Андрей Дышев

Характер у меня – мёд. Я человек веселый, добрый и доверчивый. Во мне природой заложена редкостная способность видеть в людях, прежде всего, хорошее. Может быть, именно потому я так часто вляпываюсь в разные неприятные истории? Мало того! Я просто притягиваю их к себе, как мощный пылесос всякую дрянь! Меня спрашивают друзья: Кирилл, как ты находишь приключения на свою голову? Научи! А я в ответ пожимаю плечами. Сам не знаю. Какой-то злой рок тянет меня в те места, которые нормальные люди за версту обходят. И никогда не угадаешь, где и когда снова попадешь в переделку.

Вот что я скажу: чтобы ничего не случилось, надо всегда и во всем следовать законам, распоряжениям, приказам, кодексам и инструкциям. Вести себя, как в инкубаторе, где всё четко расписано – когда ты обязан быть яйцом, когда цыпленком, когда бройлером и когда окорочком. Всегда! Даже если под крыльями – восемьсот метров, и солнце сияет над голубой чашей моря, и хочется петь от чувства свободы и власти. И, тем более, когда в наушниках раздается голос руководителя полетов:

– "Полсотни второй"! Заканчивай!

А я что сделал? Я опустил руку на рычаг газа и надавил кнопку связи.

– Понял, возвращаюсь.

Но что было потом? Потом я лег на правое крыло, по широкому кругу облетая мохнатые горы, опутанные нитками дорог и рек, плоскую, как наковальня, набережную, рассыпанные в кипарисовых зарослях особняки. Конечно, надо было сразу взять курс на аэродром, но я растягивал удовольствие и приближался к посадочной полосе по принципу бешеной собаки, для которой, как известно, семь верст не крюк. Двух полетов в неделю мне было слишком мало, но на большее не хватало времени и денег. Положенные мне сорок минут в тот день вообще показались мгновением – наверное, сказалось ожидание предстоящего праздника на центральной набережной. Там будут отмечать день города, соберется несколько тысяч человек. И вино будет литься рекой. И мы с Ириной будем танцевать до глубокой ночи… Разве прочувствуешь как следует полет, когда голову заполняют такие волнующие перспективы?

Я с неохотой прибрал газ, выпустил закрылки и шасси. Спортивный "Як" опустил нос, пошел на снижение. Казалось, что голубое полотно моря раздувается подо мной, словно огромный пузырь из жвачки. Таким я часто видел его во сне: огромным, чистым, окутанным нежной дымкой, пропитанным ослепительным солнечным светом и родниковым небом – в нем я парил, словно птица, кувыркался, пикировал вниз и снова взмывал вверх…

Мне вдруг остро захотелось пережить эти чувства в реальности. Не думая о последствиях, я прибавил газу и взял ручку управления влево, направляя самолет в сторону размытой полоски, где море сливалось с небом. Я не просто отклонился от курса. Я нагло вышел из коридора, в котором были разрешены тренировочные полеты. Я попрал все существующие летные инструкции, цинично оскорбил дисциплину и стал вольным летающим объектом – будто истосковавшаяся птица вырвалась из клетки, оборвала привязанную к ноге веревке и взмыла в небо. Подо мной морщилось, словно шагреневая кожа, бескрайнее полотно моря. Корабли и катера, словно стальные перья, оставляли за собой белые пенистые запятые. Чайки, качающиеся на волнах, напоминали рассыпанный по ткани бисер. Испытывая восторг от головокружительной свободы, я продолжал лететь все дальше и дальше от берега, и вскоре его контуры размылись, поблекли, и уже нельзя было ответить наверняка, что это прилепилось к горизонту – горы или облака. Руководитель полетов молчал. Наверное, он на некоторое время забыл обо мне, о самом дисциплинированном и прилежном ученике аэроклуба, полагая, что я приближаюсь к посадочной полосе, что земля уже услужливо подкладывает под колеса моего самолета укатанную дорожку. А я, дурея от своей выходки, все глубже увязал в манящей синеве, и великолепие чистого пространства пьянило меня, точь-в-точь как во сне.

Убедившись, что вокруг меня только море и небо, и мой взгляд не оскорбляют признаки цивилизации, я издал восторженный вопль и отправил самолет в крутое пике. В груди захолонуло от невесомости. Я взял ручку на себя, выполняя "горку", прибавил газу и, борясь с перегрузкой, сделал "бочку", потом "восьмерку", и снова "бочку"… Небо и море сменяли друг друга над прозрачным сводом фонаря. Голубая планета послушно вращалась вокруг меня. Крылья скользили по теплому воздуху, как дельфины по волнам. Я повторял все то, что видел во сне…

Впрочем, довольно! Всему должен быть предел. Я еще раз опрокинул самолет на левое крыло, заставив гигантскую чашу моря зависнуть над моей головой, сделал прощальную "восьмерку" и начал выходить на обратный курс. Рокот мотора внезапно затих, и я подумал, что нечаянно задел локтем рычаг газа. Схватился за него с той нервной озлобленностью, с какой наездник хватается за арапник, чтобы огреть непослушного коня, но рычаг по-прежнему стоял на максимальных оборотах. Стрелка тахометра, тем не менее, падала вниз и, наконец, замерла у цифры "0". Впервые я услышал свист ветра находясь в пилотской кабине, и удивился этому звуку – было похоже, что в сильный шторм я сижу в хлипком кафе "Ветерок" на набережной, и дует, сквозит, свистит изо всех щелей… Самолет затихал, слабел, его нос опускался вниз, и только тогда – не знаю, сколько прошло времени – я осознал, что заглох двигатель, и это предполагает большие неприятности для летчика. Не могу сказать, что я испугался. То, что произошло, было настолько неожиданным для меня, что я скорее испытал досаду. Попытался запустить мотор, но ничего не получилось. Поверхность моря приближалась намного быстрее, чем во мне росло чувство опасности. Я вдруг растерялся, не зная, сообщить ли руководителю полетов о том, что мое возвращение на некоторое время откладывается?

Скорость падала, самолет начал заваливаться на бок. Я вспомнил о закрылках, когда мимо правого крыла пронеслась чайка с выпученными удивленными глазами – ей еще не доводилось видеть такую большую, и в то же время такую глупую птицу. Ручку управления я сжимал двумя руками, стараясь удержать самолет от сваливания. "Як" планировал по крутой дуге, я гасил скорость короткими рывками ручки на себя, и самолет скакал по невидимым воздушным горкам, словно скутер по волнам. До поверхности воды оставалось совсем немного. В какое-то мгновение мне показалось, что под крыльями пронесся острый металлический шпиль, который едва не пропорол днище фюзеляжа. Но все мое внимание было сосредоточено на море – на нежном, теплом и любящем меня существе. Его поверхность была уже так близко, что, казалось, можно было рассмотреть отражающейся на ней самолет и меня за мутным плексигласом фонаря. Я сорвал стопор, схватился за шарик, висящий над головой, и сдвинул фонарь назад. Теплый влажный ветер хлестнул меня по лицу, и в это же мгновение конец левого крыла с шипением распорол водную гладь. Словно обжегшись, крыло взметнулось вверх, прочь от воды, но только на секунду, и снова вонзилось в волну, на этот раз глубже, жестче, как топор палача в тело жертвы; я почувствовал сильный удар; с коротким треском крыло отломилось, распушив рваные алюминиевые края, фюзеляж круто развернуло, его нос тотчас зарылся в воду, и битые осколки пластика вместе с водой брызнули мне в лицо.

С меня сорвало наушники, провод хлестнул по лицу. Я погрузился в воду, и вокруг вихрем закрутились пузыри, осколки фонаря и разбитой вдребезги панели. Я рванул чеку, которая скрепляла привязные ремни на моем теле, и с силой оттолкнулся ногами о пол кабины, торпедой посылая себя вверх, к солнцу и воздуху. Раскуроченный самолет нехотя отпустил меня, вяло попытался ухватиться за мои ноги обрывками проводов и ремнями, но не удержал, и я выплыл на поверхность. Задыхаясь, принялся отчаянно шлепать руками по воде и кружиться на месте, словно был окружен злодеями, желающими меня утопить. Похожий на акулий плавник полосатый красно-белый хвост несчастного "Яка" медленно погружался в воду. Он проплыл мимо меня, бесшумно разрезая воду, на мгновение замер рядом, словно прощаясь, и быстро исчез под водой. Море отрыгнуло большой воздушный пузырь, выплюнуло осколки приборной панели, и все стихло.

"Обезьяна ты летающая, а не пилот!" – подумал я, со злостью ударяя руками по воде. Особой радости по поводу своего чудесного спасения я не испытывал, потому как крушение самолета не представлялось мне каким-то опасным для жизни событием. А вот предстоящие неприятности, которые ожидали меня в клубе, здорово отравляли сознание. Я барахтался в воде и был вынужден думать не о том, как добраться до берега, едва различимого отсюда, а о той внушительной сумме денег, которую начнут вытягивать из меня хозяева аэроклуба. И уже мысленно строил защиту, уже выстраивал логическую цепочку доказательств своей невиновности, но набежавшая волна плеснула мне пеной в лицо и привела в реальность. Я пялился в ту сторону, где с трудом угадывался берег, начиная с ужасом понимать, что добраться до суши без посторонней помощи мне не удастся. Я задрал голову вверх, будто надеялся увидеть там вертолет спасателей, но увидел только пикирующую чайку. "Ах, какая хренотень получилась!" – подумал я, сплевывая воду, попавшую в рот, затем посмотрел налево, направо, где не было ничего, кроме воды и неба, потом обернулся назад уже без всякой надежды, но тут увидел покачивающийся над волнами шпиль мачты.

Мне пришлось изо всех сил вытянуть шею, да приподняться над водой, чтобы увидеть само судно. Это был небольшой снежно-белый кораблик, одномачтовая яхта, которая, по-видимому, практиковала для отдыхающих прогулку "в открытое море". Кричать я не стал, лишь махнул рукой, чтобы обозначить себя, и поплыл к ней.

Яхта оказалась намного дальше от меня, чем мне показалось сначала, и очень скоро я выбился из сил, а расстояние, тем не менее, сократилось незначительно. К тому же я понял, что никто из людей, находящихся на борту, меня не заметил, в противном случае судно обязательно подплыло бы ко мне. Яхта стояла на месте, слабо покачиваясь на волнах. Плыть в кроссовках было очень неудобно, но большее неудобство доставляла футболка, которая в воде надулась, как тормозной парашют, и тралила планктон. На полпути к яхте я настолько обессилел, что пришлось лечь на воду спиной и несколько минут отдыхать, покачиваясь на волнах подобно вздувшемуся утопленнику и вызывая нехороший интерес со стороны чаек.

Теперь я мог более детально рассмотреть яхту, острую как штык стеньгу которой чуть не сшиб брюхом мой несчастный самолет. Я разглядел название, составленное из потускневших медных букв – "Галс", потрепанный и закопченный флаг корме, два пустых шезлонга на кормовой палубе под тентом и желтое полотенце, висящее на леере. Ни пассажиров, ни кого-либо из экипажа не было видно. Возможно, люди прятались от полуденного солнца в кают-компании. Я негромко крикнул и, превозмогая усталость, поплыл дальше, глядя на алый спасательный круг как голодная собака смотрит на колечко колбасы.

Последние метры потребовали от меня немалых усилий. Я боялся, что яхта вдруг запустит мотор и уплывет в морские просторы, так и не заметив меня, и потому я выкладывался, как на финише олимпийской дистанции. С кормы свисала никелированная лесенка. Я схватился за перила обеими руками и некоторое время висел на них, как квелая рыба на кукане.

На палубе по-прежнему не было заметно никаких признаков жизни, никого не привлекло мое хриплое и тяжелое дыхание. И даже когда я громко чихнул, никто не проявил ко мне сочувствия и не пожелал здоровья.

Впрочем, этому не стоило удивляться. Я хорошо понимал настроение команды. Как-то мы с Ириной взяли в аренду яхту, ушли на ней далеко в море, убрали паруса и стали тихо дрейфовать, и нашим суденышком играли веселые волны, и кружили над нами чайки, и щедрое солнце поливало нас своим нежным теплом, и мы были одни в этом блаженном мире, словно Адам и Ева. Естественно, что большую часть времени мы пребывали в полусонном состоянии, млея в шезлонгах. Вполне возможно, что люди, к которым я собирался обратиться за помощью, пребывали сейчас в состоянии эйфории, ничего не слышали, кроме плеска волн, и не видели, кроме лазурного неба. Я быль вынужден испортить им отдых.

Я распластался по горячему крашеному полу и некоторое время лежал неподвижно. Меня колотил крупный озноб, мое утомленное тело жадно впитывало в себя тепло палубы. Я представлял себя масленичным блином, растекшимся по горячей сковородке – нет большего блаженства на свете! Должно быть, кто-то из команды уже увидел меня. Не хотелось пугать людей своим видом, но я чувствовал себя тающей под солнцем медузой. Палуба ласково покачивалась подо мной, словно я лежал на спине коня, который шел медленно и осторожно, чтобы ненароком не скинуть меня. Перед глазами мельтешили голубые "мухи", я видел несущиеся мне навстречу волны, прозрачную "тарелку" пропеллера… Все, что случилось со мной за минувший час, казалось спрессованным до нескольких мгновений…

Я раскрыл глаза, не без усилий поднялся на четвереньки. Мокрое пятно подо мной высыхало прямо на глазах. Было похоже, что исчезает моя тень. Я встал на ноги. Палуба качнулась, и мне пришлось схватиться за шезлонг, чтобы удержаться на ногах.

– Эй, кто тут есть? – позвал я.

В ответ лишь негромко скрипнула деревянная, обитая медными уголками дверь, ведущая в кают-компанию. Без спроса зайти в какое бы то ни было помещение на чужом судне – все равно, что в чужую квартиру. Я не стал наглеть и, придерживаясь двумя руками за ограждение (только бы снова не оказаться в воде!), пошел мимо рубки на нос. Там, на широком белом треугольнике, где так любят загорать топ-лес молодые женщины, тоже никого не оказалось. Меня это не слишком расстроило. Я был в полной мере благодарен судьбе, что эта яхта оказалась рядом, я не барахтаюсь в воде, и мне уже не грозит перспектива утонуть. Я жил, я уже мог строить планы на будущее и не сомневался, что рано или поздно это чудесное судно отвезет меня на берег.

Я сел на палубу, прислонившись спиной к якорной лебедке. Буду терпеливо ждать, когда обитатели судна поднимутся наверх и увидят меня. Мне спешить некуда. Я получил все, о чем может только мечтать оказавшийся посреди моря человек. Теперь надо расслабиться, успокоить нервы и отдохнуть. Это потом я буду думать, как рассчитаться с аэроклубом за разбитый самолет. Потом, когда окажусь на берегу. Плохо, что нельзя поднять со дна моря обломки "Яка". Глубина здесь – ого-го! Значит, бортовой самописец, как единственный свидетель, никогда не расскажет о том, что знает. И мне придется на пальцах доказывать, что не по моей вине у самолета отказал двигатель…

Тихий всплеск волн убаюкал меня, и я задремал. Не могу сказать точно, сколько времени я пребывал в отключке, но мне показалось, что я закрыл глаза всего на мгновение. Из оцепенения меня вывел посторонний звук, похожий на щелчок, который издает замок портфеля. Я вскочил на ноги. Палуба по-прежнему была пуста, но я готов был поклясться, что кто-то только что спрятался в люке.

Я немедленно подошел к люку и заглянул в его темную утробу. Крутая полированная лестница вела в узкий коридор. Мне стало как-то не по себе. Неужели никто из пассажиров до сих пор не заметил меня?

Мокрые кроссовки издавали неприятные чавкающие звуки и, прежде чем спуститься в трюм, я разулся. Пусть сохнут на палубе. Лестница негромко скрипнула под моими ногами. Я спустился до ее середины, огляделся по сторонам, ожидая, когда глаза привыкнут к сумраку. Коридор был короткий и заканчивался узкой дверью с вентиляционной решеткой. Здесь же находилось еще две двери.

Я ступил на потертую ковровую дорожку совершенно бесшумно. Меня не покидало неприятное чувство, что за мной следят. Я замер посреди коридора, затаил дыхание, прислушиваясь. Было слышно, как плещутся волны, бьются о борт, словно отвешивая легкие пощечины яхте. Я повернулся к двери, которая была ко мне ближе всего, и осторожно надавил на ручку. В этот момент в торце коридора клацнул замок. Я чуть не крикнул от испуга, кинулся к двери с вентиляционной решеткой и схватился за ручку. Но дверь была уже заперта. Я громко постучал.

– Эй! – крикнул я. – Зачем вы прячетесь?

Некоторое время из-за двери не доносилось ни звука, потом я услышал шум воды, сливающейся из туалетного бачка.

– Я не прячусь, – ответил кто-то глухим голосом. – Занято!

У меня немного отлегло от сердца. Должно быть, я здорово напугал своим видом кого-то из команды, и вынудил человека запереться в уборной.

– Извините, что я без разрешения поднялся к вам на борт, – расслабленно сказал я, стараясь придать своему голосу оттенок вины и покорности. – Дело в том…

Дверь в это мгновение резко распахнулась, и я невольно отшатнулся. На пороге тесной уборной стоял невысокий рыжий мужчина лет тридцати с точеной жесткой прической, злыми глазками, лишенными ресниц и бровей, с крупным носом, усыпанным веснушками. На нем были только шорты до колен, да какой-то невзрачный овальный амулет на шее.

Мужчина прищурил водянистые глазки, подбоченил руки и, вперив в меня недобрый взгляд, спросил:

– А ты, вообще-то, кто такой?

Чтобы казаться выше, он встал на порожек. По-моему, сделал он это помимо своей воли, машинально, по давно отработанной привычке. Я рассматривал его высокий открытый лоб и неестественно высоко взбитую прическу, напоминающую пышную лисью шапку, что тоже добавляло несколько сантиметров роста.

– Я тут пролетал мимо, – начал я объяснять, но вполне нормальные слова, которые я мысленно заготовил, на слух оказались совершенно идиотскими. – В смысле, я летел на самолете… На спортивном "Яке"…

– Короче! – потребовал рыжий.

– Мой самолет упал в воду рядом с вашим катером…

– Допустим. А ты?

– Я тоже упал. Вместе с ним, – пояснил я, начиная злиться.

– И что ты теперь от меня хочешь?

Есть на свете люди, с которыми совершенно невозможно разговаривать – ни на какую тему. По-моему, этот рыжий принадлежал к их числу.

– Я хочу добраться до берега, – сквозь зубы процедил я. – Почувствовать под ногами земную твердь.

– А я здесь при чем? – пожал плечами рыжий.

Я понял, что еще немного, и я стукну рыжего по его яйцевидной голове.

– Отвезите меня на берег. Пожалуйста, – сдерживаясь изо всех сил, проговорил я.

– Ха, отвезти! – усмехнулся рыжий, и я заметил в его рту на самом видном месте крупный золотой зуб. – Отвезти! – повторил он, качая головой во все стороны и стараясь не встречаться со мной взглядом. Бесцеремонно потеснил меня, выходя в коридор, закрыл за собой дверь. – Вот так, по-твоему, всё просто? Взять и отвезти? Вообще-то, ты зря выбрал эту яхту.

– Пардон, – с чувством ответил я. – Но другой рядом не оказалось.

– Я бы посоветовал тебе свалить отсюда.

Он снова посмотрел на меня своими поросячьими глазами и прищурился. Мне вдруг пришла в голову мысль, что меня либо разыгрывают, либо я разговариваю с ненормальным.

– Послушай, а тут еще есть люди? – спросил я ровным голосом с легкой добавкой требовательности, как если бы обращался в справочное бюро аэропорта.

– А кто тебе нужен? – уточнил рыжий, вплотную придвигаясь ко мне, отчего мне снова пришлось попятиться к лестнице.

– Ну… К примеру, капитан.

– Капитан? – Рыжий, как мне показалось, насторожился. – Именно капитан или еще кто-нибудь?

– Именно капитан.

– А ты с ним лично знаком?

Я внимательно рассматривал водянистые глаза моего собеседника, но рыжий тронул меня за плечо и несильно подтолкнул к лестнице.

– Осторожно, очень крутая! – предупредил он.

«Вот же утюг ржавый! Шипит, обжигается, а толку никакого!» – мысленно выругался я и поднялся на палубу. Рядом с лебедкой, широко расставив ноги и сунув руки в карманы, стоял сухощавый рослый мужчина зрелого возраста с седой бородой и усами. Он был в армейском камуфляжном костюме, его голову прикрывала такая же пятнистая кепка с козырьком. Его рыхлый, как кусок пемзы, нос был широким, заостренным книзу, отчего напоминал падающую авиационную бомбу. Впалые щеки покрывали глубокие, словно рубленые раны, морщины. Глаза незнакомца рассмотреть мне не удалось, так как на них лежала плотная тень от козырька.

Я решил, что это и есть капитан.

– Здравствуйте, капитан! – приветствовал его я, изображая торопливую деловитость серьезного человека, у которого каждая минута на счету. – Мне надо с вами поговорить.

Мужчина в камуфляже, тем не менее, на мое приветствие не ответил и никак не отреагировал на мою протянутую ладонь.

– С кем имею честь? – спросил он низким голосом, и я только тогда обратил внимание, что капитан стоит на моих кроссовках, расплющив их, и по палубе текут мутные ручьи.

Пришлось снова излагать историю рокового падения и махать в ту сторону где, предположительно, затонул мой несчастный самолет. Незнакомец слушал молча, лицо его ничего не выражало, лишь один раз он переглянулся с рыжим, который стоял за моей спиной.

– А почему, храбрый юноша, вы решили, что именно я капитан? – спросил он.

Этим вопросом он меня озадачил.

– Почему? – пробормотал я и подумал: «А хрен его знает, почему!». Но вслух сказал: – Да потому, что вы просто вылитый капитан! Борода, рост, голос…

Мне показалось, что незнакомец усмехнулся. Рыжий за моей спиной торопливо произнес: "Так-так-так… Ну-ка, ну-ка…"

– И что же, больше я никого вам не напоминаю? – вкрадчивым голосом спросил бородатый.

Люди, которые так спрашивают, обычно уверены в утвердительном ответе. Но как бы я пристально ни всматривался в суровые черты незнакомца, он не вызвал во мне никаких более ассоциаций. С бородой, в камуфляже, "обветренный, как скалы" – вылитый капитан да и только.

– Нет, больше вы никого не напоминаете, – признался я. – Если, конечно, очень напрячь воображение, то еще Че Гевару.

– Что?! – вспылил рыжий, словно я произнес что-то оскорбительное. – Что ты сказал?! А ну повтори!!

Бородатый усмехнулся, кивнул головой, принимая мое сравнение с легендарным революционером, откашлялся в кулак.

– Тем не менее, если вас это сильно не затруднит, впредь зовите меня просто Фобосом, – попросил он. – Но прежде потрудитесь объяснить, почему ваш самолет упал именно здесь?

Я мысленно отметил, что хоть Фобос и производит впечатление неглупого человека, некоторые его вопросы ставят меня в тупик, и я начинаю злиться.

– Потому что именно здесь у него отказал мотор, – ласково пояснил я, как если бы объяснял ребенку нечто элементарное.

– А где ваши вещи?

Я невольно оглядел себя, свои босые ноги и потемневшие от воды джинсы и не сразу нашелся, что ответить.

– Вещи? Какие вещи?

– Ну, допустим, документы?

– Документы остались в аэроклубе. Зачем их возить с собой? ГАИ самолеты не останавливает для проверки документов. А все остальное, наверное, растворилось от долгого пребывания в воде.

Фобос еще некоторое время пристально смотрел на меня своими замаскированными в тени козырька глазами, будто из амбразуры. Он достал из накладного кармана пачку сигарет и закурил.

– Послушайте меня внимательно, бедный вы мой! – сказал он хрипло и снова покашлял в сморщенный коричневый кулак. – Не знаю, кто вы такой и зачем поднялись на борт этой яхты, но ничем помочь мы вам не сможем.

– Напрасно. Помочь ближнему своему – святая обязанность каждого человека, – с самым серьезным видом выдал я.

Рыжий почему-то заржал.

– Есть причины от нас не зависящие, – расплывчато пояснил Фобос.

– Какие такие причины? – искренне удивился я.

– Слишком много вопросов задаешь, узкоглазый! – язвительно вставил рыжий.

Я захлопал глазами, которые всегда считал достаточно круглыми, и тряхнул головой, словно желая избавиться от наваждения. Вокруг плескалось все то же пронзительно-синее море, над головой резвились чайки, и далекий берег выдавал себя мутной дымкой на горизонте. Яхта все так же покачивалась на волнах, и два незнакомых человека, обступив меня, держались напряженно и недружелюбно.

– Тогда позвольте мне воспользоваться вашей радиостанцией, – попросил я.

Фобос опустил голову и ответил из-под козырька:

– Радиостанция не работает. Аккумуляторы сели. И солярки нет.

– Ты понял, узкоглазый?! – начал паясничать за моей спиной рыжий, топнул ногами, хлопнул ладонями по лодыжкам. – Сели аккумуляторы! Кончилась соляра! Мотор заржавел! Море высохло! Ать! Эть! Ить!

Он пустился в пляс. У меня появилось острое желание немедленно свалить из этого плавучего дурдома. Но как это сделать? На берег везти отказываются. Радиостанцию не дают.

– В таком случае одолжите мне хотя бы спасательную шлюпку.

– А нету шлюпки! – радостно ответил рыжий, заменив собой Фобоса, который словно позабыл обо мне и, уставившись в морскую даль, попыхивал сигаретой. – Можем выдать только спасательный круг. Но за о-о-о-чень большие деньги! Ну, как?

Его лукавые выцветшие глаза сверкали озорно и жадно. Золотой зуб отражал солнечные лучи и напоминал маленький прожектор, спрятанный во рту. Растопырив руки в стороны, рыжий вприсядку медленно приближался ко мне. «Ударить его в лоб, что ли? – подумал я. – Это будет не менее приятно, чем поцеловать Ирину». Но я не доставил себе удовольствия и всего лишь отвернулся, благоразумно полагая, что пока рано и небезопасно давать волю эмоциям. Едва я взялся за ограждение и свесился над водой, как тотчас почувствовал руки рыжего на своих ягодицах. Я круто повернулся, но рыжий бойко отскочил, сверкнул золотом.

– Спокойно, гражданин! – предупредил он, показывая мне свои желтые ладони. – Это всего лишь проверка содержимого карманов.

– Спереди тоже будешь проверять? – спросил я и сжал кулаки. Неизвестно, чем бы закончилась проверка содержимого карманов, если бы Фобос примирительно не махнул рукой. Сигарета, торчащая между пальцев, оставила в воздухе дымную закорючку.

– Не надо раздувать ноздри, юноша! – сказал он мне. – Откуда нам знать, кто вы и с какой целью к нам пожаловали.

– Да я ведь уже говорил! – воскликнул я. – У моего самолета отказал двигатель…

Фобос присосался к сигарете. Щеки его запали еще глубже, глаза превратились в тонкие щелочки. Он мне не верил.

– Где ж обломки? – негромко спросил он, будто разговаривал сам с собой, оперся локтями о перила ограждения, посмотрел на воду. – Хоть бы всплыло что-нибудь… Самолет – это ж не булыжник… Так ведь? Кроме того, он должен был издавать звук, но мы ничего не слышали. Вы со мной согласны, что это, по крайней мере, странно?

«Какие же они все тупые!» – мысленно ужаснулся я и процедил:

– «Всплыло», «издавать звук»… Это ж самолет затонул, а не унитаз. Если отказывает двигатель, то самолет летит беззвучно, как птица. Шшшшшшшшшшш-бульк! Вот и всё!

– Когда я был такой же маленький, как вы, – задумчиво сказал Фобос, – то тоже был врунишкой.

Окурок полетел в воду. Я проследил за ним и почти вплотную придвинулся к Фобосу. Из двух зол я выбрал меньшее: пожилой бородатый мужчина, как я полагал, если даже не верил, то, хотя бы, должен был уметь сочувствовать и сопереживать.

– Пожалуйста, – зашептал я, – доставьте меня на берег, и я хорошо заплачу вам. Баксами! Или еврушками! Чем хотите!

Фобос долго молчал, почесывая бородку. Не поворачивая головы, произнес:

– Думаете, так все просто, юноша? Пообещал деньги и оказался на берегу? Как на рынке? Деньги – товар – деньги?

Он говорил медленно, спокойно, даже вяло, словно засыпая. Я скрипнул зубами и обернулся. Рыжий ходил по палубе на руках, как клоун по арене. Овальный амулет болтался на тонкой веревке.

«Цирк, а не яхта!» – подумал я, сплюнул и быстро пошел на корму. Приблизился к никелированной лесенке, по которой так жизнерадостно поднимался какой-нибудь час назад, присел над водой. Вид темно-зеленой воды меня быстро охладил. Мне неприятно было даже думать о том, как я спускаюсь, захожу в воду, отталкиваюсь ногами о скользкий борт яхты. Озноб прокатился по моему телу. И чего я мечусь? Куда намылился? Надо терпеть и ждать. Когда-нибудь они же причалят к берегу, черт подери!

Я отвернулся, чтобы не видеть никелированную лесенку, мокнущую в воде, этот сверкающий серебром мостик, соединяющий жизнь мокрую и холодную, с жизнью сухой и теплой. Едва заметное движение у двери, ведущей в кают-компанию, привлекло мое внимание. Я шагнул под навес, с удивлением глядя на молодую мелкорослую женщину, которая, склонившись над умывальником, тщательно обрабатывала его мягкой беличьей кисточкой, будто красила. Короткая пепельная челка, высвободившаяся из-под заколки, спадала женщине на лоб. Не по размеру большая тельняшка промокла насквозь на груди. Плотная, с невыразительным рисунком скатерть, связанная на бедре узлом, заменяла юбку.

Наконец, женщина меня увидела, оставила свое занятие и положила кисточку в черную коробочку, похожую на пенал для косметики.

– И где вы всё это время были? – тихо спросила она. – Сидели верхом на якоре?

Лицо ее было белым, загар даже нее обозначился на нем, даже не подрумянил кончика носа, который подвергается инсоляции в первую очередь. В ее невыразительных чертах чего-то не хватало – может быть косметики. Чтобы ответить на вопрос, какого цвета ее брови и ресницы, стоило здорово напрячь зрение. Только глаза на этом незавершенном эскизе были прорисованы четко. Каштановые, зрелые, словно кофейные капли на белой салфетке, они притягивали мое внимание как единственно заметный и подвижный объект.

– Что вы сказали? – уточнил я.

Но женщина ничего не ответила и зашла в кают-компанию. Я смотрел, как скатерть, заменяющая ей юбку, волочится по полу. "Уж не больная ли она?" – подумал я, чувствуя, как брезгливость и мистический страх разливается по моей груди. Я спустился к двери, приблизился к умывальнику и посмотрел на матовые пыльные мазки, покрывшие дно раковины. Коснулся их, растер в пальцах. Это была обыкновенная пудра.

– Вы не проголодались?

Я обернулся. Передо мной стоял Фобос. На него падала тень от тента, и я вдруг обратил внимание на его униформу. Сейчас стало заметным то, чего нельзя было увидеть под прямыми солнечными лучами: рукава выглядели более выцветшими, нежели ткань на груди и плечах, будто они когда-то принадлежали другой, старой и поношенной куртке, а потом их отпороли и пришили к новой. Так бывает, если поверх куртки долго носить бронежилет.

– Скажите, – произнес я. – И как долго вы собираетесь болтаться здесь, посреди моря?

– До тех пор, пока не найдется человек, который взялся бы заправить яхту топливом, да еще и объяснить, для чего он это делает, – с затаенным смыслом ответил Фобос, словно этим человеком должен быть я.

– А если он не найдется ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю?

– Этого не может быть, – ответил Фобос, приблизился к умывальнику, открыл кран и сполоснул раковину. Потом поднял голову, глядя на меня почти в упор. – Вы же сами прекрасно это знаете, не правда ли, бедный вы мой летчик?

Не дождавшись ответа, он толкнул дверь и жестом пригласил меня в кают-компанию. Окончательно сбитый с толку, я зашел в просторную каюту, значительную часть которой занимал широкий стол и кожаные диваны по бортам. Иллюминаторы были прикрыты голубыми шторками. Кое-где висели картинки с морскими пейзажами. В углу, где был обустроен небольшой камбуз, сидела уже знакомая мне миниатюрная женщина и смотрела по видаку какую-то кассету, где грузный мужик с одутловатым лицом ходил по яхте и рекламировал ее ходовые характеристики. Фобос сделал знак рукой, женщина выключила телевизор и бесшумно, как тень, вышла из кают-компании.

– Что у нас тут? – пробормотал Фобос, придвигая к себе картонную коробку и заглядывая внутрь. – Печенье. Сгущенка. Рыбные консервы…

Я смотрел на его армейскую кепку с большим козырьком, борясь с желанием сорвать ее и обхватить ладонями, как арбуз, голый коричневый череп (я был уверен, что Фобос совершенно лысый). Гадкое ощущение, что мои мозги работают вполсилы, что окружающий мир и происходящие в нем события никак не удается воспринять адекватно, мучило меня с нарастающей силой. Я невольно тронул себя за виски и стал их массировать. Фобос обратил на это внимание.

– Что, голова болит? – участливо спросил он, с пониманием кивнул и открыл дверцу бара. Некоторое время он смотрел на запыленную полку, на которой стояли две невзрачные бутылки. В этот момент в торце кают-компании, чуть в стороне от штурманского столика, вдруг распахнулась дверь, и вошел круглый, как колобок, мужчина в спортивном костюме. Голова его была приплюснута сверху, плешива, с жирной складкой на затылке, а обвисший подбородок покрывала редкая черная щетина. Ножки у него были короткие, пухлые, ляжки при ходьбе терлись друг о друга, и мужчине приходилось расставлять ноги шире. Узкие глазки по форме напоминали изогнутые дугой брови, а те, в свою очередь, были полной копией тонкого, страдальчески искривленного рта. Незнакомец поразительно напоминал Будду, съевшего лимонную дольку. Но не внешность этого человека бросилась мне в глаза, а автомат, который он держал в руках.

Было заметно, что Фобос стушевался.

– Али, – произнес он, упершись взглядом в пол. – Выйди, пожалуйста! Ты разве не видишь, что я занят?

Мужчина попытался спрятать автомат у себя за спиной, но это движение выглядело, по крайней мере, нелепо – так в детском саду детишки прячут друг от друга игрушки. Я все успел рассмотреть – и то, что это был "калаш", и что к нему были пристегнуты два магазина, связанные изолентой, и что оружие было поставлено на предохранитель. Пятясь, Али толкнул спиной дверь и вышел. Фобос попытался снова завладеть моим вниманием:

– Вот то, что вам нужно, – сказал он, поднимая до уровня глаз бутылку с каким-то бурым напитком и глядя сквозь нее на свет.

Тотчас свинтил пробку, выставил на стол стаканы и стал разливать. Надо ли говорить, что у меня ком стоял в горле, и я не мог ни пить, ни есть?

– Послушайте, – процедил я, когда Фобос протянул мне наполненный до краев стакан. – Что происходит? Кто вы такие?

Фобос смотрел на меня. Стакан дрожал в его руке, бурая жидкость выплескивалась, маслянистые капли стекали по стакану и падали на пол.

– А ты кто такой?! – со змеиным шипением вдруг прошептал Фобос, приближая ко мне свое сморщенное коричневое лицо и едва не касаясь моего лба козырьком кепки. – Кто ты такой?!

Он явно видел во мне носителя какого-то зла. Но что я мог ему ответить? В очередной раз пересказать историю своего бесславного падения в море, в которую уже сам с трудом верил? Я промолчал, взял стакан и выпил до дна, так и не разобрав, что это был за напиток. Фобос, проследил за мной и убедился, что мой стакан пуст, но сам пить не стал и поставил оба стакана в бар. Закусили мы маслинами, банку которых Фобос извлек из коробки и чему обрадовался чрезвычайно. Я подумал, что содержимое картонной коробки до сего момента было ему не знакомо, но не мог сходу придумать какое-либо объяснение этому факту. Может быть, стряпней на борту яхты занималась женщина с кофейными глазами, и Фобос никогда прежде не интересовался провиантом?

Меня здорово повело, лицо загорелось, на лбу выступил пот. Фобос искоса поглядывал на меня, как палач, подсыпавший своей жертве яд и ожидающий, когда тот начнет действовать. Иллюминаторы плыли перед глазами, как, собственно говоря, и мысли. Мне трудно было сосредоточиться. "Кто этот Али? – лихорадочно думал я, глотая маслины вместе с косточками. – И для чего у него автомат? По какому праву?.. Странная, очень странная компания. Сколько их тут? Четверо или больше?.. Не нравится мне все это, не нравится. Может, шарахнуть Фобоса по балде бутылкой?"

Опасаясь, что эти тайные мысли могут отразиться на моем лице, я широко и радостно улыбнулся Фобосу. Уверенности, что улыбка удалась, не было, потому как Фобос почему-то нахмурился, покачал головой и сказал:

– Смею предположить, что вы остро нуждаетесь в отдыхе. Пойдемте, я отведу вас в каюту.

Он направился к двери, за которой исчез Али, совершенно спокойно подставляя мне свой поджаренный затылок. Случай был очень удобный, но я не решился им воспользоваться. Не было никаких гарантий, что Фобос правильно отреагирует на удар по голове. Мы вышли к лестнице, ведущей в трюм.

– Жизнь заставляет вносить коррективы, – говорил Фобос, не оборачиваясь. Он осторожно спускался по лестнице, пригнув голову, чтобы не задеть темечком скошенный потолок. – Правильно говорят: если хочешь рассмешить Бога, то расскажи ему о своих планах. Вроде бы все было продумано до мелочей. А вот нет. Стоп машина. Полный назад… Когда я вышел на свободу, то прекрасно знал, чем буду заниматься в ближайшие пять лет. Но уже на следующий же день мне пришлось пересмотреть все свои планы…

Он остановился посреди тесного и душного коридора с гардеробом и санузлом, поджидая меня, потом открыл дверь единственной здесь каюты. Он вел себя как надзиратель, сопровождающий осужденного в камеру. Я зашел внутрь помещения, испытывая смутное желание завести руки за спину. Каюта была крохотной, но уютной – диван, умывальник и привинченный к стене столик. Иллюминатор был завешен шторкой. Фобос даже не переступил порога.

– Нравится? – спросил он, кивая на каюту и пронзительно всматриваясь мне в глаза.

– Сойдет.

– Я вот что думаю, – добавил он, доставая пачку сигарет. – Если вдруг у вас появятся какие-нибудь соображения, то будет весьма разумно, если вы поделитесь ими со мной… Ну, не буду мешать, отдыхайте!

Он закрыл дверь. Я тотчас запер ее на скрипучий тугой замок. Подошел к шторке, закрывающей иллюминатор, сдвинул ее в сторону. Через круглое мутное стекло я видел небо и солнце, повисшее над водой, и рваные отблески на волнах, похожие на россыпь кусочков фольги.

Я принялся стаскивать с себя сырые джинсы и футболку. Кинул одежду на пол, зарылся под колючее старое одеяло и закрыл глаза. Я был озадачен. Мне казалось, что капитан и его команда чего-то от меня хотят, чего-то ждут. И сколько недоверия в их глазах! Самое печальное, что я не мог отсюда уйти, и тем самым избавить себя от необходимости отвечать на странные вопросы, мучительно расшифровывать намеки, двусмысленные взгляды, и вообще посвящать незнакомых и малоприятных людей в свои проблемы.

Самым скверным во всей этой истории было то, что я не знал, как долго вынужден буду терпеть это общество. И эта неопределенность измучила бы меня, если бы не надежда, что меня ищут, что уже наверняка подняты по тревоге спасатели, и целые вертолетные эскадрильи прочесывают район за районом в поисках красно-белых обломков несчастного "Яка", и пройдет совсем немного времени, как меня заберут отсюда и, поднимаясь над палубой яхты под рокот лопастей, я помашу капитану рукой и сразу забуду о нем.

Я очень устал, но заснуть так и не смог. Было кратковременное забвение, но разве это можно назвать сном? Стекло в иллюминаторе тускнело, остывало, словно в круглой настенной лампе постепенно убавляли электричество. Солнце опустилось в море, как опускает раскаленную чушку в ведро с водой кузнец, только не клокотала вода, не поднимался пар. Мне было зябко, болела голова – долгое купание в море не прошло бесследно. Некоторое время я сидел на нарах, свесив ноги, и с отвращением думал о том, что сейчас мне снова придется общаться с командой. Не исключено, что я в десятый раз перескажу историю о том, как у самолета отказал двигатель. Потом последуют вопросы: кто я такой, как сюда попал…

Стоило мне только представить эту милую беседу, как острое желание немедленно бежать с яхты заставило меня вскочить с нар и начать торопливо одеваться. Я прыгал на одной ноге, натягивая на себя все еще влажные джинсы. И почему я так легко поверил рыжему? Наверняка на яхте имеется спасательный надувной плот. Приближается ночь. Под ее покровом можно незаметно скинуть плот на воду. А к утру я буду уже далеко от яхты. И спасатели найдут меня гораздо быстрее. Одинокий оранжевый плот, качающийся на волнах посреди открытого моря – все равно, что бельмо на глазу.

Тут я вспомнил, что у меня в карманах когда-то лежали ключи от квартиры. Сами ключи меня сейчас мало интересовали, куда более полезным был брелок, к которому они были прицеплены. Конечно, маленький складной ножичек, подаренный мне Ириной, вряд ли можно было использовать как оружие, зато тонким лезвием можно было сковырнуть какой-нибудь замочек или отвинтить шуруп. Я похлопал себя по карманам, но ни ключей, ни брелока не нашел. Возможно, мои карманы добросовестно прополоскало море, когда я свалился в воду. Может быть, брелок выпал, когда я раздевался.

Я опустился на четвереньки, чтобы тщательно осмотреть пол каюты. В каюте было мало света и мне пришлось ползать по пыльному коврику и гладить его ладонями, собирая какие-то крошки и прочий мусор. Под столиком, где было особенно темно, я нащупал тонкую металлическую трубочку, встал на ноги, поднес ее к иллюминатору. Половинка от шариковой ручки. Отломано грубо, край сплющен, как если бы на него наступили ногой.

Ага, вот и ключи, лежат под столиком, спрятавшись в складке ковра. Я сунул связку в карман и уже хотел было встать, как уловил едва ощутимый тяжелый гнетущий запах, знакомый мне, увы, слишком хорошо. Провел рукой по коврику. В этом месте ворс был жестким, как у пластикового половичка для чистки обуви. Я попытался сдвинуть коврик на середину каюты, куда падал сет из иллюминатора, но он поддался мне не сразу, так как местами присох к полу, словно здесь был пролит клей. Но версия с клеем тотчас отпала, потому как я увидел большое бурое пятно, происхождение которого вряд ли было связано с чем-то обыденным и банальным. Я откинул край коврика, машинально опустил ладонь на пол и с опозданием понял, что сделал это зря. Пол был липким, как если бы его покрасили, да краска не высохла до конца. Я с отвращением отдернул руку и кинулся к умывальнику. «Загустела, уже крошится, – думал я, глядя, как темно-бурая вода уходит в сливное отверстие. – Под ковриком она долго сохнет, может быть, со вчерашнего дня».

Я удивлялся самому себе: как я посмел безмятежно дремать под одеялом, как у меня вообще хватило ума забраться в постель? Это же все равно, что разлечься спать на рельсах, надеясь на то, что поезда здесь давно не ходят. Дурная яхта! Надо рвать отсюда когти и как можно быстрей.

Уже стемнело настолько, что я перестал различать предметы в каюте. Попытался открыть замок бесшумно, но он заскрежетал. Я замер, прислушиваясь. У них должен быть плот, должен! Все современные яхты обязательно имеют спасательные средства. На крайний случай резиновая лодка. Даже если грести тихо и медленно, через пару часов я буду уже далеко.

В коридоре было так темно, что я не сразу различил очертания лестницы. Лишь бы в кают-компании не было никого! Я стал подниматься наверх, раздумывая, разумно ли будет кинуться на рыжего с кулаками, если тот вдруг встанет на моем пути? Скрутить, заткнуть рот, запереть в каюте рыжего представлялось мне делом благородным. Но в этом случае я первым нарушу относительное мирное сосуществование на яхте. К чему это приведет? Нет, не готов я сейчас драться. Идеи нет, чувство ненависти не возбуждено. А без этих атрибутов я дерусь вяло, как сытый и престарелый лев в зоопарке. Драка для меня – не самоцель, а средство достижения некой иной, несомненно справедливой и благородной цели. Пока что меня никто не обидел. Напротив, приютили, угостили каким-то пойлом да еще и спать уложили. За что же бить рыжего? Может, это прекрасный человек, отдыхающий на яхте со своими друзьями. Что? Автомат? Так это, может быть, муляж. Или пневматическое ружье для спортивной стрельбы. Кровь под ковром? А я уверен, что это кровь, а не случайно пролившееся варенье из черноплодки?

Верный признак: если я начал усиленно убеждать себя в том, что все происходящее вокруг – нормально, значит, все давно вышло за рамки нормы. Таким способом я сохраняю объективный взгляд на события… Ладно, пока не буду терзать мозг и думать о том, бить рыжего или нет. Обстановка покажет. Я приоткрыл дверь, заглянул в кают-компанию. Здесь гулял легкий прохладный сквознячок. Выход на палубу был открыт, снаружи проникал слабый бледный свет – над морем стояла луна.

На цыпочках приблизился к столу. Коробка с провиантом по-прежнему стояла на краю стола. Я сунул в нее руку, взял то, что попалось: пачку печенья и маленький пакетик с соком. Пригодится на тот случай, если придется долго скитаться по волнам. Заталкивая добычу в карманы, я вышел на палубу. Тент давал плотную тень, под ним я стоял в полный рост, не боясь быть замеченным. У правого борта, на одном уровне с рубкой, темнел бочонок. Днем я не обратил на него внимания, но запомнил, что бочонок был выкрашен в ярко-оранжевый цвет. Обычно такой ядовитой краской помечают контейнеры с аварийными средствами.

Некоторое время я стоял совершенно неподвижно, оглядывая возвышающуюся впереди темную рубку. Вокруг царила полная тишина, лишь изредка доносился тихий всплеск, будто море ворочалось и причмокивало во сне. Багровая, слегка сточенная с одного края луна опускалась в море, и ее приглушенный свет отражался на мятой поверхности воды россыпью желтых лепестков. Я не мог поверить, что вся команда сейчас спит богатырским сном, и на яхте кроме меня никто не бодрствует, но сколько бы я ни таился в своей засаде, не мог уловить какого-либо движения на яхте или постороннего звука.

Наконец, я созрел для решительных действий и быстро пошел к контейнеру, в котором, как я полагал, должны были находиться либо надувной плот, либо резиновая лодка. Лунного света мне вполне было достаточно для того, чтобы увидеть два затяжных замочка, какие обычно используются на снарядных ящиках. На них не было ни чеки, ни печати, и я тотчас открыл их и приподнял крышку. Очень похоже на мусорный бак, заполненный тугими полиэтиленовыми мешочками, в какие обычно складывают отходы. Я схватил один из них, приподнял, с удивлением замечая, что небольшой с виду пакет необыкновенно тяжел. Я тотчас разорвал его, и из пакета посыпались гайки и болты.

Я едва успел отдернуть руки – крышка бочонка с громким стуком вернулась на прежнее место. Заслонив собой луну, передо мной всплыла фигура Фобоса. Я не видел его лица, казалось, что Фобос надел непроницаемо-черную маску.

– Смею предположить, что вы ищете свои кроссовки, – сказал Фобос насмешливо.

– Так и есть, – ответил я сконфуженно и выпрямился. – Без обуви ноги мерзнут. А когда мерзнут, у меня походка меняется, в темноте можно подумать, будто медведь на задних лапах идет.

Фобос хмыкнут. Должно быть, он улыбался.

– Они лежат там, где вы их оставили – около лебедки.

