот адрес. – Браз придвинул ко мне смятый конверт. – Коктебель, Приморский бульвар, дом шесть. Арабову Н. Н. Не знаю, как его имя и отчество.

– Дальше, – сказал я.

Браз задумался.

– Никогда еще не отправлял такие телеграммы, – признался он. – "Срочно выезжайте, погибла дочь"… Нет, не то, это ужасно! У него не выдержит сердце!

– А что вы предлагаете? – нахмурился я.

– Надо как-то помягче.

– О гибели дочери мягко сказать невозможно. Это все равно, что мягко порезать человеку сердце.

– Ну пишите, как знаете! – начал нервничать Браз. – Пишите: "Выезжайте в Судак в связи со смертью Инги"… – Он поморщился и покачал головой: – Я постою на улице, мне, кажется, становится дурно.

Я сочинял скорбный текст, и еще не верил до конца, что пишу правду. Всего несколько часов назад, минувшей ночью, мы с Ингой сидели в ресторане, упивались шампанским, она была весела и беззаботна, строила планы на будущее, мечтала о новых ролях и вскользь упоминала о кинофестивале в Канне. Сейчас она лежала на прозекторском столе в морге, изуродованная до такой степени, что от ее былой красоты не осталось ничего, холодная, безразличная ко всему, навеки похоронившая в себе свои пороки, надежды и не сбывшиеся мечты.

Из путанного рассказа Браза мне стало известно, что Инга погибла сегодня утром, отказавшись от услуг каскадера. Трюк, который она выполняла, был относительно несложным. Дельтаплан с мотором завис над движущимся катером, Инга схватила фал с карабином, пристегнулась к страховочной обвязке, и дельтаплан поднял ее в воздух. Вот, собственно, и все, что должно было попасть в кадр. Затем Инга должна была отстегнуть карабин и с высоты десяти метров упасть в море.

Браз утверждал, что карабин был исправен и раскрывался очень легко. Как бы то ни было, но в воздухе с Ингой что-то случилось. Или ее охватила паника, или, что было более вероятным, она потеряла сознание.

Пилот заметил слишком поздно, что актриса продолжает висеть на фале. Чтобы не врезаться в скалы, он сделал глубокий вираж. Фал пошел по большой траектории и со страшной силой швырнул Ингу на камни. Уже изувеченная, мертвая, она продолжала висеть до тех пор, пока пилот не обрезал фал. Труп упал в море. Операторская группа, которая находилась на катере, с большим трудом смогла вытащить останки из-под воды.

Самое интересное заключалось в том, что Браз, как и я, ни на йоту не верил собственному объяснению случившегося.

Поговорить с Марковым по телефону было невозможно. Полчаса у него было занято, а когда, наконец, сигнал пробился, следователь, не дав мне рта раскрыть, сказал свои хриплым голосом:

– Ты знаешь, старина, эти киношники за неделю мне столько работы навалили, сколько я за весь год не видел! Извини, ничем не могу тебе помочь.

С оператором, который снимал последние мгновения жизни Инги, я тоже не смог поговорить. Его надолго заняла следственная бригада, приехавшая из Симферополя.

Находиться рядом с плачущим Бразом, помогая ему решать все оргвопросы, связанные с вызовом родственников и оформлением страховки, было невыносимо, и я незаметно смылся с его мокрых глаз.

Я наудачу заехал на стадион. Как и предполагал, все полеты на дельтапланах были отменены, кассовое окошко в вагончике закрыто куском фанеры, а техники убивали время за игрой в карты и разделкой сушеной рыбы.

Как только я заглянул в пропахший пивом и керосином вагончик, один из техников меня узнал.

– Опять за машиной проследить надо? – спросил он и подмигнул. – Нет, браток, сегодня полетов не будет. У нас ЧП… Присаживайся, пивка попей.

– Мне нужен Ник, – сказал я.

Воцарилось молчание. Техник с сухим треском оторвал от рыбины плавник и попробовал его на зуб.

– А ты не в курсе, что случилось? – спросил кто-то из темного угла.

– В курсе, – ответил я.

– Ника все утро в ментовке мурыжили. Вляпался он с этим кином, – пояснил техник.

– А сейчас где он?

– Где он? – продублировал вопрос техник, повернув голову в сторону темного угла.

– Где, где! В "Якоре" водку жрет… – ответили из темноты. – Ты вот что, парень! Ты сегодня не донимай его полетами, хорошо? Ему не до полетов. Сам понимаешь – на его аппарате, считай, баба разбилась.

Я молча кивнул и вернулся к машине.

«Якорь» – бар без окон, неимоверно прокуренный и одинаково темный в любое время суток. Когда я спустился в него, пройдя через шторку из бамбуковых палочек, то минуту или две не видел ничего, кроме стойки и разнопородных бутылок на освещенных крашенными лампочками полках.

Ник уже спал, уронив голову на стол, заставленный пустыми стаканами. Я подумал, что опоздал как минимум на два часа, и теперь мне вряд ли удастся поговорить с пилотом. Но едва я сел рядом с ним, как Ник поднял голову, посмотрел на меня разбросанным во все стороны взглядом, выдернул из-под стола руку и протяну ее мне.

– Здоров! – сказал он, посмотрел на стол и вполне отчетливо оформил просьбу: – Будь другом, закажи чего-нибудь.

Я подозвал бармена, попросил две порции джин-тоника и очень крепкого кофе.

– Я тебя узнал, – сказал Ник, сделав глоток. – Ты пришел свести со мной счеты?.. Так давай, не тяни! Бей!