– Что вы говорите! – воскликнул я. – Никогда бы не подумал… Я очень рад, что их до сих пор никто не спер. Они хоть и мокрые, но почти новые, четыре года еще не проносил.

Мы стояли друг против друга на расстоянии удара кулака. Фобос поставил ногу в тяжелом армейском ботинке на крышку бочонка. Я на всякий случай сложил руки кренделем на груди. Из этой позы недолго было принять боксерскую стойку и защитить лицо от удара.

– Прохладно, – сказал Фобос и посмотрел на мрак, окружающий нас. – А вы не стесняйтесь.

– То есть? – уточнил я.

– Если вам снова захочется что-нибудь найти, то вы спрашивайте, – пояснил Фобос. – Может быть, я смогу быть вам полезным.

– Вы так добры ко мне!

Фобос склонил голову в знак благодарности за теплые слова. Я прошел на нос, взял кроссовки и спустился в свою каюту. Заперся, лег поверх одеяла, глядя на красноватый отблеск луны, скользящий по потолку туда-сюда как беззвучный маятник. Побег не удался. Мешки с гайками и болтами плавают плохо. Дурдом продолжается. Я вдруг вспомнил Ирину. Бедолага, наверное, с ума сходит! Мы ведь договорились сегодня вечером пойти на центральный причал, где будет массовое народное гуляние.

Мне стало неуютно. Это чувство усилилось после того, как до моего слуха донесся едва различимый звук. Казалось, что кто-то пытается открыть мою дверь снаружи. Я вскочил с нар, кинулся к двери и распахнул ее. Никого. Ни в коридоре, ни на лестнице.

Я заперся и снова лег. Опять тот же самый тихий скрежет! Скряб-скряб. Будто домушник подбирает отмычку для дверного замка. Едва дыша, я прислушивался к этому звуку. Нет, он идет не из коридора, а откуда-то со стороны кормы, из самых недр яхты.

Я напрягал слух до тех пор, пока вся эта катавасия мне не надоела. Забитая вопросами голова перестала нормально соображать, и я почувствовал, как во мне разбухает раздражение и злость на самого себя. Да пусть они тут все хоть на ушах ходить станут! Мне наплевать на яхту и на команду! Я хочу спать!

Уставший организм на ура воспринял эти прогрессивные мысли. Уснул я быстро и до рассвета не открывал глаз.

Ежась от утренней прохлады, я стоял на носу, вглядываясь в горизонт в надежде увидеть вертолет или, на худший случай, какое-нибудь судно. Но ничто, кроме чаек, не попадало в поле моего зрения. Море было идеально-гладким, ближе к горизонту оно приобретало цвет разбавленного молока. Таким же незрелым, сырым было утреннее небо. Пронзительная голубизна, которая придает морю аквамариновый цвет, еще не созрела. Тонкие размазанные облака приглушали и без того холодные солнечные лучи.

– Где я тебя уже видел? – сказал рыжий, незаметно подкравшись ко мне со спины и хлопнув по плечу.

Наверное, он считал себя остроумным парнем и при всяком удобном и неудобном случае старался шутить. В связи с утренней прохладой он был в рубашке, правда, пуговицы не застегнул, и мне снова пришлось лицезреть его рыхлую неразвитую грудь, усыпанную рыжими веснушками. Зрелище, которое представлял собой рыжий, было не самым приятным, и я отвернулся, глядя туда, где в водянистой дымке угадывался далекий берег.

Рыжий, однако, не поленился обойти меня.

– Нет, нет! – провокационно воскликнул он, сверкая золотым зубом и грозя мне пальцем. – Ты не увиливай от ответа. Мы определенно где-то встречались! Но где же, где? В какой компании? У Алфея? Или у Харона? А может у Ореста? Или, не дай бог, у Шерипа?

Я молчал, улыбаясь. С утра вывести меня из себя обычно очень трудно. Профессиональная особенность. По утрам нервы у меня были как сталь, как замороженные сосульки – никакого огня! Ибо с утра в моем детективном агентстве обычно шла работа с документами, дедукция боролась с индукцией, мозг рождал самые невероятные и смелые гипотезы, жизненный опыт сметал шелуху, оставляя рациональное зерно. А вот уже после обеда, ближе к вечеру, начиналась оперативная работа, и я мог выпить, погонять на машине, сломать какому-нибудь негодяю челюсть или ребро, или в очередной раз поругаться с Ириной.

– Молчишь? Язык проглотил? Ах, стервец! – прищурив один глаз, грозил мне пальцем рыжий. – Нигде я тебя не видел! И не пытайся надуть меня. Ну, шепни мне на ушко – на кого работаешь? Только мне и никому больше. По глубочайшему секрету…

Он показывал мне свое ухо, на котором росла редкая рыжая поросль.

– Знаешь, – сказал я, – если на земле была бы страна идиотов, ты запросто мог бы стать в ней президентом.

Рыжий долго думал над моими словами. На палубу вышла представительница слабого пола. В солнечных лучах лицо женщины казалось еще более невыразительным, чем вчера; оно просвечивалось насквозь, на нем не было ни одной детали, за которую мог бы зацепиться взгляд. Контрастные тени усиливали небольшую асимметрию подбородка, и можно было подумать, что за щекой женщина держит крупный леденец. Съехавшая волной пепельная челка и полуприкрытые веки скрывали кофейные глаза. Смотреть было не на что. Фигура слабая, болезненная, движения плавные, неточные, неповторяющиеся, будто зависели от игривых волн и порывов ветра, а не от воли женщины. Я подумал, что это жалкое существо долго не проживет, если ее не срочно не поместить в специальную теплицу, оснащенную приборами принудительной вентиляции легких и кровообращения. Не поднимая глаз, женщина приблизилась к рыжему.

– Пацан, – сказала она ему тихо и безразлично. – Завтрак готов.

Я продолжал пялиться на даму, невольно сравнивая ее с Ириной. Ирина хоть и худенькая, но энергия бурлит в ней, как в огнедышащем вулкане, из ее глаз искры сыплются. И сильна, как львица. Если ее на рынке обвешают, то она бьет продавца кулаком в глаз без предупреждения. А это что за бесплотный туман? Одно плечо выше другого. Кончики спортивных тапочек детского размера смотрят, как у клоуна, в разные стороны. Вместо вчерашней экстравагантной юбки из скатерти теперь на женщине прозаичные джинсы. Зря она их надела! Теперь я видел, что у нее, в довершение всего, короткие и не вполне стройные ножки, которые сходились в области коленок и снова расходились, напоминая хромосому из школьного учебника по биологии. Рукава тельняшки доставали до середины пальцев. Откровенная беззащитность и хрупкость этого создания вызвала у меня чувство глубокого сострадания.

Я улыбнулся, поймав быстрый взгляд. Женщина улыбнулась мне в ответ, как я и ожидал, краем губ. Возможно, у нее был какой-то скрытый дефект лица из-за аварии или травмы.

– Фобос и вас тоже приглашает, – сказала она, указательным пальцем убирая челку с глаз, но непослушная прядь тотчас вернулась на прежнее место.

Приглашение поступило как нельзя кстати, потому как я был голоден, и в сознание навязчиво лезли мысли о пачке печенья, которую я припрятал в своей каюте. Мне захотелось сказать женщине что-нибудь приятное.

– А как вас зовут, хлебосольная вы моя?

Женщина насторожилась, напряглась, словно я бесцеремонно вламывался в ее личную жизнь. Поколебавшись мгновение, она все же ответила, но не слишком уверенно:

– Эльза.

– Эльза? У моего знакомого есть собака по кличке Эльза… Дорогая вы моя! – вдохновенно выпалил я, прикладывая руку к груди. – Вы единственный человек на этой яхте…

Но Эльза не стала меня слушать и спустилась в кают-компанию. Я заткнулся на самом важном месте и пошел следом за ней.

Фобос сидел во главе стола. Я впервые видел его без кепки. Как я и предполагал, Фобос был совершенно лыс, коричневый череп блестел, словно надраенная корабельная рында. Зато отсутствие волос вверху было сполна компенсировано густой и ухоженной бородкой. Рядом с Фобосом, по правую руку, сидел Али. Он походил на Фобоса только лысым коричневым темечком, и на этом их сходство заканчивалось. Али был раза в два толще своего патрона и напоминал чрезмерно раздутый, находящийся на грани разрыва воздушный шарик. На месте Али я бы обязательно отпустил бы бороду, чтобы закрыть сферический, как глобус, второй подбородок. При моем появлении Али не поднял глаза и даже бровью не повел. Его маленький, вздернутый кверху носик двигался, как у кролика, поедающего ботву. Выпачканные в чем-то жирном губы были плотно сжаты, при этом медленно и ритмично шевелились, как спаривающиеся слизняки. Али методично и очень аппетитно подкладывал в рот лапшу, которую вынимал из пластикового стаканчика пластиковой вилкой, и старательно жевал, будто только что посмотрел телепередачу о правилах здорового питания. Еще я подумал о том, что будь лапша бесконечной, Али никогда бы не встал из-за стола и никогда бы не прекратил жевать, работая челюстями мерно и исправно, как нефтяной насос.

Фобос не ел. Откинувшись на спинку дивана, он с мрачным видом смотрел на свой пластиковый стаканчик, будто подогревал его взглядом, неторопливо курил и стряхивал пепел на пол.

– Сделайте милость, садитесь, – буркнул он, одарив меня тягостным взглядом.

Рыжий, которого женщина назвала Пацаном, живо уселся за стол, словно приглашение было адресовано ему и только ему, придвинул к себе свободный стаканчик и долго пялился внутрь его с выражением недоумения, а потом начал есть с необыкновенной скоростью. Не успел я сесть за стол – в аккурат напротив Фобоса – как рыжий Пацан допил из стаканчика остатки бульона, вытряхнул на язык последние капли, дожевал хлебную корку и потянулся к шоколадному батончику.

Мне не понравился этот здоровый и неуемный аппетит, так как мой стаканчик с лапшой стоял слишком близко от Пацана. Я немедленно взял вилку и принялся за еду.

– Вкусно? – поинтересовался Фобос.

– Так себе, – ответил я.

– Ничего другого нет и не будет. Еда закончилась.

Эльза, вопреки моему ожиданию, тоже села за стол между Пацаном и Али, взяла свою порцию, без интереса поддела вилкой тоненькую лапшинку, вяло укусила ее. Да уж, темперамент человека можно определить по тому, как он ест. Не переставая мерно жевать, словно священная корова на улицах Дели, Али отодвинул от себя пустой стаканчик, потянулся за шоколадкой, разул ее и вставил в рот. Его зубы работали в среднем экономном режиме, как электрическая мясорубка. Шоколадка постепенно исчезала между маслянистых губ.

– Мы тебя расстреляем, – скучным голосом произнес Фобос. – Толку от тебя никакого. А ешь ты много.

Я в это время подносил вилку ко рту, и замер, мысленно спрашивая, уверен ли, что эти слова произнесены не в мой адрес. Поднял на Фобоса глаза, наполненные радостными планами на будущее. Фобос, выпуская изо рта дым, смотрел на тлеющий кончик сигареты. Я оглядел стол. Все были заняты едой.

От невеселых перспектив у меня пропал аппетит. Заявления подобного рода всегда нуждаются в объяснении, в толковании с указанием мотивировки. Фобос же ничего не пояснил. Я отставил от себя стаканчик, исподлобья глядя на Фобоса. Если капитан не шутил, то в ближайшее время мне предстояло крепко побороться за свою жизнь. А это лучше делать на пустой желудок.

– Ничуть не сомневаюсь, – сказал я, сплевывая на пол горошину черного перца, – что вы искренне намерены это сделать. Но… но как бы потом вам не пожалеть. Это решение хорошо продумано?

– Оно просто выстрадано всеми нами! – заверил Пацан, глядя на мой шоколадный батончик одним глазом, как хамелеон на муху.

Безропотная солидарность команды настораживала меня. Я еще раз оглядел стол в надежде поймать хоть один сочувствующий взгляд, но тщетно! Фобос, вынесший приговор, дымил сигаретой, распуская вокруг себя мутные облака. Али перекручивал своей мясорубкой весь оставшийся на столе хлеб. Пацан не отрывал взгляда от моей шоколадки и, должно быть, мечтал о том, чтобы меня расстреляли до того, как я ее съем. Даже хрупкая Эльза, это самое миролюбивое и беззлобное существо на судне, не выказывала никакого сострадания ко мне и продолжала устало покусывать лапшинку. Что за люди! Дай им волю, они сожрут скатерть, потом стол и диван! Но пусть жрут! Уж меня-то им не слопать. Подавятся!

Я опустил руки под стол, собираясь воспользоваться классическим приемом – сильным рывком перевернуть его и прихлопнуть им своих недругов, как мошкару мухобойкой. На мое движение отреагировал только Али. Он стрельнул в меня умасленным взглядом и усмехнулся. И тут я понял, что классика не проходит на морских судах. Стол здесь был привинчен к полу. Фобос, словно давая мне понять, что не стоит совершать нелепые движения, достал откуда-то и положил перед собой «калаш».

Все происходило молча, в гнетущей тишине, которую заполнял лишь шелест шоколадной обертки да редкие всплески волн. Я понял, что все ждут от меня прощального слова.

– Что вы от меня хотите? – спросил я.

– Выкладывай, с чем пожаловал? – глухо и устало отозвался Фобос.

Заезженная пластинка пошла по очередному кругу. Рассказывать про самолет уже не имело смысла.

– Позвоните в аэроклуб, – сказал я. – Там подтвердят…

Пацан не дал мне договорить, с силой врезал по столу, вскочил и, сверкая зубом, завопил:

– Хватит нам котелки чистить, японец ты фаршированный!! Я тебе сто телефонов дам, где подтвердят, что я и космонавт, и Индира Ганди, и слон мозамбийский!! Не признаешься – смоем тебя в море, будешь экологию отравлять!!

Выпалив этот комок угроз, он улыбнулся, ядовито глядя на меня, клацнул зубами и сел.

– По делу говори, – спокойно заметил Фобос. – Я тебя предупреждал: шпионить не надо. Если о чем-то хочешь спросить, то спрашивай.

– Послушайте, ребята, – произнес я, еще не теряя надежды пригасить конфликт и обстоятельно разобраться во всей этой капусте, которую команда нарубила. – Может, вы меня не за того принимаете?

– Может быть, – согласился Фобос. – Тогда, тем более, тебя надо застрелить.

Я кивнул головой и сделал вид, что задумался: признаться или не признаться, с чем я сюда пожаловал. На самом же деле я взвешивал свои шансы на жизнь. Знать бы, насколько серьезны намерения этих милых людей. Но вот что обидно – как назло я сидел как раз напротив Фобоса. Вздумай я кинуться к двери, ничто не помешает капитану послать мне вдогон очередь. Надо было занять место Эльзы, между Пацаном и Али. В том направлении Фобос не решился бы выстрелить.

И тут словно ангел пришел мне на помощь. Я вдруг уловил тихий мерный рокот, доносящийся снаружи. Поисковый вертолет? Сердце забилось у меня в груди с отчаянной силой. Я сидел ближе всех к двери, и никто еще, кроме меня, не слышал этого звука. Я нарочито закашлялся и громко, забивая своим голосом все пространство кают-компании, заговорил:

– Так и быть! Уболтали! Я расскажу вам, зачем я здесь. Началось все с того, что Алфей вместе с Шерипом и по приказу Харона заставили меня подплыть к вашей яхте и сделать вот что…

С этими словами я с силой рванул скатерть на себя. Пластиковые стаканчики посыпались как кегли, «калаш» доехал до середины стола, но уперся в локти Али. Пацан, который до этого дремал, подпирая ладонью подбородок, едва не ударился головой о стол. Я вскочил на ноги и кинулся к выходу.

– Стоять, башмак гуталиновый! – завопил Пацан.

Я опрокинул за собой стул, надеясь, что тот угодит под ноги Пацану. Вертолетный рокот нарастал, от него содрогался пол кают-компании, звенели посуда в шкафчиках камбуза и бутылки в баре. Я толкнул дверь обеими руками, но ошибся – она открывалась на себя. Эта ошибка стоила мне потерянной секунды. Через мгновение Пацан мертвой хваткой вцепился мне в ноги. Теряя равновесие, я упал на пол, но успел схватиться за дверную ручку. Я дергал ногами, стараясь отцепиться от Пацана, как делает пьяный мужик, когда снимает с себя штаны без помощи рук. Несколько раз я попал пяткой по лицу рыжего. Он страшно ругался, но держал мои ноги с небывалым стоицизмом. Я увидел сквозь дверное стекло мелькнувшие лопасти, и тотчас яхту накрыло тенью. Мое спасение было так близко! Мне стоило только выбежать на палубу и помахать руками!

Я принялся молотить ногами с удвоенной силой, и Пацан вместе со своим стоицизмом на какую-то долю секунды отпустил меня. Я вскочил на ноги, уже уверенный, что никто меня больше не остановит, как прогремела короткая автоматная очередь, что-то треснуло над моей головой, звякнуло стекло, колкие щепки посыпались мне на руки.

Это был слишком серьезный аргумент, и я невольно пригнулся и замер, не желая схлопотать пулю в затылок. Пацан тотчас возобновил атаку на мои ноги, а Али с разбегу кинулся мне на спину. Я снова упал на пол. Теперь мы боролись и кряхтели втроем, но время было упущено, вертолет улетал, и рокот угасал и затихал.

Сопротивляться уже не было смысла, и я позволил связать мне руки за спиной кухонным полотенцем. Мы все тяжело дышали. Али наступил коленом мне на спину. Пацан с возмущением смотрел на свою измятую рубаху и считал оторванные пуговицы.

– Можешь доесть мою порцию, – сказал я ему. – Я объявляю голодовку.

Пацан глянул на меня, шмыгнул носом.

– После тебя останется красивый труп, – ответил он. – Так и быть, я собственноручно подвяжу тебе шнурком челюсть и закрою твои глаза.

Но глаза мне закрыла Эльза. Она опустилась возле меня на корточки и повязала мне на глаза платок. Меня подняли на ноги и повели вниз, где находилась моя каюта. Хотели б расстрелять – вывели бы на палубу.

– Подумай хорошенько о своей судьбе, – услышал я голос Фобоса.

Меня толкнули, и я ничком упал на свою постель. Потом хлопнула дверь, и все стихло.

Некоторое время я лежал неподвижно и думал о том, что если бы меня хотели расстрелять, то сделали бы это при попытке выбежать на палубу. А коль стреляли по дверной коробке и сохранили мне жизнь, значит, я им нужен.

Я пошевелил связанными руками и довольно легко избавился от стягивающего запястья полотенца. Потом сорвал с лица платок, нежно пахнущий духами, поднялся и сел.

Напротив меня, в позе скрученного фикуса, стояла Эльза. Ножки переплетены, ручки сплетены, губки связаны в узелок, взгляд – в пучок. Не женщина, а спираль ДНК.

– Мне кажется, – пробормотал я, растирая затекшие ладони, – что без меня вам было бы скучно. И как вы раньше тут жили?

– Плохо, – ответила Эльза.

– Вот видишь! А вы кто, бандиты?

– Бандиты.

– Я так и подумал, когда с вами за одним столом посидел. Один жрет в три горла, другой обеими руками в рот запихивает. С такими аппетитами только на большую дорогу и выходить.

– Наши аппетиты намного больше, чем ты думаешь.

– Я рад бы вам помочь, но мне нечего вам предложить, кроме самого себя.

Эльза не сводила с меня своих темных глаз. Странное у нее было лицо. Даже при отсутствии каких бы то ни было чувств и эмоций, оно все равно выражало мягкую доброжелательность, а на губах явно угадывалась улыбка. С этим выражением Эльза припудривала умывальник, ела, завязывала мне глаза. Наверное, она злится, ругается, кричит и даже плачет с этой неизменной улыбкой.

Эльза вдруг приблизилась ко мне, села рядом и провела ладонью по моей голове.

– У Фобоса железные нервы, – произнесла она, с необыкновенной для нее силой сжимая в кулаке мои волосы. – И все-таки его терпение скоро лопнет.

– К этому моменту я хотел бы быть далеко отсюда, – признался я, чувствуя, что у меня вот-вот потекут слезы.

– Все в твоей воле.

Я схватил руку Эльзы, отрывая ее от моей головы, посмотрел ей в глаза.

– А что, по-твоему, я должен делать? – горячо зашептал я. – Вы меня с ума сводите. Говорите загадками, намеками, ребусами… У меня уже голова вспухла все это разгадывать! Ну, чего вам от меня надо?

– Правды, – ответила Эльза.

– Какой еще правды?!

– Куда ты собираешься плыть? Кто твой хозяин?..

– Стоп! – перебил я женщину и хлопнул себя по ляжкам. – Дальше – ни слова! Потому что произошла ошибка. Недоразумение! Понимаешь? Вы приняли меня за кого-то другого. Еще раз повторю, что плыть я хочу только на берег и никуда больше! И никакого хозяина у меня нет! Я летчик, который потерпел крушение!

– Потерпевшие крушение летчики так себя не ведут, – спокойно возразила Эльза.

– А ты что, каждый день общаешься с потерпевшими крушение летчиками?! – взвился я. – Тогда расскажи, как они себя ведут. Как ходят, как говорят, как едят. Может, у них всё с ног на голову поставлено? Всё через задницу?

– Ты врешь неубедительно, – осадила меня холодной репликой Эльза и встала с дивана. – А Фобос любит отрезать врунишкам уши.

– Вот никогда бы не подумал! У него такие добрые глаза! – бессовестно лгал я. – Но я редко ошибаюсь в людях. О тебе, например, я могу сказать, что ты натура мечтательная, утонченная, но чрезмерно увлекающаяся.

– Чрезмерно, – согласилась Эльза, и лицо ее вдруг стало жестоким. – Мужчины стонут и плачут от моей увлеченности. Многие потом остаются инвалидами.

Я сделал вид, что неправильно истолковал ее последние слова:

– Наверное, стонут они, исполняя серенады в твою честь, а плачут от любви к тебе? Представляю, скольким мужикам ты вскружила головы!

– Не вскружила, а открутила, – холодно поправила Эльза. – А вообще, ты очень много болтаешь!

Она подошла к двери, но я вскочил и снова схватил ее за руку. Эта змейка была чрезвычайно ядовита; я, по-видимому, сильно рисковал, но продолжал приручать ее к себе.

– Погоди! – зашептал я. – У меня есть блестящая идея. Давай свалим отсюда вдвоем! Зачем ты здесь? На кой ляд тебе эта прожорливая стая? Один лысый, другой толстый, третий рыжий. Тьфу! Смотреть не на что! А на берегу я угощу тебя мороженым.

Эльза улыбнулась. Я ее развеселил. Всякая ядовитая тварь млеет, если чувствует, что ее уважают и перед ней преклоняются.

– Считай, что твое предложение принято, – ответила она. – Только смотри, не пожалей!

Она вышла. Я остался один, но не мог ни лечь, ни сесть. Я вообще не мог оставаться неподвижным. Неудержимая жажда бурной деятельности заставляла меня ходить по каюте из угла в угол. Это воспалился во мне инстинкт самосохранения. Теперь мне стало окончательно ясно, что я не в силах убедить команду в том, что я именно тот, за кого себя выдаю. Они принимали меня за человека, которого опасались, от которого ждали какой-то гадости, и выпытывали у меня мои намерения.

Что я должен был теперь делать? Оставаться самим собой уже не имело смысла. Моя история про самолет только раздражала их, и все больше убеждала в том, что я лгу. Угрозы Эльзы хоть и были произнесены нежным, воркующим голоском и с неизменной улыбкой, но все-таки убедили меня в том, что я имею дело с бандой кровожадных отщепенцев. И они терпят меня постольку, поскольку я им пока нужен, они еще надеются получить от меня информацию о неком «хозяине».

Я качал головой, словно сокрушался по поводу наивности и легковесности своего собеседника, который убеждал меня в необходимости немедленно бежать с яхты. А как бежать? На чем добраться до берега? Шлюпки на яхте нет. В оранжевом контейнере, предназначенном для хранения надувного плота, оказались болты и гайки. А они не плавают, они тонут…

Они не плавают. Они тяжелее воды… Ну что же это я отгоняю от себя навязчивую мысль, которая пытается вырваться из глубин сознания? Зачем обманываю себя? Зачем увиливаю, отклоняюсь, занимаю себя другими мыслями, лишь бы не принять, не впустить себя нечто более страшное? Я ведь догадался о предназначении этих гаек сразу же, как увидел их в контейнере…

Но моя мысль тотчас потекла по другому руслу. Нет, это не яхта, эта какой-то патефон с тараканами! Опять до моего слуха донесся тихий скрежет. Теперь он не вызывал во мне любопытства, лишь раздражал, как зудящая муха, бьющаяся в окно. Я распахнул дверь и вышел в коридор. Заглянул в туалет, проверил гардероб и вернулся обратно. Сел на диван, прислушался. «Таракан» тоже притих. Я громко покашлял, и тотчас скрежет возобновился. Точнее, уже был не просто скрежет, а ритмичные царапающие звуки, словно кто-то соскабливал ногтем краску с металлической обшивки яхты, причем звуки были парные с короткими паузами.

Мое раздражение угасало. Я опустился на колени и прильнул ухом к коврику. Без сомнения, источник звуков находился где-то под моей каютой, в трюме, а точнее в машинном отделении. Но что бы это значило? Ни топливный насос, ни охлаждающая жидкость, текущая по патрубкам, ни электрооборудование мотора не издают таких звуков. Даже если бы днище яхты прохудилось, то вода, поступающая в трюм, журчала бы как-то иначе. Разве что в темном нутре яхты завелась корабельная крыса, которая старательно грызет топливные шланги?

Я откинул край коврика и дважды стукнул костяшками пальцев по полу. Скрежет тотчас прекратился. Спугнул грызуна! Я даже почувствовал некоторое разочарование, потому как ждал чего-то необыкновенного, не имеющего отношения к отвратной компании. И уже готов был подняться на ноги, как вдруг из трюмных недр раздалось тихое и осторожное «тук-тук».

Я не поверил своим ушам! Крыса откликнулась! Крыса оказалась обладателем интеллекта! Я снова дважды стукнул в пол, и тотчас услышал ответные сигналы: торопливые, несомненно наполненные радостными эмоциями: три одиночных удара, три парных и снова три одиночных. Я не знаю азбуку Морзе, но эту комбинацию – три точки, три тире и три точки – помню с детства, с времен бурных игр в войну и разведчиков. Это сигнал SOS!

Я нечаянно пришел к совершенно неожиданному выводу: на борту яхты находился еще один человек. И он просил меня о помощи.

Я ответил ему тем же сигналом SOS, давая понять, что я его услышал и понял. Снизу донесся один стук, затем, после паузы, второй, более приглушенный и неуверенный. Мне показалось, что сидящий в трюме человек растерялся и не знает, что еще можно сообщить мне посредством перестукивания. Все мое внимание было сосредоточенно на этих звуках, идущих снизу, и я слишком поздно услышал шаги в коридоре. Дверь распахнулась, в каюту вошел Фобос.

Я едва успел поднять голову. Фобос напряженно смотрел на меня, затем перевел взгляд на пол. Наверное, Фобос решил, что я собираюсь дернуть коврик и таким образом повалить его на пол. Бронзовое лицо бандита потемнело, и он кинулся на меня. Если бы я стоял, мне, может быть, удалось бы увернуться. Но с колен не получилось ни прикрыть лицо, ни нанести ответный удар. Под тяжестью Фобоса я повалился на пол, сильно ударившись затылком о металлическое ребро дивана. Фобос попытался схватить меня за горло. Мы сцепились. Изловчившись, я ударил Фобоса локтем в челюсть. Его голова откинулся, клацнули зубы, но он тотчас пришел в себя и снова кинулся на меня. Но я уже успел вскочить на ноги и вторым ударом снова достал его подбородок. Он был достаточно вынослив и силен для своего возраста, но тягаться со мной не мог, и очень быстро понял это. Не успел я замахнуться в третий раз, как Фобос отскочил к двери и выхватил из-за пояса пистолет.

– Сидеть! – крикнул он, направляя на меня оружие.

Мне пришлось подчиниться. Мы часто дышали и поправляли на себе одежду. Моя футболка треснула и разошлась по шву под мышкой. У Фобоса был надорван накладной карман на рукаве, в котором он носил сигареты.

– Какого черта ты ползал по полу? – с явно преувеличенным гневом спросил он, словно мое ползанье было проявлением некоего великого греха.

– Я не ползал, – ответил я, заправляя футболку в джинсы. – Я упал.

– Откуда?

– С дивана, откуда ж еще? Уснул и упал.

– Что-то ты слишком много падаешь в последнее время, дружок! То с самолета, то с дивана!

– А это наследственное. Мой дед как на поезде поедет, так обязательно с полки навернется. Его и привязывали, и чемоданами обкладывали – все без толку…

– Ладно, хватит языком молоть!

В каюту заглянул Али. Он жевал, щеки его лоснились, второй подбородок покоился на воротнике рубашки, как сытый тюлень на пляже. Убедившись, что Фобос держит меня на прицеле и в посторонней помощи не нуждается, Али почесал висок стволом автомата и исчез.

Фобос недовольно сопел, все его дутые претензии ко мне иссякли.

– Вставай! – приказал он, взмахнув пистолетом. – Будешь теперь падать в другом месте.

Он вывел меня в коридор и плотно прикрыл за собой дверь. Мне показалось, что он сам толком не знает, куда меня вести и где пристроить.

– Куда идти? – уточнил я.

– Прямо дуй! – неопределенно ответил Фобос.

Прямо передо мной было две двери. Одна вела в кают-компанию, а другая – тяжелая, металлическая, с мощным запорным рычагом – вниз, в машинное отделение. Разумеется, Фобос намеревался отвести меня в кают-компанию, а оттуда на палубу. Но тут вдруг меня озарила идея. Без каких-либо колебаний, словно приказ Фобоса я понял так и никак иначе, я подошел к двери в машинное отделение и взялся за ручку.

– Э-э, куда тебя понесло? – заворчал Фобос и уже хотел было садануть меня пистолетом между лопаток, но, наверное, подумал: «А почему бы и нет?», и даже обрадовался: за железной дверью и в глухом трюме я буду как в тюремной камере.

Я открыл дверь. Тусклая лампочка скупо освещала крутую лестницу. Снизу тянуло крепким запахом смазки и соляры. Ступени отзывались под нашими ногами протяжным гулом. Фобос следовал за мной до самого трюма. Мы оказались в узкой, сумрачной коробке с низким потолком, плотно забитой трубами, шестернями, приводами и кранами. Приказав мне встать лицом к силовому агрегату, он обошел отделение, проверяя его на тот случай, если вдруг мне взбредет в голову какая-нибудь недобрая идея. Никаких предметов, которые можно было бы использовать в качестве оружия, он не нашел. Кингстонов, которые я мог бы открыть, чтобы затопить яхту, тоже не было. Похлопав по силовому агрегату ладонью и тотчас вымазавшись в черной смазке, Фобос одарил меня тяжелым взглядом, затолкал пистолет за пояс и сказал:

– Живи пока. Живи и вспоминай, кто и куда тебя снарядил. Не вспомнишь – останешься здесь.

Грохоча ботинками, он поднялся наверх. Дверь захлопнулась с грохотом пушечного выстрела. Я не поленился подняться и проверить, надежно ли Фобос запер дверь. Надежнее не бывает. Вернувшись, я обошел отделение, заглядывая во все щели. Предательская мыслишка вспыхнула в сознании: умный ли поступок я совершил, когда сам выбрал для заточения этот железный карцер? Что двигало мною? Смутное желание найти среди врагов союзника, даже ценой собственной свободы? Неужели степень моего отчаяния достигла столь пронзительной высоты?

– Эй! – тихо позвал я. – Ты где?

Тишина. Я нечаянно ударился головой о какую-то трубу и, потирая ушибленный лоб, опустился на железный ящик, из которого во все стороны тянулись провода. Под ногой что-то звякнуло. Я поднял жирный от смазки гаечный ключ. Посмотрел по сторонам в поисках гайки, которую можно было бы отвинтить, но не нашел, и уже почти без всякой надежды постучал ключом по трубе: три одиночных, три парных и снова три одиночных. И тотчас отозвался невидимый, как дух, бессловесный, как рыба, молящий о помощи интеллект. Он рядом. Он стучал так близко, что я чувствовал слабую дрожь, пробегающую по железному полу отделения.

Я вскочил на ноги, снова ударился темечком о трубу и, согнувшись в три погибели, подошел к кормовой перегородке.

– Да где же ты? – шептал я. – Не вижу!

– Здесь, – донесся до меня слабый голос, но того, кто ответил, я по-прежнему не видел, и можно было подумать, что я окончательно повредил голову, и мне уже чудится, что со мной говорит больной, голодный мотор.

Только когда я опустился на четвереньки, то различил в полумраке небольшую квадратную крышку люка с ручкой.

– Тут, что ли? – уточнил я и постучал по крышке.

– Да, – отозвалось из недр. – Я не могу открыть ее изнутри.

Я взялся за ручку, и на какое-то мгновение замер, прислушиваясь к какому-то странному чувству, словно делал что-то не то, не свое дело, не своей компетенции, и последствия этого баловства с ручкой могут быть ужасающие.

Я вполсилы надавил на ручку – так, чтобы язычок замка лишь на пару миллиметров отошел в сторону. За крышкой раздалась нетерпеливая возня.

– Ну, чего тянешь? Открывай!

– Да что-то заклинило, – солгал я, да еще чертыхнулся, делая вид, что прилагаю все усилия к тому, чтобы справиться с ручкой. – А как тебя угораздило туда забраться?

– От этих сволочей спрятался.

– А почему ты с ними не поладил?

За перегородкой прозвучала невнятная ругань. А потом едва слышно:

– Это моя яхта… Я был здесь с друзьями… А эти подонки захватили ее, всех убили, я один остался…

Моя рука против моей воли надавила на ручку. Крышка со скрипом отошла в сторону. Первое, что я увидел – небольшой, чуть больше собачьей будки, железный короб, пронизанный посредине ребристой трубой, возможно, приводной осью, к которой крепился гребной винт. В кромешной тьме шевелилось нечто бесформенное, слабое, издающее тягостный запах давно немытого и потного тела. Я невольно отшатнулся назад, освобождая место для несчастного человека, который провел в этой железной коробке неизвестно сколько времени.

Он выполз из своей тюрьмы, даже скорее вывалился из нее, гулко ударившись о пол локтями, жадно вздохнул, причмокнул сухими губами и простонал:

– Пить! Дай пить!

Это было его самое сильное желание, подавившее собой все остальные. Я, чувствуя вину и бессилие, схватил его под руки и выволок на середину отделения, ближе к свету. Здесь я рассмотрел несчастного. Это был худой молодой человек с темным от щетины лицом, заостренными скулами и большими ввалившимися глазами. Его руки, которыми он хватался за трубы, напоминали засохшие ветви дерева – черные, жилистые, с распухшими суставами. На нем была какая-то серая роба, что-то вроде той, какие продаются в магазине «Спецодежда» для мотористов или истопников.

– Ты здесь один? – прошептал он, хватаясь за меня так сильно, что я чувствовал боль, и крутил головой по сторонам, тараща испуганные глаза. – Здесь где-то должна быть вода… Тсссс! Кажется, кто-то идет…

Он закрывал мне дрожащей, липкой ладонью рот, прислушивался, содрогаясь изможденным телом, а потом ходил на четвереньках кругами вокруг агрегата, проверяя пустые канистры и банки, которые попадались ему на пути. Он даже не пытался встать на ноги, на четвереньках ему было привычнее и удобнее. Где-то в углу он нашел погнутое ведерце, сделанное из большой консервной банки, понюхал, приподнял и стал жадно пить. Вода выливалась изо рта, грязными струями стекала по щекам, шее. Острый кадык ритмично двигался под сухой, как пергамент, кожей. Он стонал, мычал и дышал тяжело и шумно.

– Я подыхал там от жажды, – прошептал он, оторвавшись от ведра и задыхаясь. – Мне пришлось пить мочу… Подонки, подонки…

Он снова прильнул к ведру, и пил уже медленно. Я смотрел на него с той предельной жалостью, которая граничит с брезгливостью. Вот же натерпелся, бедолага! Сколько он просидел в этой конуре без света, без воды, в скрюченном положении? Я надеялся найти союзника, с которым можно было бы бежать с яхты. Но этот доходяга вряд ли чем поможет мне. Он для меня скорее обуза.

– А ты как здесь? – прошептал он, снова отрываясь от ведра, но не выпуская его из рук. – Я слышал твой голос и молился на него. Тебя сюда посадили?.. Слушай, а у тебя пожрать ничего нет?

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Игнат… Только говори тише. Если меня увидят – мне конец… Покурить бы, покурить бы…

– Вот что, Игнат, рассказывай, что здесь произошло, а потом будет думать, как нам быть.

– Хорошо… Сейчас… Дай немного в себя прийти…

Он замолчал, вскинул вверх палец, призывая меня к тишине. Некоторое время мы сидели неподвижно, затаив дыхание, и слушали чьи-то шаги по палубе.

– Если вдруг откроется дверь, – волнуясь, проговорил Игнат, – я спрячусь там же, где был, и закроюсь. Только ты меня не выдавай, ладно? Не выдашь?

Он повернул голову и в упор посмотрел на меня безумными глазами, в которых не было ни толики иронии.

– Не выдам, – пообещал я и едва не закашлялся. Жалость к этому несчастному человеку душила меня. Он хотел милосердия и сострадания, он был так унижен, что простая человеческая порядочность воспринималась им как великое благо, как необыкновенно щедрый подарок.

– Спасибо тебе, – бормотал он, стыдливо пригибая голову. – Спасибо… Я уже и не надеялся. И вдруг слышу – новый, незнакомый голос. И злые разговоры, и крики. Потом удары… потолок содрогался… Я так и подумал: вот он, мой спаситель… Ты как к ним попал-то?

– Долгая история. В общем, случайно. Попросил, чтобы до берега довезли.

– Ага, довезут! Сделают дырку в черепе и отправят ко дну. Это страшные, очень страшные люди…

– Игнат, – мягко перебил я его. – У нас мало времени…

– Да, да! – опомнился он и принялся грызть ногти. – Все произошло так быстро, что мы толком ничего не поняли…

– Кто «мы»?

– Я, Гарик и его подруга Вера. И еще капитан был, мы его Тимофеичем называли. Гарику тридцатник стукнул. Это мой одноклассник, лучший друг детства. У него на Побережье два ресторана и несколько продуктовых магазинов… Сейчас, я еще немножечко попью…

Он опустил голову в ведро. Я слышал его шумное прерывистое дыхание, усиленное акустикой.

– Хорошо, что здесь вода оказалась! – Он вытер губы ладонью. – Наверное, механик в ней руки от соляры отмывал… Вот, до чего докатиться можно, да?

Он первый раз улыбнулся, но улыбка получилась вымученной, жуткой, похожей на гримасу боли. Потянул вверх край грязного рукава, взглянул на ручные часы.

– Это сколько уже? Восемь? Восемь утра или восемь вечера?

– Вечер уже, Игнат… Рассказывай дальше!

– Да… Дальше… А о чем рассказывать? В голове все спуталось. Страшно мне, приятель, страшно… Как тебя зовут-то? Кирилл? А фамилия?.. Хорошо, Кирилл Вацура. Но если я не запомню с первого раза, то не обижайся… В общем, Гарик взял в аренду этот «Галс» на четыре дня, нанял капитана, пригласил меня и Верку – чтоб готовила, и вообще, с бабой веселее. А я один. Уже пять лет, как развелся. Работаю слесарем в автобусном парке. У меня смена – два дня работаю, два отдыхаю. А тут еще выходные, и всего четыре дня выходило…

– Игнат, покороче, пожалуйста…

– Да, да, понимаю… Ты, если что, останавливай меня. Или сразу в лоб…

Он тихо рассмеялся – на удивление приятно, и белоснежные зубы казались ненатуральными на фоне темного лица.

– Сегодня какое число? – сам у себя спросил Игнат и снова взглянул на часы. – Двадцатое уже? Это я двое суток просидел? А кажется, что полжизни. Ты со своим ростом там бы не уместился. Это мне еще повезло, что я тощий, как вобла… Вот, рассказываю тебе, а у меня руки трясутся… Пощупай…

Он протянул мне ладонь. Превозмогая себя, я прикоснулся к ней. Это была столь же приятная процедура, как трогать ладонь у покойника.

– Ты только не подумай, что я струсил! – прошептал он, заглядывая мне в глаза с надеждой прочитать по ним мои мысли. – Я об этом все время думал, пока в своей конуре сидел. Что я мог сделать без оружия и в полной темноте? Да еще пьяный был, еле на ногах держался. Верка уснула в шезлонге. Тимофеич у себя в рубке ковырялся, электрику чинил. А мы с Гариком на носу. Сели на край борта, смотрим на звезды и винишко потягиваем. Кругом тишина, море, штиль. Кто бы знал…

– Это было позавчера?

– Да, позавчера, восемнадцатого. Первый вечер нашего плавания… Часов одиннадцать или двенадцать, не помню. Мы тогда на часы не смотрели. Зачем нам время? Школу вспоминали, учителей, одноклассников… Что-то меня всего колотит. Ты мне дай время, я приду в себя. И мы отсюда выберемся, теперь уж точно выберемся.

Он обхватил себя, будто сидел на ледяном сквозняке. Но в трюме было не просто тепло. Было невыносимо жарко и душно. «С тобой выберешься! – подумал я. – Тебе в больницу надо!»

Я давил в себе чувство досады, и не смел винить себя в том, что решил откликнуться на стук, доносящийся из трюма. Теперь я понимал, что прежде, когда я был один среди бандитов, и отвечал только за себя, сбежать с яхты было намного легче, чем сейчас. Но разве можно жалеть о том, что я спас человека от верной смерти? Еще день, от силы два – и он бы умер от жажды.

Игнат шмыгал носом, покусывал ногти. Он говорил отрывисто, перед каждой фразой делая глубокий вздох, словно собирался окунуться с головой в ледяную воду.

– И тут мы слышим – звук моторных лодок… Подплывают к нам с двух сторон, глушат моторы. Тишина… Гарик кричит им, мол, ребята, осторожнее, здесь удочки заброшены… Лучше бы он молчал… Я пошел за фонариком, чтобы посветить и посмотреть, что за гости к нам пожаловали. Только в кают-компанию спустился, как услышал автоматную очередь. Я снова наверх… О, господи… Как вспомню это, так мурашки по коже… Мимо меня Верка пробежала. Вопит страшным голосом, за руку держится, а из нее кровь фонтаном бьет. Кинулась к себе в каюту, закрылась. Тимофеич выскочил из рубки и как крикнет: «Вы что ж, паразиты, делаете?», а его в грудь. Он с палубы в воду упал… Потом все стихло. Я подумал, что Гарик как-то договорился, чтобы прекратили стрельбу… Выглянул из-за рубки. На носу лампочка сигнальная висела. И я увидел Гарика. Он лежал на палубе, голова свешивается, кровь в море струйкой льется… Не дай бог тебе, Кирилл, такое… А эта банда швартуется, на палубу лезет… Я к Верке в каюту на цыпочках. Решил быть с ней до последнего. Но только к ее двери подошел, как опять услышал выстрелы. Я подумал, что они просто так стреляют, куражатся… Оказалось, они ее через иллюминатор расстреляли. В каюте свет горел, и иллюминатор был открыт – ночь-то душная. И они прямо с лодки, короткой очередью…

Игнат замолчал, покрутил головой, схватился за горло, словно ему стало трудно дышать. У меня в голове не укладывалось то, что услышал от этого человека. Я был наивным и беспечным, когда позволял себе шутить с бандитами. Я не знал, на что они способны и не чувствовал той опасности, которая от них исходила.

– Что им было надо от вас? – спросил я.

– Не знаю… Нет, мы им не были нужны. Они хотели заполучить яхту. Они вообще не разговаривали с нами, стреляли и всё… Я от страха тогда совсем голову потерял, кинулся в машинное отделение, забрался под ось и дверку за собой захлопнул. Как зверь, который в норе прячется. Потом слышал, как они обыскивали яхту, как спускались в машинное отделение. Я был уверен, что меня рано или поздно найдут, и уже простился с жизнью. Но они, наверное, заглянули в умывальник и пересчитали зубные щетки. А там было только три щетки, у Тимофеича зубов не было, ему щетка не нужна. Вот они и решили, что на борту больше никого нет.

– Они заводили мотор?

– Нет, ни разу.

– А солярка в баках есть?

– Полные баки! Когда Гарик заправлялся, я его еще спрашивал, зачем так много? А он говорит: чтобы наша свобода ни от чего не зависела… Что ты хочешь – у него денег было полно.

– Ты слышал, о чем они говорили?

– Нет, не разобрал. Голоса слышал, но приглушенно: бу-бу-бу. Потом научился их различать. Догадался, что среди них есть женщина. Кажется, их всего пятеро?

– Четверо.

– А потом я услышал новый голос, твой. Я сразу понял, что это человек для банды чужой. Молил Бога, чтобы это оказался пограничник или милиционер. Потом, правда, я понял, что ошибся. Я слышал, как на тебя кричали, как стреляли. Значит, пленник…

Он вдруг замолчал, приложил палец к губам и обратил полный ужаса взгляд на потолок. Над нами кто-то ходил – неторопливо, размеренно, вкрадчиво, словно часовой на посту. Некоторое время мы молчали, глядя на потолок. Лицо Игната были перекошено от напряженного ожидания какого-то кошмара. Вскоре шаги затихли.

– Я боюсь, – прошептал Игнат, продолжая пялиться вверх. – Боюсь, что они нас услышат… Тогда нам конец…

Его страх передался мне. Я поднял с пола гаечный ключ. Если сжать его в руке, вес кулака увеличится на килограмм. Можно просто двинуть ключом по темечку. В общем, какое-то оружие у нас было. Добровольно расставаться с жизнью в мои планы не входило.

Чтобы приободрить несчастного Игната, я опустил руку ему на плечо. Он вздрогнул, опустил глаза, облизал губы.

– Ты думаешь, у нас есть шанс отбить у них яхту? – прошептал он.

– Отбить яхту – вряд ли. А сбежать, пожалуй, сможем… Ты рассказывай дальше. Что они делали той ночью?

– Вверх дном все переворачивали. Двигали мебель, кричали друг на друга.

– Может, искали деньги? Гарик с собой много денег взял?

– Думаю, что много. Когда мы маршрут составляли, он выбрал самые крутые рестораны Побережья, в которые собирался нас сводить, и так определил места для стоянок, чтобы к ресторанам было ближе. И хвастался всю дорогу: что, говорит, желаешь выпить и покушать? Сейчас кому надо позвоню, и нам прямо на борт доставят и омаров, и лангустов, и лучшие коньяки… Ты думаешь, эти изверги из-за денег моих ребят замочили?

– Возможно, – ответил я.

– Нелюди, – пробормотал Игнат. – Из-за каких-то поганых денег…

– Мне не понятно, почему они уже два дня стоят на месте? – спросил я. – Чего ждут? Чтобы нагрянула милиция?

– А какая тут милиция? – пожал плечами Игнат. – Открытое море. До берега далеко. Режь, бей, стреляй – никто не услышит. Денег срубили, теперь отдыхают, расслабляются.

– Не очень правдоподобно, – заметил я. – Представь себя на их месте. После всего, что здесь произошло, ты смог бы расслабиться?

Игнат встал, на цыпочках подошел к лестнице, посмотрел вверх.

– Знаешь, приятель, – сказал он, медленно приближаясь ко мне. – Мне трудно представить себя на их месте. Я бы никогда не смог убить человека. А ты? Ты смог бы?

Я тоже встал. Оказывается, мы с Игнатом были почти одного роста.

– Ну, скажи, смог бы? – допытывался Игнат, и от волнения у него задрожали губы.

– Успокойся, – посоветовал я ему.

– Успокоишься тут, – пробормотал Игнат, опуская глаза. – Меня тошнит от крови. Хочется сойти с ума, чтобы забыть весь тот кошмар, чтобы выдавить его из души, и никогда больше не воспринимать чужую смерть как свою собственную… У нас был праздник. Мы ушли далеко в море, чтобы нам никто не мешал, и чтобы мы никому не мешали. И что же? Уже и на море мало места? Кому Гарик сделал плохо? В чем Тимофеич провинился? Что происходит в этом мерзком мире, скажи!?

На его глаза навернулись слезы. Плечи вздрогнули. Игнат закрыл лицо руками, замычал, как от боли. Я усадил его на трубу.

– Ну-ка, возьми себя в руки, – жестко сказал я. – Нас теперь двое, мы сильные, мы обязательно доберемся до берега, а убийцы будут наказаны.

– Да, конечно, – недоверчиво пролепетал Игнат. – От твоего оптимизма мне становится дурно… Потому что он надуман, за ним ничего нет… Посидел бы ты здесь, каждую секунду ожидая, что вот сейчас они войдут, откроют крышку, выволокут и станут избивать ногами… Я даже не сомневался, что так будет. Я только не знал, когда именно. А когда ты обречен, когда впереди ждет только мучения и смерть, то сама жизнь становится пыткой… Сколько раз я уже был готов закричать, выдать себя, чтобы только избавиться от ожидания…

– Ну, Игнат! Ну! Не смей раскисать! Ты же мужчина!

Он расслаблялся, таял все сильней, словно растворял остатки своей воли в собственных слезах. Мне пришлось стукнуть его в плечо.

– Прекрати! Поплачешь на берегу. Ты должен успокоиться и внимательно выслушать, что я тебе скажу.

– Сейчас, сейчас, – бормотал он, но слезы все еще сотрясали его тело, словно электрические разряды.

Мне пришлось вылить остатки воды Игнату на голову. Хорошенький союзничек мне попался! С ним не то, что из бандитского плена убегать. С ним за грибами в лес рискованно идти… Игнат вытер лицо подолом куртки. Я терпеливо дождался, когда он перестанет всхлипывать.

– Скажи, Игнат, на яхте есть спасательные шлюпки?

– Шлюпок нет. Но есть надувной плот.

– Где он?

– Там, где и должен быть. На палубе, в контейнере.

– Ты его там видел?

Игнат настороженно взглянул на меня. Он почувствовал, что мне известно нечто такое, что ухудшает наше и без того безрадостное положение.

– Нет, не видел. Но Тимофеич говорил, что он в контейнере и готов к использованию… А ты думаешь…

– Что еще говорил Тимофеич насчет спасательных средств?

– Показал, где находятся пробковые жилеты: во всех каютах под диванами.

– Это всё?

– А разве нам не достаточно плота?

– На плоту далеко не уплывешь. Он громоздкий, им трудно управлять, – уклончиво ответил я. – Нам бы с тобой лодочку с мотором. Вроде той, на которых приплыли бандиты. Ты не знаешь, куда они могли их спрятать?

Игнат пожал плечами.

– Наверное, утопили. Зачем им лодки, если у них теперь целая яхта?

– Не скажи! На лодке можно быстро и незаметно смыться в случае опасности.

– Нет у них лодок! – настаивал Игнат. – Это лишние улики! Они сразу утопили их, как только захватили яхту. Если бы лодки были на борту, ты бы обязательно их увидел.

– Это верно, – согласился я. – Но без лодки, Игнат, мы не сможем сбежать.

– Сбежать? – эхом отозвался Игнат, медленными движениями оттирая засохшее пятно на рукаве куртки. Я представил, как ему, наверное, хочется сорвать с себя эту грязную робу, помыться, надеть всё чистое и свежее. – А куда нам бежать? В открытое море?

– Что-то я тебя не понимаю…

Он встрепенулся, словно вдруг пробудился ото сна, посмотрел на меня долгим взглядом, в котором мне привиделся укор.

– Убежать – дело нехитрое, – пробормотал он. – Это заурядный поступок трусливого человека. Убежать, спасти свою шкуру, а там хоть трава не расти… Я почему-то был уверен… Я думал… Я…

– Да не тяни же! – взмолился я. Длинные паузы между словами раздражали меня. Тем более что его мысль уже была мне понятна.

– Я был готов драться с ними до победы, обезоружить их, связать, запереть в трюме и вернуться на берег…

– Как на белом коне, – добавил я, нежно поглаживая кулак. – Мне очень приятно, Игнат, что ты такого высокого мнения о моих способностях. Я, в самом деле, никогда не боялся переоценить свои силы. Но здесь мы в явном проигрыше. Мы не сможем обезоружить четырех бандитов.

– Ты такой крепкий, сильный! – воскликнул Игнат, глядя на меня едва ли не с презрением. – И идешь на попятную?

– Отважный ты мой! – сказал я, стараясь несколько охладить его пыл. – Я же не танк. И достаточно будет одной-единственной пули, чтобы выпустить из меня всю мою силу.

– Ты даже не хочешь попробовать? Ты загодя поднимаешь руки?

– Что значит попробовать? – Я начал сердиться. – Это же не игра, которую можно будет начать сызнова! У нас неравные силы! Мы не сможем тягаться с ними! У них пистолеты и автоматы, а у нас что? Четыре кулака, два из которых дрожат, как у лихорадящей мартышки!

– А чем тебе мои кулаки не нравятся? – с обидой произнес Игнат, и взглянул на меня упрямо и отчаянно.

– Ты на себя в зеркало посмотри! – с грустью сказал я и махнул рукой. – Тоже мне боец. Ты ж едва на ногах стоишь, а в драку рвешься.

– Я хочу отмстить им за гибель моих друзей, – пробормотал Игнат и провел грязной рукой по носу.

– Успеешь еще! Заяви на них в милицию, а потом выступи свидетелем на суде. Вот и все, что от тебя требуется. А сейчас твоя главная задача – выжить, а не подставлять горячую голову под пули.

– И все-таки, мне как-то не по себе… – Игнат вздохнул. – Я трусливая крыса… Сначала прятался в трюме, а потом сбежал… Но как бежать, Кирилл? На чем?

– Если не найдем лодки, прыгнем за борт в спасательных жилетах.

Игнат снова попытался спорить со мной, но я перебил его и жестко сказал, что ежели ему что-то не нравится, то он может опять запереться в своей конуре. Когда мой жалкий союзник замолчал и, демонстрируя обиду, нагнал на лоб морщин, я попросил его подробно описать расположение кают и служебных помещений на яхте. Игнат перечислил носовые каюты, в которых расположились бандиты, детально обрисовал кают-компанию с камбузом и штурманским столом, упомянул о примыкающем к ней коридоре с дверями в машинное отделение, туалет и мою каюту, где погибла несчастная Вера.

Ничего нового он мне не открыл. Выходило, что если бандиты все же спрятали лодки на яхте, то сделали это в своих каютах. Вряд ли мне удалось бы проникнуть туда незаметно, а тем более ночью. Я ходил вокруг силового агрегата, пытаясь придумать какой-нибудь хитрый ход, но всё упиралось в лодку. Бежать с яхты в спасательных жилетах можно было только в крайнем случае, когда нам с Игнатом угрожала бы неминуемая смерть.

– А если мы запустим мотор? – подал идею Игнат.

– Я думал об этом, – ответил я. – Но что мы от этого выиграем? Даже если они не смогут его заглушить, ничто не помешает им отключить сцепление с винтом. В конце концов, они могут спуститься сюда и перестрелять нас.

Игнат вздохнул, развел руками, будто хотел сказать: как ни крути, а сбежать нам не удастся и посему придется атаковать бандитов, да голыми руками душить их до победного конца. Наверное, от долгого пребывания в ограниченном пространстве у него слегка съехала крыша, и он не мог объективно оценивать наши возможности. Я спокойно воспринял его упреки в трусости. В жизни я всегда придерживаюсь правила: никогда не рисковать жизнью ради того, чтобы доказать кому-то свою храбрость. В опасных ситуациях я действую так, будто нахожусь один, и никто меня не видит. Только здравый разум и холодный расчет определяют мои поступки. Но как бы моему разгоряченному компаньону ни хотелось залить моей кровью палубу, он будет делать то, что я прикажу ему.

– Ты все помещения перечислил? – уточнил я.

– Все, – подтвердил Игнат и оторвал пуговицу от своей куртки, которую нервно теребил.

– А что за дверь слева от выхода из кают-компании?

– Какая дверь? – переспросил Игнат. – Слева от выхода?

Он задумался, вскинул руку и хлопнул себя по лбу.

– Это парусная! Совсем забыл о ней.

– Парусная? Там хранятся запасные паруса?

– Ну да, что-то вроде кладовки. Я туда ни разу не заглядывал.

– Может, лодки спрятаны там?

– Это исключено, – махнул рукой Игнат.

Эх, парень, парень, подумал я. Ты все еще не оставляешь надежду ринуться в драку, вымести бандитов с яхты благородным порывом, словно метлой. Ты пытаешься уломать меня, и для этого обманываешь, юлишь. Я же вижу, что ты нарочно «забыл» про парусную. Но это как болезнь, это временное помутнение разума. В темном трюме твои эмоции притупились, ты уже не так остро воспринимаешь гибель своих друзей, и перед глазами уже не стоят окровавленные трупы, и истосковавшаяся по свободе душа жаждет мести, кулакам хочется воли, грудь стремится развернуться, и отвага хлещет через край.

– Вот что, Игнат, – сказал я, медленно сжимая в кулаке ворот его куртки. – Если ты еще раз попытаешься меня обмануть, я тебя ударю.

– Хорошо, – прошептал Игнат, так же медленно отрывая мою руку от воротника. – Я это запомню. В свою очередь хочу тебя заверить, что я тебя никогда не ударю.

– Это твое право.

В общем, мы выяснили отношения, что было немаловажно перед серьезной работой, которая нам предстояла. Шел уже одиннадцатый час, наступил глубокий вечер, но мы его не чувствовали, потому как не видели ни заката, ни звездного неба. Я дважды повторил Игнату, что мы будем делать и какова его задача. Он слушал внимательно, но по его лицу было видно, что ему не нравится ровным счетом всё, что я придумал.

– Я не смогу ударить человека! – сказал он.

Это было равносильно предательству. Я всерьез подумал о том, не затолкать ли моего верного союзничка в его собачью будку.

– Нет, ты обязан ударить его, причем ударить сильно, – изо всех сил сдерживая себя, ответил я. – А как ты вообще собирался отбить у них яхту? Уговорами и мольбами?

– Я боюсь его убить! – на высокой ноте воскликнул Игнат, непозволительно звонко и громко, но тотчас опомнился и закрыл себе рот.

– Ты не убьешь его, – начал я успокаивать Игната. – Ты знаешь, какая здесь броня? – спросил я и постучал себя по темечку кулаком. – Два сантиметра крепчайшей кости! Кумулятивным снарядом не пробьешь! Экий ты парень робкий. Со злом так нельзя бороться.

– Но нельзя уподобляться злу, – хмуро ответил Игнат. – Иначе рухнут границы между ним и добром.

– Я обещаю тебе, что он останется жив, – как можно убедительнее произнес я и взвесил гаечный ключ на ладони. – Это же не молоток, не кувалда. Это пушинка!

Игнат со скрипом согласился. Меня терзали сомнения – справится ли он с тем, что я ему поручил. Лучше бы он просидел в своей конуре еще денечек, может быть, стал бы сговорчивее. Гуманист хренов! Какие-то отщепенцы расстреляли его друзей, а он мучается проблемой, как бы не повредить черепную коробку негодяю!

– Погоди, – попросил Игнат, когда я объявил, что пора начинать.

Он отошел в угол отсека, встал к переборке и прижал ладони к груди. Я слышал, как он шепчет, по-моему, нечто бессвязное и даже бессмысленное. Потом он замолчал, и на этом молитвенный обряд был завершен.

– Ты какому богу молился, Игнат? – спросил я осторожно, не желая задеть его чувств.

– Бог один, – тотчас и скороговоркой ответил Игнат, с озабоченным видом заправляя куртку в брюки. – Когда человечество это поймет, наступит богоцивилизация.

Я промолчал, оставив мнение Игната без комментариев. Сейчас не время было разводить теологические беседы. Я протянул Игнату гаечный ключ и стал подниматься по лестнице к двери.

От ударов дверь гудела, как колокол. Мне казалось, что такой грохот не только способен разбудить спящих в своих каютах бандитов, но распугать в радиусе нескольких морских миль всех крабов, дельфинов и медуз.

Мне пришлось попотеть, прежде чем услышал из-за двери приглушенный голос. Лязгнул замок. Дверь распахнулась. На пороге стоял Пацан и чесал ухо стволом пистолета. Я незаметно толкнул ногой хомуток, который заблаговременно свинтил с выхлопной трубы и положил на верхнюю ступеньку. Хомуток послушно закатился в дверную щель.

– Я готов поговорить с Фобосом, – объявил я.

Губы Пацана расползлись в улыбке. Показался золотой зуб, словно конферансье в сверкающем одеянии.

– Ага! Все-таки созрел? А говорил, что ты космический летчик, что упал с орбиты, протаранил перигей и ударился головой о дно морское… – Он зевнул, глянул на часы. – Уже поздно, узкоглазый. Давай завтра поговорим. А сейчас ложись баиньки…

Завтра! Он ломал все наши планы! Он разбивал единственный шанс выбраться отсюда. А что будет завтра? Я даже не стану пытаться сбежать при свете дня. Значит, опять придется ждать вечера. Но дождемся ли?

Мне надо было обрушиться на Пацана лавиной, чтобы он даже не посмел колебаться.

– Баиньки ты будешь в гробу делать, если немедленно не отведешь меня к Фобосу, – произнес я с таинственной угрозой, чтобы было убедительнее. – Завтра уже будет поздно. Вы все бараны! Вы даже не представляете, чем рискуете!

– А ты не хами! – обиделся Пацан и округлил глаза, пугая меня, словно лемурчик свое отражение в зеркале. – А то я из твоих ушей великую китайскую стену вырежу.

Он вдруг привстал на цыпочки, заглядывая за меня. У меня сердце оборвалось. Неужели Пацан заметил Игната? Но вроде нет, подозрение в его глазах улеглось. Снова опустился на пятки, прищурился, вздохнул – а как же! надо немного поиграть со временем, показать себя властителем моей судьбы, заставить мучиться, ждать.

– Ну, смотри мне, хунвейбин! – произнес он. – Даю тебе последнюю попытку исповедаться перед нами. Иначе придется тебе изображать тонущий «Титаник».

Он шагнул в сторону и махнул пистолетом, приказывая выйти. Я перешагнул через порог и двинулся к выходу из коридора. Не оборачиваясь, слышал, как Пацан пытается закрыть за мной дверь, но она скрежещет, упирается, не хочет закрываться… Не заметит ли он хомуток?

– Выруби форсаж, терминатор! Не поспеваю! – крикнул мне в спину Пацан и, оставив в покое дверь, пошел за мной.

Я коснулся рукой дверной ручки, сделал вид, что ее заклинило, и я не могу войти в кают-компанию. Пацан, остановившись за моей спиной, недовольно заворчал… Сейчас Игнат должен сработать. Если только не струсит в последний момент, если только не опоздает…

– Ну? Что там у тебя?! – крикнул Пацан.

Невыносимо ждать! Мои нервы на пределе. Мне проще было развернуться и кулаком, как пращей, по зубам! Но Пацан не дурак. Он держит дистанцию, он успеет выстрелить, прежде чем я увижу его мутные, как огуречный рассол, глаза.

Но вот Пацан сдавленно икнул, и я услышал, как гулко стукнулось о пол ослабшее тело. Я обернулся. Игнат – бледный, бесцветный, словно сошедший с черно-белой фотографии – стоял над неподвижным телом, пустыми глазами глядя на рыжую копну волос, у корней которых набухала, разрасталась красная, как клюквинка, капля.

– Хватай его за ноги! – шепнул я, поднимая с пола пистолет.

– Я его не убил? – с трудом разлепляя сиреневые губы, произнес Игнат.

– Нет, не убил, а вот тебя я сейчас точно прибью! – шикнул я. – А ну, быстрее!

Игнат затолкал гаечный ключ в карман и взялся за ноги Пацана. Я видел, что мой союзник сам напоминает оглушенного, и ему нелегко управляться. Мы кое-как дотащили рыжеволосого до лестницы, ведущей в трюм. Я выцарапал из дверной щели помятый хомуток и захлопнул дверь.

Теперь все зависело от того, насколько быстро мы найдем лодку и спустим ее на воду. Я тихо открыл дверь и вошел в кают-компанию. Сумрачно. Над штурманским столом горит маленький настенный светильник, какие используются в купе поездов. Пахнет кофе. Они недавно были здесь. Ужинали? Обсуждали дела?

Я быстро пересек кают-компанию, на ходу оттягивая затворную раму пистолета. Краем глаза увидел метнувшегося в угол человека в серой робе, весь сжался, напрягся, казалось, рукоять пистолета стала деформироваться в моей ладони… Но тотчас напряжение схлынуло. Что ж это я как дикарь, впервые оказавшийся внутри судна! Чуть отражение Игната в зеркале не расстрелял! Я обернулся. Игнат плелся за мной, как тень. Я подмигнул ему. Надо приободрить, вселить уверенность в успехе. А то совсем ссутулился, втянул голову в плечи. Нет, не боец он, не боец! Я показал ему глазами на штору гардероба. В трюме я дважды повторил ему, что он должен будет встать за шторой и стоять там тихо и неподвижно, как вешалка, пока я буду осматривать парусную. Но гуманист забыл обо всем, он видел перед собой только мою широкую спину, и хотел спрятаться за ней, как за кирпичной стеной. Пришлось мне схватить его за плечи и повернуть лицом к гардеробу. Хотел еще пинка дать для профилактики, да пожалел.

Вот дверь в парусную! На «ушках» висит замок. Не амбарный, конечно, но функцию свою выполняет, меня внутрь не впускает. Пришлось вернуться к камбузу, взять секатор для разделки курицы. Сколько прошло времени, как Игнат оглушил Пацана? Минуты три или больше? Отвратительное чувство испытываешь, когда лишь количеством времени определяется, суждено тебе выжить или нет. Если компания забеспокоится о Пацане, трудно будет рассчитывать на удачу…

Я завел секатор за «ушки» и одним рывком сорвал замок. Прежде чем открыть дверь, оглянулся на гардероб. Из-под шторы торчали протертые на носках ботинки Игната. Что ж это он в таких грубых и тяжелых ботинках на морскую прогулку отправился? Парень бедный, набожный, одевается просто и скромно. Много ли слесарь автобусного парка получает? Я зашел внутрь парусной. Здесь темно, иллюминатора нет, но можно различить контуры стеллажей. Похоже на парную в бане – полати, смятые простыни. Только вместо простыней здесь свалены в кучу паруса. А это что в углу лежит, похожее на автомобильную покрышку? Э-э, да это же лодка! Скручена в рулон, стянута ремнем. Новенькая, присыпанная тальком. Между складок торчит патрубок ниппеля, к нему прилажен баллончик со сжатым воздухом. Чека на баллончике опломбирована. Сорвать пломбу, выдернуть чеку – и лодка стремительно станет наполняться воздухом.

Я затолкал пистолет за пояс джинсов, схватил лодку в охапку, радуясь тому, как все удачно получается. Теперь надо незаметно выбраться на палубу, бесшумно зайти в воду, и уже там накачать лодку. Игнат, наверное, оцепенел от страха. Стоит неподвижно, как мумия, не дышит, молится. На всю жизнь запомнит парень эту морскую прогулку. Мы с ним оба вляпались в одно и то же зло. Лотерея! Носится зло по миру, собирает дань. Мы с Игнатом жертвы от имени общества, остальные пока могут спать спокойно. Мне казалось, что я давно исчерпал свой лимит неприятностей. Ан-нет! Опять я по горло в дерьме, опять за свою жизнь плачу налог – вместо кого-то другого, вместо тысяч и миллионов злостных неплательщиков, везунчиков. Может, судьба все-таки более справедлива, чем мне кажется? Может, она приносит в жертву тех, у кого есть силы бороться, сопротивляться?

По стенам кают-компании скользят призрачные отблески. Они для меня словно фонарики, путеводители. Я приблизился к двери. Руки заняты лодкой, чтобы выйти наружу придется толкнуть дверь ногой. Нет, не стоит этого делать, лишние звуки нам ни к чему. Пусть Игнат идет впереди меня и открывает дверь. Можно дать ему пистолет, чтобы он не так сильно робел. Хотя…

Я не успел подумать о том, стоит ли доверять оружие Игнату, как вдруг раздался чудовищный грохот, и мне показалось, что от этого звука мое сердце разорвалось подобно гранате на тысячи осколков. Оторвалась веревка вместе со шторой, и я увидел, как Игнат в панике выбегает из гардеробной, и глаза его безумные, бессмысленные. Ничего не соображая, он налетел на большой оцинкованный таз для стирки, лежащий на полу вверх дном, и снова раздался тот же барабанный грохот, похожий на смех железных чудовищ. Мой сопливый союзник скинул с полки таз, да еще со страху задел его ногой! Этот грохот наверняка разбудил несколько жилых кварталов на берегу!

Не стоит говорить, какие страшные ругательства облепили мой язык! Игнат должен был тотчас сгореть от моего испепеляющего взгляда.

– Ты что?? – едва смог вымолвить я. – Идиот…

Теперь уже не было смысла ходить на цыпочках и притворяться лунным бликом. Я с силой врезал по двери ногой, ринулся наружу вместе со своей ношей, на секунду застрял там, не вписавшись по габаритам, и в которой раз убедился в истинности утверждения, что беда одна не приходит. Кольцо от чеки зацепилось за дверную ручку, и я с опозданием заметил это, когда уже вырвал его, и сжатый воздух с бешеной скоростью стал поступать во внутренние камеры лодки. Она раздувалась, полнела, высвобождалась из моих объятий прямо на глазах, и я понял, что застряну в дверном проеме навсегда, если проявлю нерасторопность. Выскочив на палубу, я швырнул лодку, этого распухающего Джинна, за борт. Теперь бы самому прыгнуть в воду, но где же Игнат?

Со стороны носа раздались крики, кто-то встревоженным голосом позвал Пацана, а следом за этим раздалась автоматная очередь. Я выхватил пистолет, выстрелил в лампочку, болтающуюся над кормой, да промахнулся.

– Игнат!! – рявкнул я, испытывая неудержимое желание врезать своему союзнику по носу.

Я увидел, как из-за рубки появилась темная фигура Фобоса. Схватившись за гик, похожий на ствол орудия, он смотрел на меня и неторопливо, будто пачку сигарет, доставал пистолет из поясной кобуры. Я кинулся в кают-компанию. Игнат, словно червь в муке, запутался в брошенной на пол шторе. Он сидел на полу, сучил ногами и, как мне показалось, плакал от злости и бессилия.

– Почему ты не отстреливаешься! – с претензией выкрикнул он.

Я схватил его за воротник куртки и поволок к двери, но проем уже заслонил собой Али в майке и шортах, по своим размерам превосходящий меня в месте с лодкой.

– Лежать!! Всем на пол!! – тонким и необыкновенно звонким голосом завопил он, дал короткую очередь поверх моей головы. Я выстрелил в ответ, от бедра, и Али тотчас отпустил дверь и метнулся за угол. Дверь вернулась на прежнее место, и я снова ударил по ней ногой. Створка опахалом пошла наружу, и там встретилась с автоматной очередью. Брызнули во все стороны осколки стекла, словно капли крови, с треском отлетели щепки. В то короткое мгновение, когда Али должен был понять, что попал не в человека, а в дверь, я ринулся наружу и стал беспорядочно палить в темноту. Игнат следовал за мной по пятам, тыкался мне в спину, царапал поясницу пальцами и бормотал:

– Давай… давай… наступай… вперед…

По нам выстрелили откуда-то с рубки, пули продырявили брезентовый тент, и я упал на палубу, подминая собой Игната. Тот что-то заорал, то ли высказывая недовольство по поводу моей нерешительности, то ли выругался от боли. Лежа на спине, я влепил пулю в лампочку, и палуба погрузилась в полный мрак.

– Прекратить огонь!! – раздался вопль Фобоса.

Они дали нам передышку. Я толкнул локтем Игната и шепнул:

– Лезь в воду. Только тихо…

– Зачем? – промямлил он каким-то странным голосом, словно уютно пристроился на палубе и готовился отойти ко сну. – Тебе осталось справиться с двумя…

Я не стерпел, схватил его за ухо и с силой выкрутил. У меня было неудержимое желание начать мять его физиономию, словно кусок теста, и лепить, лепить из него более разумное и послушное существо… Игнат ударил меня по руке и ползком попятился к кормовой лестнице. Опять что-то задел, и на палубу упала какая-то палка, возможно, швабра.

– Эй, парни! – раздался спокойный голос Фобоса. – Вы ведете себя неразумно, аки малые дети. В вашем пистолете осталось два патрона. А у нас три «калаша» с полными магазинами. Может, поговорим мирно?

Надо же, какой Фобос предусмотрительный! Считал все мои выстрелы. Пожалуй, он прав, вряд ли у меня осталось больше двух патронов… Я толкнул ногой Игната, который уж слишком неуверенно отползал. Видят ли они нас в кромешной тьме, которую еще более усугубляет тент? Если бы Игнат не гремел, задевая все подряд, мы бы покинули яхту незамеченными. Он же вел себя на удивление неуклюже и привлекал к себе внимание, словно звонарь на колокольне.

И в воду он плюхнулся, как белый медведь с льдины! Шум, всплеск! Да еще сморкаться и плеваться начал. Я подумал, что сейчас утоплю Игната… Снова прогремела очередь, по палубе застучали тяжелые ботинки. Я беззвучно опустился в воду, поплыл во мрак, к Игнату, держа над водой руку с пистолетом.

– Они уходят! Уходят! – закричал кто-то, кажется, Пацан. Значит, его уже вызволили.

Игнат кружился на месте, по-собачьи тянул вверх шею, шлепал ладонями по воде, словно убивал окруживших его мальков. Загрохотали выстрелы, и вода вокруг нас вскипела от пуль.

– Я утону… Давай вернемся! – хрипло выкрикнул Игнат.

Он еще и плавать не умеет! Я схватил его за волосы и немного притопил. Задыхаясь, Игнат вырвался на поверхность, заголосил пуще прежнего:

– Ты что?? Ты что делаешь??

На корму выбежал Али. Я узнал его только по шумной одышке и тяжелой медвежьей поступи. По нам снова выстрелили. Мне кажется, если бы стреляли на звук, то попали бы без труда, потому что орущий Игнат представлял собой прекрасную мишень. Я для острастки выстрелил один раз, другой, и пистолет замолчал, затворная рама откинулась назад и оголила ствол. Чуда не произошло, патроны кончились. Я швырнул пистолет в темное пятно на корме и для профилактики еще раз окунул голову Игната под воду.

– Утоплю, – шепнул я ему прямо в ухо, – если еще раз пикнешь.

Он притих, сжался, намертво вцепившись одной рукой в мою майку. Теперь мы плыли беззвучно, куда-то в непроглядную смоляную черноту. Луна давно соскользнула со звездного неба за горизонт; она словно знала о моих планах и не захотела быть свидетелем этого жестокого зрелища. Яхта, похожая на черную скалу, медленно удалялась от нас. Еще доносились приглушенные голоса, но было ясно, что бандиты потеряли нас из виду, бегают по яхте и всматриваются в темноту.

Я не знал, как далеко и куда именно отнесло лодку, но сейчас этот вопрос меня не сильно беспокоил. Мы с Игнатом заполучили несравнимо большее благо – жизнь, и душа моя была заполнена животной эйфорией, как если бы вдруг отменили обещанную нам смертную казнь. Прохладная черная вода маслянисто обволакивала мое тело, охлаждала разгоряченную кожу, смывала крепкий пот, ночь надежно закрывала нас своим плащом. Это было блаженство.

Игнат все еще напряженно тянул к небу свою худую жилистую шею, часто сопел, лягался в воде ногами. Вскоре я почувствовал, что силы покидают меня намного быстрее, чем я на то рассчитывал; чтобы удержаться на плаву вместе со своим союзником, мне приходилось работать руками и ногами вдвое сильней. Теперь только лодка занимала мои мысли. Без нее нам с Игнатом долго не продержаться, каким бы чарующим ни казалось море.

Я попытался угадать, куда отнесло нашу спасительную лодку. Стоял полный штиль, теплый воздух буквально лежал на поверхности моря, как большой спящий зверь. Лодка должна была быть где-то рядом. Я стал крутить головой, пытаясь хоть что-нибудь различить в кромешной тьме, но ничего, кроме звезд, не было видно, да и те гасли целыми гроздьями – на небо наползали облака. Это было странное, неземное состояние, когда нет опоры под ногами, нет пространства, нет звуков, кроме нашего тяжелого дыхания. Космос! Почему же так тихо вокруг? Почему до нас не доносятся голоса бандитов, их шаги по палубе? Не значит ли это, что они нарочно затаились, вслушиваясь в тишину и дожидаясь, когда мы выдадим себя неосторожным всплеском? Может быть, яхта рядом, в каких-нибудь десяти метрах от нас, и Фобос смотрит на нас через прибор ночного видения, кривит в усмешке рот и ждет, когда мы ударимся головами о борт «Галса»?

Игнат почувствовал тревогу, наполняющую меня, стал дергать головой и ударил меня своим мокрым и твердым затылком по губам. Я безмолвно сунул ему под нос кулак, и тотчас задел локтем нечто упругое, пузатое. Лодка! Голубушка сама подплыла к нам, как верный конь на переправе. Я тотчас нащупал веревочный трос, протянутый вдоль борта, крепко сжал его, чтобы не упустить, да еще подтянул к лодке Игната, как слепого котенка к блюдцу с молоком – нюхай, осязай свое спасение!

– Держись за веревку, – шепнул я ему. – Сначала залезу я, а потом ты.

Не знаю, как Игнат думал обо мне и как оценивал мои моральные убеждения, но за веревку он схватился и обеими руками, и зубами, да еще одну ногу на нее закинул. Неужели он предположил, что я сам влезу в лодку, а его оставлю в воде? Я подтянулся и въехал в лодку, как цирковой дельфин на бордюр бассейна. Ого! На дне лодки подвязаны ремнями какие-то пластиковые коробки, упаковки. Наверняка аварийный запас пищи и воды. Может, еще какое-нибудь полезное снаряжение.

– Руку!! – торопясь, глотая воду и отплевываясь, прошептал Игнат.

Я тотчас закрыл ему рот рукой. Мне показалось, что где-то недалеко скрипнула дверь… И долго мне еще вбивать в голову этому неразумному человеку, что порой тишина стоит жизни?

Он думал, я схвачу его трепетную, рвущуюся ввысь руку, но я крепко ухватился за воротник. Не мной придумано, чтобы тонущего кота или пса вытаскивать из воды за шкирку. Я потянул на себя несчастного товарища, и он уже обхватил руками округлый борт, уже уперся головой в лодочный пол, уже занес ногу, как вдруг соскользнул и с шумом упал в воду. Я сам не понял, как выпустил его ворот. Игнат тотчас ушел под воду с головой, но сразу же вынырнул, обезумев от страха, и во всю глотку завопил:

– Я тону!! Спаси меня!! Тону!!

Не знаю, каких волевых усилий мне потребовалось, чтобы удержаться от желания погрузить этого кричащего недоумка в чернильную бездну моря. Откуда-то со стороны, где я даже не предполагал нахождение яхты, раздались трескучие выстрелы, пули зашлепали по воде. Я снова схватил Игната за воротник и, напрягаясь изо всех сил, чтобы сделать все очень быстро, вытянул его из воды. Он перевалился через борт, упал на дно, а я стал на ощупь искать весла. Игнат рычал, хрипел. По нам снова выстрелили, целясь на звуки, и я вдавил лицо Игната в днище. Уже никакие просьбы и уговоры на него не действовали. Надо просто заткнуть его рот силой… Вдруг Игнат вскочил, словно забыл в воде нечто очень важное, и в это же мгновение я услышал приглушенный шлепок, как если бы в куртку Игната попал брошенный кем-то кусочек теста. Игнат сдавленно ахнул, сжался, опустил плечи и замер, как бы прислушиваясь.

До меня не сразу дошло, что случилось. Его ранило! Игнат случайно поймал пулю, которая была адресована мне! Трудно придумать более скверную ситуацию для нашего положения. Опасаясь, что он сейчас начнет орать от боли, и нас уже добьют наверняка, я повалил его на дно, сам упал рядом с ним и несколько томительных минут лежал неподвижно в совершенной, гнетущей тишине. Пусть убийцы думают, что мы оба погибли. Пусть они будут уверены в этом, сплюнут в воду, поздравят друг друга, поставят «калаши» на предохранители и пойдут гурьбой в кают-компанию, чтобы отметить победу. Пусть так будет, Господи!

Я гладил Игната по спине, успокаивая, всей душой желая взять у него часть его боли. И мысленно говорил ему, что всё чувствую, всё понимаю, что очень больно, очень страшно, что спасительный берег далеко, а суденышко хлипкое, и рана кровоточит, полыхает огнем, и через нее стремительно уходит жизнь…

Коленом нащупал пакет, отвязал его, разорвал зубами оболочку… Это продукты: галеты, шоколад, сушеные фрукты, финики, кажется. Принялся шарить по днищу у другого борта. Неудобно, спина ноет, руки затекли, но всё приходится делать тихо, лежа – а вдруг, в самом деле, у них есть прибор ночного видения?.. Вот пластиковая коробка, очень похожая на автомобильную аптечку. Я долго не мог ее открыть, ломал ногти, обкусывал по периметру все пукли и заусеницы. Наконец, коробка открылась. Так и есть, аптечка!.. Бинт, антисептик, противошоковый шприц-тюбик…

– Куда ранило? – шепнул я.

Игнат едва шевельнул локтем. Я расстегнул пуговицу на его рукаве, оголил руку выше локтя… Вот рана – горячая, липкая. Крови немного. Пробита мякоть трехглавой мышцы, иначе говоря, трицепса. Есть надежда, что не задета кость… А теперь терпи, браток, скрипи зубами, царапай, щипай мою ногу, но не произноси ни звука. Я присыпал рану антисептиком и туго обмотал бинтом.

– Ты там живой, братишка? – шепнул я.

Игнат утвердительно коснулся пальцами моей ладони. Я нашел весла – урезанные, похожие на мухобойки. С такими веслами только по деревенскому пруду плавать, лягушек распугивать. Но ничего другого у нас нет. Я лег грудью на нос, прицелился на далекую звезду, еще не закрытую облаками, и стал осторожно грести, бережно погружая весла в воду, словно лопатку для торта в хрупкое изящное безе… Игнат притих, промедол начал дурить его сознание, возбуждать центры удовольствия в коре головного мозга, создавать иллюзию беззаботности и счастья. Пусть отдыхает парень. Не привстань он – попала бы пуля прямиком мне в грудь. И, быть может, сейчас меня уже не было бы на этом свете, и лежал бы я на дне лодки в луже собственной крови – неподвижный, безразличный ко всему, коченеющий, как гипсовая фигура в руках ваятеля… Ругал Игната, материл, втайне сетовал, что судьба подкинула мне такую обузу – а вот как получилось! Теперь я его должник. Теперь я хоть на себе обязан тащить его сколько угодно и куда угодно.

Время проходило незаметно, будто было чем-то материальным, и я его не видел в темноте. Я продолжал плыть к звезде. Не важно, если лодка удалялась от берега. Главное, чтобы она не кружила вокруг ненавистной яхты. Игнат уснул. Запредельные волнения, которые двое суток подряд рвали его нервную систему, вытянули из него все силы. Купание в ночном море под автоматным огнем добило его окончательно. Ранение поставило точку на сегодняшних злоключениях. Не знаю, что будет с рассветом, закончились ли наши испытания?

Время от времени я прекращал грести, аккуратно отряхивал весла от воды, клал их под себя и поворачивался к Игнату. Склонившись над его лицом, прислушивался к тихому неглубокому дыханию. Чувство жалости вязкой патокой заливало мою душу. Я представил себе, как этот слабый человек, от которого когда-то ушла жена, сидит в тесной конуре в постоянном ожидании смерти, умирает от страха и жажды, и ломает свою волю и разум, принуждая возмущенное естество принять собственную мочу. Как он пьет ее с ладоней, проливая и плача от унижения.

Не знаю, насколько мы приблизились к моей лучезарной звезде и как далеко отплыли от яхты. Усталость одолевала меня, спутывала сознание. Несколько раз я вздрагивал, просыпался и с удивлением замечал, что продолжаю грести даже в дремоте. Голову заполняли какие-то смазанные видения, обрывки слов, мутные, словно некачественные снимки, лица людей, и гулкий шум, идущий откуда-то из глубин моего тела – может, я слышал, как качало кровь сердце, а может быть, это пыхтели цилиндры мотора какого-нибудь судна. Мне уже было трудно выудить из этого галлюцинаторного мусора реальность, я путался в своих поступках и пугался их – несколько раз мне привиделось, что я затаскиваю лодку на борт «Галса». Наконец, я признал победу сна над собой, кинул весла, сжался в комок, сохраняя остатки тепла, и моментально уснул.

Мне приснился страшный сон. Снова трюм, мрачный, темный, заполненный путаной мешаниной из труб. Трубы ржавые, кривые, покрытые паутиной и омерзительной слизью. И я ползу между ними, и с каждым метром мне приходится все ниже склонятся к полу, распластываться, пригибать голову. И вот передо мной черный квадрат люка. Панический ужас охватывает меня. Я не могу оторвать взгляда от ржавой ручки, и моя рука помимо моей воли тянется к ней, и дверца раскрывается сама собой, но там нет ничего, кроме стылого подвального холода и густого вязкого мрака. Я пытаюсь закрыть дверь, но изнутри кто-то ломится, кто-то необыкновенно сильный, страшный, покрытый шерстью, и у меня кровь леденеет в жилах, и подвальный смрад душит меня, и я начинаю кричать, чтобы кто-нибудь помог…

Я с трудом проснулся. Игнат тряс меня за плечо. Я открыл глаза, попытался вскочить, но тотчас обессилено упал на дно лодки. Пот градом катился с меня, сердце колотилось так сильно, что футболка на груди дрожала. Я часто и тяжело дышал.

– Ты мешаешь мне спать, – сказал Игнат.

Лодка покачивалась на судорожных волнах. Солнце поднималось над морем – огромное, овальное, пурпурное, еще окутанное утренней дымкой, оттого похожее на гигантский кокон – прозрачная, полная крови личинка медленно выбирается из пепельной паутинки, рвет ее, приминает своей тяжестью.

Я долго приходил в себя, глядя на спину Игната. Мой раненый товарищ сидел ссутулившись, словно замерзающий на дрожках извозчик, и смотрел куда-то вдаль, на размытый приглушенный горизонт, словно нарисованный на куске картона сухими мелками.

– Как твоя рука? – спросил я и, склонившись над водой, ополоснул лицо.

– Нормально, – односложно отозвался он.

Нам трудно и не о чем было говорить. Нервная система дала откат. Вчера мы исчерпали лимит общения. Казалось, нас больше не связывает единая цель, и мы вынуждены терпеть друг друга, ютясь на крохотной лодчонке. Пока я делил сухой паек, Игнат равнодушно смотрел на продукты, словно не понимал их предназначения.

– До берега еще очень далеко, – сказал он, и мне показалось, что это укор в мой адрес.

– А куда тебе торопиться? – произнес я, ломая плитку шоколада пополам. – Если я не ошибаюсь, у тебя сегодня выходной?

Игнат ничего не ответил. Может быть, он хотел сказать, что продуктов слишком мало на столь долгий путь? Бог раскручивал фитиль, и солнце разгоралось все сильнее. Становилось жарко, туман рассеивался, и мы, наконец, увидели берег. Я взялся за весла. Игнат нехотя пожевал галету, попил минеральной воды и лег затылком на упругий борт, как на подушку. Я поглядывал по сторонам. Кораблей вокруг было полно – и баржи, и сухогрузы, и пассажирские лайнеры. Яхты я не видел, но не было убеждения, что за ночь мы отплыли от нее достаточно далеко. Тонкое, едва возвышающееся над водой суденышко, причем без парусов, вряд ли можно было увидеть с расстояния два – три километра.

Я не стал говорить об этом Игнату. Он и без того был опутан тягостным настроением. Мы с ним представляли разный интерес для бандитов. От меня они ждали каких-то признаний, явно принимая меня за кого-то другого. А вот Игнат для бандитов был фигурой совершенно определенной – единственным из пассажиров «Галса», кто остался жив, последним свидетелем кровавой резни. Они просто обязаны были его убить.

Что-то стукнулось о борт лодки, и это событие вывело нас обоих их оцепенения. Я склонился над водой и выудил арбузно-красный обломок посадочного щитка от моего несчастного самолета. Я положил его на колени и долго смотрел, как с него стекает вода, и проступают радужные маслянистые пятна, так и не отмытые морем. Еще совсем недавно эта полая доска, суженная с одного края, была частью крыла, и сопротивлялась натиску воздушных вихрей, кувыркалась, купалась в солнечных лучах, по моей воле послушно наклонялась, удерживая самолет при посадке. Слезы накатили мне на глаза. У меня было такое чувство, что это останки моего верного друга, погибшего по моей неосторожности. Я гладил скользкую поверхность и судорожно сглатывал комок, подступивший к горлу.

– Что это? – спросил Игнат.

– Не знаю, – ответил я, опуская обломок на дно лодки. – Но этой штукой можно грести, как веслом.

Мне было стыдно рассказать Игнату правду. Я был уверен, что мы расстанемся с ним сразу же, как только выйдем на берег, а встретимся, может быть, только на суде, когда будем давать свидетельские показания. События на «Галсе» и все остальное, связанное с ними, – плохой повод для дружбы. Обычно люди сходятся, если их объединяют приятные воспоминания.

Игнат тотчас забыл о моей находке. Я заметил, что он занят тяжелой умственной работой и перетаскивает с места на место какие-то негабаритные мысли, забившие его голову, и покусывает губы, и хмурится; теперь, коль молчание было нарушено, мысли рвались наружу, как озлобленные быки из загона на арену. Наконец, его прорвало:

– Не надо нам было оставлять яхту!

Опять старая песня! Передо мной сидел блестящий образчик человека, обожающего махать кулаками после драки. Я только хотел напомнить, как он прятался за моей спиной и червем ползал по палубе, боясь поднять голову, как Игнат добавил:

– Мы их почти одолели. Один сидел в трюме, другого ты ранил, третья – женщина, ее можно было не воспринимать всерьез. Против нас стоял всего один человек! А у тебя был пистолет, и стреляешь ты прекрасно. Если бы ты проявил решительность, мы бы сейчас не болтались здесь, как два мудреца в одном тазу…

Я спокойно слушал Игната, не перебивая и не выказывая своего отношения к его словам.

– Тебя не устраивает наша лодка? – спросил я, когда он замолчал.

– Мы отпустили банду. Может, за ней давно гоняется милиция. Может, на ее счету десятки жизней! А ты уверен, что они угомонятся? Уверен, что сегодня же они не расстреляют экипаж еще какого-нибудь судна?

– Нет, не уверен.

Игнат покосился на меня.

– Мне нравится твоя выдержка, – сказал он. – Ты невозмутим, спокоен, прекрасно владеешь собой. Наверное, ты сам собой любуешься. Жизнь продолжается! Тебе еще долго ловить восторженные взгляды поклонниц, и срывать аплодисменты! Тебе не хочется оборачиваться назад и считать трупы, которые падают на твои следы. Не ты же убивал! Твой героизм строго нормирован. Ты очень ловко проходишь по тонкой грани, разделяющей порыв самоотречения и холодный расчет. Ты можешь быть благороден ровно настолько, чтобы хватило для удовлетворения твоего самолюбия. И ни больше! Больше всего на свете ты боишься, что твоя показная храбрость и сила могут быть никем не замечены. Тебе важен свет софитов. Мрак и опущенный занавес тебя пугают – там ты утрачиваешь смысл своего существования.

– Что ж, прости, если я разочаровал тебя, – ответил я, искренне опечалившись. – Я, действительно, люблю жизнь и не готов подставить голову под пулю подонка. А ты что ж, любишь мрак и занавес?

Игнат вдруг рассмеялся, запрокинув голову вверх и с силой зажмурив глаза. Потом прижал ладони к лицу, замолчал и принялся яростно расчесывать лоб и щеки.

– Один шаг, – бормотал он. – Всего один шаг…

– Тебе надо поесть, – посоветовал я. – Сытый желудок благотворно влияет на психику.

Игнат будто не услышал моих слов. Он снова лег, положив голову на борт, закрыл глаза и сложил руки на груди. Я рассматривал его с тем подробным вниманием, с каким можно рассматривать лишь спящего человека. Белая, с мертвецкой синевой кожа. Неопрятно разросшиеся брови – немножко осталось, чтобы соединиться на переносице. Ресницы длинные, густые, черные – любая женщина обзавидуется. Щеки темные от редкой щетины, впалые. Подбородок узкий, с угловатым контуром, без овала… Я опустил взгляд ниже и посмотрел на повязку. Бинт был чистый, без единого пятнышка крови, словно это была и не повязка вовсе, а украшение вроде браслета.

Мне в голову вдруг пришла нелепая мысль: а была ли вообще рана? Я даже невольно посмотрел на дно лодки, на борта, даже на свои руки, но нигде не нашел следов крови.

Потом подумал: все давно отмыло море, а у меня воспалилось воображение.

Игнат еще что-то тихо говорил про меня, но я его не слушал и смотрел на шишкастые, как шашлыки на шампурах, пальцы с неухоженными обгрызенными ногтями, которыми Игнат царапал лодку. А я до крови содрал мозоли на обеих руках, и был вынужден грести все медленнее и медленнее. Солнце карабкалось к зениту, и я начал страдать от жары. Несколько раз я купался, но это приносило лишь временное облегчение.

Игнат отказывался от еды, сколько бы я ему ни предлагал. Есть в одиночку мне было как-то неловко, даже когда Игнат разделил весь сухой паек на две части и сказал, что каждый волен распоряжаться своей долей по своему усмотрению. Я всегда испытываю некоторое стеснение перед верующими людьми или фанатами, посвятившими жизнь какой-нибудь идее. Мне стыдно перед ними за то, что я грубее их, примитивнее их, что моя душа не столь обнажена, да желания, надо полагать, у меня плотские, и идеалы наверняка приземленные и эгоистичные. Мне было неловко от того, что я не смог сложить о себе хорошее впечатление, не стал оправдываться и доказывать, что не такой уж я честолюбивый пижон. Некогда было спорить – я греб не разгибая спины, чтобы как можно быстрее добраться до берега, сообщить в милицию о преступлении и отвезти Игната в больницу. Я хоть и обработал его рану антисептиком, и перебинтовал туго, все же показаться врачу надо было как можно скорее.

Расстояния на море всегда обманчивы. Если смотреть на берег с верхней палубы какого-нибудь исполинского лайнера, то кажется, что до суши можно плевком достать. А стоит опуститься по шею в воду, то берег уже будет казаться столь же далеко, как Новый свет от Старого. Мы смотрели на берег почти от уровня воды, он казался по-прежнему недосягаемо далеко, но во мне тлела надежда, что к вечеру, в крайнем случае ночью наше плавание подойдет к концу.

Эта же оптическая погрешность чуть не стоила нам жизни. Где-то на горизонте появилось длинное, как карандаш, тело баржи, и я не обратил на нее внимания, несмотря на то, что она двигалась в нашем направлении.

Баржа, тем не менее, приближалась намного быстрее, чем я рассчитывал, и все же не сомневался, что успею пересечь ее курс на безопасном расстоянии. Но прошло всего несколько минут, и я увидел, что баржа уже слишком близко и на всех парах несется прямо на нас. Останавливаться было уже поздно, и я из последних сил приналег на весла. Игнат был спокоен и с безразличием смотрел на терракотовый нос судна, от которого, словно усы, расходились пенистые волны. Уже можно было рассмотреть якорь, спасательные круги на леерном ограждении, большие квадратные окна на белой надстройке, а наша лодчонка все еще не перебежала дорогу перед этим гигантом.