Он склонился над столом, подставляя мне скулу. Несколько пустых стаканов упали на пол.

– Перестань, Ник, – ответил я. – Какие счеты? При чем здесь ты? Я не за этим пришел.

– Это была твоя девушка, – тихо произнес Ник, глядя в стакан. – Я тебя понимаю. Но, поверь, я ни в чем не виноват. Это просто несчастный случай. Она оказалась не готова…

Он замолчал, стиснул зубы. Светлая челка упала ему на лоб. Пилот беззвучно качал головой. Я опустил руку ему на плечо.

– Ник, – произнес я. – Как все было?

Пилот снова отпил. Я видел, что джин-тоник уже не лезет ему в горло, но Ник продолжал пить через силу.

– Она, наверное, потеряла сознание… – произнес он. – Ощущение падения, большая скорость, шок. Я начал разворот, но груз на фале действовал как якорь. Аппарат несло на скалы. Меня так занесло, что я двигался почти боком… Потом ее ударило два раза…

Ник снова взялся за стакан. Казалось, что без него он задохнется.

– Нет, Ник, нет! – сказал я и придавил своей ладонью его руку. – Это ты рассказывал следователю. А я хочу знать правду!

– Отстань! – обозлено выкрикнул Ник, выдергивая руку. – Я сказал тебе то, что было.

– Ты врешь.

Ник схватился за чуб, провел ладонью по лицу.

– Слушай, дружище, принеси-ка еще по стаканчику!

Я встал и подошел к барной стойке. Бармен сосредоточенно жонглировал бутылками над стаканами. Я поймал его скользящий над моей головой взгляд, резко обернулся и увидел, как за бамбуковой шторой мелькнула спина Ника.

Я догнал его на набережной. Остановившись, пилот повернулся ко мне и надрывно крикнул:

– Да я тебя жалею! Ты понимаешь? Тебя!

Он отвернулся и зашагал дальше. Я шел рядом с ним, ожидая, когда у Ника лопнет терпение. Не глядя на меня, словно разговаривая сам с собой, пилот сквозь зубы процедил:

– Карабин тут, конечно, не при чем. И сознание она не теряла. Смотрела на меня снизу каким-то страшным взглядом… Я ей кричу: "Дура! Отстегивайся! Прыгай!" А она только головой качает. Ну, я тогда понял, что она задумала, пошел на вираж, чтобы от скал уйти. Девчонку дугой понесло в сторону, на скалы. Она сжалась, голову в плечи втянула, и коленки – к животу. После первого удара сразу расслабилась, залилась кровью, руки и ноги, как плети повисли… Тогда я тебя и вспомнил. Так и подумал: поругались, вот девчонка и решила назло тебе из жизни уйти… Но сделать уже ничего не мог… Когда фал обрезал над морем, подумал, вдруг чудо случится, вдруг выживет!..

Он остановился, взглянул на меня и добавил:

– Но не советую кому-либо рассказывать об этом… Да тебе самому, наверное, это не надо. Так?

– Так, – подтвердил я.

Что-то со мной происходило. В душу заползла и внесла дискомфорт какая-то смутная тревога или далекий отголосок совести. Неопределенное ощущение того, что я допустил серьезную ошибку, где-то переиграл, поступил так, как не должен был поступать, не давало мне покоя весь день. Пребывая в легком недоумении, прислушиваясь к себе, я сидел в своей резервации и тихо лакал ледяной «бифитор».

Это от переутомления, говорил разум, привыкший всегда мыслить четко и ясно. Нигде не было допущено ни одной ошибки. Партия сыграна великолепно. Все, кто претендовал на мое золото, наказаны, причем я не завысил свои полномочия, не взял на себя роль ни судьи, ни палача. Судьба сама распорядилась ими.

Зашел проститься Браз. Он уезжал в Ялту на встречу с Черновским расторгать контракт на фильм.

– Он предложил другую девочку, внешне очень похожую на Ингу, которая могла бы сыграть главную героиню, – бормотал Браз. – Но я ухожу. Если он так хочет, то пусть ищет другого режиссера. А я ухожу… Прощайте, Кирилл! Я вам желаю, чтобы вы все-таки сыграли роль Странствующего Рыцаря. Жизнь, по большому счету, куда важнее кино.

Я не помнил, встречал ли когда-нибудь более несчастного человека.

В четвертом часу неожиданно позвонил мой приятель из газеты Игнат Варданян. Мне показалось, что он звонил из другого мира, легкомысленного и суетливого. Он несколько раз скороговоркой спросил меня о чем-то, но я никак не мог понять, что он от меня хочет.

– Ты что, пьян? – заорал Игнат, потеряв терпение. – У меня каждая минута на счету, а ты переспрашиваешь, как глухой немого! Она будет верстку подписывать? Или я запускаю в таком виде, как есть, но потом пусть не обижается!

– Какую верстку? – спросил я тихо. – Я не знаю, о чем ты говоришь.

Возникла пауза. Похоже, что Варданян набирал в грудь воздуха.

– Вер-стку ин-тер-вью! – по слогам сказал Варданян. – Инга дала мне интервью, теперь надо вычитать и подписать верстку! Дошло?

Я вскочил с кресла.

– Что? – не поверил я своим ушам. – Инга дала тебе интервью? Когда?

– Сегодня утром… А чего ты так удивляешься? Мы же договаривались!

– Когда это было? В котором часу?.. Ах, черт! Сиди в редакции, я сейчас приеду!

Сегодня утром, бормотал я. Когда же она успела? Зачем ей это вообще было нужно?

Через пять минут я уже был у Варданяна в редакции. Он сидел спиной ко мне у монитора, но как только я зашел в кабинет, тотчас крутанулся на офисном стульчике и протянул мне тонкую стопку листов с текстом.

– Давай! – махнул он на меня. – Сейчас половина четвертого. Значит, не позже семи чтобы верстка лежала у меня на столе. И предупреди ее, пусть читает внимательно!

Я сел на свободный стул, положил текст перед собой и, поддерживая голову руками, склонился над ним.

– Эй, импресарио актрисы! – удивленно окликнул меня Игнат. – Ты что же, за нее читать будешь?

Я не ответил. Я уже не слышал Варданяна. В сознании всплывало лицо Инги. И мне казалось, что я слышу ее голос.

[курсив]

"И. АРАБОВА: Давайте изменим привычную форму интервью. Я буду говорить то, что мне хочется, а вы потом расставите по тексту вопросы.

И. ВАРДАНЯН: Уже в этом чувствуется ваша неординарность и желание идти не проторенной дорогой, а своим путем. И все же хочется, чтобы вы немного рассказали о себе.

И.А.: Мой папа живет в Коктебеле, а в Судаке есть тетушка. Больше родственников не имею. Всего в жизни добивалась сама. Никто ничем ни разу мне не помог.

И.В.: Это тем более странно слышать, глядя на вашу внешность. В ней столько одухотворенного начала, столько женственности, столько целомудрия…

И.А.: Давайте говорить по существу. Все, что вы хотите сказать о моей внешности, напишете позже. Только заранее прошу не лгать. Целомудрия, о котором вы заикнулись, во мне не было никогда. С шестнадцати лет я занималась проституцией, зарабатывая себе на жизнь и красивую одежду. Я искала клиентов у гостиницы "Ялта", где часто останавливались съемочные группы. Я бредила кино. Я не просто мечтала стать актрисой – я шла к этой цели напролом, как танк.

И.В.: Право, вы настолько откровенны, что я опасаюсь за вашу репутацию…

И.А.: Опасайтесь лучше за свою собственную репутацию. Вряд ли моя репутация пострадает, если я перечислю фамилии известных актеров, с которыми спала. Мне даже это льстит. Женщина создана для обольщения. Ей нет необходимости стыдится того, что у нее было много мужчин. В этом случае она всего-навсего оправдывает свое природное предназначение.

И.В.: Давайте поговорим о фильме, съемки которого идут сейчас в Судаке. Если не ошибаюсь, вы играете две роли: графини Леванте и эстонской девушки Марты Лехтине. Насколько схожи эти две разные женщины, которых разделяют не только века, но и…

И.А.: О моих ролях уже нет смысла говорить. "Час волка" никогда не выйдет на экраны.

И.В.: Но почему?

И.А.: Во-первых, потому что нет денег закончить съемки. И даже все старания нашего продюсера Черновского не спасут положения… Когда он пригласил меня сниматься в роли графини и Марты, то сразу предупредил: "Готовься, девочка, зарабатывать на фильм". Тогда, несмотря на раскованную жизнь, я еще не знала, что это значит. Желание стать кинозвездой оттеснило на второй план все остальные проблемы.

И.В.: И что значили слова продюсера?

И.А.: Черновский предложил не сняться в порнографическом фильме. Он был убежден, что нетривиальное отечественное порно будет пользоваться большим успехом у нас и за границей.

И.В.: И вы, конечно, отказались.

И.А.: Я, конечно, согласилась. Год меня насиловали перед камерами. Более изощренных лент, по-моему, в истории порнобизнеса не было. Я все ждала, когда Черновский скажет: "Все. Мы богаты. У нас достаточно денег, чтобы снять "Час волка" до конца". Но не дождалась.

И.В.: Хорошо, вы назвали первую причину, по которой, на ваш взгляд, фильм не выйдет на экраны. А вторая причина?

И.А.: О второй вы узнаете очень скоро.

И.В.: Эта причина тоже финансового характера?

И.А.: Нет, личного.

И.В.: Вашей целеустремленности можно только позавидовать.

И.А.: Не надо ей завидовать. Моя целеустремленность вышла за пределы допустимого.

И.В.: И все же вы остались в границах своей профессии. Неважно, какими ролями вы зарабатывали деньги. Важно, что вы зарабатывали их актерским трудом. И это уже достойно уважения.

И.А.: Не надо делать комплименты из воздуха. Только я знаю, за что меня можно уважать, а за что нет. И насчет актерского труда вы сильно заблуждаетесь. Вы, как все журналисты, слушаете только свои вопросы. Я же вам говорила, что за съемки в порнофильме Черновский не заплатил мне ни гроша! Мне пришлось искать другой источник дохода.

И.В.: И вы его нашли?

И.А.: Да, я его нашла. Я пошла на преступление.

И.В.: В ваших устах это звучит, по крайней мере, как неудачная шутка.

И.А.: Еще вопросы есть?

И.В.: Конечно!

И.А.: А зачем вы задаете их, если все равно не верите моим ответам?

И.В.: Я не хотел вас обидеть! Просто вы сказали настолько страшную вещь, что мой рассудок…

И.А.: Какие вы все слабонервные! Да вы лжете в своей газетенке каждый день, но преступлением это почему-то не считаете!.. Я убила человека… Что вы замолчали? Спросите что-нибудь!