Я хоть и не паниковал, и старательно скрывал опасение быть раздавленным, о драматизме ситуации говорило то, с какой скоростью я работал веслами. При каждом взмахе лодка подпрыгивала, как резвый дельфин. Брызги летели во все стороны и, должно быть, чем-то напоминали Большой Петергофский фонтан. Я уже не смотрел на баржу и только лихорадочно отгребал от себя море. Мы каким-то чудом проскочили перед самым носом баржи, нас обдало теплым ветром, закачало на волнах, и наши легкие наполнились сладким дымом цивилизации. Игнат даже порозовел от удовольствия смотреть на колоссальную красно-коричневую громаду, проплывающую в нескольких метрах от нас. Уронив в изнеможении руки, я тоже смотрел на судно, набитое товаром и людьми, этими поднебесными существами, которые даже не заметили нас, как слон не замечает ползающих в траве муравьев. Бесполезно было кричать, махать руками и рвать на себе волосы. Баржа резала море, словно плуг пашню, и ее капитан, вооруженный мощной телескопической оптикой, смотрел далеко вперед.

Я поразился тому доверию, которое возлагал на меня Игнат. В этом доверии было что-то детское, безусловное – и там, на «Галсе», когда я ринулся под пули, увлекая Игната за собой, и сейчас, когда греб с мощностью небольшого атомного ледокола, чудом не угодив под титанический утюг. Везет же тем людям, которые могут вот так всецело положиться на постороннего человека! Я так не умею. Я привык доверять только себе, и даже когда Ирина садится за руль и везет меня по пустынным улочкам города со скоростью двадцать километров в час, я чувствую себя скверно и помимо своей воли топчу ногами резиновый коврик в поисках педалей управления.

Впрочем, вволю поразмышлять над странностями моего спутника мне не пришлось. Едва баржа, словно театральная декорация, уплыла в сторону и очистила горизонт, как я увидел белый кораблик с нацеленным на нас бушпритом, напоминающим кинжал. Стройная, горделивая мачта его маятником качалась вперед-назад, что говорило о немалой скорости движения, нос отважно зарывался в волны и взмывал вверх, тонированные стекла рубки отражали солнечные лучи.

Я с ужасом узнал яхту «Галс».

– Кажется, – сказал я, – сейчас опять начнутся неприятности…

Игнат обернулся и вдруг вскочил, победно вскинув вверх руки.

– Судьба дает нам шанс! – произнес он с подавленным волнением. – Не надо больше никуда плыть. Мы должны принять бой…

Он решил встать во весь рост, чтобы обозначить себя и дать яхте курс, словно маяк. Я потянулся к пакету с сухим пайком, нащупал консервный нож и с короткого замаха вонзил треугольное лезвие в тугой, как брюхо коня, борт лодки.

Воздух с шипением рванул наружу, запузырилась вода вокруг дыры, лодка стала сморщиваться, уменьшаться в объеме. Игнат, потеряв равновесие, упал на четвереньки, попытался вскочить снова, но я толкнул его в плечо. Мы оба полетели за борт.

Вспенивая вокруг себя воду, Игнат закричал, но не от страха, как прежде, не из-за боязни утонуть. Он кричал от злости. Я снова поступил по-своему, навязав ему свою волю. Его мокрое лицо было перекошено от злобы, волосы налипли на лицо, словно чернильное пятно. Отчаянно размахивая руками, он кое-как догнал лодку, через которую уже перекатывали волны, схватился за борт, но тот сложился пополам и ушел под воду.

– Ты что сделал?! – закричал Игнат, кружась на месте и пытаясь высмотреть яхту.

Но горизонт закрывали сменяющие друг друга волны, и мы не могли видеть яхту, как и бандиты уже не могли видеть нас. Мы спрятались за волнами, как за кочками в поле. Игнат, убедившись, что от лодки уже нет никакого толку, вцепился в меня. Его хватка была мертвой, острые ногти впились в мою руку. Наше положение было безрадостным, и все же мы жили, мы могли продержаться на воде еще несколько часов и надеяться, что нас подберет какое-нибудь судно. Встреча же с бандитами не оставляла нам никаких шансов. Они бы расстреляли нас вместе с лодкой, не позволив нам даже прикоснуться к корпусу "Галса".

Мы барахтались в воде, отгребая от себя размокшие галеты и обертки от шоколада и чая. Лодка уже напоминала распластавшийся на поверхности воды кусок рваной ткани. Ветер относил ее все дальше и дальше, и вскоре она затерялась среди волн. Яркий, словно апельсиновая шкурка, обломок посадочного щитка покачивался рядом со мной. Он напоминал прикормленную собачонку, которая захотела быть со мной и утонуть со мной. Я выловил обломок и стал отгребать вниз, под себя, удерживаясь на плаву.

– Ты трус, – бормотал Игнат, морщась как от боли. Можно было подумать, что он плывет в ледяной воде.

Я не стал возражать, так как считал, что сейчас не самое удачное время для дискуссий. Не знаю, в какую сторону я плыл. Увидеть берег уже было решительно невозможно, и я напоминал себе карлика в кинозале, когда вокруг сидят великаны, и повсюду широкие спины и затылки, и один леший знает, где экран и что на нем показывают. Впрочем, уже не имело принципиального значения, где находился берег, ибо нечего было даже мечтать, чтобы добраться до него вплавь. Нам надо было просто держаться на воде.

Я сказал об этом Игнату и обратил внимание на то, что он меня не слушает, а его взгляд обращен куда-то за мою спину, и в этом взгляде было столько алчной жажды! Я обернулся, и увидел, как за рваными волнами движется заостренный кончик мачты. Самой яхты мы видеть не могли, и в этом было наше спасение. Движение мачты становилось все более медленным и, в конце концов, она замерла. Должно быть, бандиты нашли нашу лодку, и теперь старательно всматривались в волны. Будь Фобос догадливее, он обязательно приказал бы кому-нибудь забраться на мачту и сесть верхом на гафель. Случись это, нас бы неминуемо заметили…

Игнат вдруг оперся о мою голову, как о перила или край стола, и, приподняв свое тело над водой, замахал рукой и закричал. Это не был крик утопающего. Игнат словно играл в прятки, высовывался из укрытия и дразнил: "Эй, а я здесь! Возьми меня! Ну-ка, догони!" Я схватил его за плечи, чтобы окунуть с головой, но Игнат вцепился мне в горло, и я прямо перед собой увидел его мокрое бледное лицо.

– Не держи меня!! – орал он, глотая воду, захлебываясь и отплевываясь. – Пусть они только подплывут ко мне! Пусть только поднимут меня на борт…

– Игнат, они не поднимут тебя! – пытался я разубедить обезумевшего товарища. – Они расстреляют тебя, как морскую мину! Пойми, ты им не нужен! Ты свидетель, и они тебя уберут!

– Я перегрызу им глотки! Я разорву их на части! – пуще прежнего заводился Игнат, и снова попытался опереться о мои плечи и приподняться над водой.

– Как же ты сможешь перегрызать глотки, если боишься стать убийцей? – попытался я завязать дискуссию, но Игнат лишь молча отмахнулся от меня.

Я должен был успокоить его любой ценой. Не без труда оторвал его руку от моей майки и ударил самолетным щитком по затылку. Удар был несильный, скользящий, он носил больше демонстративный и воспитательный характер, но на Игната это сразу подействовало. Он откинул голову, погрузил затылок в воду и, хватая воздух губами, стал смотреть в небо.

– Запомни, – прошептал он. – Каждый твой удар когда-нибудь аукнется тебе. За каждый ответишь…

Я не помню, как схватил Игната за горло, как мои пальцы сдавили его тонкую шею.

– Вот что, сопляк!! – взревел я, не в силах загасить в себе разгорающееся бешенство. – Ты еще смеешь угрожать мне?! Пошел вон!! Плыви куда хочешь!! Ты мне не нужен, я тебя знать не знаю!! Отныне я пальцем не пошевелю, чтобы сделать для тебя что-нибудь!!

Я, в самом деле, оттолкнул его от себя, повернулся к нему спиной и поплыл, но Игнат тотчас кинулся следом, колошматя по воде руками и ногами.

– Она плывет к нам! – сказал он.

Я обернулся. Мачта приближалась. Нас разделяло, должно быть, метров двести или триста. Заметили ли они руку Игната или услышали его крики? А может, просто плавают вокруг лодки, отыскивая нас? Странное безразличие сковало мою волю. Если бы Игнат суетился, паниковал, молил бы о пощаде, то его настроение усилило бы во мне чувство смертельной опасности. Но он оставался на удивление спокойным, и я сказал себе: "Будь что будет!". Остановился, подставляя Игнату плечо, и стал дышать глубоко и спокойно, накачивая в легкие кислород, насыщая им организм впрок, чтобы хватило на те несколько минут, которые придется провести под водой. Я даже не пытался оценить наши шансы на выживание, настолько они были ничтожны. Игнат острой клешней сжимал мое плечо, взбивал воду ногами, смотрел на мачты, и кровь все больше отливала от его лица. Должно быть, он уже представлял себе, как забирается на палубу и перегрызает бандитам глотки. По-видимому, в этой героической баталии для меня роль не предусматривалась. Для храброго Игната я был всего лишь поплавком, спасательным кругом, причем капризным и своенравным.

Надежда на то, что яхта вдруг свернет и пойдет другим курсом, таяла. С каждой минутой она подплывала все ближе. Я уже мог различить клотик на мачте и развевающуюся на самом кончике стеньги синюю тряпочку. Я продолжал насыщаться кислородом, готовясь нырнуть сразу же, как увижу корпус яхты. Просидеть под водой две-три минуты, пока яхта не проплывет над моей головой, было не самой трудной задачей. Мне предстояло, подобно схватившему жертву осьминогу, потянуть с собой в глубину Игната. Инстинкт самосохранения придаст ему необыкновенную силу. Он будет бороться за жизнь с бездумным, диким упорством. Если мне не удастся его удержать, то, вероятнее всего, мы оба погибнем.

Тут я почему-то вспомнил Ирину и подумал, что девушка будет горевать по поводу моей безвременной кончины. Она будет думать, что я разбился на самолете, и в связи с этим надолго возненавидит авиацию. Ей придется брать на себя обязательства по возмещению аэроклубу убытков, которые я нанес, уничтожив самолет. Придется искать новое место работы, так как мое агентство без меня непременно зачахнет. Придется искать мужчину, с которым ей будет так же хорошо, как было со мной…

Последняя мысль показалась мне особенно грустной. Нет, даже не грустной, а циничной, даже возмутительной! Я мог спокойно думать о чем угодно, но только не об этом… Игнат заметил, что я стал вести себя как-то необычно. Наверное, он решил, что я согласился-таки вместе с ним брать яхту на абордаж. Наивный человек! Жажда к жизни раздулась во мне как дрожжевое тесто, и теперь я тем более не стал бы по-глупому рисковать собой.

И тут свершилось чудо – иначе это трудно было назвать. Я заметил, что когда предельный драматизм ситуации схлестывается с моим гипертрофированным желанием выжить, то всегда происходят чудеса… К нам с небес снизошел ангел. Он был в плавках, летел на красивом оранжевом парашюте, покачивал голыми ногами и громко пел о том, что у летчика есть всего одна мечта.

Несколько мгновений мы с Игнатом, разинув рты, смотрели на парашютиста, который почему-то не спускался отвесно к морю, а летел над ним подобно облаку. Солнце запуталось в его стропах, и казалось, что над морем парит необычный дирижабль. Потом я увидел тонкий фал, пристегнутый карабином к обвязке ангела. Фал под углом спускался к морю… Наконец, до меня дошло, что ангела, подобно большому воздушному змею, таскает за собой моторная лодка, и это популярное развлечение среди курортников можно без проблем купить на городском пляже.

Я вмиг забыл про яхту-убийцу, которая приближалась к нам, словно нож к груди поросенка.

– Эй, парень!! – крикнул я парашютисту, когда он пролетал над нами и, опустив голову, раздумывал, как мы смогли так далеко заплыть. Готов был поспорить, что его так и подмывало плюнуть на нас.

– Откуда вы тут взялись? – отозвался парашютист.

– Мы свалились с яхты… – попытался вступить в диалог Игнат, но я плеснул ему в лицо водой.

– Откуда? – выворачивая шею, чтобы видеть нас, уточнил парашютист. Он быстро удалялся. Времени для объяснений оставалось очень мало.

– С самолета!! – во все горло крикнул я и помахал обломком щитка.

Парашютист описал вокруг нас большую дугу и снова полетел в нашу сторону. До нас донесся нарастающий рокот моторной лодки. Я поглядывал на мачту яхты. Кто быстрее? Большая волна приподняла корпус "Галса", и плотоядно сверкнули затемненные стекла рубки. Я успел увидеть стоящего на носу Фобоса.

– Ты мне только заикнись про яхту… – предупредил я Игната.

– Хорошо, – ответил он, набрал воды в рот и пустил вверх тонкую струйку. "Однако, как быстро он освоился на глубине!" – подумал я, так и не поняв, что значит "хорошо".

Разбивая отточенным передком волны, к нам подплыла моторная лодка, убавила скорость, закачалась на волнах. Мужчина, сидящий за рулем, некоторое время недоверчиво смотрел на нас сквозь солнцезащитные очки. Ему еще никогда не приходилось видеть, чтобы отдыхающие заплывали так далеко за буйки.

– Как водичка? – осторожно поинтересовался он и кинул взгляд на берег, который почти скрылся "в тумане моря голубом".

Яхта целеустремленно рассекала волны снежным носом. Я заметил, как Фобос сунул руку в карман, словно собирался достать пистолет. Нас разделяло метров сто.

– Наша жизнь висит на волоске, – сказал я, хватаясь за борт катера.

– По вам не скажешь, – неуклюже пошутил хозяин катера, так и не пригласив нас забраться в лодку. Парашютист уже опустился на воду и дергался в стропах, как рыба в сетях, и хозяин стал торопливо крутить лебедку, сматывая фал. Клиент, оплативший полет на парашюте, интересовал его больше, нежели два чудака, плавающие в открытом море в одежде.

Я не стал дожидаться приглашения, зашвырнул бесценный обломок самолета в моторку, а потом забрался сам. Подал руку Игнату. Игнат изображал неповоротливость и рассеянность, делая все очень медленно: вот он отдышался, вот подтянулся, но вот поскользнулся и снова вернулся в воду… Я знал, о чем он думал – а не обратить ли в свои союзники хозяина моторки и парашютиста? Тогда нас будет четверо.

– Что ты там полощешься, как трусы в стиральной машине! – процедил я тихо и так сдавил руку Игната, что тот тихо взвыл от боли и покорился мне.

– Вот что, хлопцы! Лодку не раскачивать! – сделал замечание хозяин моторки. – И сиденья не мочить!

Яхта приближалась, сбавляла ход. Хозяин моторки поглядывал одним глазом на нее, другим – на нас, и гадал, что бы это всё значило, и как ему поступить, чтобы не прошляпить выгоду? Он лихорадочно крутил лебедку, и парашютист плыл к нам быстро, как торпеда. На яхте включилась сирена. От пронзительного воя Игнат вздрогнул, стиснул кулаки. Я видел, как к Фобосу подошел Али, оперся о леер. Мне показалось, что толстяк улыбается, мол, зря стараетесь, козлы, никуда вам от нас не деться.

– Дорогая яхта, – оценил хозяин моторки. – Но плаваешь на ней день, другой… И что? Скучно! Другое дело параплан!

– Чем быстрее мы свалим отсюда, тем будет лучше для всех нас, – шепнул я ему на ухо.

– Для вас, может, и лучше, – скептически произнес водитель. Я заметил, что он поглядывает на яхту уже с коммерческим интересом, высматривая на ней богатых клиентов.

Мотор "Галса" теперь работал на холостых оборотах, и яхта плыла по инерции, медленно отклоняя нос в сторону, чтобы пришвартовать моторную лодку к своему левому борту. Игнат стоял у ветрового стекла, держась за раму, и смотрел на приближающуюся яхту. Его пальцы мелко дрожали. Он оборачивался и кидал на меня вопросительные взгляды, мол, ты готов к последнему и решительному бою со злом?

Маленькое суденышко, на котором уже какой день разыгрывалась драма, приближалось, увеличиваясь в размерах. Маленький мир, напичканный злом и смертью, открывал нам свои потайные стороны. Я видел, как Фобос перешел с носа к рубке и что-то сказал Пацану, стоящему за штурвалом. Али остался на носу. Автомата у него не было, но он, как и Фобос, подозрительно часто совал руку в карман брюк. Из-за кормового тента выглядывала Эльза. Все бандиты, вопреки утверждению Игната, были живы и здоровы. Они смотрели на нас с той же любовью, с какой Пацан когда-то смотрел на мою шоколадку.

Хозяин устал и крутил лебедку уже не так резво. Парашютист был в спасательном жилете, и за него можно было не беспокоиться, тем более что купание в море доставляло ему удовольствие, и он продолжал горланить песни. Мне казалось, что я стремительно деревенею; состояние было схоже с тем, как если бы я выпрыгнул с самолета, да почему-то медлил, не раскрывал парашют, а земля приближалась и, быть может, через мгновение уже будет поздно… Они не посмеют открыть огонь, думал я, покрываясь крупными каплями пота. А вдруг посмеют? Какое спокойствие на лице Фобоса! Но эта рука в кармане! Секунды ему будет достаточно, чтобы вытащить пистолет и открыть огонь…

– Какая кайфушка! – орал парашютист. Он напоминал крупную рыбину, попавшую на спиннинг. – Только мало крутых поворотов! Надо было покруче, покруче!

Игнат застыл за ветровым стеклом, устремив взгляд вперед, словно был памятником какому-то политику… Он совершенно открыт, он словно нарочно подставляет себя под пули. Хоть бы присел! Нет, торчит мачтой, только дрожит от напряжения. Фобос расслаблен и спокоен, а Игнат дрожит. Как две бойцовские собаки перед схваткой – темпераменты разные, но по ним трудно судить о силе и жестокости.

– Игнат, сядь, – сквозь зубы процедил я.

Не реагирует, столб соляной! Эльза, не сводя с меня взгляда, опустилась на пару ступеней, ближе к двери в кают-компанию, словно в окоп вошла. Не доверяет моим пустым рукам, с плохо скрытым беспокойством поглядывает на потемневшую от пота спину хозяина моторки – а вдруг это всего лишь спектакль? Вдруг это милиционер, спецназовец, Бэтмэн? Вдруг он сейчас повернется да как жахнет по яхте из безоткатного орудия? А парашютист взлетит на своих ангельских крыльях и сверху, как гарпия – тррррах-тарарах! – из зенитного многоствольного орудия. Али смотрит то на моторку, то вниз, на воду. Сплюнул, почесал лысину. В его позе и жестах – стойкое убеждение, что всё будет так, как он того хочет… Игната надо заставить сесть. Его надо силой повалить на пол… Ах, но эта широкая спина хозяина! Не спина, а мишень для пулевой стрельбы! Стоит нам с Игнатом упасть на дно моторки, как из всех камуфляжных карманов полетят свинцовые плевки, искромсают морскую спину, зальют кровью.

– Кто желает полетать на параплане? – на минуту оставив лебедку, натренированным голосом спросил хозяин. Он повернулся лицом к яхте. Подлец, подлец! Парашютиста не вытащил, оставил человека за бортом, словно плавучий якорь. Теперь моторка на приколе, ее с места не сдвинешь. – Полный просмотр обзора! – продолжал рекламу хозяин. – Предельное насыщение адреналином! Недорого… – Сделал паузу, торопливо раздумывая, сколько бы запросить, чтобы не продешевить. – Сто зеленых за десять незабываемых минут! Полная безопасность. Гибкая система скидок! Прошу…

– Это убийцы, – сказал я хозяину. – Мы все погибнем, если немедленно не уберемся отсюда…

Но он даже не понял значения слова "убийцы", потому как яхта источала головокружительный запах больших денег, и лишь махнул рукой, мол, не суйся не в свои дела. Пацан вышел из рубки, выставил оголенное пузо, словно щит, обтянутый рыжей свиной кожей, приветливо помахал мне рукой и сделал жест в сторону яхты:

– Добро пожаловать!

Золотой зуб сверкнул особенно ярко. Взял конец швартова, помял его в руках, как эспандер. Сейчас он кинет канат хозяину моторки, и тот заглотит приманку, крепко привяжет свое утлое суденышко к этому киту-убийце… Али выпрямился, его второй подбородок качнулся, как бегемот в гамаке. Узенькие глазки на широком лице превратились в два крохотных коромысла. Неторопливо, широко расставляя ноги, пошел к Фобосу, руку из кармана не высовывает, сжимает рукоять взведенного пистолета. Одно мое неосторожное движение – и толстый указательный палец надавит на спусковой крючок.

Пацан кинул швартов… Неудачно, конец каната упал в воду, и хозяин моторки не дотянулся… Что же я медлю? Что ж я, как сытый ленивец, даже рукой не пошевелю? Парашютист снова запел песни. Он не возмущается, не торопит, лежит на поверхности воды, словно на мертвом море, шлепает руками и ногами по волнам, парашют за ним волочится мокрой тряпкой. А хозяин – баба с возу, кобыле легче! – переключился на новых клиентов. Такое везение! Четыре богатых клиента сразу. И где? В открытом море, далеко от берега, далеко от глаз директора пляжа и налогового инспектора. Это если по десять минут покатать каждого, то сразу четыреста баксов срубить можно! И все себе в карман!

Хозяин уже готов нырнуть за швартовом; мокрый, распушенный конец каната представляется ему бледно-зелеными купюрами, скрученными трубочкой. Игнат тоже ждет этого момента. Только в его голове все перевернуто вверх дном, и не он добыча бандитов, а наоборот – яхта представляется ему золотой рыбкой, попавшейся на его крючок, и в своем воспаленном воображении он видит, как залетает на палубу и грызет, грызет, грызет всем подряд глотки…

Фобос снял кепку, вытер платком лоб и принялся вытягивать швартов из воды. Эльза спустилась еще ниже – теперь можно видеть только ее лицо. Али на мгновение вынул руку из кармана, взялся за гик, сел на крышу рубки – удачное место для прицельной стрельбы, его пулей не достанешь, так как мешает гик, а самому Али удобно стрелять с упора. Пацан как бы ненароком сделал шаг назад, в рубку, и оперся рукой о приборную панель. Что лежит на панели – "калаш" или гранаты?.. Сейчас все начнется. Вот-вот, еще несколько мгновений… Хозяин моторки, балансируя, встал на передок, протянул руки в готовности поймать конец швартова. Фобос неторопливо смотал канат кольцами, сделал несколько шагов влево, откуда было удобнее кинуть…

Я вдруг вскочил на передок лодки и хлопнул хозяина по плечу.

– Ты давай клиента вытаскивай, не то он простудится, а я сам приму швартов!

Пацан продолжает улыбаться, но улыбка у него уже напряженная – он гадает, что это я задумал? Али не улыбается, что-то жует и пристально смотрит на меня своими узкими арочными глазенками; чуть подал плечи в сторону, разгружая руку, которая у него в кармане – чтобы легче было выхватить пистолет… Я нарочно переступал с места на место, чтобы моторка раскачивалась сильнее. Тяжело улыбаться, ой как тяжело, но надо, надо! Фобос не спускает с меня глаз – я это чувствую, хоть кепка надвинута на брови, и нижняя часть лица черная, словно отсутствует вовсе… Я обернулся, поймал взгляд Игната:

– Присядь… – одними губами произнес я и попытался выражением лица объяснить ему, что я с ним сделаю, если он не послушается.

Не послушался. Его пальцы побелели от напряжения. Хозяин снова повернулся к яхте спиной и склонился над лебедкой. Я встал на самый край передка, балансируя, словно на цирковом тросе. Лодка накренилась. Это заставило Игната помимо своей воли сделать шаг в сторону… Хорошо, хотя бы так. Теперь мы вчетвером находимся на одной линии. Несколько секунд, пока я буду ловить трос, Игнат, хозяин и парашютист будут прикрыты моим телом. Всех сразу перестрелять уже невозможно… Я повернулся лицом к яхте, помахал Фобосу, мол, кидай свою веревку, послал воздушный поцелуй Эльзе. Она кивнула мне из своего блиндажа… Я стоял под ними, как на сцене, широко расставив ноги и разведя в стороны руки. Весь открыт, весь прозрачен, сырая майка полощется на ветру, открывая для обозрения ремень джинсов да мой загорелый пупок. Ничего нет! Безопасен, доступен, раскрыт, как стриптизер в дамском салоне! Любуйтесь, расслабьтесь, трогайте!

Фобос стал раскачивать конец швартова, Али повернул голову в сторону тента, что-то сказал Эльзе, Пацан улучил момент, на мгновение нырнул внутрь рубки и стал вращать штурвал, выравнивая яхту… Я понял, что другого момента не будет. Стремительно развернулся, перепрыгнул ветровое стекло, обрушился всей тяжестью на Игната и тотчас схватился за руль. Я уже не смотрел, что творится на яхте, лишь уловил боковым зрением какое-то суетное движение, да услышал короткий окрик, который немедленно заглушил пронзительный треск лодочного мотора. Он завелся сразу же, с первого нажатия на кнопку стартера. Игнат упавший на четвереньки, не сразу понял, что я обманул и бандитов, и хозяина моторки и, конечно, его самого. Он попытался вскочить на ноги, но в этот же момент я врубил полный газ, отчего моторка приподняла нос, словно вставший на дыбы конь. Игнат, не удержавшись, снова повалился на днище, каким-то образом прихватив с собой весло, и его расплющенный конец хлопнул хозяина по широкому затылку. Ругань и вопли смешались с ревом мотора, словно щелочь с кислотой в одной банке. Сделав крутой вираж и скользящим ударом задев борт яхты, моторка лихо помчалась по волнам прочь. Я не оглядывался, мне страшно было смотреть на несчастного парашютиста, которого моторка волочила за собой. Стиснув зубы и что-то напевая от избытка эмоций, я гнал лодку на просторы свободы. Пусть стреляют вдогон, пусть мечутся, кусают локти от злобы, трясут кулаками и бьют друг другу физиономии! Не вышло, как они хотели! Не вышло!

И вдруг, когда лодка подскочила на очередной волне, я увидел, как что-то вывалилось за борт. Не отпуская руль, обернулся. Подняв фонтан брызг, в воду упал Игнат. Я успел увидеть, как он вынырнул, тотчас провел ладонью по лицу, убирая волосы, лег на воду и спокойно поплыл к яхте. К яхте!

Хозяин, судорожно вцепившись руками в рычаг лебедки, что-то орал мне. Я мог видеть только его огромный разинутый рот, похожий на локатор эхолота, а глаза и нос куда-то исчезли, словно их сдуло ветром. Темная голова Игната уже скрылась за пенными бурунами, которые оставлял за собой винт моторки, и за кормой, в сумасшедшем потоке бурлящей воды, теперь кувыркался парашютист, по-прежнему привязанный к фалу. Он уже не пел, он только орал, и его крик был отрывистым, так как время от времени парашютист погружался с головой в воду и замолкал… Идиот! Идиот! – мысленно ругал я Игната, и во мне, вызывая острую боль, боролись противоречивые чувства. Остановиться, развернуться и погнать в обратную сторону, чтобы вытащить этого безумца из воды? Или же оставить его в покое, позволить самому распоряжаться своей жизнью? Подвергнуть себя и двух ни в чем не повинных людей смертельной опасности?

Я не знал, что мне делать! Мысли, сомнения и желания разрывали меня, я бил кулаками по рулю, но ничего не предпринимал, и лодка продолжала мчаться к берегу. Через минуту я еще раз оглянулся. Яхта была уже далеко, она уменьшалась в размерах, и уже трудно было отличить друг от друга Фобоса, Али и Пацана, но черную точку, плывущую к яхте, я видел отчетливо. Кажется, с палубы кинули спасательный круг… Я только хотел убавить скорость, чтобы хозяин мог затащить парашютиста, обожравшегося экстремальными развлечениями до тошноты, как вдруг парашют, тряпкой скользивший по воде, поймал воздушный поток, мгновенно наполнился и взмыл ввысь, увлекая клиента за собой.

– Агаааа… Оооооо! – мучительно взвыл парашютист, устремляясь в небо. Он уже не сучил ногами, не играл с ветром, а висел безвольно, напоминая комок волос и грязи, который сантехник выудил из канализационной трубы.

Хозяин схватился за голову, глядя на него, потом принялся раскручивать лебедку в обратную сторону, дабы парашютист воспарил еще выше, туда, где "полный просмотр обзора и предельное насыщение адреналином" – лишь бы отвлечь, задобрить, вымолить прощение за небольшой дискомфорт. И тут он кинулся на меня, чтобы обрушить на меня весь свой гнев – за то, что всё получилось так плохо, что незаслуженно измучен один клиент и так бестолково потеряны еще четверо, богатых, щедрых, уже готовых раскошелиться и вынуть из своих отягощенных карманов тугие кошельки; они ведь уже руки держали наготове! уже хотели отслюнявить! Ах, как жаль, как невыносимо жаль четырехсот баксов!

– Пошел вон с лодки, говно!! – заорал хозяин, ринувшись на меня с кулаками. – Я тебе, падла, сделаю сейчас крушение! Я тебя, сука ты рваная, мордой под винт суну!

Он схватил меня за плечо, а второй рукой замахнулся, чтобы ударить, но я чуть присел и сделал встречное движение. Мой кулак угодил хозяину точно в подбородок, где, словно "яблочко" мишени, темнела округлая вмятина, похожая на след от картечи. Хозяин повалился на спинки сидений; ноги кверху, руки в стороны, мат-перемат. Попытался схватить весло, но запутался с ним и пропустил еще один удар в нос. Снова упал на сидения, и на сей раз уже притих там, тряся головой и стряхивая с носа крупные и частые капли крови.

Весь оставшийся путь он мне не мешал, сидел на днище, понурив голову, и прикладывал к распухшей переносице мокрый платок. Время от времени он поглядывая на приближающийся берег, да на парящего в небе клиента… На душе у меня было чернее ночи, я был зол на Игната, на хозяина моторки, на себя, в конце концов! Как всё скверно получилось! Где-то я ошибся, что-то я не то сделал.

Я оборачивался, смотрел на горизонт, уже с трудом различая тонкий контур яхты. Мне показалось, что она движется в открытое море. Что там сейчас происходит? Или всё самое страшное уже произошло?.. Я до боли прикусывал губу, чтобы сдержать стон, рвущийся из груди, удержать себя от безумного порыва развернуться и помчаться к яхте… Что ж это я уподобляюсь Игнату, у которого чувство мести затмило здравый разум и способность реально оценивать свои силы. Хорошо, поверну я обратно, догоню яхту. А дальше – что? Буду требовать, чтобы мне выдали Игната? Предложу себя вместо него? И весь этот разговор будет происходить в присутствии хозяина моторки и клиента? И неужели я готов поверить в то, что бандиты позволят им спокойно уплыть?

Мне в голову лезли мрачные мысли. Я отгонял их, старался переключить внимание на приближающийся берег, но все равно глаза застилала кровавая пелена, и я как наяву видел золотую улыбку Пацана, и сухощавую фигуру Фобоса с черным провалом вместо лица, и зажмуренные глазки вечно жующего Али, и перекошенное, словно отражение в разбитом зеркале, личико Эльзы; эти люди окружили Игната, сидящего на горячей палубе, и никем не управляемая яхта летит по волнам в никуда, где нет ни законов, ни морали, ни жалости… "Дурак, дурак! – бормотал я, задыхаясь от сжимающей горло жалости к Игнату. – Вот тебе и единый бог на земле!"

Я направил яхту к пляжу пансионата "Солнечный берег", где всегда было полно народа, и перед ограничительным буйком заглушил мотор. Клиент в очередной раз стал опускаться на воду, и смотрел на нас сверху широко распахнутыми и глубоко несчастными глазами. Он не знал, что мы еще придумали, чтобы предельно насытить его адреналином… Вокруг нас плескались люди, шлепали по воде гнутыми лопастями катамараны, два подростка, взгромоздившись на надувной матрац поперек, лихо молотили по воде ногами. Визг, смех, брызги! Иной мир, светлый, солнечный, радостный! Поверить трудно, откуда я вернулся…

Я посмотрел на хозяина моторки. Его внимание было сосредоточено на платке, который он то прижимал к носу, то разворачивал и смотрел на бурые пятна, и из этих сменяющих друг друга движений состояла его теперешняя жизнь. Если б мог, он бы и взгляд свой завернул в платочек, и сам бы в него завернулся, чтобы не видеть и не слышать меня. Мне расхотелось объяснять ему, что произошло в море. Этому человеку подробности были не нужны, ибо они не имели никакого отношения к деньгам, которые хозяин упустил. Он даже думать ни о чем ином не мог, и только боль и страх удерживали его от того, чтобы снова не кинуться на меня с кулаками.

Я молча поднял обломок самолетного щитка, прижал его к груди, словно талисман, встал на передок и прыгнул в воду. Проплыл десяток метров под водой, в гулкой тишине, где призрачными контурами проглядывалось дно, и солнечные лучи упирались в него косыми желтыми столбами. Вынырнул и – вперед, к берегу, отгребая от себя руками смех, брызги, матрацы, розовые пятки, пышную прическу, упакованную в полиэтиленовый мешочек, и длинные, до колен, трусы, и дыхательную трубку, и пушистого, как медведь, пса, который почти по-человечески чихал и кусал воду…

Это было похоже на сон, и мне хотелось ущипнуть себя. Вокруг меня бурлил, как бражка, странный мир, от которого я успел отвыкнуть в рекордно короткий срок. С корабля на бал! Почему здесь все смеются? Почему повсюду улыбающиеся, беззаботные лица? И что мне прикажете здесь делать?

Я разделся в прибое, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, и вышел из воды с комком мокрой одежды под мышкой. В углу пляжа, около душевой, нашел свободный топчан, разогретый на солнце как сковорода, лег на него ничком, прижался к горячим рейкам, и лежал так некоторое время, содрогаясь от крупной дрожи.

Я был выдернут из жизни, словно выкинут из поезда. От той жизни, которая вынуждала меня бороться и рисковать, я сбежал по своей воле, а эта жизнь казалась мне странной, непонятной и бессмысленной. Мне было плохо, черная тоска пожирала мое нутро, заставляла мычать и корчиться от боли. Я чувствовал себя предателем, трусом, негодяем. Но последние события разворачивались так быстро, в них было столько вопросов, что я не успел сориентироваться. Где-то в воспаленных извилинах мозга жалким голоском начинающего адвоката пищала мысль, что я-де поступил правильно, я сохранил жизнь не только себе, но и хозяину моторки, и его клиенту. И непременно спас бы Игната, если бы этот глупый человек не сиганул за борт лодки. Но какой вес имел этот писк, когда его с легкостью глушил органный рев самобичевания: ты виноват! ты должен был вернуться за Игнатом! ты не имел права оставлять его на растерзание бандитам!

Кто бы знал, как мне было больно!

Я опустил ноги с топчана и сел. Голова кружилась, немного тошнило и очень хотелось пить. Кинул взгляд на море. Какое-то оно ненастоящее, если смотреть на него с берега. Игрушечное, рекламное, просто синее пятно… На самом деле оно другое. Ненавижу море! Мокрое, холодное, как наполненное червями ведро! И в нем, словно в джакузи, млеют подонки, которые захватывают яхты и убивают людей!

Рядом, под навесом, мужчины играли в бильярд. Один из них старался как можно ближе дотянуться кием до шара, но мешал живот. Зрители с пониманием смотрели, как он мучается. Двое пацанов баловались с медицинскими весами, становились на них вдвоем и гоняли по шкале гирьку, отыскивая свой вес. Упитанная женщина в панаме прогнала их, взобралась на весы и сразу поставила гирьку на максимальное значение. Тощий мужичок стоял на входе в раздевалку и подавал через верх голой руке сначала полотенце, потом трусики, потом юбку, потом блузку, а затем начал поочередно принимать назад полотенце, мокрый купальник, резиновую шапочку и надувной круг в виде лягушки с большими выпученными глазами; можно было подумать, что там переодевалась лягушка.

Я тоже стал одеваться. Мокрая одежда была отвратительной. Меня снова стало знобить… "А может быть Игнат выпрыгнул из лодки не по своей воле, а вывалился, когда та подпрыгнула на волне?" – добивала меня обвинительная сторона… Я даже за грудь схватился, так мне стало дурно. Адвокат писклявым голосом возразил: "Если бы Игнат хотел спастись, он бы махал руками, кричал бы, и уж во всяком случае не поплыл бы в сторону яхты!" – "Да он поплыл к яхте потому, – отпарировало обвинение, – что в отличие от моторки яхта стояла на месте, и Игнату просто некуда было больше плыть!" – "Да пошли вы все со своим Игнатом! – вдруг необыкновенно зло и решительно заявил мой защитник. – Он с самого начала был одержим бредовой идеей отбить у бандитов яхту. Его ничто не могло остановить! Было сделано всё возможное, чтобы удержать его, но Игнату хоть кол на голове теши. Он не мальчик, он взрослый человек, способный сам распоряжаться собой и отвечать за свои поступки!"

От такого мощного прессинга обвинение на некоторое время притихло, и мне сразу стало легче. Я уже по-другому смотрел вокруг себя и узнавал признаки прежней привычной жизни. Словно надо мной трудилась бригада реаниматоров, которая вытягивала меня с того света… Труднее всего было надеть кроссовки. Завод-изготовитель, по всей видимости, рассчитывал, что в этих кроссовках потребитель будет бегать по стадиону, в крайнем случае – по парку, но уж никак не плавать в них в море. Обломок щитка я затолкал за пояс джинсов. Пусть народ думает, что это последний писк спортивной моды, миниатюрный серфинг. Оставляя за собой мокрые следы, я пошел по дорожке, выложенной из цветной плитки, к выходу из пляжа. Со стороны улицы, через узкие двери к вожделенному морю ломились люди, но охранник – седой, кряжистый, закаленный за годы службы в армии, стоял насмерть и требовал предъявить пропуска. Белокожие женщины слезливо умоляли пропустить их "всего на часик"; дети, продетые через надувные спасательные круги, громко ныли, но охранник демонстрировал железную волю.

Мне пришлось дожидаться, когда освободится проход. "В общем, так, – подытожил мировой судья. – Игнат, безусловно, сам виноват. Но ты, Кирилл, по гроб обязан ему своим спасением. Без Игната ты не смог бы обезоружить Пацана, когда вышел из машинного отделения. Не будь на резиновой лодке Игната, ты бы схлопотал пулю. И, положа руку на сердце, не смог бы удрать от бандитов на моторной лодке. Не позволили бы они вот так просто уйти двум свидетелям, открыли бы вдогон шквальный огонь из автоматов. А Игнат вроде как принес себя в жертву, отдал себя одного на растерзание. Бандиты им и насытились".

Это был мудрый вывод, который успокоил мою совесть, но, в то же время, словно казачьей нагайкой огрел меня по спине. Конечно же, я был должником Игната. Я обязан был сделать все возможное, чтобы помочь ему. Я должен был в лепешку расшибиться, но спасти парня. Если, конечно, Игнат был еще жив.

Тут мое внимание привлекла дверь с табличкой "Медицинский пункт". Там наверняка должен быть телефон! Я распахнул дверь, заглянул в выбеленную холодную комнату и сразу наткнулся на свирепый взгляд немолодой женщины. Судя по белому халату, это был медработник.

– Подождите снаружи! – рявкнула она, разминая, словно тесто, студенистую спину пациента, ничком лежащего на топчане. – Не видите, у меня массаж!

Я спокойно объяснил, что мне нужно срочно позвонить. Медработник стукнула увесистым кулаком по позвоночнику пациента и кивнула на тумбочку, где стоял телефон.

– Десять рублей одна минута!

У меня в карманах не было ничего, кроме водорослей.

– Я собираюсь звонить в милицию, – объяснил я.

– Не имеет значения! – отрезала медработник и снова ударила пациента – не этот раз ребром ладони. Пациент не реагировал. То ли ему было очень хорошо, то ли он уже умер.

Несмотря на предупреждение, я все-таки поднял трубку и набрал номер милиции. Ответил дежурный. Я постарался рассказать о том, что случилось на яхте "Галс", коротко и предельно конкретно.

– Ну и что теперь я, по-вашему, должен делать? – вздохнув, ответил дежурный. – Кинуться со всех ног разыскивать вашу яхту? А вы, вообще-то, кто такой? И откуда вам известно, что произошло убийство? Все факты надо подробно объяснить, доказать, обосновать, и только потом начальство примет решение…

– Я готов все объяснить и доказать, – прервал я дежурного. – Как вас найти?

– А зачем меня искать? – вежливо ответил дежурный. – Я не прячусь, я на своем рабочем месте. Можете прийти и написать заявление. Изложить все свои соображения на бумаге. Порядок во всем должен быть, гражданин. Порядок!

Я положил трубку и вышел.

– Может, все-таки заплатите? – крикнула мне вдогон медработник и, не получив ответа, добавила: – Вот же подлец!

И опять – хрясь ребром ладони по почкам.

Напрасно я думал, что пропуск был нужен только для того, чтобы зайти на пляж. Едва я приблизился к выходу, как охранник преградил мне дорогу.

– Пропуск! – угрожающе произнес он и весь затрясся от ненависти.

– У вас же написано: "Вход по пропускам", – сказал я мягко, стараясь избежать конфликта. – А я не вхожу, а выхожу.

– А как же ты попал на пляж? – с садистской улыбкой произнес охранник, радуясь тому, как ловко он поймал меня на лжи.

– Вышел из моря и попал.

– Ах, вот как!! – еще больше обрадовался охранник, оттесняя меня впалой грудью. – Из моря вышел?? А как ты в это море без пропуска попал??

– Я из самолета выпал.

– Из самолета?? – затрясся от негодования охранник и принялся толкать меня в грудь мосластой рукой. – Вот пока не заплатишь, я тебя не пропущу! Освободи проход!! Уйди отсюда!!

Я отодвинул охранника в сторону, словно табурет, и вышел наружу. За моей спиной залился трелью свисток. Я спустился в подземный переход, удивляясь однобокому своеобразию этого мира, куда я вернулся. Впрочем, чему я удивлялся? Никогда прежде я не был на платных пляжах, предпочитая отдыхать на диких, где не было ни массажисток, ни охранников, и никто не вымогал деньги за пользование морем… Встречный поток людей теснил меня к стене перехода. Я шел слишком быстро, как никто не ходил в курортной зоне в это время дня, потому всем мешал и создавал водовороты. Толпы отдыхающих глазели по сторонам, налипая на нескончаемые столики продавцов курортных услуг. Две бойкие девушки разрисовывали всем желающим руки, пупки, ягодицы замысловатыми узорами; мужчина с опухшим лицом торговал вином, разлитым в залапанные бутылки; женщина со звонким голосом предлагала билеты на концерт эстрадной звезды; две толстые и шумные бабы совали в лицо прохожим поделки из ракушек и морской гальки; сухенькая старушка с быстрыми лукавыми глазками украдкой, словно нечто постыдное, показывала прохожим прикрытые тряпкой пирожки; толстый мужик, надув щеки, наполнял своим дыханием матрац, и с его сжатых губ капала слюна… Мне казалось, что я снова в открытом море – агрессивном, безжалостном ко всякому, кто окажется в его стихии, и работаю изо всех сил руками, чтобы быстрее добраться до берега, чтобы не видеть пытливых взглядов торгашей и сытых, разомлевших на солнце лиц курортников.

Оказавшись на улице, я побежал – мне вдруг стало страшно от той мысли, что Игнату может не хватить каких-нибудь нескольких минут, которые я сейчас так безрассудно трачу. Надо верить, что он жив, с ним все в порядке, но смерть медленно опускается на него многотонным прессом, и с каждым мгновением она все ближе, все ощутимее, и беда случится с ним в тот момент, когда помощь вот-вот подоспеет. Как в плохих фильмах: герой погибает, и тотчас в кадре появляется ураганная конница, сверкающая оголенными шашками, и всех врагов – шмых! Так и хочется сказать этим ветрогонам: а на пять минут раньше слабо было прискакать, козлы?

Вот и я, чтобы не быть козлом, на полной скорости влетел в отделение милиции и, задыхаясь, потребовал у дежурного бланк заявления. Дежурный, поддавшись моему напору, сразу же потянулся за бумажкой, но вдруг рука его застыла на полпути. Он поднял голову и как-то странно взглянул на меня.

– Это вы звонили минут пятнадцать назад? – спросил он. – По поводу яхты?

Я кивнул.

– Тогда зайдите, пожалуйста, в четырнадцатый кабинет. Вас там ждет следователь.

Молодой симпатичный человек с безукоризненной прической, в строгом костюме и с приличными манерами, чем напоминал околдованного сладкими ожиданиями жениха, указал мне на продавленное кресло, стояще в углу кабинета, пробежал глазами по бумажке, которая лежала у него на столе, перевернул ее чистой стороной кверху и, избегая смотреть мне в глаза, спросил:

– Кирилл Андреевич, а как вы оказались на яхте «Галс»?

Не успел я рта раскрыть, как дверь широко распахнулась, и вошел невысокий, потрепанный жизнью мужчина с цепким недоверчивым взглядом.

– Так! – громко сказал он, ударяя по столу ладонью. Сел на стул, уставился на меня и стал торопливо потягивать сигарету. Он не выдувал дым, дабы не делать пауз между словами, и рот мужчины во время разговора дымился как кадило. – Так. Подробно. Под протокол. Обо всём и с самого начала…

После каждого слова мужчина ударял ладонью по столу. Жених несколько растерялся, словно этот классический прием допроса был ему неизвестен, пожал плечами и полез в ящик стола за бланком протокола.

– Лучше сразу признаться во всем, – посоветовал мне потрепанный жизнью мужчина, продолжая высматривать в моих глазах страх и неудержимое желание расколоться. – Когда? Где? С кем? Всё под запись! Дословно!

Жениху не очень хотелось писать всякую лабуду, он мялся, водил плечами, чесал розовую щеку, но старшему товарищу возразить не мог. Признаться, я не совсем понимал, что от меня хотят. Это было похоже на то, как если бы меценат сделал богоугодное дело, бескорыстно отвалил денег беднякам и сиротинушкам, но те вдруг стали угрожать ему и предъявлять непонятные претензии.

Я подробно и быстро начал пересказывать события последних двух суток, начиная с того момента, как у моего самолета оказал двигатель. Жених явно не поспевал за мной, стенографии его не обучили, и он по своему усмотрению выбирал из моего повествования самые ценные мысли. Я завершил рассказ насыщенным динамикой эпизодом, когда кинулся за руль моторной лодки и погнал ее к берегу… Сыщик, взявшийся расколоть меня, все время ухмылялся, крутил головой, словно отказывал кому-то, потирал шею и ронял пепел на пол. Когда его молодой коллега кончил писать – а у него получилось всего полстранички текста – потрепанный жизнью сыщик схватил протокол, посмотрел на него, стряхнул на него пепел и просветленными глазами посмотрел на меня.

– Я так и думал, – выдал он, кинул окурок на пол, раздавил его и качнул головой. – Пошли со мной.

Он завел меня в другой кабинет, запер за собой дверь, положил протокол на стол и оперся о него рукам, словно Гитлер о карту мира.

– Что это у тебя за поясом? – спросил он, кивая на край щитка, торчащий из моих джинсов.

– Кусок от самолета, на котором я летел.

Сыщик шумно потянул носом воздух, покусал губы, наверное, с трудом сдерживаясь, чтобы не обложить меня матом.

– Плохи твои дела, парень, – процедил он, сверкая глазами, уставшими от созерцания человеческих грехов. – Очень плохи. Хуже некуда.

Я призадумался, стараясь дословно вспомнить свой рассказ – не придумал ли я впопыхах что-нибудь страшное, не приписал ли себе какое-нибудь преступление?

– Конкретнее можно? – попросил я.

– Ты на лоб складки не нагоняй! – погрозил пальцем сыщик. – И не прикидывайся дураком, будто ничего не понимаешь! Сейчас я передам тебя пограничникам, там они быстро научат тебя родину любить.

Кажется, я стал понимать, в чем весь сыр-бор. Должно быть, я нарушил воздушную государственную границу, когда крутил мертвые петли над морем, и за это мне придется отвечать.

– Согласен, – ответил я. – Виноват. Ну, а по остальным фактам вы собираетесь принимать какие-то меры?

– По каким остальным? – свирепея, уточнил сыщик и подбоченил руки. – Ты весь из себя один большой и крайне серьезный факт. А мы не то, что меры будем принимать. Мы тебя по стенке размажем… Впрочем… – Он замолчал, кинул взгляд на запертую дверь и добавил тише: – Впрочем, есть варианты.

Я ничего не понимал, но посчитал нецелесообразным говорить об этом сыщику.

– Ну да, конечно, – кивнул я. – Варианты должны быть.

– Только не ори! – зашипел сыщик и махнул рукой. Он снова покосился на дверь. – Дело твое очень серьезное. Это я без понтов тебе говорю. Так что думай, парень, думай. И очень быстро думай, а то я ждать не могу.

Наконец, до меня дошло.

– Сколько надо? – спросил я.

От этих слов сыщик даже подпрыгнул, затем сжался, словно я ударил его в живот. Его лицо перекосила страдальческая гримаса.

– Да что ж ты орешь! – зашептал он, кусая кулаки, затем на цыпочках подошел к столу, выдернул из отрывного календаря листочек и написал на нем карандашом цифру 2.

– Чего «два»? – уточнил я.

Сыщик ткнул карандашом в листок и корявыми буквами приписал «тыс». Увидев, что я моргаю глазами, пытаясь расшифровать этот ребус, он торопливо пририсовал в нижнем углу какого-то тощего червя на крючке, в котором я с величайшим трудом узнал символ доллара.

Что? Он хочет две тысячи долларов? Но за какие грехи? Только за то, что я нечаянно вылетел за пределы воздушного пространства страны?

– Дело у тебя очень тяжелое, – пояснил сыщик, тщательно разрывая бумажку в клочья. – Так что думай, парень.

Я почему-то ему поверил. На пустом месте он не стал бы вымогать такую огромную сумму. Что же получается? Что я, сам того не ведая, наворотил такого, в сравнении с чем померкло даже злодейство бандитов, захвативших «Галс»? Бред какой-то! Но что, что я натворил?

– Хотелось бы получить объяснения по этому поводу, – опрометчиво заметил я, но сыщик пальнул в меня взглядом и сквозь зубы процедил:

– Объяснения будут стоить еще столько же.

Он не хотел долго ждать, полагая, что торг в данном случае не уместен, вынул из ящика наручники и швырнул их на стол. Этот жест в комментариях не нуждался. Я прикидывал, не проще ли провести несколько суток в следственном изоляторе, чем платить большие бабки неизвестно за что? За это время сыщики во всем разберутся и выпустят меня на свободу без предъявления каких-либо обвинений. Нарами меня не испугаешь, коль совесть чиста. Но совесть совестью, а вдруг я чего-нибудь учудил по оплошности или невнимательности? К тому же у меня не было твердой уверенности, что милиция немедленно ринется на помощь Игнату, и его спасут без моего участия.

– Хорошо, – сдался я. – Только надо заехать ко мне домой.

– Заедем, – легко согласился сыщик и спрятал наручники в стол.

Сыщик подвез меня к дому на милицейском «жигуле». Я думал, что он останется ждать в машине, где принять взятку из моих рук ему было бы спокойнее, но он пожелал подняться со мной в квартиру.

Пока я открывал сейф, в котором хранились мои сбережения в твердой валюте, а также охотничье ружье и два спортивных пистолета, сыщик скромно стоял в прихожей и, коротая время, рассматривал акварели моего знакомого художника Бари Селимова, развешенные на стенах. Я отсчитал две тысячи долларов, посмотрел на жалкие остатки и, едва сдерживая злость, пнул ногой бронированную дверцу сейфа.

– Пойдут целевым назначением на укрепление правопорядка в городе, – пообещал сыщик, заталкивая пухлую пачку купюр в карман.

– А если ты ошибся? – спросил я. – Если я чист, как родниковая водичка?

Сыщик улыбнулся, ковырнул ногтем в зубе.

– Тогда я всё верну.

Я открыл дверь. Он вышел, но на пороге остановился.

– Ах да! Совсем забыл! – И протянул мне сложенный вчетверо протокол допроса.

Я развернул его на кухне и, помешивая кофе в турке, стал читать то, что было записано с моих слов.

«Я, Вацура Кирилл Андреевич, 19 августа с.г. в результате неподконтрольного развития событий оказался в море, приблизительно в пяти километрах от берега. Неподалеку находилась яхта «Галс», на которую я вскоре поднялся. Четверо пассажиров яхты проявили ко мне немотивированную агрессию и заперли меня в трюме. Там мною был обнаружен молодой мужчина, называвшийся Игнатом. Я помог Игнату совершить побег. Однако, по причинам, от меня не зависящим, я не смог доставить Игната на берег, и его местонахождение в данный момент мне не известно. С моих слов записано верно: К. ВАЦУРА».

Оставалось только расписаться под этим кратким изложением моих бед, чтобы бумажка обрела статус юридического документа.

Уподобляясь сыщику, я мелко изорвал бумагу и швырнул обрывки в окно. Кофе убежало, кухня наполнилась ядреным дымом… Я распахнул окно и стал ходить из угла в угол, пиная ногами табуретки. Вроде бы, суть схвачена. Но все изложено как-то странно, эзоповым языком, слишком обтекаемо. Нет ни слова об оружии, которое было у бандитов. Ни слова о засохшей лужи крови в каюте. Ни слова о том, что бандиты ранили Игната. А к чему эта двусмысленная фраза: «Местонахождение Игната в данный момент мне не известно»? Можно подумать, что я самолично утопил его или спрятал где-нибудь, и не хочу признаваться в этом. А что такое «неподконтрольное развитие событий», в результате которого я оказался в море? Почему не написано про отказ двигателя у самолета? Они решили, что это вымысел? Причем, настолько неудачный, что даже не стали заносить мои слова в протокол?

Я зашел в ванную и с ненавистью сорвал с себя сырую омерзительную одежду, пнул ногой упавший на кафельный пол обломок самолетного щитка. Все мои беды начались с этого проклятого самолета! Подвел меня, как ленивый конь, отказался подчиняться, начал своевольничать, показывать характер. Птицей возомнил себя! Так лети к черту на кулички! Убирайся, откуда пришел!

Подхватив щиток, я завернул его в мокрую одежду, выбежал на кухню и швырнул тяжелый комок в распахнутое окно. Потом забрался в душевую кабину, плотно закрыл полукруглую стеклянную дверь, похожую на фонарь самолета. Всё. Отлетался… Включил горячую воду на полную мощность… Вот теперь хорошо. Этой мой маленький мир, наполненный теплым паром, где колкие струи массируют тело, смывают едкую соль вместе с усталостью и раздражением. Я вылил на голову половину флакона шампуня, подставил лицо струям. Век бы стоял так, смывая с себя всё, что меня угнетало. Смыть бы еще реальность, которую я не в силах был понять. Заодно и продажного милиционера вместе с протоколом, и тупого охранника, и злобную врачиху… Вода ласкала мое тело, успокаивала, передавала мне свою стройную, вечную энергетику.

Я зачесал волосы назад массажной щеткой, побрился новым лезвием, ополоснул лицо лосьоном с запахом лимона, надел халат. Вот теперь я человек… Нашел в холодильнике чуть заветренную ветчину, помидор, да загнал в тостер ломтик белого хлеба. Жуя на ходу, пошел в кабинет. Сел на край стола. В одной руке бутерброд, в другой – телефонная книга… Никифор, Никифор… Как же его фамилия? Я привык называть его Ником – так он сам пожелал, когда мы познакомились. Я листал книжку. Это мой давний приятель. Познакомились мы с ним лет пять назад в Карпатах, на горных лыжах. Выяснили, что живем относительно рядом. Как-то я помог ему брать банду вымогателей, когда у него была напряженка с оперативными работниками. Он мне за это помог продлить лицензию. С тех пор мы изредка перезванивались. Я поздравляю его с днем милиции. А он выуживает у меня интересующую его информацию по местному криминалу. Нику еще не было тридцати, когда он занял должность начальника межрайонного отдела по борьбе с оргпреступностью. Интересно, а сейчас он на какой должности?

Ага, вот его мобильный телефон. Дзюба Никифор Игоревич. Лишь бы его телефон был в сети!

– Привет, Кирилл! – отозвался Ник сразу после первого гудка.

Прежняя манера разговора – слова произносит торопливо, со сдержанной вежливостью, словно мы только что виделись, обо всем поговорили, да вот я зачем-то опять звоню, отрываю его от дел.

– У тебя есть пять минут, чтобы выслушать меня? – спросил я.

– Четыре с половиной.

Я набрал в грудь побольше воздуха, и вдруг понял, что мне невыносимо противно и тяжело рассказывать одну и ту же историю в сотый раз, особенно после того, как все, кто ее слышал, мне не поверили – ни бандиты, ни милиция… Может быть, зря я порвал протокол? Как ни как, а в нем моя история адаптирована под милицейское мышление. Зачитал бы по бумажке, глядишь, и Ник все бы понял сразу и без лишних вопросов.

То, что я сказал Нику, уместилось в одном предложении: вооруженная банда захватила яхту «Галс», убила всех пассажиров, один выжил, но не известно, что с ним сейчас. Всё!

Возникла долгая пауза. Ник сжигал молчанием тот лимит, который отвел мне.

– Откуда ты об этом знаешь? – изменившимся голосом спросил он. Было похоже, что он слегка прикрыл ладонью трубку.

Пришлось вкратце рассказать про самолет.

Снова пауза. Я воспринимал тишину лучше, чем многословие сыщика-взяточника. Если милиционер молчит, значит, он думает, значит, мои слова проделывают какую-то работу в его сознании.

– Надо спасать парня, – сказал я, чтобы убедиться, что Ник по-прежнему на связи и слышит меня.

Ник откашлялся.

– Ну да, конечно… Разумеется.

Как-то странно он себя вел.

– Могу помочь, – ненавязчиво предложил я свои услуги.

– Да нет, спасибо… Кхы-кхы… Хотя… Ты сейчас дома?

– Дома.

– Никуда не уходи, дождись меня. Я сейчас подъеду. Договорились?

– Договорились, – растерянно ответил я. Дзюба никогда не был у меня дома, и я никогда не давал ему свой домашний адрес.

– Только ни шагу из квартиры! – еще раз предупредил Ник.

Я отключил связь. Он меня озадачил. Обычно милиционеры вызывают свидетелей к себе в кабинет. На дом они приезжают для иных целей. Я переоделся – негоже принимать гостя в халате. Заглянул в бар, выставил на стол два бокала и блюдце с цукатами… Какая-то смутная тоска охватила меня. Я озирался по сторонам, переставлял с места на место привычные предметы, будто хотел найти причину тягостного чувства… Вышел в прихожую, надел легкие спортивные туфли и не смог ответить самому себе, зачем это сделал… Кто знает, какие мыши скребутся у милиционера в голове? Хотя, он мой давний приятель. Смею надеяться, порядочный мужик. Карьерист – это да! Но это не плохое качество. Ему должны быть знакомы понятия чести. Наверное, вокруг этой банды вертится нечто такое, о чем нельзя говорить по телефону.

Я взял из сейфа несколько стодолларовых купюр и затолкал их в карман. Потом заглянул в одежный шкаф – не пригодится ли что-то еще? Не забыл взять ключи от машины и мобильный телефон… Я вел себя приблизительно так же, как прошлой весной, когда администрация города пригласила меня на праздник Нептуна: я оделся прилично, и все же не исключил возможность того, что буду облит водой, а потому прихватил с собой непромокаемый плащ. И сейчас интуиция подсказывала мне, что нельзя исключать вероятность того… Чего? Вероятность чего? Какие черные мысли, однако. Напраслину на человека навожу. Скорей бы, что ли, приехал!

Зашел на кухню. Фу, как нестерпимо пахнет горелым кофе! Как хочется глотнуть свежего воздуха! К окну, к теплому сквозняку! Но я обманывал себя. Из кухонного окна лучше всего просматривался подъезд и все подходы к нему. Только высунул голову, только поздоровался с дедом Гришей, который сидел в шезлонге на балконе и вырезал из можжевеловой ветки слоника, как увидел коричневый «жигуль». Машина не наша, чужая. Ищет место для парковки, но все места в нашем дворе расписаны, заняты и обнесены стальными тросиками. «Жигуль» остановился у самого подъезда, загородив вход. Из трех дверей одновременно вышли парни – за километр видно, что милиционеры, хоть и цивильно одеты.

Странная у меня интуиция: она всегда предполагает развитие событий по худшему сценарию. Почему я предположил худшее, когда поговорил с Дзюбой? Разве были на то основания? Интуиция говорит: да, были. Он карьерист, он милиционер до мозга костей, у него нет и никогда не было друзей, ибо дружба всегда предполагает небольшой компромисс. А Дзюба на компромиссы никогда не идет… Должен сказать, что все эти долгие мысли молнией пронеслись у меня в голове, а сам я в это время пулей выскочил из квартиры, запер дверь на ключ и побежал по лестнице наверх. Я слышал, как гудит, лязгает металлом кабина лифта, поднимаясь на мой этаж. Впрочем, когда я бегу по лестнице, меня никакой лифт не догонит. Альпинистская закалка. Два года назад гостил в Москве у сослуживца, услышал о соревнованиях по забегу на Останкинскую телебашню по лестнице, пришел на старт (в джинсах, зимних ботинках и теплой куртке, да еще с бодуна) и занял второе место.

Я залетел в аппаратную, обесточил лифт, после чего выбрался на крышу. Добежал до противоположного края, спрыгнул на переходной балкон, оттуда – снова на лестничную площадку. Но это уже другой подъезд. Вниз, бегом, перепрыгивая ступени и перелетая через перила. Из подъезда выходить не рискнул, спустился в подвал, пролез под трубами водоснабжения и выбрался наружу через маленькое вентиляционное окно. На этой стороне дома не было ни подъездов, ни пешеходных дорожек. Одни лишь грядки да цветники. По ним, пригибаясь под ветками тополей и кипарисов, перепрыгивая через ссохшиеся плетни, я добежал до парка. Там перешел на шаг, заправил рубашку, пригладил волосы, выпутывая из них ветки и листья. Этот маршрут я проложил давно и опробовал не раз. Человеку моей профессии всегда надо иметь запасной выход.

Дыхание успокоилось. Сердце перестало рваться наружу. Сырая тень охладило мое лицо. И тотчас закружила голову, залила горячей смолой душу горькая обида. Я поднял с земли палку и – хрясь по стволу бука! Подлюга ты, Дзюба! Продал! Обманул! Прислал за мной оперов, чтобы скрутили без долгих разговоров, заломили руки, затолкали в провонявший гуталином и табаком «жигуль» и доставили к тебе – в наручниках. А ты выйдешь из-за стола, постоишь рядом, глядя сверху вниз. «Прости, Кирилл, но у меня есть все основания… Я очень хотел бы ошибиться…» Понимаю, тебе надо получать полковника, твою кандидатуру рассматривают в центральном аппарате, тебя ждет большая должность. Ты даже с женой развелся ради карьеры. Никаких компромиссов! А здесь такой случай – давний приятель нарушил государственную границу! Сам во всем признался, сам позвонил, сам лапы кверху задрал. Ну, как не воспользоваться таким замечательным случаем? Как не заработать еще один балл, не воткнуть свою фамилию в отчетный доклад большого начальника – вот, дескать, подполковник Дзюба еще раз продемонстрировал величайший профессионализм!

Как скверно, как черно на душе!

Я вышел на парковую аллею. Вдоль дорожки, по ее обочине, тянулся нескончаемый ряд агитационных щитов с портретом какого-то вдумчивого мужчины. В отношении политики я всегда был дремучим, и не знал этого голубоглазого человека, над головой которого, словно нимб, висел заносчивый лозунг: «Истинная свобода не имеет границ!» Наверное, это был кандидат на должность мэра, которые должны были скоро состояться. Я шел по дорожке, а он смотрел на меня с каждого щита, провожал умоляющим взглядом: выбери меня! выбери меня!

Наконец, мне стало не по себе от этого всевидящего ока, от немой мольбы, и я свернул туда, где были заросли погуще. Дожил. Мне приходится прятаться. Приходится выбирать безлюдные участки парка. И оглядываться, и прислушиваться – не гонятся ли за мной сыщики с наглыми глазами. Но не это самое страшное. На Побережье есть много лазеек, где меня никто и никогда не найдет. Страшно то, что погибает парень, что он в одиночку сражается с бандой негодяев, и никто не собирается ему помочь. Я со своим самолетом вызвал у милиции массовый интерес. Знать бы точно, какие ко мне претензии, так нанял бы адвоката. Пока же вместо конкретных претензий – смутные намеки и предательство.

Честно признаюсь: я не знал, как можно помочь Игнату. У меня не было ни сил, ни средств, чтобы в одиночку добраться до яхты и вынудить банду сложить оружие. Даже если не в одиночку. Ну, на кого я мог положиться? Мои сотрудники, Сидоркин и Оверчук, были в отпуске, один в Карелии, другой в Чехии – замучаешься вызывать. Но даже если они предстанут передо мной через час, я ни за что не поведу их за собой на эту гиблую авантюру. В агентстве осталась только Ирина, это нежное умное существо, от любви которой я столько всего натерпелся! Ее можно вести за собой только в театр, на выставку экспрессионистов или на скалы по альпинистскому маршруту – везде она будет одинаково одухотворенной, сосредоточенной и язвительной. Это очеловеченная кошка со всеми присущими милому пушистому зверю повадками. Она генератор безумных идей и проектов, правда, лишь один из сотни можно осуществить, но зато какой это будет проект! Она обладает невероятно нелогичным мышлением, граничащим с детской неопытностью, но что самое странное – это то, что ее нелогичность очень часто подсказывает верные решения. Она любит меня так, что я иной раз всерьез опасаюсь, что она меня убьет. Она мастерски умеет вызвать во мне ревность, но прибегает к этому оружию настолько редко, что я совсем не боюсь ее потерять. Мы с ней пережили слишком много, чтобы стать мужем и женой, ибо нам уже десять раз надо было развестись. Она меня иногда раздражает, как яркий солнечный луч, который мешает читать книгу; она меня утомляет, как напряженный подъем на снежную вершину; она вынуждает меня заботиться о своей внешности, не ругаться, бриться по утрам, не пить после водки пиво. Она занимает в моей жизни огромное место, словно великолепный рояль в малогабаритной комнате. И всё-таки я не могу без нее. Мне как воздух нужны ее бредовые идеи, ее нелогическое мышление и ее понимающий взгляд.

Я уже выхватил из кармана телефон, чтобы немедленно позвонить Ирине, но тотчас передумал. Дзюбе ничего не стоит затребовать распечатку моих звонков и узнать, кому я звонил сразу после побега из квартиры. Бравые парни с неизгладимым отпечатком наглой вседозволенности на лицах тотчас приедут к ней домой на вонючих «жигулях», вытащат ее из кресла, где она так любит проводить вечера, натопчут на безукоризненно-чистых паласах, завалят ее пошлыми взглядами и мерзкими мыслями, оставят запах табака и увезут в кабинет Дзюбе. Лучше я позвоню Ирине с телефона-автомата.

Со стороны летнего театра, куда я шел напрямик, с треском ломая сушняк, доносилась музыка, усиленный динамиком мужской голос, смех и жидкие аплодисменты. Многолюдье – это хорошо. В толпе мне будет так же спокойно, как в парковых зарослях. Я обошел павильон, торгующий пивом, стену которого дружно поливали три краснолицых подростка. Один из них при этом умудрялся еще изгонять из себя содержимое своего желудка, и всё его омерзительное наполнение вырывалось наружу фонтаном. Его приятель, облегчающийся рядом, криво хихикал и весело говорил: «Хм, бля… Хм… Во бля…»

Я вышел на площадку, плотно заполненную людьми всех возрастов и комплекций. Сцена театра была украшена огромным портретом того же задумчивого гражданина, который не любил границы, и мне в голову пришла нелепая мысль, что мы с ним где-то единомышленники, ибо я с недавних пор проникся похожими чувствами. Конферансье, развлекающий народ, ходил по сцене с микрофоном и поправлял за собой провод, волочившийся за ним словно длинный черный хвост.

– Представьте себе, что с завтрашнего дня отменяются все моральные нормы, закабаляющие семью. Что произойдет? А вот что: отпадет лицемерное ханжество, которое столько веков терзало человечество. Уйдет в небытие такая выдуманная людьми химера, как супружеская измена. Муж и жена перестанут лгать друг другу, они с облегчением снимут с себя собачьи ошейники моногамии…

Я нашел телефон-автомат рядом с площадкой детских аттракционов, но надо было еще купить телефонную карту. У пивного ларька стояла необыкновенно большая очередь, чего я не видел уже много лет. Когда я заглянул в окошко и спросил про телефонную карту, молодая женщина, ловко наполняющая пивом пластиковые стаканы, нараспев ответила:

– Только пиво! Бесплатное пиво! Сегодня всем бесплатное пиво от партии «Свобода без границ».

Я отказался от бесплатного пива и мягко увяз в толпе.

– …а теперь крутим барабан и выбираем первых участников акции! – продолжал красиво говорить конферансье. Он крутанул стеклянный многогранник и вынул из него горсть бумажек. – На сцену приглашается семья Задурайкиных и семья Криворученко!

Раздались жидкие аплодисменты. Расталкивая зрителей локтями, к сцене устремилась женщина лет сорока в легкомысленном желтом сарафане, с коротким рыжим ёжиком на голове, бумажно-белым лицом и угольно-черными бровями. Поравнявшись со мной, она обернулась, пошевелила губами, выдавая в чей-то адрес беззвучную угрозу, и властно махнула рукой.

– Быстрее, я тебе говорю! – дребезжащим голосом сказала она. – Нас позвали, говорят тебе! Долго ты будешь там топтаться, огрызок счастья?

Огрызком счастья оказался тщедушный мужичок в очках и обширной плешью на темени, стыдливо прикрытой длинным пучком волос. Он продвигался сквозь толпу очень нерешительно, бочком, у всех просил прощения за беспокойство и ежеминутно проверял, лежит ли на своем месте заветный пучок волос. Женщина замахнулась на мужичка, продемонстрировав всем непристойно-черную подмышку, но по неизвестным соображениям передумала наносить удар, лишь схватила огрызок за лацкан пиджака и потащила его к сцене.

– Поприветствуем Задурайкиных! – воскликнул конферансье, хлопая ладонью по микрофону. – А где же наши Криворученки?

Я протискивался сквозь толпу на выход из летнего театра, но зрители, которых я расталкивал, принимали меня за участника акции, дорогу уступали неохотно и смотрели на меня кто с брезгливым интересом, кто с дурашливым весельем, а кто оценивающе.

– Ага! – известил конферансье. – Вот они, вижу, вижу! Добро пожаловать!

На сцену уже восходила вторая пара – тяжеловесная и несвежая, в вылинявших спортивных костюмах, в каких обычно ходят рыночные торговцы. Женщине ступени давались тяжело, она страдала одышкой, на каждой ступеньке останавливалась передохнуть, выставляя на обозрение свои смятые туфли с рваными ремешками и желтые ороговевшие пятки, исчерченные глубокими трещинками. Мужчина нетерпеливо подталкивал ее снизу, публику это раззадоривало, раздавались свисти и непристойные выкрики.

– Браво!! – протяжно воскликнул конферансье. – Аплодисменты! Аплодисменты! Вот они, наши пионеры, не побоявшиеся кинуть вызов вековой косности человечества! Перед вами новая формация, новые коллектив единомышленников, который разрушит тюремные стены архаичной семьи. Подойдите же друг к другу, познакомьтесь! Вы теперь почти родственники!

Зрители улюлюкали, орали, свистели. Подростки со стаканами в руках скандировали из задних рядов: «Давай начинай! Поехали!» Две пары на сцене хихикали и мелкими шажками приближались друг к другу. Женщина в сарафане воробышком скакнула к толстяку в спортивном костюме и взяла его под руку. Толстяк попытался поднять даму на руки, но не хватило сил и равновесия, он попятился со своим визжащим сокровищем на руках и сшиб спиной стеклянный барабан. Толпа взревела от восторга. Толстуха с пятками, похожими на копыта, подошла к тщедушному огрызку, боднула его грудью и чмокнула в лысину. Огрызок, олицетворявший до этого символ целомудрия и застенчивости, вдруг залихватски схватился руками за тяжеловесный торгашеский круп.

– Долой ханжество! – орал в микрофон конферансье, от избытка эмоций прыгая по сцене. – Истинная свобода не знает границ! Эти пары отныне свободны! Присоединяйтесь!! Поднимайтесь сюда все!! Мужчины, женщины!! Долой возрастные границы!! Долой лживую мораль!! Вы все – одна плоть, один народ, одна семья! Любите друг друга!! Любите!!

Бритый наголо парень с расплющенным носом и набухшими красными мешками под глазами крепко держался за спинку скамейки, борясь с наплывом толпы, которая накатывала на него, словно штормовые волны на пирс, и грубо, срываясь на фальцет, кричал:

– Как хочешь! А я пошел! Все идут! Тьфу, дура заскорузлая! Всё равно ведь приползешь! Никуда же ты на хрен не денешься!

Он пошел к сцене, расталкивая окружающих и срывая на них раздражение. Худенькая девушка, почти подросток, хлопала мокрыми глазами, теребила вплетенную в косу красную ленточку, сверкала новеньким обручальным колечком и провожала взглядом потную спину своего молодого мужа. В ней боролись противоречивые чувства, девушка прислушивалась к ним, сморкаясь в платочек, но так и не смогла переступить через себя, круто повернулась и пошла прочь, рыдая от безутешного горя и прижимая ладони к лицу. Кружевная лента на рукаве ее платья была наполовину оторвана алчущей толпой и висела, словно увядшая ромашка. Новенькие белые туфельки, видимо, надетые по случаю выходного дня, безжалостно натирали ее и без того малиновые лодыжки, и девушка хромала, припадая на обе ноги. В ее сжатой позе было столько неподдельного горя, столько страдания и опустошенности, что я уже кинулся к ней, чтобы хоть как-то утешить, но толпа тотчас оттеснила меня. Меня непременно затоптали бы, если бы я не заскочил на скамейку и не побежал, прыгая со спинки на спинку, прочь из летнего театра.

Я начал нервничать. Оказывается, в нашем городе были проблемы с приобретением телефонных карт. Может быть из-за того, что люди стали больше пользоваться мобильной связью? Я бегал от киоска к киоску и повсюду получал отрицательный ответ. Я был голоден, измучен проблемами, мое тело ныло, словно я недавно был побит палками. И все-таки это была мелочь, малозаметная помеха для меня. Свои страдания и переживания я всегда переносил легче, чем чужие, если я был причиной этих страданий. Мысль о том, что Ирина могла позвонить в аэроклуб и узнать о крушении самолета, была просто ужасной, она разметывала мое сознание, словно разрывная пуля, угодившая в башку. Только не это! Вероятность того, что Ирина именно так и поступила, была невелика. Обычно в выходные мы с ней не встречались, каждый из нас занимался своими делами, и в этом заключалось одно из обязательных условий нашей свободы. Расстались мы с ней в четверг после обеда. Сегодня было воскресенье, и Ирина не могла знать, что меня не было в городе двое суток. Вот завтра – это другое дело. Завтра она придет в агентство, подождет меня пару часов, а потом обязательно начнет меня искать.

Я мысленно молил бога, чтобы Ирина не проявила в эти дни какой-нибудь инициативы, чтобы не надумала пригласить меня на концерт или на скалы. Мобильный телефон, не отвечающий двое суток подряд – это серьезный повод для беспокойства, тем более что Ирина знала о предстоящем мне в пятницу полете… Мое богатое воображение не заставило себя долго ждать и принялось рисовать слезоточивые картины: Ирина звонит в аэроклуб, потом начинает обзванивать больницы, морги; она сходит с ума, она плачет, носится по моим знакомым, опрашивает людей, – не видел ли кто красно-белого самолета, будь он неладен! А я, как назло, не мог ей позвонить, потому что не мог купить телефонную карту.

В конце концов, мое терпение лопнуло. Я больше не пожелал мучиться от того, что в безвестности мучается Ирина, и поймал такси. Проще и быстрее приехать к ней, чем позвонить из телефона-автомата.

Ирина недавно отметила новоселье. Она переселилась на «Горку», в старый двухэтажный особняк с кипарисовыми зарослями и открытой верандой с видом на побережье. На первом этаже располагался детский культурный центр и художественная студия Бари Селимова. На втором этаже Ирина занимала две комнаты, одна из которых была маленькой, в ней Ирина только спала и наводила макияж, а вторая была огромной, в которой запросто разместился бы симфонический оркестр. Из окна этой комнаты можно было смотреть на канатную дорогу, на людей в подвесных люльках, которые подобно птицам проплывали мимо.

Таксист погорячился и повез меня по большому кругу через центр, вместо того, чтобы сразу взять влево, в гору, и по узеньким путаным улочкам добраться до нужного места. Наверное, он думал, что в центре сейчас свободно, можно будет развить приличную скорость и сэкономить время. Но только мы проехали кинотеатр «Солярис», как вклинились в пробку. По проезжей части с воплями и плясками шла толпа, ее сопровождал эскорт милиционеров. Сначала я подумал, что это циркачи или клоуны, потому как большинство демонстрантов были одеты в спортивное трико, а их лица, разукрашенные всеми цветами радуги, напоминали цветные маски; поверх толпы покачивались клоунские колпаки, плыли воздушные шарики, на некоторые из них были натянуты женские трусики и лифчики.

Водитель выругался вполголоса, посмотрел в зеркало, обернулся, взялся за рычаг передач. Он хотел развернуться и поехать обратно, но было поздно – за нами уже выстроилась очередь легковушек.

– Что это? – спросил я.

– Парад сексуальных меньшинств! – Водитель сплюнул в окно. – Второй день подряд позорят город! И милиция их охраняет… Ты только посмотри, посмотри вот на этого раскрашенного петуха в плавках! А вот рядом с ним – это женщина. Представь!

– Нет, мужчина, – возразил я.

– Женщина! Точно женщина! – не соглашался водитель. – Грудь-то вон как торчит!

– Это не грудь, – отпарировал я. – Это живот.

– Да ты не туда смотришь! Вот, под шарами идет, с наклеенными усами и бородой!

– А это вообще не человек, а собака.

– Разве?

Мы еще немного поспорили, потом я вежливо напомнил о своем желании быстрее добраться до места. Водитель вырулил на газон и по тротуару добрался до ближайшего поворота. Я думал о том, что Ирина обязательно будет настаивать, чтобы я остался у нее. Спорить с ней трудно. В принципиальных вопросах она всегда проявляет небывалое упрямство, и дело может дойти даже до драки. Но остаться у нее – это все равно, что превратить ее квартиру в склад наркотиков или боеприпасов. Не дай Бог Дзюба узнает, где я прячусь! Тогда Ирине тоже не поздоровится. А Дзюба знаком с Ириной. Я помню, какими глазами он смотрел на нее, когда она готовила ему кофе в нашем агентстве. Этот взгляд мне тогда очень не понравился, и чтобы загасить его раз и навсегда, я шепнул Дзюбе, что Ирина – моя невеста, и мы скоро обвенчаемся. «Да-а-а? – недоверчиво протянул Дзюба. – Что-то на тебя не похоже…» Похоже – не похоже, но в любой момент Дзюба может нагрянуть к ней с проверкой.

Последние метры перед домом – а это был крутой подъем – такси преодолело с трудом. Старый мотор захлебывался, гудел, стучал клапанами. В конце концов, машина заглохла посреди подъема. Я предложил водителю сдать назад, а потом подъехать к дому с другой стороны. Мне вовсе не трудно было пройти оставшиеся метры пешком, дело в другом… Такси скатилось вниз, развернулось у мусорных баков. Распугивая бродячих котов оглушительным треском, завелся мотор. Я опустил голову вниз, делая вид, что зашнуровываю туфли. Водитель осторожно, чтобы не помять крыло, проехал между столбами палисадника и замшелым сараем из терракотового клейменого кирпича.

– Вот что, я передумал, – сказал я. – Поехали обратно.

Водитель с недовольством посмотрел на меня. Наверное, он сначала хотел поворчать на капризного клиента, который сам не знает, чего хочет, но передумал – сумма-то теперь удвоится.

– И чем быстрее, тем лучше, – добавил я.

Прислонившись спинами к старой кирпичной кладке сарая, на такси пялились два милиционера. Они выбрали хорошее место: отсюда были видны двухэтажный особняк, словно частоколом окруженный кипарисами, и все дорожки, ведущие к нему.

Я не мог сидеть спокойно, не мог дышать спокойно. Автомобиль давил на меня, не позволял дышать полной грудью, и я чувствовал себя паровым котлом, в котором давление уже перевалило все допустимые нормы. Произошел какой-то казус, необъяснимое наваждение, что нельзя было объяснить только безобидным нарушением воздушного пространства. Дзюба искал меня как особо опасного преступника, как сбежавшего из тюрьмы серийного убийцу. Вся милиция города разделилась на две группы. Одна охраняла демонстрацию педиков, другая вылавливала меня. Больше стражам порядка нечем было заняться. И никак мое серое вещество не могло усвоить эту реальность.

Уже ничуть не сомневаясь в конечном результате эксперимента, но желая выяснить всё до конца, я назвал водителю адрес своего агентства. Это свойство моего характера – всегда и во всем искать, требовать и насаждать полную ясность и завершенность во всем – начиная с отношений с женщинами, заканчивая погодой. Ненавижу недосказанность, полунамеки, незавершенные дела, недопитый бокал, неразборчивый почерк, туман, слякотную весну, тяжелый рассвет, полугрузовик «Газель» и реанимацию; мне больше по душе или полноценная жизнь, когда энергия хлещет через край, или кладбище с тяжелой, монолитной, неподъемной могильной плитой; я убежден, что мужчина должен быть мужчиной, а женщина – женщиной, причем на все сто процентов. Тогда я чувствую себя хорошо, тогда я уверен, что хожу по планете Земля, а не порхаю в космосе, что адекватно воспринимаю мир, а не блуждаю по фантомному лабиринту, рожденному воспаленным мозгом. Всё в этом мире должно иметь четкие, несмазанные границы, ибо смазанные, нечеткие границы – это лукавство. Потому я хотел немедленно и окончательно убедиться, что за мной следят во всех местах, которые определил сыщицкий ум подполковника Дзюбы.

Нам не понадобилось даже подъезжать к дверям агентства, маневрировать в тесноте, разворачиваться между десятками припаркованных машин – неподалеку изрыгали музыку два ресторана и казино, и в воскресные вечера здесь всегда был парковочный аншлаг. Я сразу заметил сидящих на лавочке молодых мужчин, которые уж слишком старались казаться расслабленными, дабы убедить общество, что они оказались тут совершенно случайно, и никого не ждут, и не кидают выжидательные взгляды на двери агентства – тьфу на это агентство, мы его и знать не знаем, и видеть не хотим, и пусть оно горит синем пламенем, и наши глазки вовсе не вылезают из орбит от многочасовой слежки.

– В отделение милиции! – крикнул я и так хлопнул по приборной панели, что из нее вывалились и повисли на проводах часы.

Меня трясло от негодования. Я подгонял водителя, который и без того выжимал из своей старой клячи ее последние лошадиные силы. Обложили! По всем адресам! Всюду церберы, куда ни плюнь. Мою квартиру пасут, Ирину пасут, агентство пасут. Была б у меня собака – и ту, наверное, держали бы под контролем, высматривали, под каким кустиком пописала, да где понюхала. Но что случилось?! Какой вселенский грех я совершил, что даже старый товарищ солгал, предал, зажевал между зубов правду, как мундштук папиросы? Я бы позвонил Дзюбе, да противно, от души воротит слышать его ровный, чеканный голос, каким раньше на партийных собраниях читали отчетные доклады. Захочет – сам позвонит. Номер моего мобильника у него есть. Трубка включена. Но не звонит, не хочет. Я для него теперь – гражданин Вацура, и всякий разговор со мной отныне должен проходить в его кабинете и называться допросом… Это хорошо, что не звонит. Это – ясность, это четкая граница, которую он проложил между нами.

– Тормози здесь! – приказал я и показал водителю на большой куст сирени.

Отсюда можно было наблюдать за дверями районного отделения, куда меня попутал бес ворваться сегодня днем. Ждать пришлось долго. Водитель нервничал, поглядывал на часы, но опасался моих взвинченных нервов и моего нестандартного интереса к милиции, а потому не наезжал и не грубил. Я дал ему пятьдесят долларов, чтобы его не терзали сомнения. Водитель сразу подобрел, расслабился и даже вздремнул пяток минут.

– Поехали тихо! – сказал я. – Вон за тем мужчиной в синей рубашке.

Сыщик, которого я осчастливил сегодня взяткой, неторопливо шел на остановку троллейбуса. Закурил на ходу. Движения его были размашистые, неэкономные. Зажигалку он подносил так, словно попутно давал прикурить еще целой роте милиционеров. По тому же маршруту вернул ее в карман брюк. И походка такая, словно он снимался в кино, а режиссер орал: «Живее, энергичнее! Больше жизни, динамики!» Правая нога вперед – туда же правое плечо, левая нога вперед – и плечо за ним. Подбородок поднят, настроение, видимо, хорошее. Еще бы! Запросто отхватил сегодня две тысячи баксов. Может быть, долларов триста даст своему молодому коллеге, чтобы молчал. И теперь на ходу мечтает, что купить на эти деньги.

Сыщик заскочил в троллейбус. Пропустив вперед себя «москвич», мы поехали следом. На четвертой остановке, рядом с автовокзалом, сыщик сошел. Мой водитель хорошо понял, что требуется. Чтобы не привлечь внимание тихой ездой, он проехал метров сто вперед, свернул в какой-то проулок и по кругу вернулся назад. Сыщик к этому времени успел купить в ларьке бутылку пива, откупорил ее и стал отхлебывать на ходу. Нам пришлось сделать еще один круг по дворам… Сыщик пошел вдоль подъездов пятиэтажного дома. В какой-то момент мне показалось, что он почуял неладное, остановился и повернулся в нашу сторону. Водитель среагировал и тотчас свернул на другую улицу.

Я попросил его ждать меня здесь, выскочил из машины и, снимая с себя поясной ремень, помчался через кусты и палисадники. К пятиэтажному дому я подбежал вовремя: сыщик бережно опустил пустую бутылку в мусорный бак и зашел в подъезд. Тут-то я припустил со всех ног и ворвался в сумрачный, пахнущий сыростью подъезд. Наверное, сыщик почувствовал слежку и дабы развеять сомнения наверх не пошел, а встал в темноте у почтовых ящиков. Я не увидел его, но почувствовал душное тепло его тела и уловил запах табака. Кинулся на темную фигуру, нащупал потную шею, сдавил ее ремнем. Сыщик попытался ударить меня по лицу, но руки были коротковаты, не достал. Тогда я схватил его за затылок и – шварк лицом о почтовые ящики.

– Что вам от меня надо?! – сдавленно прошептал я, еще сильнее надавливая ремнем на горло сыщика. Тот тяжело дышал, толкался.

– Я тебе не завидую, парень, – прохрипел он, пытаясь просунуть пальцы под ремень.

Я еще раз кинул его на ящики. На дверках остались вмятины. По этажам полетело эхо.

– Две тысячи баксов надо честно отрабатывать! – зарычал я прямо в ухо сыщику. – Почему за мной следят?! Почему обложили со всех сторон?!

– Не знаю, – тяжело ответил сыщик. Он задыхался, по его лицу струился пот. – Тебя приказано упрятать за решетку…

– За что?!

– Руководство не докладывало…

– Банду обезвредили?

– Какую банду?

Я рывком повернул сыщика к себе и влепил ему пощечину:

– Хватит прикидываться почтовым ящиком! Обо всем было сказано в протоколе!

– Я доложил начальству об этой яхте, – ответил сыщик. – Мне приказали взять тебя… Больше я ничего не знаю…

Я отпустил его. Он поправил рубашку, застегнул пуговицы, сплюнул.

– Ты позволил себе слишком много, – сказал он. – Постарайся больше не попадаться мне на глаза.

Повернулся и пошел по лестнице. На пролете остановился, повернулся.

– Я думаю, у тебя нет никаких шансов.

Моя свобода обходилась мне очень дорого. И не только по финансам. Я уже не мог вести себя так, как прежде, не мог расслабленно ходить по улицам города, не мог позволить себе пройти мимо милиционера с развернутой грудью и высоко поднятой головой. Эта роскошь была мне уже не по карману. Я словно получил несмываемое и хорошо заметное на расстоянии клеймо, которое было единственным и достаточным основанием для того, чтобы упрятать меня за решетку. Дома, деревья, заборы, столбы – все, что меня окружало, приобрело глаза и уши, и мне мерещились скрытые взгляды – словно гигантская линза фокусировала солнечный луч, и мне было некомфортно, что-то мучило, заставляло сворачивать в узкие темные улочки и дремучие, густо заросшие кустами скверы.

Море, ставшее мне ненавистным, притягивало меня, своим величественным молчанием ненавязчиво предлагало мне разговор по душам. С него все началось, точнее, с проклятой яхты, которую кинул мне бесенок под видом спасательного круга. Как бы моя плоть ни противилась, я вынужден был снова искать встречи с яхтой. Невозможно было излечиться от тяжелого недуга, не обращая внимания на омерзительную язвочку, ставшей причиной всех бед.

Я спускался к морю зигзагами, по малознакомым улочкам, избегая появляться в тех местах, где у меня было много друзей, и где я мог нарваться на засаду. Очень хотелось заглянуть в спортивный клуб, в котором атлетическое железо было щедро пропитано моим потом, и поздравить Юрку Беспалова с победой на республиканских соревнованиях по бодибилдингу. Или зайти в кафе к Ашоту Вартаняну, который готовит лучшую на всем Побережье хашламу. Или заскочить в художественную студию к Бари Селимову, пройти на цыпочках по намастиченному паркету мастерской, не дыша постоять за спиной художника и посмотреть, как он близоруко щурится, точечно выписывает тонкой кистью крохотные детали, и близко-близко придвигается губами к холсту, словно вдыхает в него жизнь… Эти и многие другие близкие моему сердцу люди словно умерли или остались в какой-то иной, недоступной для меня жизни.

Я даже пляж выбрал такой, на котором никогда не был – элитный, безлюдный, где входная цена предполагала разве что море из чистого шампанского и гальку из золотых слитков. По мраморной лестнице я спустился к шезлонгам, разделся, развесил джинсы и рубашку на «плечики». Ко мне тотчас подошла девушка, такая тонкая, что даже не отбрасывала от себя тени, и золотая галька под ее ногами не шуршала. Она говорила счастливым голосом, при этом счастливо улыбалась и вообще откровенно демонстрировала, что очень рада деньгам, которые я с собой принес. Она стала предлагать мне спиртные напитки, легкий бизнес-ланч, нумидийский массаж в пять рук (наверное, его должны были исполнить три массажистки, одна из которых была однорукой), сауну, бильярд, полный рилэксейшн, интеркурс, айонинг и еще много такого, о чем я никогда не слышал, но, возможно, испытывал. Я прервал девушку в тот момент, когда она предлагала мне «коминг инто стэп» и попросил организовать полет на параплане.

Девушка застопорилась и некоторое время молчала, хмуря лобик с прыщиками, зашпаклеванными тональным кремом. Видимо, ее тонкие мысли текли только в одном направлении, и она не совсем поняла, какой именно рилэксейшн мне приглянулся.

– Вы хотите «коминг инто стэп» во время полета на параплане? – осторожно, чтобы не оскорбить моих своеобразных пристрастий, уточнила она.

Мне, конечно, было безумно интересно узнать, что представляет собой эта услуга, которую девушка готова была предоставить немедленно, и все же предпочел только параплан в его базовой, классической конфигурации без каких бы то ни было довесок. Мое желание было исполнено словно по мановению волшебной палочки. Не прошло и пяти минут, как к берегу подлетел скутер, и два парня в длинных шортах принялись раскладывать параплан и распутывать его стропы.

– Как долго хотите летать? – поинтересовался наездник скутера с порезанной во многих местах широкой физиономией.

– Пока не надоест, – уклончиво ответил я. – Только, пожалуйста, подальше от берега.

– Насколько подальше? – усмехнулся наездник. – До самой Турции?

На меня надели обвязку. Скутер взревел, стрельнул в небо водяным фонтаном и помчался по волнам, увлекая за собой фал и меня, пристегнутого к нему. Параплан тотчас наполнился воздухом, и меня с силой потянуло вверх. Пляж вместе с шезлонгами, зонтиками, золотой галькой и не отбрасывающей тени девушкой ухнул вниз, словно в земной коре образовался провал, и всё стало туда сливаться; у моря раздвинулись границы; распускался как цветок город, открывая моему взгляду улицы и районы, которые никогда нельзя было увидеть с пляжа. Я воспарил быстро и без усилий, и даже в глазах чаек, которые поглядывали на меня снизу, можно было распознать зависть.

Скутер мчался в открытое море, издавая пронзительный, как стоматологический бор, вой. Он прыгал на волнах, резал темную воду, и брызги, расходящиеся от него веером, напоминали белые крылья. Я смотрел по сторонам, вглядываясь в мелкий мусор, покрывшую водную гладь от горизонта до горизонта. Этим мусором были корабли, баржи, рыболовецкие сейнеры, катера и прочие суда, прилипшие к поверхности моря. Их было намного больше, чем можно было увидеть с берега. Я висел над ними, будто над обширным голубым сукном, на котором ювелир рассыпал мелкие безделушки из платины, агата и рубина, и я выбирал, присматривался, но не было ничего подходящего. Выбор большой, на любой вкус, но вот маленькой одномачтовой яхты «Галс» нигде не было видно.

Я крикнул наезднику и махнул рукой на восток. Скутер сделал поворот по большой дуге, оставляя за собой клиновидный след, и помчался параллельно берегу. Солнце висело уже низко над водой и, прежде чем окунуться в воду, по-комендантски строго оглядывало порядок на море. Корабли отбрасывали длинные тени, и на фоне оранжевой воды смотрелись особенно четко. Просмотреть яхту я не мог. Ее не было в тех пределах, какие я мог окинуть взглядом.

Вскоре мы вышли за границу цивилизованных пляжей. Я летел вдоль скалистого берега с темными пятнами можжевеловых и сосновых зарослей; у самой воды разноцветной полоской раскинулся палаточный городок; между тряпичных лоскутков мерцали костры, и синие дымные столбы поднимались высоко в небо. Я крикнул наезднику, чтобы поворачивал обратно. Быстро темнело, и надежды увидеть яхту уже не было никакой. Видимо, за день она успела уйти на приличное расстояние в открытое море, или же поплыла вдоль берегов, да остановилась на ночлег в какой-нибудь уютной бухте.

Я подлетел к своему пляжу, где меня ожидал персонал, одетый в бело-черное и оттого поразительно напоминающий разгуливающих по пустынному берегу чаек. За версту от них тянуло заботой и вниманием. Я был единственным клиентом этого замороченного пляжа, и просто так они отпускать меня не собирались.

Скутер сбавил скорость, я спланировал на воду, отстегнул обвязку и доплыл до берега на спине, глядя в темнеющее небо, где уже усердно сверкала Венера. Едва я вышел из воды, как меня окутали большим пушистым полотенцем, поднесли чарку водки и вразнобой стали произносить вертлявые американизмы, означающие какие-то экзотические развлечения. Я молчал, чтобы не вступать с чайками в диалог, насухо вытерся, оделся и попросил извозчика отвезти меня на дикий пляж, в палаточный городок, что было исполнено немедленно.

Там, в волнах теплого прибоя, я с ним и рассчитался. Извозчик помахал мне рукой, сделал эффектный пируэт, обернувшись на своем плавучем коне вокруг своей оси, и умчался в темноту.