И.В.: М-м-м… Я полагаю, что это метафора. Вы хотели сказать, что нанесли кому-то сильную душевную травму…

И.А.: Я хотела сказать, что двадцатого июня в два часа дня в Вишневом проулке я умышленно сбила пожилую женщину.

И.В.: Но зачем?

И.А.: Это был грандиозный план! Такое разве что могло прийти в голову только Агате Кристи… Представьте: в Судаке живет богатый коммерсант, и мне становится известно, что он прячет у себя дома чемодан с долларами – всего на полмиллиона.

И.В.: В Судаке, наверное, вряд ли есть такие богатые коммерсанты.

И.А.: Вы плохо знаете свой город… Так вот. Еще мне стало известно, что он бабник, любит красивых женщин, и недавно у него произошла размолвка с любовницей.

И.В.: Вы решили его обольстить.

И.А.: Правильно! Но это надо было сделать ненавязчиво, чтобы не вызвать у него подозрения. Я устроилась в местную автошколу и нашла подходящего инструктора – обиженного и завистливого лоха по имени Виктор, который, как оказалось, был должником у коммерсанта. Я посвятила Виктора в свой план. От него требовалось на пару дней уступить место инструктора коммерсанту.

И.В.: А как вам удалось уговорить коммерсанта стать вашим инструктором?

И.А.: Никого я не уговаривала. Достаточно было знать психологию бабника. И вот, в один прекрасный день я грубо нарушаю правила и "подрезаю" автомобиль коммерсанта. Естественно, обе машины останавливаются, мы все выходим, выясняем отношения. Коммерсант сразу положил на меня глаз. Я как бы невзначай обронила, что мне трудно учиться вождению, а Виктор "выдал", что я актриса кино. Коммерсант сам заглотнул крючок. Вскоре он попросил Виктора на пару дней освободить место инструктора и сам занял его.

И.В.: Да это просто захватывающая детективная история!

И.А.: Это грязная история. На второй день, как моим инструктором стал коммерсант, я подгадала момент, когда останусь в машине одна, заехала в пустынный проулок, остановилась неподалеку от пешеходного перехода и стала ждать свою жертву. Через пару минут на дороге появилась пожилая женщина. Я взяла резкий старт с места и сбила ее. От удара отскочил декоративный колпак, который я на ходу подняла и закинула в кусты… Почему вы уже не улыбаетесь?

И.В.: Я очень не хочу вам верить.

И.А.: Но все-таки верите?.. Слушайте дальше. На большой скорости я снова выезжаю на центральную улицу, выбегаю из машины и умоляю коммерсанта как можно скорее уехать за город. Сам того не подозревая, он становится соучастником преступления. Час спустя я обо всем ему рассказала. Он был в шоке.

И.В.: А вы не боялись, что он донесет на вас в милицию?

И.А.: Нет. Я сыграла на его жалости ко мне. И он взял мой грех на свою душу. Но, должна признать, он не поддался панике и тотчас отогнал машину со следами удара и крови в какой-то заброшенный автосервис. Мальчишка слесарь взялся отремонтировать машину до вечера. Я поняла, что могу утратить серьезный козырь. Спустя несколько часов я встретилась с Виктором и сказала ему, что надо срочно забрать из сервиса учебную машину. Как раз в те дни в автошколе шли экзамены, было много милиционеров, которые в обеденные часы переодевались и уходили на пляж. Виктор воспользовался формой одного инспектора, я наложила ему на лицо грим, надела парик, и на такси мы поехали в сервис. Там без особых проблем Виктор "конфисковал" машину и перегнал ее к себе домой.

И.В.: Я до сих пор не понял, какую роль в этой истории играет коммерсант.

И.А.: Слушайте! Я тем временем составила письмо, которое отпечатала на принтере в фирме полиграфических услуг, и подкинула его коммерсанту.

И.В.: Шантаж?

И.А.: Правильно! Я пригрозила, что если он не выдаст мне определенную сумму, то битую машину и колпак от нее передам в ГАИ. И события развивались бы по моему сценарию, если бы не Виктор.

И.В.: Он выдал вас коммерсанту?

И.А.: Ничего подобного! Он обнаружил на машине следы крови и струсил.

И.В.: А разве он не знал о том, что вы сбили женщину?

И.А.: Нет, я говорила ему, что я лишь сымитирую наезд. Увидев кровь, он понял, что машина теперь становится страшной уликой, а он – соучастником преступления. Скорее всего, он испугался, что я обману его еще раз и подставлю милиции, а сама исчезну вместе с деньгами. Как бы то ни было, но Виктор стал вести двойную игру. Он вроде бы оставался со мной, но в то же время разработал свой план.

И.В.: А вы говорили, что он лох.

И.А.: Он был лохом, но погубила его жадность. Он тщательно отмыл свою машину и частично отрихтовал и покрасил передок, убрав все следы преступления. После этого он познакомился с одним из рабочих, который делал в доме коммерсанта ремонт, и рассказал ему о деньгах, которые были закопаны где-то во дворе. Они решили убить коммерсанта, чтобы он случайно не помешал поиску денег.

И.В.: Неужели убили?

И.А.: Нет, Виктор просчитался. Он по ошибке убил другого человека. А потом сам свалился ночью со скалы на камни и разбился насмерть.

И.В.: У меня мурашки по коже…

И.А.: Коммерсант, уже давно подозревавший Виктора, вздохнул с облегчением. Он решил, что шантаж на этом закончился. Но я стала действовать еще жестче и на утро подкинула ему новое письмо, где мои требования были поставлены в ультимативной форме. К тому же я похитила у своего режиссера пистолет "макарова", который намеревалась применить в том случае, если коммерсант будет упрямиться.