Связав туфли шнурками и перекинув их через плечо, я пошел по прибою в сторону зеленого вагончика коменданта. Теплые волны омывали мои ноги, размягчали песок, и я утопал в нем по щиколотку, оставляя за собой следы, которые тотчас затирала пенная вода. Разношерстные палатки, притулившиеся друг к другу, изображали нестройные ряды, вырисовывали «улицы», «площади», «тупики» полотняного города. Со всех сторон доносился нежный шум, который не оскорбил бы даже самого ревностного ценителя тишины и покоя. Я слышал негромкое бормотанье радиоприемников, взрывной смех компаний, которые теснились под светом тусклых лампочек, визг детей, шипенье сала на сковородках. То и дело задевая невидимые в сумерках растяжки, между палаток бесшумно ходили люди в плавках и купальниках, носили кастрюли, ведра с водой или увесистые валуны. Из недр городка тянуло запахами еды – простой, нехитрой, вроде отварной картошки или яичницы на шкварках. На пустыре, обложенном по периметру камешками, каким-то чудом угадывая в сумерках мяч, играли в волейбол, доносились шлепки по мячу, отрывистые замечания и комментарии… Мне было здесь хорошо, спокойно. Моя уставшая, истерзанная психика отдыхала и как лекарство воспринимала эту простую, «дикую» жизнь с ее милым и самодостаточным бытом, собранном на узкой полоске пляжа – словно законсервированную без каких-либо добавок, без «усилителей вкуса», «подсластителей», «красителей» и прочей гадости, за которой уже трудно распознать настоящее.

У коменданта я взял в прокат палатку, спальный мешок и керосиновую лампу, расписался в трухлявом журнале об ознакомлении с правилами противопожарной безопасности и пошел выбирать себе место. По пути мне пришлось сыграть в волейбол за команду женщин, которые били по мячу так, будто отвешивали пощечины пьяному мужу, и всякий раз мяч улетал в неизвестном направлении, и его приходилось искать всему палаточному городку. Чтобы откупиться, я забил несколько голов, а потом растворился в плотной тени, которую отбрасывал большой, как шатер, тент.

Палатку я поставил на краю городка, рядом с колючими кустами, из которых раздавался дружный треск цикад. Соседка – могучая, шумная женщина, которая звонко ругала свою многочисленную детвору – накормила меня борщом. Это были остатки, которые она из жалости не вылила в помойную яму. Борщ был вкусным и густым, но сварено было слишком много – целый пятилитровый чугунок! – а дети, бестолочи худозадые, кроме чипсов и пепси-колы ничего есть не хотят. А разве ей и мужу пять литров жирного борща со свиными ребрышками и фасолью одолеть? Да еще сметаны туда сколько вбухала! И чесночком свежим приправила, и кинзу накрошила, да чтоб поострей был черненького перчика добавила…

Расправившись с борщом, я тщательно оттер чугунок крупным прибрежным песком, сполоснул его в море и забрался к себе в спальник. Слушая шум волн, который изредка дополняли тихая возня и оплеухи, доносившиеся из соседней палатки, я думал о том, что если бы мне удалось снова подняться в небо на самолете, то я обязательно нашел бы яхту. Мысль была опасная и подлая, ибо далее следовало делать вывод: нашел бы яхту, и что потом? Таранил бы ее, как летчик Гастелло вражеский состав? Или сбросил бы на палубу бомбу? Или погрозил бы бандитам кулаком?

Ответа на этот вопрос у меня не было. Уснул я с тем тревожным чувством, как если бы боялся проспать какое-то важное событие, например, отправление утреннего поезда, и потому просыпался едва ли не каждый час, чтобы посмотреть на зеленоватый дисплей часов. Под утро, еще не было пяти часов, в тамбур палатки забралось какое-то животное, которое я сначала принял за небольшую собаку. Испугавшись моего окрика, животное принялось кидаться на стены палатки, сотрясая ее с такой силой, словно начался ураганный ветер. В темноте я мог видеть лишь темный комок размером с меховую шапку, который подпрыгивал необыкновенно высоко. Я кинул в него туфлей, и тотчас все утихло. Зверь исчез бесследно, словно приснился мне.

До рассвета я уже не мог уснуть, и тягостные мысли наполняли меня предчувствием неотвратимой беды.

Палаточный городок спал долго, просыпался медленно, и на пляже пока еще хозяйничали стайки любопытных чаек, которые оставляли на мокром песке смешные кленовые следы. Я с удовольствием искупался. Утреннее море – все равно, что сонная женщина. Есть в нем какое-то необыкновенное очарование и нежность. Расчесываясь перед осколком зеркала, который подвесили на кустах прежние туристы, я с трудом подавлял в себе желание позвонить Ирине и пожелать ей доброго утра. Дзюба не был бы Дзюбой, если бы не организовал прослушивание телефонов Ирины и агентства – то есть, в тех местах, где он выставил засаду. Ирина должна быть чиста от меня, убеждал я себя. Она не должна униженно объяснять в милиции, почему я ей звонил, и что хотел сказать помимо сказанного.

Но что будет, если я ей не позвоню? – размышлял я, зашнуровывая туфли и стряхивая с джинсов комочки высохших водорослей. Она придет в агентство, потом начнет волноваться и, в конце концов, начнет искать меня. Куда она позвонит первым делом? Мне на мобильный. Я не стану отвечать. Тогда она позвонит на домашний телефон. А уже потом – в аэроклуб.

Вот-вот, именно в аэроклуб, подумал я, застегивая палатку на молнию. А что ей скажут? И вообще, какой информацией располагают начальник аэроклуба, инструкторы, руководитель полетов?

Я захотел получить ответ на этот вопрос немедленно. Поднявшись по сыпучему склону на шоссе, я побежал по нему в сторону рыбацкого поселка… Начнем с аэроклуба. Это очень важно. Ведь должны там как-то отреагировать на исчезновение самолета! А вот как именно они отреагировали – это очень важно… На продовольственном рынке, уместившемся на трех длинных столах, поставленных буквой «П», я купил стакан семечек и холодный пирожок с картошкой. Жуя на ходу, свернул на улочку, ведущую к поселковому совету. Там, если мне не изменяет память, есть почта. А на почте – телефон. Даже если Дзюбе совсем делать нечего, и он надумал прослушивать разговоры аэроклуба, то получит звонок от неизвестного лица, произведенный с почтового отделения поселка. Пусть потом носится по Побережью, ищет это лицо. А кто меня тут знает?.. Я закрылся в телефонной кабинке, в которой пахло как в зале ожидания вокзала. Ответил мне чей-то ленивый голос, который я слышал впервые. Значит, это не начальник, не руководитель полетов. Какой-то мелкий сотрудник, возможно, кто-то из инструкторов.

– Аллё! – дурашливым голосом, каким, по моему мнению, должен говорить не вполне умный, не вполне законопослушный, любящий кутежи молодой деляга. – Я, пардон, не ошибся? Это тут на самолетах катают?

– Да, – раздалось в трубке после недолгой паузы.

– Короче, летать хочу. С детства ни друшлять, ни берлять не могу, всё о самолетах думаю. Даже с нар на зоне падал, снилось, что с парашютом. Умасли душу, братан, покатай ядово, чтоб меня приходнуло как следует, и дружбаны на земле от зависти позеленели. А то они думают, что я как жопа на два унитаза…

– К сожалению, все полеты временно приостановлены.

– Ты ж меня по живому режешь, братан!! Вот так всегда! Стоит мне на какой-нибудь подвиг решиться, как – раз! – и облом. И когда же вы там снова раскочегаритесь?

– Не знаю. До особого распоряжения.

– Ну, ты меня, братан, по самому больному месту ударил. У вас там что, керосин закончился? Так я подгоню цистерну, и филки отвалю, сколько надо. Мне разве в крысу на святое дело?

– Нет, не в керосине дело, – нехотя ответил голос. – Тут у нас… В общем, чепэ случилось. – Он тянул слова, думая, как бы сказать мягче, чтобы не потерять навсегда хорошего клиента, явно готового сорить деньгами. – Самолет пропал.

– Пропал?! – ахнул я. – Какой-нибудь чушок угнал, что ли?

– Нет, никто не угнал… Мы еще сами толком не знаем… По-видимому, он совершил аварийную посадку. Но вот где именно – вопрос… Вы позвоните нам через недельку, может быть, к этому времени всё прояснится.

– Без базара, братан! Позвоню! – ответил я, повесил трубку и выскочил из кабинки, так как там уже нечем было дышать.

Они не знают, куда пропал самолет! Они не знают, что я упал в море! Они вообще ничего не знают – как и то, жив я или нет! Замечательно! Превосходно! Ядово, как сказал мой герой, которого я только что старательно разыграл.

Я невольно улыбался, потому что всё получалось здорово и даже немножко весело. Хотя и чуток страшно. Потому как идея, пришедшая мне в голову, была с душком. Если бы ее выдала Ирина, это было бы простительно. Но как я мог додуматься до такого!

Но додумался, так додумался. Выгода налицо. Если осуществить эту бредовую идею, то я смогу распрямить крылья, гордо поднять голову, и перестану озираться. Вот только Ирина… Ирину мне было жаль. Ей предстояло испить горькую чашу до дна и выступить в роли некоего гарантирующего символа.

В город я поехал на рейсовом автобусе. Это было утомительное и долгое дело. Сначала автобус медленно и дымно взбирался по серпантину на перевал, нагреваясь, словно метеорит, вошедший в плотные слои атмосферы. Затем так же долго спускался. Полчаса у него ушло на то, чтобы преодолеть мыс, который на скутере я обогнул за одну минуту. Я ругал себя за то, что не пошел по берегу пешком. Особенно крепкие выражения в собственный адрес я начал выдавать после того, как сидящий рядом со мной пьяный в дымину мужик начал заваливаться набок. Я придавал его разомлевшему телу вертикальное положение, но всякий раз мужик снова заваливался на меня, и с его головы мне под ноги падала замусоленная кепка. За этим занятием дорога прошла незаметно. На предпоследней остановке мужик вдруг продрал глаза, посмотрел в окно, жутко закричал, чтобы водитель подождал, и ринулся на выход. Оставшуюся часть пути до автовокзала я ехал с комфортом, удобно расположившись на широком сидении. Когда выходил, увидел на полу кепку моего нетрезвого попутчика.

У магазинной витрины я, поборов брезгливость, примерил ее и удивился тому, как неузнаваемо она изменила мою внешность. И тотчас в моем сознании родилась легенда. Пока я шел к своему дому, эта легенда обросла деталями и подробностями.

Из парковых кустов я недолго рассматривал свой дом, с щемящей грустью «прогуливался» взглядом по своей лоджии, овитой диким виноградом, взирал на кухонное окно, из которого так часто вылетали головокружительные запахи запеченной буженины, тушеных бараньих ребрышек, классического узбекского плова, а также дружные застольные песни! Сглотнув слюну, я мысленно провел черту от кухонного окна до земли, но черта задела край козырька подъезда. Что ж, тем лучше!

У Шерлока Холмса было множество надежных способов добывания информации, и я не стал изобретать велосипед и решительно направился к ближайшему продуктовому магазину. Мне повезло, и я сразу нашел двух замызганных подростков, которые рыскали по мусорным урнам в поисках стеклянных бутылок.

– Деньги нужны? – спросил я, чем сразу стал для них более интересен, нежели мусор.

– А сколько дашь? – нагло спросил белесый пацан со сколотым передним зубом.

– Десять долларов, – ответил я и сразу, чтобы не было никаких сомнений в честности сделки, вынул из кармана купюру.

– А что надо? – осторожно поинтересовался другой – лопоухий, как слоненок.

Я завел их в кусты, откуда наблюдал за домом, и показал на подъезд.

– Всё, что лежит на козырьке, собрать в пакет и принести мне.

– А если там кошелек с деньгами? – смело предположил белесый.

– Кошелек, золотые кольца, бриллиантовые сережки и колючи от «мерседеса» можете оставить себе, – великодушно разрешил я. – А все остальное – мне.

Парни переглянулись. Они пока не понимали, в чем заключается фокус-покус.

Через пять минут, задыхаясь от бега и желания поскорее заполучить обещанные баксы, они вернулись с полным пакетом мусора. Я тут же вывалил содержимое на землю. Пустые пластиковые бутылки, разбухший от дождей самоучитель по вязанию крючком и погнутую алюминиевую кастрюлю с пригоревшей кашей я велел сразу же отнести в мусорный контейнер. А вот мои влажные джинсы, футболку и обломок посадочного щитка я откинул ногой в сторону. С джинсами я расправился жестоко: напрочь оторвал одну штанину. Футболку тщательно потоптал, а потом еще вытер об нее ноги. Затем аккуратно сложил всю эту рвань в пакет и туда же сунул обломок щитка.

– Держите! – сказал я, протягивая пацанам купюру.

Лопоухий нерешительно взял деньги, повертел доллары и посмотрел на меня как на идиота. Его товарищ отступил от меня на шаг – на тот случай, если я вдруг начну кусаться.

– А-а-а… – протянул лопоухий, заталкивая купюру в карман. – А это… А зачем тебе эта фигня?

Он кивнул на пакет, который я держал под мышкой. В его глазах играла настороженность: а вдруг продешевил? Вдруг рваные джинсы и грязная футболка потянут на больше, чем десять баксов? Не попросить ли еще?

Я поманил пацанов пальцем, опустил им на плечи руки.

– Это хлопок, – пояснил я. – Стратегическое сырье. Основной компонент ракетного топлива. Будем готовить носитель к запуску.

Я оставил парней в состоянии глубокой задумчивости и пошел через парк. Опасаясь опять вляпаться в толкучку у летнего театра, я сделал большой круг через аттракционы. По мере того, как я приближался к колесу обозрения, все громче и отчетливей слышался низкий мужской голос, звучащий через динамики и эхом разлетающийся по всему парку. Вскоре мне стало ясно, что это поэт медленно и ритмично читает свои стихи. Ритм был заунывный, словно поэт хромал на одну ногу, и когда он припадал на нее, то голос сразу взлетал на тон выше:

На слове «идиот» мужской голос выжидающе затих, будто ждал аплодисментов. После паузы, когда я уже вышел к аттракциону «Замок страха», из огромного динамика раздался взволнованный голос ведущей:

– Вы слушали стихотворения кандидата на пост мэра города Богдана Сиченя.

«Буду через парк ходить, – подумал я, – глядишь, начну в политике разбираться, повышу свое гражданское самосознание. Заодно стихи послушаю».

Меня несколько смутило, что парикмахерская, в которую я собирался заглянуть, называлась «Сфинкс», и она была вплотную пристроена к «Замку страха». Возможно, в ней стригся обслуживающий персонал замка. Тем не менее, время надо было экономить.

– Я хочу покраситься в черный цвет, – сказал я молоденькой парикмахерше, которая сидела перед зеркалом, давила прыщики и строила гримасы. – Да еще седые «перышки» сделать.

Парикмахерша обошла вокруг меня, приподнимая то одну, то другую прядь с таким видом, словно она выбирала соленую капусту на рынке.

– А чем вам не нравятся ваш натуральный цвет? – удивилась она. – У вас замечательные волосы.

По-моему, она кокетничала со мной, чтобы втянуть в какой-нибудь бесплодный и пустой разговор.

– Я готовлюсь к фестивалю сексуальных меньшинств, – ответил я.

Девушка потухла, ее интерес ко мне угас, и она принялась за работу. Когда она закончила и дала мне зеркало, чтобы я мог осмотреть себя со всех сторон, меня вдруг начал душить глупый смех. Но когда же я водрузил на голову трофейную кепку, то мне даже стало немного страшно. Дебил дебилом! Родная мать не узнала бы.

Девушка приняла у меня деньги, вздохнула и сокрушенно покачала головой, словно хотела сказать: какие мужики пропадают почем зря!

– А вы за кого будете голосовать? – спросил я, подойдя к двери. – За Сиченя?

– Да пропади пропадом этот ваш Сичень! – зло ответила девушка, отмывая в рукомойнике выпачканные в черной краске руки. – С его политикой и замуж не выйдешь, и детей не нарожаешь.

Я решил не снимать кепку, чтобы постепенно втягиваться в новый образ. Перейдя по мосту речку, я просочился через ряды вещевого рынка, обошел фургоны оптовиков и вскоре встал у прилавка магазина «Спецодежда». Изучив ассортимент, я сделал вывод, что поставщиком этого магазина является какая-нибудь близлежащая зона. Впрочем, меня это вполне устраивало. Я подобрал себе темно-синюю телогрейку и кирзовые сапоги с грубыми, будто сшитыми из кровельного рубероида голенищами.

Примерив обновку, я в ней и остался, несмотря на жару и невыносимую духоту. На мое счастье, погода вдруг резко испортилась, с гор подул порывистый ветер, и полил дождь. Люди, прикрывая головы чем попало (одна женщина использовала для этого унитазный стульчак с крышкой), кинулись врассыпную. Я шлепал сапожищами по лужам в гордом одиночестве, чувствуя, как телогрейка постепенно пропитывается водой, обвисает и приобретает еще более ужасный вид. Но весь этот маскарад играл мне на руку, и в кабинет начальника аэроклуба я зашел в полной уверенности, что он ни за что меня не узнает, даже если когда-то видел и запомнил.

– Чем могу быть полезен? – спросил он меня, с недовольством глядя на расползающуюся грязную лужу под моими сапогами.

Я натянул на уши кепку, откашлялся в кулак. Лицедей из меня никудышный, но сейчас придуривался с удовольствием: я отбивал свою свободу.

– Вот, – сказал я и вытряхнул из пакета прямо на стол начальника грязное тряпье и обломок щитка. – Вот всё, что осталось от Кирюхи.

Начальник, глядя на безнадежно испорченный приказ, на забрызганный органайзер и недопитую чашку кофе, побледнел.

– Что это за гадость?! – постепенно увеличивая громкость, стал заводиться он. – От какого еще Кирюхи?! Вы кто, черт вас подери?!!

Я снова откашлялся в кулак, вынул из кармана товарный чек и стал скручивать его, словно самокрутку. Начальник аэроклуба, уволенный в запас майор авиации, изо всех сил старался демонстрировать образец выдержки и интеллигентности. Я уважал этого человека, стараниями которого мне открылась дорога в небо. Но сейчас был вынужден его разозлить. Я сунул в рот скрученный в трубочку чек, прикусил его и, не разжимая зубов, ответил:

– Это не гадость, товарищ начальник. Это останки вашего пилота и нашего дорогого односельчанина и родственника Кирилла Андреевича Вацуры, скоропостижным образом скончавшегося в авиационной катастрофе в небе над Сусоями.

Начальник привстал, промокнул платком взопревший лоб, протер седые виски.

– Где вы это нашли?

– Рядом с нашей деревней Сусои. В болоте. Самолет зажевало, как муху в навозе. Ничего не уцелело, кроме вот этих дорогих нам вещей.

Я смахнул несуществующую слезу и поискал на столе спички.

– А почему… почему рядом с вашей деревней? – задыхаясь от волнения, спросил начальник, двумя пальцами приподнимая обломок щитка. – Как самолет мог оказаться над вашей деревней?

– Зазноба у него там живет, – ответил я, покашливая. – Валька Тимощук. Она давно по всей деревне растрезвонила, что Кирюха за ней, якобы, на персональном самолете прилетит. Никто не верил. И вот прилетел… Третий день уже, как это случилось. Мы с мужиками в том болоте ковырялись, ковырялись, да вот только это и смогли выловить. Да туда хоть дюжину слонов брось – так даже копыта не достанешь. В прошлом году, перед посевной, трактор туда въехал – и всё, кранты, гиблое дело! Только пузырь выпукнулся с каким-то нехорошим запахом. От него вся деревня потом с трудом дышала, на работу никто не вышел, повсеместно компрессы с водкой на рот накладывали для лучшей фильтрации…

– А что… – пробормотал начальник, осторожно извлекая из-под рваных джинсов приказ. – Разве его родственники живут в вашей деревне?

– Да там каждый второй ему родственник! Вот я, к вашему сведению, прихожусь его двоюродным братом.

– Мгм, – пробормотал начальник и кивнул на диван. – Присядьте…

Я взял со стола зажигалку и подпалил кончик самокрутки. Начальник сел за стол, осторожно сдвинул на край останки дорогого пилота и нажал на кнопку селектора.

– Борисыч, – сказал он (Борисыч – это наш руководитель полетов). – А Вакулин приехал?

– Да, Сергей Михайлович. Вот он, рядом со мной.

– Пригласи его ко мне, пожалуйста.

Я даже закашлялся и чуть не выплюнул самокрутку. Только не это! Начальник позвал в кабинет моего инструктора, с которым до последнего времени мы летали в одной «спарке», и который знает меня как облупленного!

Я лихорадочно думал, как бы избежать разоблачения. Сделать вид, что мне приспичило, и выйти из кабинета? Но это ничего не решит, Вакулин наверняка будет дожидаться, когда я вернусь. А если я не вернусь, то рухнет весь мой план. Попросить начальника, чтобы наш разговор продолжался наедине?.. Я никак не мог найти спасительное решение. Начальник, заметив, что я сижу как на иголках, очень мягко, щадя мои чувства, произнес:

– Я вас прекрасно понимаю и разделяю ваше горе. Извините нас, если можете. Но я уверяю вас, что виновник этой катастрофы уже наказан. Техник, который готовил самолет к вылету, уволен. Вот приказ…

Дрожащей рукой он протянул мне съежившийся от влаги лист с чернильными разводами. Я шмыгнул носом и кивнул. У меня слезы встали в глазах от жалости к начальнику. Он искренне переживал, а я, подлец, его разыгрывал, играл на возвышенных чувствах!

Тут дверь распахнулась и в кабинет зашел Вакулин. Я обмер и втянул голову в плечи.

– Вот из села приехал родственник Кирилла Вацуры, – представил меня начальник.

Я еще ниже опустил лицо, поднял воротник телогрейки и стал яростно пыхтеть самокруткой. Едкий дым выедал мне глаза, в горле с неимоверной силой першило, я кашлял, хрюкал, всхлипывал и заливался натуральными слезами.

– Примите мои… от всего сердца… я очень сожалею… – забормотал Вакулин.

Я видел только его ботинки – замечательные летные ботинки, которым я так завидовал и не раз просил Вакулина продать их мне. Чувство ужаса не покидало меня. Мне страшно было представить, что будет, если инструктор вдруг меня узнает.

– Вот всё, что от него осталось, – тяжелым голосом произнес начальник, и я услышал, как об стол тихо брякнулся обломок щитка.

– Да, – прошептал Вакулин. – Он был в этой футболке… И в этих джинсах…

– Самолет упал в болото недалеко от деревни Сусои, – продолжал начальник и, повысив голос, поскольку обращался уже не столько к Вакулину, сколько ко мне, добавил: – Но мы не имеем (он постучал кулаком по столу), не имеем морального права обвинять пилота в умышленном отклонении от курса!

– Да, – шумно сглотнув, подтвердил Вакулин.

– Потому что мы определили причину отказа двигателя и выяснили, что в катастрофе виноват наш техник Шугайко! – занимался самобичеванием начальник.

– Этот подлец установил в двигатель неисправный датчик фазораспределения, – добавил инструктор. – Мы дали ему деньги на новый датчик, а он свинтил где-то старый, да еще и неисправный.

– «Где-то»! – злобно передразнил начальник. Теперь весь его гнев был обращен к ненавистному технику Шугайко. – Он сам признался, что выменял датчик за бутылку водки у техников аэропорта. А те сняли его с самолета, давно списанного в утиль.

– А с неисправным датчиком далеко не улетишь, – вставил инструктор. – Рано или поздно заглохнет двигатель.

«Так вот какая собака виновата во всех моих бедах! Техник Шугайко! – с облегчением подумал я, так как теперь с меня спадало бремя вины за разбитый самолет. – Найду его и обязательно набью морду!» Самокрутка догорела и теперь обжигала мне пальцы. Я кинул ее под ноги и раздавил сапогом, как обязательно поступил бы мой герой. Инструктор стоял рядом со мной и переминался с ноги на ногу.

– А вы похожи на Кирилла, – вдруг произнес он с едва заметным испугом.

– Двоюродный брат, – пояснил начальник.

– Да, может быть… – рассеянно отозвался Вакулин. – Ухо… и овал лица… Ну просто копия…

Я снова закашлялся.

– Чаю хотите? – предложил начальник.

– Нет, – сипло ответил я.

Начальник скрипнул стулом и перешел к самой трудной части разговора:

– Вы, конечно, можете потребовать у нас моральную компенсацию, но…

– Не надо, – перебил я тем же сиплым голосом и громко высморкался в рукав телогрейки.

– Ну да, понимаю… У вас, безусловно, есть полное право подать на нас в суд.

«Дорогой мой майор! – подумал я. – Когда я вернусь к нормальной жизни, то обязательно принесу тебе ящик водки в качестве моральной компенсации за то, что я сейчас тебя мучаю!»

– Какой суд?! – простонал я. – О чем вы говорите?!

– Так что же вы хотите? – в один голос спросили начальник и инструктор.

– Похоронить брательника по-людски, – ответил я.

– Это само собой, – пообещал начальник. – Это наш долг. Похороним как летчика.

– И чтоб некрофил в газете… – добавил я.

– Некролог, – вежливо поправил начальник. – Некролог обязательно поместим. И памятник закажем.

– Нет!! – заорал я и топнул ногой. – Ни памятника, ни монумента не надо!!

– Как же так? – попытался возразить инструктор. – Что ж за могила без памятника?

– Не надо! – настоял я. – У нас в деревне обычай такой – хоронить без памятника. И без креста. И без таблички. Только холмик. Как Льва Толстого. Таков древний обычай…

– Как скажете, – произнес начальник. Он был несколько ошарашен, но слушался беспрекословно.

– Это надо сделать срочно, – потребовал я, тяжело поднимаясь с дивана. Инструктор кинулся поддержать меня под руку. Я гневно оттолкнул его, мол, не старик еще, это просто горе меня временно подкосило.

– В ближайшие дни, – пообещал начальник, но я поставил более сжатые сроки:

– Завтра! Завтра!

Он дал мне слово чести, что мои похороны состоятся завтра, еще несколько раз попросил прощения и услужливо распахнул передо мной дверь. Вакулин вызвался меня проводить, но я пошел с летного поля так быстро, что инструктор вскоре выдохся и безнадежно отстал.

На элитном пляже меня сразу не узнали, что было не удивительно, так как я вперся туда в своем маскарадном костюме, и охранники вцепились в рукава моей телогрейки, словно бульдоги. Но, заплатив и раздевшись, я снова почувствовал на себе безграничную заботу и внимание персонала. К прежнему набору услуг добавились бесплатные пляжные тапочки и махровый халат, чем, правда, я не воспользовался. Бестелесную девушку, которая пыталась раскрутить меня на ликинг с контемплэйтом, разбавленными симьюлэйтом, я тоже послал прочь, чему она, впрочем, вовсе не обиделась и пообещала продумать для меня индивидуальную специальную программу как для особо привередливого клиента. Я потребовал параплан. Второй день пляж работал только на меня, потому все было организовано быстро, и бесплатный стакан грейпфрутового сока я допивал уже стоя по колени в море.

Но и этот облет прибрежной зоны не принес никаких результатов. С высоты я увидел всё, что мог, рассмотрел и пересчитал все маленькие и большие суда, находящиеся в акватории и далеко за ее пределами. Даже смог распознать притаившуюся на глубине субмарину. Но яхту «Галс» не увидел! Одно из двух: либо она находилась далеко за мысами, которые призрачными контурами громоздились на горизонте, либо по каким-либо причинам затонула. И вот какая еще мысль распустилась в моей голове: помимо меня еще одному человеку на свете не безразлична судьба яхты, и который должен ее искать с не меньшим упорством. Это хозяин яхты.

Когда я уже приближался к берегу, то посмотрел на город, лежащий под моими босыми ногами, словно пушистый зеленый газон. Душа моя, всегда открытая для красоты, наполнилась любовью и нежностью к этому милому хаосу, где в непостижимой гармонии смешались тонкие конусы кипарисов, красные черепичные крыши и мраморно-белые колонны, и все ступенчато, плавно восходило вверх, к небесам. Город шумел, гудел автомобилями, распевал шлягеры, и только какой-то назойливый посторонний звук выделялся диссонансом. Я покрутил головой, определяя его источник, отмахнулся от чайки, и увидел на пересечении двух центральных улиц, где было много мелких кафе и закусочных, большую толпу людей. Одетые во что-то яркое, сверху они напоминали лаву, стекающую по склону горы; конус «лавы» был острым, стремительным, к нему налип «мусор», который оказался самодельными транспарантами. Я не мог прочитать, что было написано на транспарантах, но услышал, что люди скандируют слова «Свобода» и «Без границ». Рваными боками «лава» задевала белые столики кафе, витрины и стоящие на ее пути автомобили, и тогда раздавался звон бьющегося стекла и грохот падающей мебели.

Мой полет подходил к концу, я опускался в воду, улицы и дома, словно напуганные улитки, сжимались, уходили вниз, прятались под кронами деревьев.

– Вам понравилось? – спросила девушка, когда я стал надевать на себя халат, и он вдруг треснул под мышками.

Я смотрел на нее и думал о том, что все особи женского пола делятся на две категории: в первую входят те, кто мог бы работать на месте этой девушки, а во вторую – кто не смог бы никогда и ни при каких обстоятельствах. Ирина относилась ко второй категории.

– Вы такая худенькая… – сказал я девушке.

– Спасибо, – поторопилась она поблагодарить меня за комплимент.

– …что вас нельзя использовать даже в качестве стрелки для солнечных часов. – И, не позволяя ей задуматься, спросил: – Выход в интернет есть?

– Конечно! – оживилась девушка, явно удивленная тем, что я востребовал столь приземленную услугу. – Круглосуточный доступ! Скоростной модемный пул! Симплисити! Авэйлебилити!

Сама хоть поняла, что сказала? Завязывая на ходу поясок (который, между прочим, тотчас порвался), я зашел в строительный вагончик, обшитый снаружи и внутри алюминиевым сайдингом. Юноша в белой рубашке, коротающий время за компьютерной игрой, где все горело и взрывалось, немедленно уступил мне место. Я попросил оставить меня одного, сел за клавиатуру и ввел в строку поиска два слова «Аренда яхт».

Предложений оказалось много. Я стал просматривать наиболее свежие объявления. На экране одна за другой появлялись роскошные пятидесятифутовые флагманские яхты «для взыскательных путешественников, ценящих комфорт и простор на борту», с отдельными каютами категории «люкс», просторными кают-компаниями, с электронной системой навигации, автопилотом, компасом-пеленгатором, эхолотом, лагом и ветроуказателем.

Нескоро я добрался до раздела, где предлагались в аренду яхты классом ниже. Теперь я ориентировался только на название. Здесь были и «Солнышки», и «Чайки», и «Ласточки», и «Русалочки», и еще десяток нежных женских имен, и я уже потерял надежду найти то, что мне было нужно, как вдруг мой взгляд наткнулся на жесткое и короткое слово «Галс». Я тотчас вошел на сайт арендатора и прилип к экрану. Информации, как назло, было немного, всего несколько слов: две каюты на 6 человек, камбуз, прекрасные ходовые качества. И контактный телефон.

Сейчас туман начнет рассеиваться. Я придвинул к себе телефонный аппарат. Набрал номер, послушал гудки с той затаенной надеждой, с какой люди проверяют номер единственного лотерейного билета. За дверью послышалась какая-то возня. Наверное, персонал элитного пляжа изнемогал от нетерпения впарить мне контемплэйт. Из трубки донесся тихий женский голос – настолько тихий, что сначала я принял его за шум помех. Я переложил трубку на другое ухо.

– Меня интересует ваша яхта, – сказал я.

Женщина что-то ответила, но так тихо, что я ничего не расслышал. Опять полумеры, рассвет, реанимация! Не хочешь говорить – положи трубку, а уж если говоришь, то делай это так, чтобы тебя слышали!

– У меня нет эхолота, я не улавливаю вашего замечательного голоса! – рявкнул я.

– Яхта в аренду уже не сдается, – ответила женщина, скупо добавив громкости, словно подаяния нищему.

– Аренда меня не интересует. Я хочу помочь вам разыскать ее. Вы хозяйка, так ведь?

– Нет, не я. И вообще, ничего не надо искать…

Она была готова завершить разговор, но я крикнул:

– Прошу вас, не кладите трубку! Мне очень надо встретиться с вами и поговорить!

– Вам надо, а мне не надо, – сонно ответила женщина, и вдруг сквозь шум и треск помех прорвался звонкий, протяжный и скрипучий, как у дешевой скрипки, голос подростка:

– Алло! Приезжайте! Мы живем на Костомарова, дом шестнадцать. Калитка будет открыта, собаку не бойтесь…

– Алексей! Немедленно положи трубку! Подслушивать низко и подло! – встрянул женский голос – сердитый и очень громкий.

Ага, если хотим, то можем и барабанную перепонку порвать!

Алексей огрызнулся, женщина не преминула сделать ему еще одно замечание, он опять выдал что-то дерзкое, словом, я естественным образом выпал из этого разговора, который, в общем, перестал меня интересовать. Я положил трубку и, нервно наматывая обрывок пояска на кулак, толкнул дверь. Моя соломинка едва успела отскочить в сторону.

– Почему же вы раньше не сказали, что хотите арендовать яхту? – пожурила она меня. – У нас огромный выбор и на самый изысканный вкус! Мы берем на себя оформление документов, подбираем экипаж, помогаем разработать маршрут…

– Хорошая вы моя! – произнес я и погладил девушку по щеке. – Я же мог раскатать вам дверью ухо, как тесто для пельменей! И вы стали бы похожи на семафор. Хотите стать семафором?

Девушка приуныла от такой перспективы. Я оставил на «плечиках» свой маскарадный костюм, наказав охране стеречь его аки сокровища из гробницы Тутанхамона, заплатил за полет на параплане и интернет, и подумал, что если еще раза три осчастливлю этот пляж своим присутствием, то останусь без денег.

Поднявшись на шоссе, я остановил попутку и попросил довезти меня до улицы Костомарова. Задача была элементарной, но водитель с каштановым лицом и большим, похожим на клюв баклана носом почему-то медлил с ответом: ни «да», ни «нет». Когда он вынул из «бардачка» схему города и, нацепив очки, принялся ее листать, я понял, что имею дело с приезжим, который улиц не знает, а подработать хочет. Но водитель меня не отпустил.

– Нет-нет, – сказал он, водя пальцем по схеме. – Я хорошо знаю, где Костомарова. Просто я думаю, как туда лучше проехать, чтобы не наткнуться на демонстрацию. Они ж стекла мне побьют…

Я пришел ему на помощь, и мы разработали новый маршрут через Верхние Сады. Тронулись. Машина проехала мимо площадки обозрения, свернула к ресторану «Хуторок», оттуда зарулила в старый район… Я вдруг увидел сверкающие осколки стекла на тротуаре, раскиданные стулья, порванный, с оголенными спицами зонт…

– Остановитесь! – попросил я, выскочил из машины, распахнул пустую дверную раму и спустился в прохладный погребок армянского кафе. Толстая, пухлогубая Лиза плакала за барной стойкой, вытирая красные глаза кухонным полотенцем.

– Где Ашот? – спросил я с дурным предчувствием.

– Там! – ответила Лиза и вяло махнула полотенцем на шторку из бамбуковых палочек.

Я забежал на кухню. Ашот Вартанян, отставной офицер, бывший инструктор БАПО двести первой дивизии, с которым мы не раз делили последнюю банку тушенки и последний рожок патронов в Афгане, сидел на табурете, часто хлопал испуганными глазами и, шлепая мокрыми губами, о чем-то сбивчиво рассказывал повару. Седой повар в белом колпаке и халате был похож на врача, тем более что он бережно прикладывал смоченную в зеленке ватку ко лбу Ашота. Увидев меня, Ашот уныло подморгнул мне, вскинул руку с коротенькими пальцами, туго стянутыми золотыми перстнями.

– Здравствуй, Кирилл. Кушать будешь? Есть хашлама, есть долма, есть шашлык…

Я схватил его за плечо:

– Что случилось, Ашот?

– Сам не пойму, Кирилл. Вот все лицо стеклом посекло. Идет по улице молодежь, я думаю, футбол это или так просто дети отдыхают? А они подбегают, палками по стеклу и кричат: «Черный, иди отсюда, а то прибьем!» Мне так страшно стало, что я даже покраснел от стыда. Лиза говорит: какой ты черный? Ты малиновый!.. Мы когда с тобой в Баглане на засаду наскочили, то я не так сильно испугался. Старый уже стал, что ли?.. Ой, подожди ты, индюк вареный, всё лицо мне зеленкой вымазал! Иди к котлу, толку от тебя никакого!

Повар пробурчал что-то в усы, кинул ватку в ведро с отходами. Вартанян потянулся к бутылке водки, стоящей на разделочном столе, наполнил пластиковые стаканчики.

– Что-то ты давно не заходил, Кирилл. Работы много? Совсем седой стал, и лицо печальное, как у кенгуру.

Мы выпили.

– Ты в милицию звонил? – спросил я.

– Э-э-э, милиция! – махнул рукой Ашот. – Звонил, но там занято все время. Может, Лиза на телефон кипяток нечаянно вылила? Она рассеянная стала, и плачет часто, как коза, которая за троллейбус рогами зацепилась. – Изображая козу, он подал плечи вперед, оттянул кверху уши и не своим голосом завыл: – «У-у-у, Ашотик, что с нами бу-у-удет?»… Покушай хашламу, как другу советую! Только что приготовили… Ну, раз не хочешь, тогда водки…

Я вышел наверх, поставил на ножки раскиданные по тротуару стулья и столы. Потом поднял обломок палки с прибитым к нему обрывком плаката. Разгладил его на колене. Это была фотография, уцелело только пол-лица, но единственный глаз кандидата смотрел на мир с неугасаемой поэтической одухотворенностью.

– А вы, вообще-то, кто?

– Частный сыщик.

– Ах, частный… Знаете, у меня нет денег на ваши услуги…

– Не надо денег.

Немолодая женщина, на лице которой еще можно было угадать былую красоту, стояла на крыльце и теребила прозрачный платок, кое-как повязанный на шее. Она хотела закрыть им тяжелые складки, но результат получился противоположным: этим нелепым платком она только привлекала мое внимание.

– И что вы от меня хотите?

– Чтобы вы помогли мне отыскать вашу яхту, – не скрывая удивления, ответил я. – Разве вас не волнует, что ее до сих пор…

– Не волнует, – холодно оборвала меня женщина и прижала ладони к ключицам, словно у нее там находились глаза, и она не желала на меня смотреть.

– Но почему?

– Потому что яхта не моя, а моего бывшего мужа. Мы с ним давно в разводе, и его дела меня совершенно не интересуют.

– Но вы ответили по телефону, который я нашел в интернете.

– К сожалению, мы вынуждены жить вместе.

– А ваш муж…

– Извините, но у меня больше нет времени!

За моей спиной о землю гулко и сочно ударилось спелое яблоко. Яблочный сад источал острый запах шампуня «Грин эппл», который так любит Ирина. Я не знал, о чем еще говорить с этой дамой, которая, по-моему, была озабочена тем, что меня больше интересует яхта мужа, нежели она сама.

Тут дверь распахнулась и больно ударила женщину по пояснице. Во мне вспыхнула надежда, что это ломится бывший муж, однако на крыльцо, потеснив женщину, вышел высокий нескладный парень с прыщавым подбородком и юрким злобными глазками.

– Хватит наглеть, ма! – визгливо крикнул он. Голос его ломался, и казалось, что одновременно говорят два человека: уже мужчина и еще мальчик. – Совесть поимей! Ты хоть немножко обо мне подумала?

– Алексей, пошел вон, – стараясь сдержаться, ответила женщина.

– Всю жизнь вон! – еще громче закричал парень, нависая над матерью, как мелкая и сухая яблонька-дичка. – Сама оттяпала у бати, что смогла, в три горла жрешь, только о себе думаешь, меня как пасынка держишь…

– Ты свинья, – ответила женщина. – Неблагодарная свинья.

– Неблагодарная?! – взвился парень и принялся размахивать худыми руками перед ее лицом: – А за что тебя благодарить?! Ты же знаешь, что с этой яхты тебе уже ничего не обломится, потому и прогоняешь человека, а мне с паршивой овцы хоть шерсти клок, яхта теперь моя, по наследству, и я буду ее на себя оформлять! А ты просто от зависти режешься, потому что знаешь, что если у меня деньги появятся, то я уже завтра отсюда съеду, и уже не буду от тебя зависеть, буду сам жить, с кем захочу, своим умом и со своими деньгами! И ты уже не сможешь на меня давить, как на батю давила…

– Ты просто мерзавец, – всхлипнула женщина и прижала кончик платка к сухому, как линза от очков, глазу. – Растишь, растишь…

– Ну что растишь-растишь?! Что?! Ты одна боишься остаться, вот что!! Вот где правда зарыта!! Боишься стать никому не нужной старухой!!

Я бы немедленно ушел, чтобы не быть свидетелем этой отвратительной ссоры между матерью и сыном, если бы слух не резануло слово «по наследству». Понимая, что парень готов рассказать мне нечто интересное, я взял его за руку, но увести сына мать не позволила. Она с силой ударила меня по запястью, словно топором, и встала между нами.

– Не надо! Не надо его за руку хватать! Я сама расскажу про эту яхту! – Она вполоборота повернулась к сыну: – Алексей, или в дом!

– Ага, сейчас, убежал в дом, и голову подушкой накрыл, и в печь ее засунул! Я буду тут стоять и слушать, что ты говоришь! И попробуй только соврать что-нибудь!

Не в силах повлиять на сына, женщина что-то мстительно пробормотала, сошла по ступенькам в сад, где резвился бежевый лабрадор, и села на скамейку под яблоней. Я предпочел стоять – в этом положении я мог видеть ее глаза.

– Что вас интересует? – напрягая губы, словно прихлебывая очень горячий чай, спросила женщина.

– Ваш сын собирается оформить яхту на себя? Разве… э-э-э… разве ваш бывший муж… я хотел сказать, не преждевременно ли сын заявляет свои права на яхту?

– Преждевременно? – удивленно переспросила женщина, повернула голову и взглянула на меня как курица – одним глазом. – А вы разве ничего не знаете?

– А что я должен знать?

– Отец Алексея умер два дня назад.

Кажется, у меня отвисла челюсть. Я машинально взглянул на прыщавого парня. Тот, откусывая яблоко, так энергично кивнул, что яблочный сок брызнул во все стороны.

– Умер, умер! – подтвердил он.

– Два дня назад? – еще не до конца воспринимая информацию, уточнил я.

– Ага. В обед…

– Нет, позже, – возразила женщина.

– Ну, чуть позже, какая разница!

Я смотрел, как парень торопливо обкусывает огрызок. Семечки сыпались ему под ноги.

– И как… это случилось? – рассеянно спросил я, не зная как избавиться от навязчивой мысли, что парень говорит вовсе не об отце, а о каком-то малознакомом дяде, противном и злом.

– Я в тот день на толкучку пошел, – начал рассказывать парень, зашвыривая огрызок за ограду. – У меня проблемы с компом, нужны были драйвера для видеокарты. А когда вернулся, ребята встречают: беги, говорят, в ментовку, там твой череп копыта откинул, надо опознать.

– А почему в ментовку?

– Алексей, я расскажу, – ответила женщина, устыдившись языкового богатства сына. – Его отец пошел утром в отделение транспортной милиции, писать заявление по поводу пропажи яхты. Он ведь сдал ее в аренду на двое суток, до девятнадцатого. А уже наступило двадцатое, арендатор не объявился, яхты в порту нет. Но в милиции ему сказали, что объявить яхту в розыск они пока могут…

– Там раньше, чем через месяц, искать не начинают, – вставил сын.

– Тогда отец Алеши пригрозил, что пойдет в отдел госбезопасности, но вернулся домой, пообедал, и тут ему из милиции звонят, из нашего райотдела: приходите, мол, есть для вас радостная новость. Он ушел, а потом мне оттуда звонят и говорят, что ваш муж скоропостижно умер от сердечной недостаточности.

– Да какая сердечная недостаточность! – весело махнул рукой сын. – Он здоровый был, как бык! Я даже и мечтать не мог, что мне когда-нибудь яхта по наследству обломится.

– Я хотел бы посмотреть договор аренды, – сказал я женщине.

– Я бы тоже, – усмехнулась она. – Приходили из милиции, все бумаги забрали.

– Это они нарочно сделали! – вдруг снова вспылил сын и ударил кулаком по перилам. – Чтобы поисками не заниматься! Теперь получается, что яхта по-прежнему стоит на своей стоянке в яхт-клубе, хозяин помер, а от меня заявление на розыск не принимают, потому что я не собственник. Я ходил к нотариусу, хотел на себя ее переоформить, а мне говорят: предъявите сначала яхту. Замкнутый круг!

– Вы знаете Гарика? – спросил я.

– Какого Гарика? – переспросила женщина.

– Человека, который арендовал у вас яхту?

Мать с сыном переглянулись.

– Меня не было, когда они тут договаривались, – ответил сын не без сожаления. – Запомнил только, что вся прихожая каким-то сладким одеколоном провоняла.

– К сожалению, – добавила женщина и скривила губы в усмешке, – отец Алеши не посвящал меня в свои дела. Он не хотел, чтобы я узнала, сколько денег он гребет за аренду. Я слышала только, как они тихо разговаривали за стенкой.

– Вы что ж, даже не видели арендатора в лицо?

– В доме два выхода, – вздохнув, ответила женщина. – Алешин папа пользовался своим. Через него к нему ходят друзья, дамы, всякие личности… Но запомнила голос арендатора. Молодой, пронзительный, как у Алешки!

– Ну, наверное, не совсем как у Алешки, – засомневался я. – У тридцатилетнего мужчины голос должен быть немного другим, так ведь?

– У тридцатилетнего? – удивилась женщина. – Вы хотите сказать, что арендатору тридцать лет? Нет. Вы ошибаетесь. Голос был точно как у Лёшки! Я вам точно говорю, что это был юноша. Ну, лет двадцать ему от силы.

Спорить не имело смысла, потому как никто из нас арендатора воочию не видел и, не исключено, что мы вообще говорили о разных людях. Это надо было выяснить сразу.

– А какие-нибудь особенности у голоса были?

– Что значит особенности?

– Акцент, хриплость, заикание…

Женщина подумала и отрицательно покачала головой.

– Нет. Обычный юношеский голос.

– Может, вы запомнили какие-нибудь редкие слова или выражения? – не сдавался я.

– Редкие? – задумалась женщина, снова принялась теребить кончик платка и тут, обрадовавшись, вскинула голову. – Да! Я обратила внимание… Когда они вышли в прихожую, где стоял Алешин велосипед, арендатор сказал: «Какие навороченные бицигли! Дисковые тормоза, двадцать скоростей! Я тоже хочу такой купить!»

– Как? – переспросил я. – Бицигли?

– Да, бицигли, с ударением на первый слог. Я первый раз в жизни слышала, чтобы велосипед так называли.

А я уже это слово слышал. Когда познакомился с Дзюбой в Карпатах. У местных стариков был очень интересный диалект: украинский язык был щедро разбавлен венгерскими, австрийскими и даже английскими словами. И я обратил внимание на то, что велосипед они называют «бицигли». Дзюба сразу догадался, откуда это пошло. Английское слово «bicycle», которое читается как «байсикл», они произносили по транскрипции.

В это время в листве яблонь зашуршал прилетевший откуда-то камешек, стукнул по крыше, скатился по желобку шифера. У женщины перекосилось лицо.

– Иди, твоя горбатая красавица приперлась, – процедила она, исподлобья глядя на сына.

Сын тотчас спрыгнул с крыльца, застегивая на ходу рубашку, и быстро пошел к калитке.

– Если вы яхту поможете найти, – крикнул он мне, – то я, как ее продам, прилично вам забашляю!

– Видите, какие нынче дети пошли? – сказал женщина, провожая взглядом сына. – Сволочь неблагодарная… Мозгов нет, а репу парить уже научился…

Я подумал, что буду считать себя счастливым человеком, если больше никогда, не при каких обстоятельствах не увижу и не услышу эту семью.

Всю дорогу, пока я возвращался на набережную, меня не покидало чувство, что вместо бизнесмена Гарика договор на аренду яхты подписал кто-то другой. Это вполне могло быть. Бизнесмен, у которого каждая минута на счету, мог послать к хозяину яхты своего помощника или вообще постороннего человека из посреднической конторы. Я вряд ли стал бы ломать голову над этим маловажным вопросом, если бы в разговоре с сыном не всплыла одна небольшая несостыковочка. Игнат говорил мне, что они отправились в плавание восемнадцатого утром на четыре дня. А сын утверждал, что яхта была арендована семнадцатого, причем всего на двое суток. Или Игнат что-то напутал, или же Гарик скрыл от Игната, что яхтой осталось пользоваться всего сутки, и через день ее придется возвратить хозяину? Но зачем Гарик обманывал?

Я вернулся на свой элитный пляж, вечно пустой, золотую гальку которого топтал только персонал, заказал у соломинки чашечку кофе, и устроился в тени зонта, чтобы немного собраться с мыслями. Но стройной работе моего мозга мешало радиовещание, включенное на непереносимую для меня громкость. Как нарочно, эфир снова забил своими стихами кандидат Сичень:

Я так проникся в поэтический мир кандидата, что очень скоро у меня заболела голова, словно по ней, в самом деле, били двухпудовой гирей. Я поманил к себе соломинку и попросил ее вырубить радио. Прежде готовая немедленно исполнить мое любое желание, любой «сволэу энд смэл», на сей раз соломинка застопорилась, будто не совсем поняла, что я хочу. И тут вдруг мой взгляд упал на рекламный щит, где были перечислены услуги пляжа. Среди прочего отдыхающим предлагалась аренда яхт. Неожиданная мысль обожгла мое сознание.

– А что, у вас есть свои собственные яхты? – спросил я.

– Да! – радостно ответила соломинка, полагая, что сейчас последует очень солидный заказ. – То есть, нет. В общем, наш сотрудник арендует яхты у собственников, а потом переуступает право любому желающему. Никакой бумажной волокиты. А вы хотите покататься на яхте? Класс «люкс» устроит? С девочками? «Олл инклюзив»?

– Да погоди же ты, тарахтелка! – проворчал я, протягивая пустую чашку, чтобы девушку не сдуло усиливающимся ветром. – Ты пригласи сюда этого вашего сотрудника, я сам с ним поговорю.

– Секундочку, – ответила соломинка и сделала книксен. – Я сейчас узнаю.

«Печенкой чувствую, что Гарик заказал яхту здесь», – подумал я.

Соломинка вскоре вернулась, причем, с пустой чашкой, которую я вручил ей минуту назад. Лицо ее было растерянным и виноватым.

– Очень сожалею, – сказала она, – но этого парня, который занимается яхтами, сейчас нет. Он, оказывается, уже дней пять где-то пропадает. Честно говоря, он у нас не в штате, работает посредником сразу в нескольких туристских фирмах… Но это не проблема. Мы все сможем устроить и без него.

Я схватил соломинку за руку. Чашка подпрыгнула на блюдце, упала на гальку и разбилась.

– Извини, – пробормотал я.

– Ничего-ничего! – ответила соломинка, присела и стала собирать осколки.

Я смотрел сверху на ее темечко, на темный пробор.

– Как его зовут?

– Роман. Роман Ткач.

– Он молодой? Лет двадцать?

– Двадцать один, – поправила соломинка.

– Из Закарпатья родом?

– Да, кажется, из Мукачево… А вы его знаете?

– Как облупленного, – угрюмым голосом ответил я. – Мне надо его найти. Срочно! Из-под земли достать! С гор спустить! Из моря выловить!

«Не достанут. Не выловят, – со странным чувством подумал я, глядя на убегающую исполнять мой приказ соломинку. – Потому что Романа Ткача уже нет в живых. Как и хозяина яхты, как и арендовавшего яхту Гарика…»

Я думал так, словно жестоко шутил над самим собой, и это получилось против моей воли, как бы по расхлябанности и недисциплинированности мысли. Соломинка вернулась опечаленная.

– Его мобильный телефон не доступен. Дома его тоже нет – там все в панике…

Я не поленился сбегать к центральному причалу, где всегда крутились моряки, предлагающие курортникам прогулки на катерах и яхтах. Романа они прекрасно знали, так как он находил для них клиентов.

– Он давно здесь не появлялся, – сказал мне страдающий от икоты толстопузый мужик в тельняшке и фуражке. – Дня три я точно его не видел.

– Может, даже дней пять, – предположил его коллега – бронзоволицый, бритый почти наголо моряк, который сидел на кнехте и курил трубку.

– Нет, ребята, – отозвался третий. – Я сейчас точно скажу… Я его последний раз видел, когда машину из ремонта забрал… А это было… это было семнадцатое число, приблизительно в обед. Он озабоченный был какой-то. Я его спрашиваю: чего суетишься, молодой? А он отвечает: бегу на встречу с клиентом, «Галс» показывать буду!.. Вот с того дня он тут больше не появлялся.

Эта дата сходилась: именно семнадцатого «Галс» был сдан в аренду. На всякий случай я спросил у моряков, кто из них будет Тимофеич. Моряки переглянулись, пожали плечами.

– Нет у нас Тимофеича, – за всех ответил тот, что курил трубку. – И не было никогда. Ты фамилию лучше назови!

То, на чем я стоял и уже привык стоять, вдруг начало рассыпаться под моими ногами. Капитана по прозвищу Тимофеич, которого, по словам Игната, нанял Гарик, никто из местных моряков не знал. Сам Гарик, как выяснилось, к хозяину «Галса» не ходил и договор с ним не подписывал, поручив это Роману Ткачу. Роман подписал договор, проводил Гарика на яхту и… исчез.

Нехорошее предчувствие закралось мне в душу. Я забежал в первое попавшееся кафе, сел за барную стойку с кружкой пива, попросил у официантки телефонный справочник и телефон и стал обзванивать все рестораны города и спрашивать, знают ли они некоего Гарика. (Напомню: Игнат сказал мне, что его друг Гарик владеет двумя ресторанами в городе). Эта работа отняла у меня минут сорок, но когда я дозвонился до последнего в списке ресторана «Ярило» и получил отрицательный ответ, то картина получилась простая и бездонная, как квадрат Малевича, куда улетали и не возвращались все мои вопросы. Среди владельцев ресторанов Гариков не было. Мало того! Этим редким именем не были наречены ни повара, ни официанты, ни посудомойки.

Теперь я уже не мог остановиться и принялся обзванивать все автобусные парки города. Распухшим пальцем я крутил диск телефона и тихо смеялся. Мне было забавно убеждаться в той страшной истине, что я так безоглядно, даже не подвергая сомнению, поверил лживым словам незнакомого мне Игната… Меня ждал еще один удар, но он пришелся уже на избитое место, и потому не причинил особых страданий: ни в одном из автобусных парков города слесарь по имени Игнат не числился.

Вот так. То, что рассказал мне Игнат о себе, о своих друзьях и сроках аренды яхты, оказалось ложью. Зачем он сказал мне неправду? Что он выиграл от этой лжи? Ответить на этот вопрос мог только сам Игнат… Я вдруг почувствовал себя совершенно обессиленным, выжатым, как мочалка. Еще полчаса я маленькими глоточками цедил пиво и с тупым равнодушием пялился на экран телевизора, где в прямом эфире шло интервью кандидата Сиченя местному телеканалу.

– Мы очень разные, отсюда все беды на земле, – мягким, очень приятным голосом говорил кандидат. – Все, кто верит в Бога, хотят попасть в рай, но идут к нему разными путями. Одни взрывают себя поясами шахидов. Другие отказываются от богатства, принимают обет нестяжательства. Третьи лбы расшибают в молитвах. А всё намного проще.

– Вы знаете, как попасть в рай наверняка? – с искусственно преувеличенным удивлением спросил молодой корреспондент в аляповатой сиреневой майке и стоящими дыбом оранжевыми волосами.

– Надо расслабиться, сорвать с себя цепи, разрушить стены и взлететь птицей к небу!

– Но как это сделать?

– Надо похоронить религиозный фундаментализм! – жестко ответил кандидат и хлопнул ладонью по столу. – Вот в чем корень зла! Люди, словно бараны, уперлись лбами в догмы, которые сами же придумали! Тут нельзя! здесь не положено! там стыдно! так не принято… Скажите, зачем нам столько запретов? Зачем мы искусственно разграничиваем народы такими туманными понятиями, как мораль, правила поведения, древние обычаи? Мораль придумали инквизиторы! Заповеди – неполноценные калеки! Обычаи – выжившие из ума старики. Вот я задаю вам вопрос: зачем нужна паранджа? Под ней душно, тело потеет, смердит! Человек рождается голым, и его одежда – кожа. А обрезание зачем? А отпускать бороды? Бог один! Один на все народы, страны и расы. И у него голова бы распухла придумывать столько препятствий на пути к себе! На самом деле дорога к нему ровная и прямая, как хайвэй! Дави на газ и лети к Богу по прямой, кратчайшим путем, не останавливаясь, и не отвлекаясь по пустякам. И пока люди этого не поймут, на земле будут убивать, убивать и убивать! Ислам будет и впредь плодить убийц, террористов и мучителей…

– Если я правильно вас понял, – раболепным голосом произнес корреспондент, – вы хотите объявить войну исламу на нашем Побережье?

– Кто сказал, что я против ислама? Я сказал? Нет, я такого не говорил! Не воевать я пришел на эту землю, но строить! Я намерен воздвигнуть в нашем городе первый на Земле Храм Единого Бога! И туда пойдут молиться верующие всех конфессий – христиане, буддисты, иудеи, мусульмане. Двери будут открыты для всех сектантов. И это станет началом великой свободы без границ. И только тогда мы начнем сносить мечети, церкви и синагоги…

От политики я отупел еще больше и вышел из кафе, качаясь, как пьяный. Погода резко испортилась, небо затянуло тучами, пошел дождь. Я пожалел, что оставил на элитном пляже свою телогрейку, но возвращаться туда мне не хотелось. Я поймал машину и попросил отвезти меня на дикий пляж в палаточный городок. Через центр мы ехали черепашьим ходом. Отовсюду ревела музыка, и сверкали, словно вспышки взрывов, разноцветные прожекторы. Никогда я еще не видел такого огромного количества проституток на наших улицах. Привлекательные и безобразные, трезвые и пьяные, молодые и старые особи обоих полов буквально запрыгивали к нам на капот, просовывали руки в окна, преграждали нам путь. Многие женщины были совершенно раздеты, и вокруг них собирались целые толпы; подростки восторженно улюлюкали, тянули в середину круга руки, мужчины постарше стояли поодаль, стараясь скрыть свои жадные взгляды; женщины визжали, прыгали, кружились, беснуясь словно пламя; кого-то подняли на руки, и на фоне колышущейся темной возбужденной массы белое тело напоминало свеженину, предназначенную для пожирания. Водители машин, отвлеченные оргией, вынуждены были притормаживать, останавливаться, и затор с каждой минутой увеличивался.

– Свобода без границ, – произнес пожилой водитель.

Когда я приехал в лагерь, на море бушевал шторм. Серые волны с остервенением накатывали на берег. Порывистый ветер срывал с верхушек волн пену, пригибал до самой земли кусты. Низкие неряшливые тучи рассыпали колкий дождь. Группа людей, кутаясь в штормовки, стояла на взгорке и махала руками в сторону моря. Напротив лагеря, как раз в том месте, где сквозь тучи прорвался мутный столб солнечного света, закручивался в спираль кривой хвост смерча. Он сначала хлестал поверхность моря, будто погонял его, потом вдруг черной пиявкой присосался к волне, и вверх, увлекаемые чудовищной силой, полетели водяные брызги…

Я вдруг вспомнил, что за весь день ни разу не включил свой мобильный телефон, и что Ирина наверняка позвонила в аэроклуб, где узнала ужасающую новость. Я представил, какие муки переживает сейчас девушка, с какой болью разрывается ее душа, и не смог сдержать слез. Откупорив бутылку портвейна, я ходил босиком по беснующейся пене прибоя, орал не своим голосом от боли и подставлял мокрое лицо секущим потокам дождя… Потерпи, милая! Немного осталось. Завтра, когда меня похоронят, когда Дзюба снимет все засады и выковыряет все «жучки» для прослушивания, я воскресну и приду к тебе. Потерпи…

Не знаю, выпадало ли кому-нибудь из смертных видеть такое. Продрогший, в тяжелой от влаги телогрейке, я сидел в мокрых кустах, клацал зубами от холода и смотрел на траурную процессию. Дюжина мужчин, понурив головы, медленно шли по раскисшей тропинке кладбища вслед за гробом. Начальник аэроклуба шел впереди и нес фотографию в черной рамке. За ним шествовал руководитель полетов с авиационным пропеллером в руках, отчего немного напоминал Карлсона. Далее, наступая друг другу на задники, плелись техники и инструкторы… Вот процессия остановилась у свежей ямы. Гроб поставили на табуретки. Руководитель полетов положил на него пропеллер, и получился странный летательный аппарат, этакий гроболет. Начальник аэроклуба откашлялся и голосом, словно он был придавлен бетонной плитой, начал говорить трогательные слова: о том, какой я был хороший летчик, как я страстно любил небо и т. д.

Эти добрые слова, посвященные мне, и скорбные лица моих товарищей, и унылый дождик так подействовали на меня, что я чуть не всплакнул. Синелицый бомж, сидящий рядом со мной, заерзал от нетерпения и сиплым голосом прошептал:

– Не пора еще, командир?

– Сидеть! – приказал я ему и протер глаза – уж больно отяжелели они от печали.

Но совсем грустное зрелище открылось мне в ту минуту, когда я увидел Ирину. Милая моя сотрудница, непохожая на саму себя из-за черного платья и смоляного платка, на слабых ногах приблизилась к гробу, коснулась его дрожащей рукой, подняла лицо вверх и зажмурила глаза – изо всех сил, чтобы сдержать слезы. И в ее хрупкой фигуре, в ее безжизненных движеньях было столько неподдельного горя, столько бездонного несчастья, что я до боли закусил губу, сдерживая стон.

Каюсь, я не раз причинял ей боль. Я был скуп на душевное тепло и на ласку. Я часто превращался в холодную чушку, когда она была одинока и так нуждалась во мне! Но не было у нее горшее чаши, чем эта. И я подумал, что люди никогда не знают наверняка, сколь дороги они другим, ибо не могут увидеть всех тех слез, что когда-нибудь прольются на их могилу… «Прости меня, Ириша, – шептал, судорожно сглатывая нечто мучительное, что мешало мне дышать полной грудью. – Прости меня, барбоса безродного и бездомного!»

– Может, пора уже? – снова напомнил о себе бомж.

Я посмотрел на его синее лицо, заплывший глаз и расплющенный нос с величайшим презрением и сказал:

– Такого человека хоронят, а ты, сволочь, только о водке думаешь!

Бомж устыдился и замолк. К Ирине подошел Ашот. Рядом с ней его маленький рост и широкая талия были заметны особенно. Отвислая нижняя губа моего старого друга дрожала, на кончике большого носа висела мутная капля. Ашот хлопал глазами, качал головой и, не находя слов, которые выразили бы всю глубину его скорби, молча разводил руками. Он хотел выказать сочувствие, обнять и прижать к своей груди Ирину, но для такого заботливого жеста ему не хватило роста; он неловко ткнулся ей в грудь и тотчас бесшумно зарыдал… Я вытер глаза и подумал, что мне нечем будет отплатить моим друзьям за столь высокие и добрые чувства ко мне, что сейчас они выплеснут всю свою душу, и с таким богатством я уже просто не имею права воскресать и возвращаться к ним… Наворотил делов! Что ж получается? Когда живешь, надо всегда думать о том, скольким людям ты причинишь горе своей смертью. И по возможности сводить их количество до минимума. То есть, не жениться, не заводить детей, не искать друзей, с коллегами по работе постоянно ругаться и ссориться… М-да, вот до чего додумался я на собственных похоронах! Может, тогда лучше и не жить вовсе?

Вскоре я услышал, как подъехала машина, хлопнули дверцы. Интуиция подсказала мне, что приехал тот самый человек, ради которого весь этот спектакль и был затеян.

Я не ошибся. По тропинке, на цыпочках, стараясь не потревожить поминальную тишину, шел Дзюба с букетом гвоздик. Я давно его не видел, и мне показалось, что Дзюба заметно похудел и постарел. Теребя края куцей белой ветровки и чуть сутулясь, как делают все высокие худые люди, он остановился в двух десятках метрах от церемонии, прислонился плечом к стволу сосны и стал внимательно наблюдать за Ириной. В его невыразительных мелких глазках гуляло недоверие. Ирина стояла к нему в профиль и не видела его. Моя милая девочка по-прежнему кусала губы и боролась со своими чувствами. Я не сводил взгляда с Дзюбы. Милиционер не просто смотрел – он изучал лицо Ирины. То так склонит голову, то этак. Он пытался ее раскусить, подметить своим всевидящим, поднаторевшим на мошенниках взглядом фальшь – в едва заметных движениях рук, в мимике, в глазах, в слезах. И я еще раз убедился, что поступил правильно, не предупредив Ирину об инсценировке. Какой бы актрисой она ни была, не смогла бы сыграть безукоризненно, идеально, так, чтобы у Дзюбы не осталось бы даже тени сомнения.

И только потому, что Ирина не играла, а жила настоящими чувствами, Дзюба поверил в мою смерть. Мне показалось, что на его лице отразилась досада. Надо думать, он ехал сюда с твердым убеждением, что это розыгрыш, что он будет свидетелем дешевого спектакля, в котором актеры, плохо скрывая улыбки, перемигиваются друг с другом, говорят нарочито громко и пафосно, и уж совсем скверно изображают плач, тряся над гробом головой и закрывая веселое лицо ладонями.

Он на цыпочках приблизился к Ирине, тронул ее за плечо. Она повернула голову, узнала его. Дзюба что-то сказал ей на ухо, осторожно пожал ей руку… Я обратил внимание, что все почему-то обращались к Ирине как к вдове. Кажется, она сама поняла некоторую двусмысленность своего положения и, не дожидаясь окончания церемонии, повернулась и быстро пошла к выходу из кладбища. Она шла по тропе, которая пролегала совсем близко от кустов, где прятался я вместе с бомжами. Я смотрел на нее, впитывал в себя ее образ и едва сдерживался, чтобы не шепнуть: «Не плачь, солнышко мое, я живой, я тебя разыграл!» Ирина была божественно красива в эти минуты. Ее чувства были оголены как никогда, каждый штрих ее лица говорил о глубочайшей скорби и любви. Ее покрасневшие глаза были обращены в какую-то непостижимую даль, может быть, в прошлое, где мы были вместе, где она была счастлива со мной; ее руки были прижаты к груди, словно Ирине было зябко и неуютно в опустевшем мире; шаги замедленные, усталые… И вдруг в ней что-то сломалось, умер, иссяк центр притяжения, и Ирина безвольно уронила руку, и черный платок съехал с ее шеи, его конец упал на сырую землю, поволочился по лужам и размякшей глине…

– Эх, хороша баба… – прошептал бомж.

Вскоре ушел Дзюба. Закуривая на ходу, он направился к машине. Выглядел он озабоченным и растерянным. Его планы рухнули. Разоблачить надувательство не удалось. Дзюба поверил, что я умер, и теперь не знал, что делать дальше, как строить карьеру и пробиваться в центральный аппарат… Помахав рукой, он затушил спичку, кинул ее под ноги, остановился на мгновение и оглянулся вокруг. Я успел прижать голову бомжа к земле и замереть… Нет, ничего подозрительного Дзюба не заметил. Вскоре хлопнула дверца машины, и он уехал.

– Пора, – сказал я.

Мой бомж тихо свистнул и махнул рукой. Из кустов, словно привидения, стали подниматься убогие, побитые, грязные человеки с опухшими лицами, похожими на маски для устрашения. Сбившись в кучку, они подошли к гробу, окружили его и, к моему искреннему удивлению, дружно заплакали навзрыд. Именно заплакали, а не сыграли плачь! Руководитель полетов повел носом и, стараясь делать это незаметно, посмотрел на подошвы своих ботинок – не вляпался ли? Потом тихонько отошел от бомжей на пару шагов и вопросительно взглянул на начальника. Тот склонил голову, одобряя появление здесь этой непривлекательной компании, и шепнул – я прочитал это по губам: «Это его односельчане».

Я как-то забыл, что тут происходит, смотрел на церемонию уже как человек, случайно оказавшийся рядом с похоронами, и тоже грустил по поводу гибели какого-то хорошего летчика, который так любил небо… Гроб опустили. Руководитель полетов кинул первую горсть земли. Бомжи, утирая слезы, последовали его примеру. Вскоре появился свежий холмик. Начальник вонзил в него лопасть пропеллера и нацепил венок. Народ расходился. У меня по-прежнему стояли в горле слезы, и теперь уже я проявлял нетерпение, но бомжи всё никак не уходили с могилы, перешептывались, качали шишкастыми, полными вшей головами, вытирали проспиртованные слезы. «Ишь, как их проняло!» – подумал я.

Когда мои «односельчане» вернулись и, вздыхая, расселись вокруг меня, я встал с картонной коробки, на которой все это время сидел, вскрыл ее, расстелил на земле кусок клеенки и стал выставлять на нее бутылки с водкой и банки со снедью.

– Ну… – произнес старший бомж, поднимая стаканчик и глядя в него заплаканными глазами. – Пускай ему земля будет пухом…

Всё было настоящим, натуральным, и я чуть не высказал бомжам свои соболезнования. А потом подумал, что был бы не против, чтобы эти люди, смытые судьбой на самое дно жизни, присутствовали на моих настоящих похоронах.

Это было странное чувство, и описать его тяжело. То ли я стал чувствовать себя прозрачным, невидимым. То ли появилось ощущение своей бесплотности. Я превратился в дух. Человеческий поезд тронулся и покатил куда-то дальше, в серую мглу будущего, а я остался, и время для меня остановилось. Все думали, что меня не стало, а я продолжал жить.

Труднее всего было выдержать несколько часов и дождаться, когда все милицейские мероприятия, направленные против меня, будут свернуты, и я смогу спокойно прийти к Ирине. Но тут вставал другой вопрос: как прийти к ней, как подготовить ее к новому шоку? Смерть – это когда тебя вычеркивают из жизни. Ирина уже вычеркнула меня, а природа пустоты не терпит, она заполняет ее некой иной субстанцией. Попробуй потом втиснуть себя на прежнее место, если оно уже занято, даже если только поросло травой! Вот о чем болела моя голова. Какое чувство испытает Ирина, увидев меня живым и невредимым? А вдруг я прочту на ее лице не радость, а нечто другое? Например, досаду.

– Чего задумался? – толкнул меня в плечо один из бомжей и поднес ко мне свой стаканчик, чтобы чокнуться со мной.

Я рассеянно выпил. Вкуса у водки не было. Словно отключились органы обоняния. Наверное, организм экономил энергию, мобилизовался, как перед тяжелейшим испытанием. Я сам нагонял на себя страху, представляя встречу с Ириной как самый главный экзамен – он должен был подытожить ценность и смысл моей жизни для одного-единственного человека. Очень дорогого мне человека.

– Я пойду, мужики, – сказал я, поднимаясь на ноги.

Дождь и ветер усиливались. Мне было некомфортно. В отличие от бомжей, привыкших к полевым условиям и любой погоде, я не мог жить в кладбищенских кустах.

– Закусил бы, – посоветовал бомж с разбитой переносицей, оттого похожей на седло, и взял дрожащее и скользкое яйцо, которое только что очистил.

И вдруг мой взгляд упал на мятую газету, засыпанную скорлупой. Из-под грязной руки бомжа выглядывала часть заголовка: «…рожают с моря?» Я оттолкнул руку. «СВОБОДЕ УГРОЖАЮТ С МОРЯ?» Схватил газету, рассыпая очистки, посмотрел на дату. Трехдневной давности, за двадцатое число. Я подобрал ее в гастрономе, где закупал продукты для «поминок», и завернул в нее колбасу. Тогда не обратил на газету внимания. «Курортные вести» я никогда не покупал и не читал… Я пробежал глазами по средине текста, и мое сердце учащенно забилось. «Мешки были очень тяжелые…», «ладонями чувствовал какие-то мелкие железные детали, возможно, гайки и болты…», «сразу взяла курс в открытое море…».

Бомжи, кладбище, мои сомнения остались в какой-то далекой области вместе с другими пустячными и малозначимыми событиями. Я весь погрузился в чтение. Материал предваряло небольшое пояснение:

«Исламский фундаментализм разрастается, словно раковая опухоль. Он угрожает нашей культуре, науке, демократии. Он угрожает нашей Свободе без границ. Исламисты заявляют, что Побережье – территория мусульман. Мы уже не раз предупреждали читателей о том, что в недрах дремучего, пещерного сознания религиозных фанатиков рождаются страшные помыслы, что враги Свободы готовят жестокие террористические акты. Их цель – создание суверенного государства. Это настоящая экспансия. Редакция располагает многочисленными фактами готовящегося кровавого передела власти. Наш корреспондент побеседовал с человеком, (назовем его Иваном), который случайно сталь свидетелем и соучастником довольно странного происшествия.»

Далее следовал текст беседы:

«Корр.: Скажите, кем вы работаете?

И.: Водителем «Газели».

Корр.: Что с вами произошло утром семнадцатого августа?

И.: Я ехал порожняком с автосервиса, и перед деревней Лукино меня остановил мужчина. Говорит, надо к причалу несколько мешков и коробок подкинуть. Пообещал за это очень приличные деньги.

Корр.: К какому именно причалу?

И.: Поселка Приморское. Там есть старенький причал, у которого швартуются только рыболовецкие баркасы. Я ничего не заподозрил, потому что мужчина выглядел вполне нормально.

Корр.: Вы можете описать его внешность?

И.: Я его плохо запомнил. Но, по-моему, у него было смуглое лицо, густые брови и черная бородка.

Корр.: Понимаю… И что было дальше?

И.: Он сел в кабину, и мы поехали в горы. Мужчина попросил меня остановиться у какого-то сарая. Я расчехлил кузов, а он стал таскать туда небольшие картонные коробки и черные полиэтиленовые мешки.

Корр.: Вы ему помогали?

И.: Загружать машину – нет. Он не просил. Потом мы поехали к морю. Я подрулил к самому причалу и увидел яхту.

Корр.: А название…

И.: Название яхты я не запомнил.

Корр.: Не запомнили, или же боитесь сказать?

И.: Я оставлю этот вопрос без комментариев.

Корр.: Скажите, а кроме яхты там еще были какие-нибудь катера или лодки?

И.: Нет, все местные рыбаки уже ушли в море. Вообще, это место довольное пустынное… На этот раз мужчина торопился и попросил меня помочь. Он носил на яхту коробки, а я – мешки.

Корр.: Вы можете сказать, что в них было?

И.: Мешки были очень тяжелы, ладонями я чувствовал какие-то мелкие железные детали, возможно, гайки и болты.

Корр.: Вас это не насторожило?

И.: А почему это должно было меня насторожить? Обыкновенный строительный и ремонтный материал. Я в дела клиентов не лезу, мое дело маленькое – знай, крути себе баранку.

Корр.: Что было потом?

И.: Мужчина мне заплатил, зашел на борт, и яхта взяла курс в открытое море.

Корр.: На борту еще были люди?

И.: Я никого не заметил.

Корр.: Вы обращались в милицию?

И.: Зачем? Мне жизнь дорога. И я уже говорил, что меня не интересует, что перевозят мои клиенты. Мне главное, чтобы платили…»

Под интервью стояла подпись: «Беседу вел Алфей ВСПЛЕСК, наш корр.»

Сжимая в руке скрученную в трубочку газету, словно бейсбольную биту, я влетел в здание редакции с таким видом, как если бы намеревался убить главного редактора. Охранники, игравшие в нарды, тем не менее, меня не остановили. Наверное, не успели. Их заторможенные мозги были заняты комбинациями шашек на игровом поле. А когда один из них вернулся в реальность и что-то крикнул мне вслед, я уже открывал дверь приемной.

Секретарем у главного редактора оказался смазливый юноша с длинной гривой волос, перехваченных на затылке резинкой. Он вдохновенно шлепал по клавиатуре, как если бы исполнял хоральную прелюдию Баха на органе. Увидев, что я не соблюдаю нормы делового этикета и без разрешения устремляюсь к двери шефа, юноша через силу, с видом большого одолжения, произнес:

– Эй! Потише! Там совещание!

Но я уже зашел в кабинет и посильнее захлопнул за собой дверь.

Главный редактор, вопреки моему ожиданию, не выглядел так, как подобает выглядеть ведущему агрегату информационной машины. Это был тщедушный мужчинка с непропорционально большой и круглой головой, высоким, идеально отполированным лбом, мелкими оттопыренными ушками и собранным в кучку подвижным злым ротиком. Он напоминал хорошо обсосанный чупа-чупс. Редактор восседал посреди большого стола, а по обе стороны от него в позе вопросительных знаков застыли два сотрудника.

Редактор рассматривал фотографии обнаженных девушек, процесс был очень ответственный, и потому он уделил мне столько внимания, сколько отняла бы у него залетевшая в кабинет муха. Скривившись как от зубной боли, он постучал тонким синеватым пальчиком по фотоснимку, где была запечатлена дородная девица, млеющая в прибое.

– У нее слишком большие бедра и непомерно большая грудь. А сейчас в моде юнисекс. Читатель не должен сразу догадаться, что это девушка. Пусть сначала подумает, что это фотография юноши.

Я мысленно прикинул, насколько хватит моего терпения. Минуты три выдержу. Ну, может быть, пять. Я сел на стул и развернул перед собой газету. В кабинет заглянул охранник. Увидев, что шеф ничуть не возмущается по поводу моего наглого поведения, он беззвучно удалился.

– А что мы ставим на открытие? – спросил редактор.

– Новые стихи Сиченя, – ответил один из вопросительных знаков, джинсы которого напоминали использованный мешок от пылесоса. – А в подверстку – мой материал: «Какие сны видит ваша собачка?»

– «Сны» снимаем, – отрицательно покачал головой редактор, и вопросительный знак от досады почесал ягодицу. – Пришло слишком много объявлений о массаже и саунах… Так… А что у нас идет на третью полосу?

– Репортаж из детского вытрезвителя.

– Я не читал. Прилично написано?

– Замечательно! И хороший иллюстрационный материал. Вытрезвитель новенький, с иголочки, с игровой комнатой и зооуголком. Рассчитан на детей от четырех до четырнадцати лет. Пропускная способность – сто человек, но он уже не справляется с потоком.

– Надо приписать под материалом обращение редакции к бизнесменам, – приказал шеф. – Дескать, мы призываем вкладывать деньги в массовое строительство на Побережье детских вытрезвителей. Это будет в духе предвыборной программы Сиченя. Он очень заботится о подрастающем поколении… Что идет в «подвал»?

– Репортаж о подготовке к детскому празднику на центральном причале.

– Хорошо. Оставьте колонку под криминальную хронику и можете сдавать на верстку.

Вопросительные знаки кивнули, сгребли в кучу макет, фотографии, листы с текстами и, шурша, словно осенний листопад, вышли из кабинета. Редактор, тем не менее, старательно не замечал меня. Он принялся читать какую-то бумагу, попутно черкая по ней ручкой. Это продолжалось до тех пор, пока я не сдвинул бумагу на край стола, и не положил на ее место газетный обрывок.

Редактор свернул губы в виде куриной гузки и шумно засопел.

– Что вам надо? – злобно спросил он.

– Я хочу поговорить с автором этого материала Алфеем Всплеском.

– А вы, пардон, какого поля ягода?

– Я сыщик.

– Сыщик-прыщик… Ну и что?

– Я веду уголовное расследование, и меня интересует яхта, которая была упомянута в интервью.

Впервые за все время моего присутствия редактор одарил меня взглядом.

– Что-то я вас не припомню. Вы из какого отделения милиции?

– Я сыщик частного детективного агентства.

– Ах, частного! – усмехнулся редактор. – Тогда, пожалуйста, выйдите из кабинета!

Видит Бог, я пытался договориться по-хорошему. Не получилось. Пришлось попрать нормы этикета. Я сел на редакторский стол, поставил ногу на край редакторского кресла.

– Послушайте, – сказал я. – Вы поторопились приписать этот малопонятный факт к деятельности исламских фундаменталистов. Что ж, если вы сказали «а», то давайте скажем «б» и продолжим расследование вместе. Иначе вас могут обвинить в огульном обвинении мусульман и разжигании религиозной вражды.

– Это наши проблемы, – безапелляционно ответил редактор и сделал рукой такой жест, словно смахивал пыль со стола.

– Ваши? Только ваши? А если допустить, что предположение о готовящемся теракте окажется правдой? В этом случае Побережье ожидают тяжелые потрясения. Я не знаю, почему милиция до сих пор не приняла никаких мер, почему не начато расследование. Что же касается меня, то я буду выполнять свой гражданский и профессиональный долг. Пусть даже в жестких рамках закона, моих интеллектуальных и физических возможностей. Предлагаю вам сотрудничество.

– Как сотрудник вы меня не интересуете, – сухо ответил редактор, искоса поглядывая на мою туфлю, которая выпачкала край кресла. – Мы не раздаем кому попало информацию, которую добывают мои корреспонденты, рискуя своим здоровьем и даже жизнью.

– Тогда я куплю у вас эту информацию.

– Она не продается!

– Что ж, – вздохнул я. – Мне ничего не остается, как вытряхнуть ее из вас.

Мне показалось, редактор только этого и добивался.

– Ага! – воскликнул он. – Вы мне угрожаете?

Он тотчас ткнул синим пальчиком в клавишу селектора и торопливо произнес:

– Боря! Немедленно вызови ко мне охрану!

Охрану, так охрану. Я встал со стола и подошел к двери. Как только она распахнулась, и в дверном проеме появился охранник, я послал в его широкое, несимметричное лицо кулак. Губы охранника издали мокрый болотный звук. Я тотчас закрыл дверь и повернул в замке ключ.

– Вернемся к нашему разговору, – сказал я, возвращаясь на прежнее место.

Редактор заметно присмирел. Прислушиваясь к тяжелым ударам и крикам, доносящимся из-за двери и пытаясь сохранить чувство достоинства, он произнес:

– По-моему, вы сгущаете краски. Корреспондент немного перестарался, раздул из мухи слона. В малозначимом событии ему привиделись происки фундаменталистов…

– Зачем же вы сбиваете с толку читателей?

Редактор криво ухмыльнулся и почесал затылок.

– Это обычное газетное дело… Без сенсаций, слухов и страшилок газету не будут покупать. Читатель должен находить подтверждение своим смутным догадкам и подозрениям – в этом особенность журналистской работы.

– Вот и я, как читатель, хочу найти подтверждение, – пояснил я. – Пригласите сюда корреспондента, и мы с ним немного побеседуем.

– Сначала отоприте дверь! – начал ставить условия редактор.

Я несильно толкнул ногой кресло. Оно опрокинулось вместе с редактором. Падая, он хотел схватиться за край стола, но промахнулся и смел на пол заварной чайник. Малиновый от злости и испуга, редактор попытался проворно вскочить на ноги. Но сделать это оказалось труднее, чем он думал – мешали подлокотники кресла и его ножки с колесиками. Пришлось раскорячиться в безобразной позе и перекувырнуться через голову.

– Ну, я вам… устрою… – бормотал он, кое-как принимая вертикальное положение. Стал торопливо оправлять на себе одежду, запихивать рубашку в брюки. Галстук съехал на бок, от рукава оторвалась пуговица. Я сжалился над ним и помог отряхнуть ему спину. Редактора перекосило от боли, и он злобно откинул мою руку.

– Сюда, – напомнил я, показывая пальцем на стул. – Сюда его, этого вашего Алфея. И немедленно. Иначе я сейчас начну с вашей помощью крушить мебель.

– Он в отпуске, – пробормотал редактор, суетно передвигая по столу бумаги, ручки и карандаши.

Испугавшись моего невольного движения рукой, он вздрогнул, закрылся рукой и тотчас громко добавил:

– Это правда! Он позавчера улетел в Германию! Я могу показать вам копию отпускного!

Я поверил ему. Огонь угас во мне. Я поправил редактору галстук.

– Что ж так? – произнес я, глядя, как содрогается от ударов дверь. – Вы написали про яхту, про ящики, напугали людей грядущим кровавым переделом власти. И все?

– А что мы еще должны сделать? С милицией мы постоянно поддерживаем связь. Именно милиция порекомендовала нам написать материал о возможном теракте… Даже не порекомендовала, а… как бы точнее вам сказать…

– Приказала?

– Можно сказать, что так. Кто платит, тот и заказывает музыку. Власть давно махнула на нас рукой, и деньги мы получаем от милиции и предвыборного штаба Сиченя.

Вряд ли редактор лгал. Что же происходит? Почему никто не хочет разбираться с этим проклятым «Галсом»? Почему яхта не волнует никого, кроме меня?

Я надавил на кнопку селекторной связи:

– Боря! Двадцать капель валокордина для редактора!

И направился к двери. Прежде чем отпереть замок, я на всякий случай отошел в сторону. Дверь немедленно распахнулась, в кабинет влетел пахучий, источающий влажное тепло охранник. Я не совладал с соблазном и подставил ему подножку. Охранник споткнулся и повалился на пол, попутно роняя стулья.

И как теперь изволите распорядиться тем, что я узнал? – подумал я, выходя из душной редакции на свежий воздух, насыщенный горьковатым запахом мокрой пыли и грозы. Утром семнадцатого августа на яхту погрузили коробки и мешки с гайками. Кто этот человек, нанявший «Газель»? Во всяком случае, не Фобос, не Пацан, и не Али – эта компания захватила яхту на следующий день. Кто же грузил коробки на причале Приморского? Никому не известный владелец ресторанов и кафе Гарик, давний друг и одноклассник Игната?

Что ж это за друг у Игната, который врет, путает числа? Какой смысл в этой лжи? Может быть, Игнат все знал? И то, что яхта была арендована не восемнадцатого, а семнадцатого числа и всего на двое суток? И что в нее загрузили несколько мешков гаек, которые спрятали в контейнере для спасательного плота? Может, Игнат всё знал, но мне сказал неправду?

А может, может… Мысли вихрем кружились в моей голове. Не хотелось паниковать, рисовать в воображении фантасмагорические картины апокалипсиса. Но меня не покидало предчувствие, что город сидит на пороховой бочке. Пока я парапланил над морем в поисках яхты, она могла спокойно сушить весла у того же причала в поселке Приморский, в ста километрах от моего города, и не вызывать никаких подозрений у местных рыбаков. Милиция бездействует. Она давится взятками и запросто позволяет курсировать «Газелям», нагруженным подозрительными мешками и коробками. Меня в тех краях, где расположено село Лукино, на каждом повороте гаишники останавливают, и в багажник с головой залезают, вынюхивая, что я везу, только жопы снаружи торчат! Помню, придрались к ящику пива, потребовали накладную и разрешение на торговлю. Я долго объяснял, что пиво купил в магазине и везу его на пикник, где меня ждет толпа жаждущих мужиков. А потом понял, что менты просто вымогают взятку. Пришлось, как всегда, заплатить, чтобы оставили в покое.

Несмотря на то, что день едва перевалил за середину, на улице было сумрачно, словно поздним вечером. Низкие темные тучи быстро двигались по небу, напоминая глинистую воду горных рек после сильных ливней. Порывистый ветер раскачивал деревья, провода электропередачи, поднимал в небо обрывки газет и полиэтиленовых пакетов. Мокрый асфальт, как осенью, был засыпан листвой, только листья были зелеными.

Таксисты наотрез оказывались везти меня в Приморское, несмотря на то, что я обещал прилично заплатить. Рассказывали, что в районе Приморского видели смерч, который носился вдоль берега. Его жуткий черный ствол навел панику на местных жителей и рыбаков, которые немедленно вернулись на берег. Можно было подумать, что некое чудовище, живущее в тучах, высасывает через гигантскую соломинку море.

Наконец, меня согласился подвезти свеженький, как огурчик, молодой человек на новеньком «Рено» серебристого цвета. Он был в бежевом пиджаке – случайно или нарочно, но точно под цвет салона. На его бледных щеках алели круглые, как у матрешки, пятна румянца. Глаза у молодого человека были светло-голубые, радостные, но радость эта показалась мне несвежей, законсервированной. Вежливость и учтивость исходили от водителя с такой же силой, как и запах одеколона.

– Садитесь, пожалуйста! Я тоже в Приморское. У меня там встреча с настоятелем храма Преображения Господнего… Если вам неудобно, подрегулируйте сидение. И, пожалуйста, не забудьте о ремне безопасности. Я, знаете ли, с места не тронусь, пока мой пассажир не пристегнется, и я не буду уверен, что он полностью защищен… Пристегнулись? Ну вот и прекрасненько…

Не знаю, кто как, я а предпочитаю ездить с молчаливым водителем. На этот раз мне не повезло. Молодой человек сделал погромче радио, по которому выступал кандидат в мэры Сичень, явно призывая меня послушать бесконечные обещания, а потом вместе их обсудить. Я, конечно, не стал слушать торопливую и путаную речь, а стал думать о том, как бы аккуратнее подать себя Ирине, чтобы не слишком ранить ее психику… Ее обязательно надо подготовить. Надо посеять в ее душе сомнение по поводу моей безвременной кончины. Но как это сделать?

Тут мне пришла в голову простенькая идея, которую я немедленно осуществил. Вынул из кармана мобильный телефон, набрал ее номер и с трепетным волнением стал слушать гудки. Сомнение, которое я собирался посеять в ее душе, должно было дать могучие всходы, причем немедленно. Во-первых, на дисплее ее телефона высветится мой номер. А во-вторых, она обязательно узнает мой голос.

И вот гудки оборвались, и я услышал ее голос – слабый, бесцветный, «простуженный», что случается от долгих слез. В груди у меня что-то болезненно сжалось. Я чуть не закричал: «Ирина, милая моя! Прости за что, что я так жестоко обманул тебя!» Но такое откровенное воскрешение было бы равносильно разорвавшейся бомбе. И я произнес нечто загадочное:

– Не верь тому, что ты сегодня видела. Даже очевидное можно ставить под сомнение…

И тотчас отключил связь. К вечеру мои слова произведут в душе Ирины необходимую работу. Я спущусь на подготовленную почву. Может быть, почва будет настолько хорошо подготовлена, что Ирина, открыв мне дверь, устало вздохнет, покачает головой и скажет: «Ну, прямо как ребенок! Вацура, хватит изображать из себя покойника! Мне всё равно не страшно, потому что я обо всем давно догадалась!»

– Это вы правильно подметили, – сказал водитель, убавляя звук радио и включая стеклоочистители – пошел сильный дождь. – Всё надо ставить под сомнение. Любые догмы, любые вечные истины… Вы, прошу прощения, верующий?

Я пожал плечами, и это был совершенно искренний и точный ответ.

– Вот и замечательно, – непонятно чему обрадовался водитель. – Вот и прекрасненько! Вы не еще определились, вы терзаетесь сомнениями, значит, вам легче будет войти в наш Храм.

– В какой это «ваш Храм»? – без особого любопытства спросил я.

– Храм Единого Бога, сокращенно – ХЕБ, – с некоторым удивлением ответил водитель. – Вы не могли не слышать о нем. Возведение этого Храма станет самым важным событием в истории человечества. Надеюсь, вас не надо убеждать в том, что причина всех войн и конфликтов на земле состоит в том, что люди и народы разобщены, они верят в разных богов!

Он довольно долго говорил о необходимости отказаться от религиозного фундаментализма, о единой вере, которая спасет человечество, о том, что жить и молиться Богу надо всем вместе, и делать это легко, празднично и весело, не отягощая себя ненужными запретами и моральными нормами. Бог дал нам жизнь для того, сказал он, чтобы мы наслаждались ею, а не отказывались от ее радостей. В конце своей многословной и торопливой проповеди, дабы я лучше усвоил всё услышанное, он привел метафорический пример:

– Что Бог нам дает, то надо брать. Представьте себе, что вас пригласили на торжество, хозяева дома постарались, чтобы вам угодить, чтобы вас вволю накормить и повеселить, а вы, придя к ним домой, отказываетесь кушать угощения, не хотите смеяться, слушать музыку и танцевать. Хозяева обидятся на вас. Так и Бог обижается на нас, если мы отказываемся от его даров.

– Это о каких дарах вы говорите? – уточнил я, с неохотой ввязываясь в дискуссию. – О проститутках, из-за которых в центре пробки, и не пройти и не проехать? О семьях без границ, где меняются парами?

– Ну и что? – с достоинством возразил водитель и стал запальчиво убеждать: – Главное, что никто никого не убивает, не бьет, не режет… Церковь много веков называла супружескую измену пороком. А мы пересмотрели эту догму и сказали: это не порок, а благо! И вы посмотрите, как расслабились люди! Как потянулись друг к другу! Как они скинули с себя маски лицемерия и ханжества! Они поняли, что семья – это маленькая тюрьма, она не нужна. Так будет и с верой, поверьте мне! Люди всех вероисповеданий выкинут на свалку затхлые книги, написанные пророками, апостолами, мудрецами – этими злодеями, которые раскололи мир…

– Да не старайтесь вы так! – мягко упрекнул я водителя. – Меня тяжело переубедить. Я не собираюсь отказываться от догм, которые принимаю. Например, я хочу, чтобы моя любимая женщина принадлежала только мне. И никогда я не пойду молиться в ваш ХЕБ.

– Но почему? Разве это не прекрасно, когда…

– Я считаю, что храм – это не место, где можно пересматривать догмы, – возразил я. – Храм, по-моему, это диктатура заповедей. И каждый народ пусть сам решает, каким заповедям следовать.

– Вот вы как! – скривил губы водитель и покачал головой, но я уже отвернулся и стал смотреть в окно.

Навстречу нам, сверкая проблесковыми маячками, мчалась милицейская машина. «Всем стоять!! – несся грубый крик из динамиков. – Всем на обочину!! Пропустить колонну!!»

Мой водитель съехал с дорожного полотна и заглушил мотор. Мимо нас прошмыгнули еще две милицейские машины, а следом за ними потянулась колонна грузовиков с оцилиндрованным брусом, досками, рейками, металлическими уголками, трубами и прочим строительным материалом. Тяжелые, с зажженными фарами грузовики медленно взбирались на подъем, и вокруг нас клубами поднимался дым выхлопов.

– К детскому празднику готовятся, – сказал водитель. – Говорят, на центральном причале построят целый город. Будет грандиозное представление. Спасибо Сиченю, это всё он финансирует.

«Рено» дрожала, когда мимо проезжал очередной грузовик, брызги из-под колес жесткими плевками хлестали по ветровому стеклу. Замыкал колонну бортовой «ЗИЛ», на кузове которого покачивалась гигантская черная голова какого-то отвратительного монстра с рогами. Наверное, это чудище будет украшать аттракцион вроде «Замка страха».

Оставшуюся часть пути до Приморского мы ехали молча. Этот поселок и в хорошую погоду вызывал у меня тоску. Сейчас же хотелось разве что завыть, чем, кстати, и занималась тощая собачонка, которая стояла на крутом берегу и подставляла узкую морду ветру. Я прошел вдоль моря по мокрому пляжу, на котором был раскидан плавучий мусор. Море отряхивалось, скидывая на берег белые и гладкие, как кости, сучья деревьев, мутные пластиковые бутылки, шприцы, пляжные тапочки – все то, что не растворялось и не тонуло. Мне стало зябко и неуютно. Небо и море передразнивали, пародировали друг друга: оба стали грязно-серыми, беспокойными. «А ты можешь так?» – спрашивало небо и опускало косматую рваную бороду, которая едва не доставала до воды. «А ты попробуй сделать так!» – отвечало море и неожиданно ударяло в прибрежные камни, запуская в небо веер брызг.

Причал был хлипким, проржавевшие опоры подкосились, и от каждой волны раскачивались и жалобно скрипели. Я прошелся по причалу, не обращая внимания на большие лужи, покрытые морщинками дрожи. Отсюда были видны лишь истерзанные вечной сыростью лодочные гаражи да треугольные крыши какой-то дешевой базы отдыха.