И.В.: Я затрудняюсь даже предположить, чем эта история закончилась.

И.А.: Не ломайте голову! Коммерсант вдруг сделал неожиданный ход, кинув мне крючок с наживкой, и я даже не заметила, как заглотнула его.

И.В.: Значит, он вас подозревал?

И.А.: Конечно! Но тогда я об этом не знала.

И.В.: Что же это был за крючок?

И.А.: Он вдруг предложил мне деньги. Большую сумму. Ту самую сумму, которую я требовала у него в анонимных письмах. Я растерялась. Я подумала, что он полюбил меня и искренне захотел помочь моему фильму.

И.В.: Вы согласились принять эти деньги?

И.А.: Да! Конечно! Но теперь надо было тихо вывести из игры мою вторую роль – неизвестного шантажиста, автора писем, который подписывался буквой N, потому что коммерсанта серьезно волновали угрозы. Я подговорила одного очень близкого мне актера, чтобы он сыграл роль шантажиста, который должен был на наших глазах сымитировать самоубийство. Все получилось прекрасно. Мой коммерсант был удовлетворен. Счастливые, что все закончилось благополучно, мы вернулись к нему домой…

И.В.: Извините, перебью вас! А что случилось с рабочим, который был в сговоре с Виктором?

И.А.: Как раз о нем я и собиралась сказать. Пока хозяина не было, рабочий перерыл весь двор и нашел ящик с долларами.

И.В.: Что вы говорите!!

И.А.: И ночью унес его в свой сарай, где он ночевал. Коммерсант тотчас заметил пропажу, но даже не мог предположить, чьих рук это дело.

И.В.: А вы знали?

И.А.: Да.

И.В.: Но почему не сказали об этом коммерсанту? Ведь все равно эти деньги он намеревался отдать вам?

И.А.: Дать в долг, но не подарить! За свое спонсорство коммерсант хотел получить большой процент от проката нашего фильма. Условия, которые он поставил, были просто грабительскими.

И.В.: И потому вы решили действовать в одиночку?

И.А.: Да, именно потому. Адрес, где жил этот рабочий, я узнала у его бригадира и рано утром зашла в сарай, где рабочий спал в обнимку с ящиком.

И.В.: Вы предложили ему поделиться с вами?

И.А.: Я дважды выстрелила ему в голову из пистолета "макарова", постом взяла ящик и раскрыла его.

И.В.: Даже не смею предсказать…

И.А.: Доллары были фальшивые.

И.В.: Невероятно! Инга, я не то, что в шоке, я раздавлен… Я просто не нахожу слов… Вы рассказали о себе такое! Как все это понимать?..

И.А.: Я вышла из этого сарая, отчетливо понимая, что случилось самое страшное. Я вдруг поняла, что безумно полюбила этого коммерсанта. Я поняла, что мои чувства были окутаны плотным слоем пороков, грязи и денег. Когда все это упало, и мои чувства обнажились, я увидела истинную ценность – любовь, которой мне так не хватало всю жизнь…

И.В.: Я не могу слушать это спокойно. Посмотрите – на мои глаза наворачиваются слезы!

И.А.: Значит, фильм будет удачным.

И.В.: Простите?

И.А.: Я пересказала вам сценарий фильма.

И.В.: Господи! Да вы же мне сердце посадите! Инга, нельзя же так издеваться над простым репортером!

И.А.: Извините. Ваше время истекло. Я должна идти на съемки".

[конец курсива]

Я поднял голову. Кабинет плыл перед моими глазами.

– Ну, импресарио? Что скажешь? – возбужденно спросил Игнат. – Правда, слезу вышибает?.. Вижу, вижу, что тебя проняло. Давай, подписывай, и я отдам на правку!

Я смял листки в кулаке.

– Игнат, – произнес я. – Это интервью ты публиковать не будешь.

– Что?! – поморщился Игнат. – Как это не буду? С чего это вдруг я не буду его публиковать?

По его мнению я нес такой вздор, что на эту тему вообще не следовало говорить.

Я встал со стула, мелко порвал листы с интервью и кинул обрывки в урну.

– На какой машине файл с интервью? – спросил я, оглядывая столы с компьютерами.

– Ты что, взбесился? – Игнат привстал со стула и закинул на затылок свой длинный чуб, раскачивающийся перед глазами. – Ты в своем уме?! Ты что здесь хозяйничаешь?!

– Инга умерла сегодня утром, час спустя после того, как ты с ней разговаривал, – сказал я. – Погибла при выполнении трюка. Это интервью очернит память о ней.

– Нет!! – крикнул Игнат, не желая даже смотреть на меня, и рубанул рукой по воздуху. – Такая удача бывает раз в сто лет! Это же сенсация, понимаешь?

– Твоя сенсация пахнет дерьмом!

– Но почему?! Разве я что-то придумал? Переписано с диктофона слово в слово!

Он поступил опрометчиво, протянув мне диктофон. Я взял его, нажал кнопку воспроизведения и, услышав голос Инги, вытащил кассету и как галету разломал ее на четыре части.

– Ты что?! – диким голосом заорал Варданян, кидаясь ко мне и пытаясь вырвать из моей руки спутанную в клубок магнитную ленту. – Да это же доказательство!! Что ты наделал!!

Я оттолкнул его от себя, сунул клубок в карман и повторил:

– Ты не будешь публиковать интервью.

– Буду! – с ненавистью глянув нам меня, выкрикнул Игнат. – Такое бывает раз в сто лет! Предсмертная исповедь актрисы! Да у меня это интервью с руками оторвут зарубежные издания! Это пахнет такими бабками, что тебе и не снилось! Я же тебя дурака в долю хочу взять!

– Спрашиваю последний раз: на какой машине записан файл?

– Ни на какой! – огрызнулся Игнат. – После того, что ты сделал, я с тобой вообще разговаривать не хочу.

– Ладно, – сказал я, сел за ближайший компьютер и набрал команду форматирования жесткого диска.

– Ты что?! – пуще прежнего взвизгнул Игнат, разъяренным псом кидаясь на меня. – Ты же мне все архивы сотрешь! Мне же потом башку оторвут!

Я оттолкнул его от себя. На экране монитор появилось грозное предупреждение, что в случае форматирования жесткого диска все данные на нем будут уничтожены.

– Ну? – спросил я, касаясь пальцев клавиши, чтобы дать подтверждение.

– Я тебя прошу! – взмолился Варданян, прижимая руки к груди. – Ну что с тобой сегодня? Ты меня заживо похоронить хочешь! Это моя работа! Это моя удача! Я же не влезаю в твои дела!

– Интервью ты публиковать не будешь, – еще раз повторил я и нажал клавишу.

Вопль Варданяна оглушил меня.

– Да!! Да!! – орал он. – Я скажу! Останови!

Я набрал "PAUSE". Гильотина остановилась над редакционными архивами.

– Здесь, – прошептал Варданян, кивнув на другую машину, и вытер крупные капли пота со лба. – Я сам.

Он сел за компьютер, выбрал файл и открыл его, убеждая меня, что это именно тот самый файл с интервью. Потом нажал кнопку "DELETE".

– Ты доволен? – усталым голосом спросил Варданян.

Я склонился над клавиатурой и стер еще и копию файла.

Игнат скрипнул зубами и потухшим взглядом уставился в экран.

– Если ты все-таки восстановишь его, – предупредил я, – то тебе будет очень плохо, и друзьями мы уже никогда не будем.

– А мы и так уже не друзья, – ответил Игнат.

Я больше ничего не сказал, повернулся и вышел.

Раньше, когда на меня нападала хандра, я шел в атлетический клуб к Гере, начинал соревноваться с ним, таскал железо до боли в мышцах, наполнял их каменной твердостью, вытесняя дурное настроение, и через час-другой снова радовался жизни. После смерти Геры в «Персей» я ходить уже не мог.

Роман со своей бригадой ко мне не вернулся. Несколько дней они сооружали сцену и скамейки в Крепости для фестиваля, а потом вообще уехали из Судака.

Игнат Варданян при встрече со мной перестал здороваться и делал вид, что мы не знакомы.

Я запил. Мысли об Инге не давали мне покоя. Душу терзало то чувство, которое называют совестью, хотя разум не уставал твердить, что она убийца и дрянь, каких еще свет не видывал.

Можно было бы поставить точку в этой истории. Можно было бы поставить точку и с чистой совестью по десять раз на дню наполнять стакан. Но в моем уставшем воображении время от времени всплывало всего два вопроса, на которые я не смог дать ответа. Я отмахивался от них, как от назойливых мух, но они продолжали атаковать меня. Я убеждал себя, что мне вовсе не обязательно знать все, но это не помогало. Вопросы заводили меня в тупик. Я бился головой о глухую стену. Я чувствовал себя так, словно умирал от жажды, нашел колодец с холодной чистой водой, свесился, но до воды не достал. Чуть-чуть не достал, всего сантиметр. Вытягивал руку, вытягивал пальцы, и все без толку. И продолжал умирать от жажды.

В интервью Инга почему-то ничего не сказала об убийстве антиквара Кучера. Я не сомневался, что это ее рук дело и хорошо представлял, как все произошло: она зашла во двор, сказала Кучеру, что хочет поговорить с ним об антикварном золоте, предложила ему уединиться в гараже, там брызнула ему под нос из баллончика с нервно-паралитическим газом, а когда Кучер упал на пол, подтащила его к выхлопной трубе и завела машину.

Но я не понимал, зачем она это сделала?

И второй вопрос: кто же все-таки этот Лембит Лехтине? Кто этот человек, который интересовался у Лебединской старинными монетами за день до того, как я впервые встретился с Ингой?

Совсем некстати вдруг объявилась Анна. Она приехала без всякого предупреждения и зашла ко мне в резервацию в тот момент, когда я меньше всего хотел, чтобы она меня видела. Трехдневный запой со всеми вытекающими отсюда последствиями!

Анна кинула сумку на входе, подошла ко мне, глянула на столик, заставленный бутылками, тарелками с шелухой от креветок, кусочками засохшей колбасы и хлеба, скептически осмотрела мое небритое лицо, села напротив и спокойно, будто ничего особенного не происходило, сказала:

– Привет!

Я кивнул, убрал ноги со стола, поставил перед ней стакан и наполнил его джином.

Анна к стакану не прикоснулась. Не сводя с меня своих прекрасных глаз, она спросила:

– Как отдохнул?

– Хорошо, – ответил я и икнул.

– По тебе заметно.

Я многозначительно развел руками и почесал щетину.

– А мы тебя искали, – сказала Анна.

– А кто это "мы"? – уточнил я.

– Я и Влад.

– Интересно, – пробормотал я. – И где это вы меня искали?

– В Анталии.

Я чуть не поперхнулся джином, отставил стакан и сказал сиплым голосом:

– Лучше бы в Австралии.

Лицо Анны неуловимо изменилось. Она продолжала смотреть на меня, но в ее глазах появилась легкая настороженность.

– Разве ты не был в Анталии? – осторожно поинтересовалась она.

– Никогда! – признался я.

– А куда же ты ездил?

– Когда?

Разговор зашел в тупик. Анна чего-то не понимала. Как, собственно, и я.

– Подожди! – вдруг нахмурилась она, сбрасывая с себя сдержанное высокомерие, которое мне так не нравилось. – Ты не слишком пьян? Ты можешь все объяснить мне?

– Не уверен, но попробую, – пообещал я.

– Куда ты недавно ездил?

Я наморщил лоб, вспоминая.

– В Щебетовку. В Новый Свет…

– Хватит! – Анна ударила ладонью по столу. Джин пролился на стол. Я поборол в себе желание коснуться лужи губами и втянуть ее в себя. – Зачем ты давал телеграмму, если никуда не собирался?

– Телеграмму? – переспросил я. – Разве я тебе давал телеграмму? Я же отправил ее в Коктебель Арабову!

– Какому Арабову? – Анна посмотрела на меня, как на безнадежно больного и тотчас повторила: – Арабов… Почему мне эта фамилия знакома?

– Не знаю! – Я пожал плечами. – Это отец актрисы, которая жила у меня и разбилась во время съемок.

– Нет, нет! – поморщилась Анна. – Не то! В прошлом году я отправляла в Коктебель Арабову инсулин. Вот кто меня об этом просил – не могу вспомнить…

– Не путай меня, – махнул я рукой и на всякий случай взял стакан со стола. – Что ты про телеграмму мелешь?

– Я получила от тебя телеграмму.

– Когда?

– Три недели назад.

– Не посылал я тебе телеграмму, – ответил я и категорически покрутил головой. – Что в ней было?

– Сейчас! – сказала Анна, глядя в потолок. – Вроде того: "Планы меняются. Уезжаю в Анталию на две недели. Целую. Кирилл".

– Вот это номер! – возмутился я и, чтобы не проливать, отпил.

– Я на тебя, конечно, обозлилась и вместе с Владом поехала за тобой.

– Ах, вместе с Владом! – заострил я внимание на третьей вершине нашего любовного треугольника, к месту вспомнив о гениальном изобретении – защите нападением. – А я голову ломал, почему ты не приезжаешь, и телефон твой не отвечает. От твоего автоответчика я уже бегемотом выть начал.

– Значит, это чья-то дурная шутка? – спросила Анна.

Я почувствовал, как начинаю трезветь.

– Если бы ты знала, – произнес я, – чем эта шутка для меня обернулась.

Мое волнение передалось Анне. Она встала со стула, сняла и повесила в шкаф белый пиджак и раздраженно сказала:

– Какая здесь грязь! Почему ты здесь не убрал?

– Остынь, – посоветовал я ей. – Лучше приготовь отбивные. Они в морозильнике.

Анна ходила по кабинету. Она приготовила для меня чемодан упреков, но все они оказались лишними.

– Телеграмма была подписана моим именем? – спросил я.

– Конечно, – кивнула Анна.

– Отправлена из Судака?

– Да.

– Ты получила ее в тот же день, когда она была отправлена?

– Да. Но только вечером. Ее ошибочно занесли в другую квартиру. А там все были на работе, и почтальон сунул ее в почтовый ящик. Вечером соседка пришла с работы, увидела, что телеграмма адресована мне, и занесла ее.

– Стоп! – сказал я и закрыл глаза. – Тихо. Помолчи…

– Тебе плохо?! – вскрикнула Анна.

– Да, – прошептал я.

Она кинулась ко мне и схватила ладонями за щеки.

– Что с тобой?! Где болит?!

– Налей, – прошептал я. – И я попробую с первого раза угадать номер квартиры соседки, которая принесла тебе телеграмму… Твоя квартира сто семьдесят седьмая?

– Да, – прошептала Анна, с испугом глядя на меня.

– А у соседки сто семьдесят первая?

– Да… – еще тише ответила Анна. – Но как ты…

– Боже мой! Боже мой! – Я вскочил и схватился за голову. – Вот откуда оно все пошло! Вот тебе и Коктебель, и Арабов… Я тебе скажу, почему фамилия Арабова из Коктебеля тебе знакома. Но сначала я должен тебе рассказать, что тут творилось, пока ты с Владом отдыхала в Анталии.

Анна прикусила губу. Она чувствовала себя виноватой. Мы пошли на кухню. Анна безропотно заняла место у плиты, а я, сидя на столе со стаканом джина, подробно рассказывал ей о всех своих злоключениях, опустив лишь малозначащие эпизоды сексуального характера. Анна, слушая меня, то замахивалась, чтобы влепить мне пощечину, то вскрикивала, то плакала, то смеялась.

– Теперь у меня есть ответы на последние два вопроса, – завершил я свой часовой рассказ. – Я знаю, зачем Инга убила Кучера, и кто такой Лембит Лехтине.

– Ну? – пританцовывая от нетерпения крикнула Анна.

– Подожди! Нам сейчас надо кое-куда заехать.

– А отбивные? – спросила Анна.

– Отбивные потом.

Мы спустились в гараж и сели в машину. Анна качнулась на сидении и недоуменно склонила голову.

– Мне кажется, что сидение раньше было более мягким.

– Естественно, – ответил я, аккуратно выезжая из ворот. – Раньше я хранил золото в кабинете, а когда началась вся эта возня, так зашил его вместе с дипломатом в сидение. Оно все время было при мне.

Мы проехали мимо музея. Он был закрыт – выходной.

– Я привезла тете Шуре турецкий национальный костюм для музея, – сказала Анна.

– Прекрасный подарок! – похвалил я.

У пятиэтажного жилого дома мы остановились. Я подал Анне руку, помогая ей выйти из джипа, первым зашел в подъезд и быстро поднялся на верх.

Дверь не была заперта – в ней по-прежнему не было замка.

Я зашел без стука. На шумела вода. Пахло чем-то горелым. Я повернулся к Анне и громко объявил:

– А теперь позволь представить тебе Лембита Лехтине! Он же – господин N!

Анна остолбенела. Но меня больше беспокоила реакция Лебединской. Я снова повернулся к кухне, ожидая крика, истерики, сердечного приступа, но все было не так.

В первое мгновение я не узнал Лебединскую. В дверях беззвучно, как тень, появилась женщина в черном. Черный платок покрывал седую коротко стриженую голову заведующей музеем. Бледное, изможденное, больное лицо женщины было спокойным и неподвижным.

– Не кричи, – тихо произнесла Лебединская. – Разбудишь.

Я обернулся, заглянул в комнату, но она была пуста.

– Пойдем отсюда, – сквозь зубы сказала Анна и потянула меня за руку.

– Подожди! – крикнул я и зашел на кухню.

На топчане у окна лежало платье Инги – то самое, в котором она пришла ко мне в первый вечер. Рядом, на табурете, в жестяной банке, догорала бумага.

Лебединская приложила палец к губами показала глазами на платье. Я с ужасом посмотрел в глаза женщины. Передо мной стояла сумасшедшая!

– Она не спала всю ночь, – шепотом объяснила Лебединская. – Пришла под утро, мокрая, грязная, вся в крови. Я ее помыла, посушила и уложила спать… А это кто с тобой?

– Это Анна, – ответил я, не в силах оторвать взгляда от платья.

– Анна, – повторила Лебединская, прислушиваясь с звучанию имени. – Инга… Похоже, правда?.. А ты знаешь, что она тебя любила?

Лебединская присела на край топчана и провела ладонью по платью.

– Племянница моя… Единственная… Она мне как доченька… Спи, солнышко, спи, родненькая…

Я судорожно сглотнул. Анна снова дернула меня за руку.

– Она станет звездой киноэкрана! – вдруг громко сказала Лебединская. – Она затмит Мерилин Монро и Бриджит Бардо! О ней будет говорить вся планета! Ты будешь целовать дверные ручки, к которым она прикасалась… Девочка моя милая! Спи, мое солнышко, никто тебя больше не обидит…

– Идем отсюда! – вдруг пронзительно крикнула Анна. – Я не могу на это смотреть!

Мы вывалились из квартиры и побежали по лестнице вниз. Заскочили в машину, захлопнули за собой двери и долго сидели молча.

– В Коктебеле живет ее брат, отец Инги, Николай Арабов. Так он даже не приехал на похороны.

– Ее похоронили здесь?

Я кивнул.

– Похоже, что тетя Шура действительно относилась к ней, как к дочери, – произнесла Анна. – Потому тронулась мозгами.

– Чтобы найти деньги на фильм, она продала Кучеру золотые монеты, которые я ей подарил, – сказал я. – Этого, конечно, оказалось мало. И она решила тряхнуть меня. Вот вдвоем с Ингой они все это и придумали. Так появился на свет несуществующий Лембит Лехтине. Попросили Виктора, чтобы он перевернул квартиру вверх дном. Тот постарался на совесть, еще водки с женщинами на кухне выпил. На следующий день пришел, чтобы свои следы с посуды убрать, но нечаянно нарвался на меня.

– Может быть, седой человек в "запорожце" с дыркой во лбу – тоже Лебединская? – вслух подумала Анна. – Разве трудно загримировать тетю Шуру под мужчину? Она и без грима на мужика смахивает.

– Вполне может быть, – согласился я. – А что касается Кучера, то Инга убила его по той простой причине, что боялась, как бы от него я не узнал о продаже Лебединской монет. Тогда вся их легенда о Лембите рухнула бы, как карточный домик. И еще: никто, кроме Кучера и Лебединской не знал, что у меня есть золотые монеты. Кучер при необходимости мог бы убедительно доказать мне свою преданность, и в этом случае все подозрение упало бы на тетю Шуру.

– Даже если Инга была бы дочерью Лебединской, – сказала Анна, – неужели можно оправдать преступление, при помощи которого любимое чадо поднялось бы на ступеньку выше к заветной мечте? Неужели тетя Шура искренне верила в то, что на украденные деньги можно снять талантливый фильм?

– Дело не в украденных деньгах, – ответил я, заводя мотор и трогаясь с места. – Дело в таланте, которого не было. Но ты права: настоящее искусство не создашь на лжи и крови.

Вот теперь, наверное, все. Хотя передо мной опять во весь рост встала извечная проблема: надо что-то решать с Анной. Она безоговорочно простила меня и впустила в свое сердце со всем багажом моих измен и идиотских поступков. Но люто возненавидела за то, что я выкупил у Черновского недоснятый фильм «Час волка» и снял с него видеокопию. Теперь, когда я сажусь у экрана со стаканом своего любимого «бифитора» и начинаю смотреть фильм, Анна подходит сзади, кладет руки мне на шею и тихо говорит:

– Я когда-нибудь тебя убью, Вацура.

Колющее холодное оружие, 14–16 вв.