Я пошел на базу. Сначала она показалась мне необитаемой, и по пустырю, который по кругу обступили фанерные домики, бродили только собаки. Потом я увидел двух женщин. Они стирали под закопченной крышей летней кухни, гремели алюминиевыми тазами, с шумом набирали из крана воду. Я подошел, постоял немного у гудящего примуса, протянув к нему холодные ладони. Потом спросил: не видели ли они у причала яхту? Женщина в синем домашнем халате, ловким и сильным движением выкручивая белье, ответила, что на море вообще не ходит. А другая – некрасивая, тощая – широко улыбнулась и сказала, что яхт тут как собак нерезаных, всех не запомнишь… Должно быть, под яхтами она подразумевала лодки, баркасы и даже надувные матрацы.

Я поплелся к лодочным гаражам без всякой надежды что-либо узнать. Почти все гаражи были наглухо заперты, и замки в засовах так проржавели, что их легче было сорвать монтировкой, чем открыть ключом. Волны перекатывали через терракотовые от ржавчины тележки, намертво приросшие к рельсам. На металлических платформах зияли дыры, проеденные солью.

Я постоял немного, вздохнул и уже хотел было вернуться к причалу, как заметил всполохи света, пробивающиеся из дверной щели гаража. Подошел к двери, потянул ее на себя и сразу почувствовал прогорклый запах жженого металла. Спиной ко мне стоял мужчина в синей спецовке, в железной сварочной маске и с электродом в руке. Почувствовав сквозняк, он обернулся, сдвинул маску на затылок и крикнул:

– Осторожнее, там провод! И дверь закрывай!

Он словно знал, кто я, и зачем пришел, но не стал из-за меня отрываться от работы, и снова склонился над черным днищем моторной лодки, лопнувшей по центральному шву. Затрещали электрические разряды, ослепительный огонь осветил мрачное нутро гаража. Словно хирург, мужчина сшивал рану на брюхе лодки, заливал ее горячим металлом, оставляя серебристый рубец.

Наконец, он закончил, снова поднял свое забрало, положил на передок лодки электрод и стянул с руки грубую перчатку.

– Что принес? – спросил он, оглядывая меня с ног до головы.

Он думал, что я пришел сюда ради сварки. Нательный крестик и цепочка были единственными металлическими предметами на мне. Если, конечно, не считать железного терпения… Так я мужчине и ответил. Он усмехнулся, взял со стола кружку с грубо приваренной дужкой, сделал глоток, не спуская с меня глаз. Темное пятно у него под носом можно было принять за роскошные усы, и тогда мужчина поразительно напоминал Чапаева. И взгляд у него был пронзительный и недоверчивый. Таким людям врать – себе в убыток. Лгунов они раскусывают в два счета. И я сказал правду: кто я и зачем сюда пришел.

– Я так и подумал, что ты будешь мне в душу лезть, – сказал он, взяв в руки электрод и внимательно рассматривая его, словно заряженный пистолет. – Но твое счастье, что ты не мент. Не люблю ментов…

– За что ж они попали к вам в немилость?

– Вконец обнаглели, – после недолгой паузы ответил мужчина, нежно поглаживая уже остывший шов на днище лодки. – Открыто грабят. Везде, где только могут. Ты что думаешь про нас, рыбаков? Вышли в море, закинули невод, набрали полную лодку рыбы – и домой, жену и детишек уловом радовать? Нет, дружочек, не так. Только лодки к берегу причалят, как сразу же из всех кустов и щелей к ним сползаются менты. Всех званий и должностей! Шум, гам! Идет разбор рыбы по полной программе! Как грифы на падаль слетаются. Машинами улов увозят, мешки доверху набивают, что даже унести не могут. Но волоком, волоком по песку, и так стараются, что собственные фуражки, что на землю падают, ногами давят… Если оставят тебе пару килограмм – радуйся, рыбачок! Но и те пару килограмм надо еще до дома довезти. А это ох как трудно сделать! На первом же повороте тормозит ГАИ: сержант Нечипоренко, предъявите документы! А что у вас в багажничке? Ага, свежая рыбка, то бишь незаконная ловля запрещенных представителей национального достояния. А где разрешение? Вот эта бумаженция? Да это давно устарело, и печать размыта, и вообще мне ваше лицо не нравится! Конфискация без промедления! Если мент добрый попадется, то оставит тебе одного малька, чтоб кошку порадовать. Но у ментов тоже свои кошки есть, и им тоже свежей рыбки хочется. И вот ты, как дурак, возвращаешься домой ни с чем. Жена спросит: а где рыба? А ты ей: на рынке, только что свежатину завезли, и торговля идет бойко, и милиция за порядком бдительно следит…

– Извините, но меня… – перебил я, потому что хоть и сочувствовал рыбакам, но времени катастрофически не хватало – я еще должен был успеть зайти к Ирине.

Мужчина, в свою очередь, перебил меня:

– А ты думаешь, я про что тебе рассказываю? Про твою яхту и рассказываю. Видел я ее у пирса. И парня, который из «Газели» коробки носил, тоже видел, и запомнил всё это только потому, что рядом не было ни одного – поверишь?! – ни одного, даже самого занюханного мента! Вот такое чудо здесь случилось! Хоть бы один блюститель порядка пришел, поинтересовался: что грузим, громадяне? а предъявите накладные, товарный чек, разрешение заехать на причал. Или придрался бы: почему днище яхты не помыто? почему борта у нее мокрые?.. А не фига! Никто не пришел. Вымерла вся милиция! Такой жирный кусок прозевала! В книгу рекордов Гиннеса этот случай занести надо.

– Название яхты запомнили?

– А как же! «Галс» она называлась. Без парусов пришла, без парусов и ушла. Один парень с ней управлялся. Были б паруса, замучился бы с ветром бодаться. А на моторе и одному не трудно. Отцепил швартов – и почесал в открытое море!

– А как выглядел тот парень?

– Который на яхте уплыл? Щупленький такой, волосики чернявые…

– Одет как?

– Одет? Да во что-то серенькое, невзрачное. Я одежду толком не разглядел… А ты что ж, дружок, побледнел? Напугал я тебя? Так сядь на табуретку, я тебе сейчас водички налью…

Он взял чайник, заглянул в кружку, но она показалась ему не достаточно чистой, и тогда он принялся искать какую-нибудь другую емкость… Это был Игнат. Щуплый, чернявый Игнат в серой робе перетаскивал коробки и мешки с «Газели» на борт «Галса». И случилось это утром семнадцатого августа. За два дня до того, как я чуть не протаранил яхту своим самолетом. И не было рядом с Игнатом ни его друга Гарика, ни подруги Веры, ни капитана Тимофеича. Игнат был один-одинешенек, окруженный лишь серыми волнами да чайками…

Выбраться из Приморского оказалось намного сложнее, чем приехать туда. Я долго шел по раскисшей обочине, махая рукой всякий раз, когда меня обгоняла машина. Но никто не останавливался, никто не хотел впускать в салон насквозь промокшего человека в забрызганных джинсах, в прилипшей к телу рубашке с поднятым воротником, ссутулившегося от холода и под тяжестью свалившихся на него открытий.

«А был ли мальчик? – бормотал я одно и то же, словно сумасшедший, и с яростью шлепал туфлями по лужам. – А был ли мальчик?..»

За моей спиной зашелестели по мокрому асфальту колеса. Не оглядываясь, я вытянул руку. Обогнал милицейский «Уаз», тотчас притормозил. Над погнутым бампером вспыхнули кроваво-красные огни. Распахнулась дверь.

– Побыстрее! – раздался из машины недовольный окрик.

Я приблизился к двери, заглянул в темный салон, заполненный подвижными тенями, запахом табака и пота, шипящими звуками радиостанции.

– Особое приглашение надо?! Садись! Документы, деньги, личные вещи – всё из карманов сюда!

И пухлая ладонь пошлепала по приборной панели. Я вынул только деньги – все, что у меня остались, положил рядом с ладонью и вышел из машины. Никто меня не окликнул. Я услышал, как «Уаз», свистя шинами, развернулся и поехал в обратную сторону. Вскоре все стихло. Я перешел на другую сторону дороги, встал на краю высокого обрыва, откуда можно было видеть море так далеко, что захватывало дух. Я стоял долго, прислушиваясь к шепоту дождя и доносящемуся снизу реву прибоя. Море было покрыто пятнами, сливающимися в причудливые фигуры. Казалось, что это огромное поле, вспаханное неряшливо и не везде: местами вода казалась гладкой, как зеркало, местами была рыхлой, сморщенной; далеко от берега, где бородатые тучи подметали его поверхность, белели апострофы пенных гребешков. Небо постоянно двигалось, менялось, один эшелон туч сменял другой; они двигались как легионы – с моря на сушу, сотни, тысячи, миллионы одетых во что-то темное солдат, и море корчилось под ними, фигуры расползались, дробились и сливались снова, рисуя что-то новое и никогда не повторяясь. И вдруг из низкой, обвисшей под собственной тяжестью тучи к морю потянулось черное жало. Стремительно вращаясь как сверло, оно растягивалось, сжималось, выгибалось, словно исполняло некий жуткий танец. Жадно лизнуло волны, качнулось и прямо на моих глазах растаяло. На том месте остался какой-то тусклый, отливающий холодным серебром предмет, едва различимый в тумане. Я изо всех сил таращил глаза, но набежала помятая туча и закрыла все синеватой дождевой шторой.

Если бы я верил в существование иных миров и паранормальных явлений, то даже не сомневался бы в том, что видел, как смерч бережно выложил на поверхность моря яхту «Галс».

У меня не было денег, чтобы купить цветы, и я, воровато озираясь по сторонам, забрался на городскую клумбу и надергал там роз. Потом нес этот букет, поглядывая напряженно и настороженно, как скатываются с жирных красных лепестков капли дождя… А что я еще мог принести Ирине? Что сейчас было бы уместным? Что могло бы приглушить тот удар, который я нанесу ей своим появлением?

Букет я отправил в ближайшую мусорную урну. Зря только клумбу испортил. Долго стоял под узеньким козырьком газетного киоска, разглядывая обложки журналов. Бродяги и пьяницы принимали меня за своего, хрипло нашептывали, предлагая внести деньги и войти в долю. Я заблаговременно свернул с центральной улицы, где теперь было трудно пройти, чтобы тебя не схватила за руку какая-нибудь пьяная, с опухшим от побоев лицом женщина – чья-то бывшая жена, ставшая свободной без границ. На центральном причале было сыро и ветрено, но народу было полно, как на рынке в разгар торгового дня. Потоки людей медленно двигались вдоль приставленных друг к другу секций металлического ограждения, за которыми, на впечатляющей по площади территории шла грандиозная стройка. Визжали бензопилы, стучали топоры и молотки, юркие автопогрузчики шныряли между штабелей досок, бруса и кровельного железа. Не меньше сотни рабочих в оранжевых спецовках и пластиковых касках, несмотря на непогоду, возводили частоколы, бастионы, отдельные башни и целые сказочные замки. Дети, сидящие на плечах отцов, громко выказывали свой восторг, протягивали руки, просились туда, где было так необычно и заманчиво. Тут же разворачивались торговые лотки, как по мановению волшебной палочки появлялись маленькие разборные магазинчики, словно шашки на игровом поле выстраивались разноцветные пластиковые столы и стулья.

Я подумал, что нам с Ириной надо будет обязательно прийти сюда, на детский праздник, потому как мы с ней любили и умели веселиться, как дети, и с удовольствием посещали все заезжие аттракционы.

С набережной я свернул на маленькую пешеходную улочку, которая заканчивалась тупиком и стройкой, но не вернулся, а упрямо пошел по кучам песка и строительного мусора… Может, позвонить ей еще раз, плеснуть еще топлива в огонь ее надежды?.. Пока думал о том, что я скажу, если все-таки позвоню, ноги довели меня до ее дома.

Несмотря на поздний час, художественная студия еще работала. Я прошел ее на цыпочках, стыдясь мокрых следов, которые оставлял на паркете, постучался в дверь мастерской и, не дождавшись ответа, заглянул внутрь. Бари Селимов работал над портретом и, чуть приоткрыв рот от старания, неуловимыми движениями вырисовывал тонкую морщину под глазом старца. Натурщик – сморщенный коричневый старик с мучнисто-белыми короткими волосами, зачесанными на лоб – сидел на потертом и продавленном диване, часто вздыхал, со скукой смотрел то на разлапистый мольберт, за которым и художника было не видать (не уснул ли он там часом?), то на мокрое запотевшее окно, поглаживал высохшими до черноты пальцами обивку дивана, думал о чем-то безрадостном.

Я не стал отвлекать Бари. Да мне и сказать ему было нечего. О моих «похоронах» он вряд ли слышал, потому как не читал газет, редко выходил их мастерской, и общался только с натурщиками, большинство из которых даже не знал по имени-отчеству. Когда мы с ним встречались, то большей частью молчали, пили зеленый чай да рассматривали свежие картины. Искусство и вдохновение говорило в мастерской столь сильно и эмоционально, что нам с Бари оставалось только молчать и слушать…

Раздавленный чувством своей вины, я поднимался на второй этаж. Думать было не о чем, отступать некуда, оставалось только резать. Я ни на мгновенье не задержался перед дверью, сразу позвонил, и старался держаться, как обычно, как всегда: ничего не было, жизнь продолжается…

Я услышал за дверью ее тихие неторопливые шаги, и тут самообладание меня подвело. Я заволновался так, что мне стало не хватать воздуха. Я оперся рукой о стену, словно пришел с дружеской попойки и с трудом держался на ногах. Лязгнул замок. Я судорожно думал, какое выражение навесить на лицо: улыбаться? или, напротив, скорбеть? По-моему, в итоге нарисовалось нечто глупое, но предпринимать что-либо было уже поздно, дверь открылась.

Ирина стояла передо мной в домашнем халате, растрепанная, словно рассекала по всему Побережью на кабриолете, с бледным, лишенным какой-либо косметики лицом. Глаза ее были красные, взгляд затуманенный. В ее пальцах дрожала зажженная сигарета, пепел падал на пол.

– Ой, привет! – произнесла она, тараща на меня глаза, словно одновременно узнавала и не узнавала. Затем отступила на шаг, но неуверенно, и было не совсем понятно, приглашает она меня зайти или нет. Тут ломаная улыбка сошла с ее губ, Ирина побледнела, прикрыла глаза и стала оседать на пол. Я едва успел подхватить ее на руки. Толкнул ногой дверь, закрывая, ринулся в гостиную, опустил Ирину на диван… Ее тело было невесомым и безжизненным. Из руки выпала сигарета, которую я тотчас раздавил мокрым коленом. Волосы рассыпались по цветной, с красными маками, подушечке. Мертвенная бледность обесцветила губы… Я бережно пошлепал ее по щекам, ловя себя на мысли, что смешно копирую комедийного героя, который таким же образом приводил Наташу Варлей в чувство. Но что ж еще делать? Сбрызнуть ее лицо водой? Или приподнять ноги, чтобы они были выше головы – так, вроде, надо делать…

Только я взялся за ее лодыжку и попытался приподнять невесомую ножку, как Ирина оттолкнула меня и мученически простонала:

– Вацура, я тебя ненавижу! Что ты со мной делаешь?

Я целовал ее лицо, всё еще бледное, но жизнь возвращалась к Ирине стремительно, и я жадно ловил ее уже осмысленный, полный страдания взгляд. Мы оба с ней возвращались к жизни, воскресали, и по-новому начинали воспринимать друг друга. Наконец, она отстранила меня от себя, опустила ноги, села и вялыми движениями принялась поправлять прическу. Я кинулся к стеллажу, нашел в баре бутылку вина, наполнил до краев бокал. Ирина едва поднесла его к губам, как ее рука дрогнула, вино пролилось на пол, и слезы хлынули из ее глаз Ниагарским водопадом. Я едва успел отобрать у нее бокал, иначе литься вину по моей спине горной рекой! Ирина обняла меня, крепко-крепко прижимая к себе, и стучала кулаками меня по лопаткам, и царапала ненавистные плечи, дергала меня за крашенные волосы.

– Это разве жизнь? – всхлипывала она. – Это издевательство какое-то! На это никаких нервов не хватит! Вчера одно, сегодня другое, а что завтра будет? Я же половину себя похоронила вместе с тобой, понимаешь ты это, бестолочь святая! От меня скоро вообще ничего не останется! Всё, моему терпению пришел конец! Так и знай, Вацура, что отныне я никогда – слышишь? – никогда не поверю, что ты умер! Поэтому даже не пытайся это сделать!

Я молчал, лишь кивал головой и вытирал слезы с ее щек. Пусть выговорится, пусть исцарапает мне спину и вырвет всю мою искусственную седину. Я заслужил куда более крепких выражений. Ирина успокаивалась, но меня не отпускала, словно боялась, что может снова меня потерять. И сколько бы мы так сидели, согревая друг друга своим теплом, если бы из кухни не потянуло чем-то горелым.

Оказалось, в кастрюле, где варилась цветная капуста, полностью выкипела вода, и блюдо плавно перешло к процессу жарки. Ирина распахнула окно, чтобы выветрить дым, а я взялся спасать уцелевшие веточки капусты, похожие на маленькие заснеженные деревья. Когда я выкладывал их на блюдце, где уже лежал листик зеленого салата, пару маслин да крохотный кусочек сыра, в моей душе вдруг шевельнулась нежная жалость к моей одинокой и несчастной сотруднице. Она великолепно готовила, когда принимала гостей. Лучшие ее блюда – солянка, селедка под шубой или красная рыба под соусом – никогда не залеживались на столе. Себя же Ирина не баловала, довольствуясь чем-то простеньким и безвкусным, вроде этого поминального блюда для тризны, уместившегося на крохотном блюдце. Но не потому, что ей было лень возиться у плиты. Разносолы ей не были нужно. Радость ей доставляли отнюдь не материальные изыски.

Ирина заставила меня снять мокрую рубашку и повесила ее сушиться на обогреватель. Я кое-как, до пупка, натянул на себя ее футболку. Мы сели за стол. Ирина готовилась меня выслушать, и душа ее пребывала на таком высоком взлете, что она напрочь забыла о вещах приземленных и обыденных. А у меня, как назло, разыгрался зверский аппетит – так часто бывает, когда я сильно нервничаю. Особенно, если весь день ничего не ел. Пришлось брать инициативу в свои руки. Я покопался в баре, нашел золотистого цвета коньяк и бутылку сухого мартини. Затем заглянул в холодильник, но там, как в Антарктиде, было холодно и пусто. Тогда я взялся чистить картошку. Мне легче было сосредоточиться, глядя, как нож подрезает кожуру, чем смотреть на родное, изможденное лицо Ирины, на ее глаза, в которых было столько вопросов и упреков!

Мне казалось, что мой рассказ будет длинным, как сага, но я к своему удивлению уложился в десять минут. Я замолчал. Ирина тоже молчала, терзала вилкой салатный листик и никак не могла подцепить его. Наверное, зря я начал грузить ее этой странной историей. Подождал бы до завтрашнего дня, пока улягутся ее воспаленные чувства, и она снова сможет думать о таких мелких глупостях, как бандиты на яхте, как Игнат со своей мальчишеской жаждой мести и мешками с гайками. Но оказалось, что она думала именно об этих мелких глупостях.

– Мы еще никогда не занимались с тобой политическими делами, – наконец, сказала она.

Я уже говорил о редкостном таланте Ирины делать совершенно непредсказуемые выводы.

– А с чего ты взяла, что это дело политическое?

Она хотела ответить, но не успела. В дверь позвонили. Мы с Ириной переглянулись, и я уже встал, чтобы выйти в прихожую, как она взяла меня за руку, заставляя сесть, и открывать пошла сама. Я слышал, как клацнул замок, и тотчас Ирина снова появилась на кухне с таким выражением на лице, словно хотела сказать: «Принесла же тебя нелегкая!»

Следом за ней вошла дама в излишне смелом коротком халате, с каким-то нездоровым блеском в глазах и румянцем, разлившемся по ее лицу, словно томатный сок по столу.

– Алёна, соседка, – представила Ирина тихо и торопливо, и мне было хорошо видно, что ей вовсе не хочется, чтобы я знал имя соседки, и вообще смотрел на нее.

– Так вы тут вдвоем? – чему-то обрадовалась соседка и без приглашения села за стол. Впрочем, стол у Ирины напоминал маленький овальный аэродром, и за него допустимо было садиться без приглашения – соседка находилось так далеко, что вроде как сидела и не с нами вовсе.

Я не стал предлагать ей выпить. Хозяйкой здесь была Ирина, и ей командовать парадом.

– А я хотела пригласить тебя к нам, – протяжным голосом произнесла соседка, стреляя глазами то в меня, то в Ирину, и не совсем понятно было, кого именно она собиралась пригласить.

– А что случилось? – холодно спросила Ирина.

– Да ничего, – ответила соседка и загадочно улыбнулась. – Отдыхаем с Никитой. Что еще в такую мерзкую погоду делать, как не отдыхать? – Чуть помолчала и уточнила: – Валяемся в постели, коктейли пьем. О тебе говорим…

Ирина откинулась на спинку стула, закинула ногу за ногу и сложила на груди руки. Готов поспорить, что я знаю Ирину намного лучше, чем ее новая соседка, и эта напряженная поза ничего хорошего не сулит. Я продолжал чистить картошку, не вмешиваясь в разговор.

– А что вы тут жгли? – повела носом Алёна и как бы машинально поправила халатик на груди, как подобает целомудренной женщине в присутствии незнакомого мужчины. Правда, этим движением она добилась совершенно противоположного результата, и стала похожа на центральную фигуру картины «Свобода на баррикадах».

– Может, тебе соли дать? – в свою очередь спросила Ирина. – Или спички?

– Да зачем мне соль! – махнула рукой Алена, не желая понимать намека. – Мы хотели с тобой ближе познакомиться. Сейчас входит в моду общение без границ…

Она пытливым взглядом посмотрела на меня, затем на Ирину, желая удостовериться, что ее слова правильно истолкованы. Ирина продолжала внимательно слушать соседку, лицо ее при этом оставалось спокойным, только стала покачивать ножкой, как кошка хвостом.

– Ты знаешь, – широко распахнув глаза, стала делиться радостью соседка, – мы с Никитой последние лет десять жили как маринованные помидоры в банке. С работы – на работу, завтрак – ужин, привет – пока, стирка – глажка… Тоска! А теперь, знаешь, мы прямо как новую жизнь начали! Знакомимся со всеми подряд! И так это интересно! Так это заводит! – Она обхватила ладонями свои пылающие щеки и покачала головой. – Сначала, конечно, как-то не очень… стыдно, что ли… А потом – тьфу на все условности и предрассудки, как Сичень говорит! И расслабляешься по полной программе, и всё само катится как по дорожке! И Никите хорошо, и мне…

Очищенные картофелины я кидал в мойку, и они пролетали над кудрявой головой Алёны, словно извалявшиеся в муке воробьи.

– Ой, Ирка! – неестественно захихикала соседка и шлепнула себя ладонями по голым ляжкам. – Какие у тебя глаза влюбленные! И у парня твоего! Ох, ребята, ребята! Всё это мы уже проходили. И я была, как дурочка, влюблена в Никиту, и бегала за ним, и рыдала, и думала, что на нем весь свет клином сошелся. Но всё прошло. И у вас пройдет, милые мои, поверьте мне! Не вы первые, не вы последние. А потом оглянитесь назад и подумаете: и чего, спрашивается, страдали? Зачем убивались, горькие слезы проливали? И где эта любовь, ради которой столько копий было сломано? Даже самые сильные чувства угасают, как костер. А глупые люди еще чего-то ждут, еще хранят друг другу верность, еще надеются, что давно остывшие угли снова вспыхнут как факел. А годы проходят, а он все не вспыхивает, и люди стареют, и одиночество становится вообще невыносимым…

Я украдкой взглянул на Ирину. Мне показалось, что теперь она слушает соседку с неподдельным интересом, и даже улыбается краем губ.

– Иришечка, милая! – изо всех сил играя глазами, продолжала соседка. Она была в ударе, она нашла в лице Ирины благодарного слушателя и, возможно, прилежную ученицу. – Ты думаешь, твой парень будет тебе всю жизнь верен? И ты будешь ему верна? Святая наивность! Сейчас это так красиво – цветы, поцелуи, объятья, клятвы в вечной любви. А через десять лет – вот вспомнишь мои слова – все угаснет. Начнутся упреки, слезы, обиды; начнется крушение иллюзий. А вся беда в том, что люди замыкаются в своей семье! И правильно Сичень говорит: к черту семейные узы, потому как они придуманы мужчинами для укрепления своего доминирующего положения над женщиной…

Ирина улыбалась уже совершенно явно. Опустив подбородком на кулак, качала головой, словно хотела сказать: «Надо же! А я никогда об этом не задумывалась!»

– Вот мы с мужем прожили пятнадцать лет, – продолжала тараторить соседка, играя полами халатика и стараясь привлечь мое внимание к своим коротеньким, исполосованным синими венами ножкам. – И что? Дальше сидеть в этой семейной клетке и чахнуть в ней, как птица, пока все перья не выпадут к едрене-фене?.. Ой, ребята! – вдруг спохватилась она, поднялась из-за стола и повернулась ко мне. – Что-то я совсем вас заговорила. А знаете что? А пойдемте к нам! Познакомимся, подружимся! Ведь нам теперь много лет жить рядом! Мы теперь с вами как родственники, как одна дружная семья!

Ирина тоже встала и с улыбкой двинулась на соседку. Меня насторожили ее глаза, в которых бесновались азарт и дерзость. На всякий случай я заслонил собой угловую открытую полочку, на которой стояли пестрые фарфоровые тарелочки и кувшинчики, привезенные Ириной из разных стран.

– А вы душ уже приняли? – вкрадчиво спросила Ирина.

– Обижаешь! – восторженно ответила соседка. – И гелем натерлись.

– А что ж это у тебя на щеке? – озабоченно спросила Ирина.

– Где? – не поняла соседка.

– А вот тут!! И еще тут!! И здесь!!

С этими словами Ирина принялась наотмашь лепить соседке звонкие пощечины. Та, обалдев от неожиданности и боли, попятилась в прихожую, даже не пытаясь закрыться руками. Мне понравилось, как Ирина била правой – хорошие удары, от плеча, по крутой дуге. С левой руки получалось чуть хуже, но если немного поработать над техникой, то тоже будет хорошо.

– Пошла вон, овца стриженная! – Шлепки ударов и голос Ирины доносились уже из прихожей. – И никогда сюда больше не приходи!

– Дура ты!! – вопила соседка. – Жизнь идет, а ты чего-то ждешь, тянешь!! А ведь уже стареешь, и дождешься, что вообще никому не будешь нужна!! Отгородилась стенами и гниешь тут заживо…

Хлопнула дверь, и всё сразу стихло. Я поставил кастрюлю с картошкой на плиту. Вошла Ирина, села на прежнее место и снова занялась листиком салата. Лицо ее было спокойным, умиротворенным, я бы даже сказал вдохновенным, будто она только что вернулась с концерта классической музыки.

– Что случилось с городом, Кирилл? – спросила она задумчиво. – Может, наступает конец света? И вот-вот на нас обрушится огромная волна. И всё затопит. И всплывет только мусор. Чьи-то поношенные шлепанцы. Рваные панамы. Обрывок какой-нибудь газеты… Это всё, что останется от человечества…

Она встала, порывисто прильнула ко мне, закрыла глаза и прошептала:

– Обними меня крепко-крепко. Только не говори ничего… Вот так, спасибо. А теперь уходи. Уходи домой. И, пожалуйста, сегодня мне уже не звони. Я буду спать.

Я возвращался домой уже в сумерках. Дождь не утихал, да я от него и не прятался. Наверное, я уже привык ходить в мокрой одежде, и она не причиняла мне слишком больших неудобств. Я чувствовал себя опустошенным. Мне казалось, я потерял что-то очень ценное. Я вернулся в жизнь Ирины, но нашел там такое же одиночество, что царило и в моей душе, да еще тоску и боль. Мы даже не успели как следует поговорить. Город сошел с ума, а какой может быть разговор среди сумасшедших?.. Да, Ирина одинока. Потому что она однолюбка, она патриархальна и немодна, она инерционна, и верность ей дается очень легко, без каких бы то ни было нравственных усилий, без изнурительной борьбы с соблазнами и искушениями. Ибо ее душа наполнена любовью под завязку – не то, что соседку с Никитой, даже семечко не втиснешь! И я знаю об этом. Уже много лет знаю об этом. И много лет прошу Бога дать мне любовь, но сердце мое по-прежнему холодное, и я не знаю, что делать. Ничего не остается, как просить у Ирины прощения. А она все понимает, и уже ничего не ждет, а только тихо и незаметно любит…

Я зашел в подъезд, открыл почтовый ящик. Мне на руку съехала кипа рекламных газет и счета. Газеты, казалось, состояли из одних заголовков – один другого больше и крикливее. «ДЕТСКИЙ ПРАЗДНИК ОБЕЩАЕТ СТАТЬ СОБЫТИЕМ СТОЛЕТИЯ!», «ЗАВТРА ВОЛШЕБНЫЙ ГОРОД ПОСЕТЯТ БОЛЕЕ 20 000 ЧЕЛОВЕК!» Поднимаясь по лестнице, я стал просматривать счета, и тут мне под ноги упал какой-то маленький предмет, похожий на желудь. Я наклонился и поднял амулет на дешевой цепочке, покрутил его, разглядывая со всех сторон запрессованный в овальную плетенку черный камешек вроде агата.

Это был амулет Пацана. Во всяком случае, это был такой же амулет, что носил на шее Пацан. Я обернулся, прислушался. Из квартир доносились приглушенные разговоры, музыка, на втором этаже лаяла собака. Я беззвучно пошел наверх. Значит, Пацан сошел с яхты на берег. Один или со всей бандой? Он остался верен своим манерам, подкинув мне эту «визитную карточку». Выпендрежник! Герой Дюма подкидывал своим жертвам черные тюльпаны. Пацан, за неимением тюльпана, сунул в мой почтовый ящик амулет с черным камнем. Мальчишка, пацан! Кличка как нельзя точно определяла его характер. Хоть бы записочку к амулету приложил, где изложил бы, чего от меня хочет и к чему мне готовиться. Но с записочкой будет уже не так страшно. А черный амулет – немногословен и загадочен. Конечно, напугал он меня жутко!

Открывая дверь, я уже слышал, как заливается трелью телефон. Ага, сюрпризы продолжаются! Наверняка это он звонит! Сейчас скажет: «Ты чего так долго поднимаешься, узкоглазый?» Если звонит Пацан, то можно быть уверенным, что сейчас он сидит в каких-нибудь мокрых кустах рядом с домом, откуда хорошо виден подъезд.

Я зашел в квартиру, скидывая на ходу туфли. Свет в комнате включать не стал, подошел к окну. Может быть, мне удаться увидеть его? Телефон настойчиво пиликал. На дисплее высветился незнакомый номер. Судя по коду, звонили с мобильника. Я осторожно сдвинул край шторы, посмотрел на скудно освещенные мокрые деревья, усыпанные блестящими, словно лакированными листьями. Никого не видать. Я подошел к телефонному столику и поднял трубку.

– Кирилл, – раздался тяжелый голос, словно человек, который говорил, поднимался по лестнице. – Это я…

Нет, это голос не Пацана. Да и не стал бы он обращаться ко мне по имени. Ненавижу, когда человек, который мне звонит, представляется «это я». Так представляться позволительно разве что самому близкому другу. В крайнем случае, начальнику, который считает, что подчиненные должны узнавать его по голосу.

– Ну да, привет, – растерянно ответил я.

– Всё в порядке. Они ушли… – продолжал тот же голос. «Может быть, это Дзюба?» – пронеслось у меня в голове.

– Это замечательно, – наобум ляпнул я.

– То есть, не ушли, а уплыли… Плохо только, что немного подранили меня. Думал, что ничего страшного, но почему-то лихорадит… Управлять яхтой не могу… Врача бы мне…

Так это Игнат!! Я зачем-то включил свет, словно этот странный человек в серой робе находился сейчас в моей комнате.

– Ты где?! – выпалил я. – Откуда звонишь?!

– С яхты, конечно, откуда же… Привези врача, Кирилл, а то помру…

– Куда привезти, Игнат? Где яхта стоит?

– Знаешь мыс Видный? Я рядом, на якоре. Прихвати с собой надувную лодку… Только, пожалуйста, осторожно, чтобы не выследили. Они меня в покое не оставят. И дай на всякий случай номер твоего мобильного. Через справочную я смог узнать только городской…

У меня была уйма вопросов к Игнату, но не было времени задавать их сейчас. Лодку и врача! Лодку и врача! Лодка у меня есть, одноместная, похожая на тазик для стирки, но при большом желании в ней можно уместиться вдвоем. А преимуществ зато сколько! Легко помещается в небольшой рюкзачок, почти невесомая и, главное, непотопляемая. С врачом сложнее.

Я выгреб из сейфа деньги, рассовал их по карманам, потом нашел в холодильнике кусок залежалой шашлычной колбасы и, кусая на ходу, стал собирать рюкзак… Невероятно! Фантастично! Игнат ранен, но жив, а все бандиты, как он выразился, «ушли, то есть, уплыли». Как ему удалось отбить у них яхту? Как щуплый парень в одиночку прогнал кровожадную стаю? Но верить Игнату у меня было основание, и это основание сейчас лежало в прихожей на полочке – амулет Пацана.

На стеллажах гардеробной комнаты я нашел старую армейскую плащ-накидку. Пристегивая к ней капюшон, забежал в кабинет, выхватил из бара бутылку виски. Потом глянул в раскрытый сейф, где стояло охотничье ружье. Понадобиться или нет? А кто знает, что меня ждет? Вдруг, когда мы с врачом поднимемся на борт яхты, то обнаружим там бездыханный труп? Или вообще не сможем добраться до яхты, и бандиты расстреляют нас на мысе Видном? Но что может сделать одно охотничье ружье против нескольких автоматов «калашникова»?

В прихожей, надевая тяжелые горные ботинки на толстой подошве, я снова кинул взгляд на амулет. Взял его, подкинул на ладони и зачем-то сунул в карман. Теперь я боялся встречи с Пацаном. Потому что злобный рыжий человечек мог навредить не только мне, но и Игнату, который и без того натерпелся от бандитов. Если Пацан все-таки пасет меня и прячется где-то на улице, то обязательно увяжется за мной.

Я вызвал скорую помощь.

– Что случилось? – спросила диспетчер.

– Производственная травма, – ответил я. – Упал и поранился бутылочным стеклом. Идет кровь, лихорадит. Боюсь, что помру.

– Бутылочным стеклом? – с подозрением переспросила диспетчер. – Вызывайте наркологическую помощь, мы алкоголиками не занимаемся.

– А я не алкоголик, – заверил я и на одном дыхании выдал поговорку про двор, траву и дрова.

Вызов был принят. В ожидании машины я ходил кругами вокруг телефона и раздумывал, звонить Ирине или нет. Характер у нее такой, что она обязательно напроситься ехать на мыс Видный со мной. Если я откажу ей, она может поехать туда сама. Но зачем посреди ночи выдергивать девчонку из постели, кидать ее под дождь, во мрак и холод? У нее и без того нервы измотаны.

Больше я не сомневался на этот счет. Вскоре в окна ударил свет прожектора, лизнул потолок. К подъезду подкатила «скорая». Я заблаговременно открыл дверь, чтобы врачи не звонили в дверь, не шумели зря. Зашли двое в синих спецовках, с чемоданчиками – мужчина и женщина.

– Где пострадавший?

Быстрые взгляды стали шарить по стенкам, где висели картины. Пострадавший там никак не мог висеть, и это врачи знали лучше меня. Они оценивали, насколько богат хозяин квартиры, и сколько в соответствии с этим с него можно будет содрать денег. Мужчина, не церемонясь, заглянул на кухню с итальянским гарнитуром, сенсорной плитой и встроенной микроволновкой, оттуда прошел в гостиную, сканировав кожаный диван-трансформер, плоский телевизор размером с футбольные ворота, осмотрел кабинет с антикварным английским столом и библиотекой от потолка до пола… Квартирой он остался доволен. Воздух пах щедрым гонораром. Я немного подождал, пока врач покрепче приварится к сладким мыслям о деньгах, чтоб уже не оторвался от них ни под каким соусом.

– Так где больной?!

Я отвел врача на кухню, подальше от ушастой, насквозь обзавидовавшейся женщины, которая уже ненавидела меня.

– Больной не здесь, – сказал я.

– Однако, это… – начал было возмущаться врач, но я тотчас вынул из кармана стодолларовую купюру.

– Это аванс, – пояснил я. – Потом получите вдвое больше…

– Втрое, – снова перебил меня врач.

– Хорошо, – согласился я. – Но ехать придется далеко, километров сто…

– У-у-у! – протянул врач. – Это будет стоить полштуки.

– Пожалуй, я вызову другую бригаду.

– Ладно, ладно, – тотчас согласился врач.

Пока врачи о чем-то шептались в прихожей, я заказал такси и попросил водителя ждать меня на Загородном шоссе, у первой после поворота бензоколонки.

Мы спустились вниз, сели в «скорую» и поехали. Женщина задремала, но всякий раз, когда машина притормаживала у перекрестка, приоткрывала глаза и хищно поглядывала на меня и своего коллегу.

У бензоколонки мы остановились.

– Валюша, – заискивающим голосом сказал врач своей напарнице. – Я себя что-то плохо чувствую. Попроси Гладкевича, пусть подменит меня на эту ночь.

– Ага, – криво улыбаясь, ответила Валюша. – Сейчас! Разбежалась! Плохо ты себя чувствуешь! Да у тебя глаза внутрь черепа провалились от вранья! Деньги давай!

Врач посмотрел на меня с печальной обреченностью, словно хотел сказать: я очень сожалею, но вам снова придется раскошелиться. У меня он вызывал глубочайшее отвращение, но искать другого врача не было времени. Пришлось подарить сто долларов Валюше. Женщина мигом изменилась в лице, взяла деньги двумя пальчиками, словно тампон зажимом.

– А если твоя старуха на станцию позвонит? – спросила она.

– Скажи ей, что у меня срочный и тяжелый вызов. Или еще что-нибудь придумай. Первый раз, что ли?

Я привык не стыдиться врачей. А они привыкли не стыдиться людей.

Таксист остановил машину, прильнул к стеклу, пытаясь что-либо разглядеть в кромешной тьме, и уточнил, правильно ли меня понял, и туда ли привез? Место было пустынное, неуютное, с обрывистым сыпучим берегом и скудной растительностью. Здесь даже самые заядлые дикари никогда не ставили палатки. Ни огонька кругом, ни сарайчика, ни заборчика. Только косые полосы дождя в свете фар.

Водитель зажег в салоне лампочку, чтобы мне легче было разобраться с деньгами. Врач, увидев, как я отсчитываю купюры, сказал:

– Давайте и мою долю заодно.

Наверное, с деньгами в кармане ему будет спокойнее, и дождь покажется не таким мокрым, и ветер не таким сильным.

Я отдал ему свою плащ-накидку, помог натянуть на голову треугольный капюшон. Такси развернулось и помчалось в обратную сторону. Мы остались одни посреди ночи и непогоды. Рядом ревело и билось о берег море, словно запертое в клетку могучее и опасное животное. Но моря мы не видели, и о его существовании говорили только холодные брызги и йодистый запах выброшенных на берег водорослей.

До самого мыса еще надо было немного пройти, и я предложил спуститься по обрыву на пляж. Врач ничего не ответил. Он притих и часто поворачивал голову, пытаясь в темноте разглядеть мое лицо. Вскоре он начал отставать и нарочно спотыкался, путался в полах накидки. Наверное, он думал, что если я буду идти впереди него, то мне труднее будет его убить.

– Далеко еще? – крикнул он, когда мы, измучив ноги на крупных и мокрых валунах, добрались до оконечности мыса.

Здесь ветер усердствовал особенно. Волны кидались на нас, словно сидящая на цепях злобная собачья стая – достать не могли, но слюной брызгали. Я так пристально всматривался в ночной мрак, что заболели глаза, но ничего не смог разглядеть.

– Я уже насквозь промок! – орал врач.

Он стоял поодаль от меня, и его монашеский силуэт едва выделялся на фоне каменистого пляжа… Я думал о том, что Игнат наверняка забыл зажечь на яхте сигнальные огни. А может, он потерял сознание, впал в кому, и сейчас валяется где-нибудь на полу, и жизнь едва теплится в его груди?

– Знал бы, куда вы меня потащите, ни за какие бы деньги не поехал, – ворчал врач. Ему очень хотелось вытянуть из меня еще соточку долларов, но жадность боролась со страхом. Наверное, врач не исключал, что если попросит у меня еще денег, то мне дешевле будет его убить. А в таком жутком месте, да в такую погоду, да еще в час ночи убивать – просто одно удовольствие.

Я сел на камень и стал вспоминать, что мне говорил Игнат по телефону: яхта стоит на якоре около мыса Видный. Вот он, Видный, хотя сейчас его впору назвать Незаметный или Выколи-Глаз. И не вижу я никакой яхты! В такую темень американский авианосец перед самым своим носом не разглядишь! И что теперь прикажете делать? Надувать мое резиновое корыто и отправляться на нем в открытое штормящее море? Врача даже в наручниках в лодку не затащишь!

Тут вдруг подал сигнал мобильный телефон. Я бы ни за что не услышал его, если бы он не задрожал, словно от холода. Я торопился, на ощупь разматывая непромокаемый полиэтиленовый мешочек, в который укутал трубку.

– Ты где?! – закричал я, не зная, каким боком повернуться к морю, чтобы оно не заглушало тихий голос Игната.

– Врач с тобой? – спросил Игнат.

– Да!

– И больше никого?

– Никого, черт бы тебя подрал!! Мы уже полчаса полощемся на этом мысу, как трусы в проруби!! Куда ты запропастился?!

– Никуда. Я здесь…

Он отключил связь. Ругаясь, я принялся запихивать телефон в мешочек.

– Ну что?! – крикнул врач. Чтобы вода не затекала под капюшон, он низко опустил голову, своими очертаниями напоминая большой прибрежный камень. – Долго мы будем еще тут сидеть?! Надо возвращаться! Если к утру я не появлюсь на станции, то моя напарница поднимет тревогу. Зачем вам неприятности?

Он на всякий случай предупреждал меня о тяжелых последствиях. Всё верно: случись с ним что-нибудь плохое, подозрение в первую очередь упадет на меня. Я пытался понять, что Игнат имел ввиду, когда сказал, что он здесь… Нервы мои были на взводе. Я сжимал кулаки с такой силой, что хрустели суставы пальцев. Это хорошо, что я привез с собой врача. Потому что встречаться Игнату со мной желательно в присутствии медика, обладающего навыками реанимации.

И вдруг меня ослепил яркий свет – словно вспыхнуло море, разрывая черноту. Мощный луч прожектора, пронзив мрак, осветил мыс, отвесную скалу, под которой мы сидели, и завалы валунов. Я вскочил на ноги и замахал рукой. Луч прожектора пошел в одну сторону, затем в другую… Игнат проверял, не привел ли я с собой еще кого-нибудь, кроме врача. Затем прожектор погас, и мрак – еще более тягучий и непроглядный – хлынул на нас. Но теперь можно было увидеть покачивающиеся над водой сигнальные огни яхты, да и сам призрачный абрис «Галса».

Я вытряхнул из рюкзака лодку, нащупал ниппель и стал надувать ее. Врач некоторое время молча наблюдал за мной, и по мере того, как лодка приобретала свойственные ей формы, медленно привставал с камня. Мне казалось, что я надуваю и его тоже.

– Это что?! – крикнул он, шурша мокрым плащом. – Вы предлагаете мне поплыть на этом презервативе? Такого условия не было! Я не намерен рисковать бесплатно!

После того, как мы с ним засветились в луче прожектора, он осмелел и начал откровенно наглеть. Я попытался его пристыдить:

– На яхте истекает кровью человек, а вы вымогаете у меня деньги!

– А вы хотите, чтобы я утонул?

Я посчитал в уме до тридцати – мой отработанный способ успокаивать себя в критических ситуациях. Но эта терапия не помогла.

– Но если я дам вам еще денег, то море ведь не обмелеет!! – крикнул я. – И шторм не утихнет!! Лишние деньги вас не спасут!!

– Всё равно! – упрямо стоял на своем врач, чувствуя, что наступил чудесный момент, когда при небольшом усилии воли можно добывать деньги из ничего.

Я взвыл от злости, вынул из бумажника еще одну купюру, налепил ее на свой мокрый кулак и с наслаждением врезал врачу по челюсти. Врач не устоял, сделал шаг назад, но споткнулся о камень и, путаясь в полах плаща, упал.

– Впредь я буду расплачиваться с вами только таким образом, – предупредил я.

Врач не возмутился, отклеил от щеки купюру, бережно отряхнул ее от воды и сунул куда-то глубоко… Я завязал ниппельный шланг узлом и понес лодку к морю. Чтобы лодка не напоролась на острые камни, мне пришлось зайти в воду по пояс. Каждая волна едва не накрывала меня с головой.

– Поскорее, доктор!! – крикнул я.

Врач с мученическим видом заходил в воду, терял равновесие, балансировал на скользких донных камнях.

– Кидайте свой чемодан, пока не утопили его!.. Руку давайте!!

Плащ отяжелел от воды и стал сковывать движения. Врач больше боролся с ним, чем с волнами. Я схватил за капюшон, подтащил врача к себе и принялся заталкивать его на лодку… Что-то похожее уже было в моей жизни. И совсем недавно. Я так же заталкивал в резиновую шлюпку Игната. Жизнь двигалась, согласно предсказаниям физиков, по спирали, повторяясь, ввинчиваясь, словно штопор, в новые неприятности…

– Ну что?! – орал я, изо всех сил удерживая лодку и не позволяя волнам выкинуть ее на камни.

– Я не могу тут даже ноги вытянуть!! – капризно скулил врач.

– Так засуньте их себе под зад!

– А где вы сядете?!

– Это не ваше дело!!

– Не вздумайте отправить меня в море одного! Я сразу же выпрыгну!

Я кое-как пристроился на борту, но ногам места не хватило, пришлось их полоскать в воде. Я принялся изо всех сил грести, чтобы согреться и сократить время пытки холодом и водой. Врач успокоился и, крепко прижимая к груди чемоданчик, не спускал глаз с яхты. Этот символ богатства и роскоши наверняка ассоциировался у него с дополнительным гонораром – теперь уже со стороны пациента, причем гонораром куда более щедрым, чем он получил от меня. Понимая, что теперь надо в лепешку расшибиться, но произвести на пациента хорошее впечатление и заботой вызвать у него чувство безграничной благодарности, врач, перекрикивая рев моря, спросил:

– Это пострадавший вам только что звонил? Он не сказал, как себя чувствует?

Я отрицательно покрутил головой.

Врач начал изображать профессиональную обеспокоенность. Лицемерил он отвратительно, от откровенной фальши даже лодка, по-моему, сморщилась.

– Полагаю, что понадобится иссечение некротизированных участков и размозженных тканей, – как бы вслух думал он, но достаточно громко, чтобы я слышал. – Но не исключено и дренирование раны, и наложение провизорных швов… Я опасаюсь осложнений кровотечением, тогда нам не избежать тщательной ревизии… Но обещаю вам: я сделаю все возможное, чтобы уменьшить страдания потерпевшего…

Чем ближе мы приближались к яхте, тем сильнее ощущалась ее агрессивная мощь и тяжесть. Она поднималась на волнах и опускалась, словно гигантский пресс, и наша крохотная лодочка могла угодить под него, что неминуемо привело бы к печальным последствиям. Я стал грести к корме. Врач перестал блистать интеллектом, притих, с опаской глядя на раскачивающуюся корму, словно на круп рассерженной лошадки, которая прыгала и лягалась.

– Когда корма пойдет вниз, – кричал я, – прыгайте и хватайтесь за лестницу! Но не опоздайте!

– Такие приключения, такие приключения! – бормотал врач, нацеливаясь на лестницу. – Но хозяину яхты сейчас хуже, чем нам… И нельзя забывать об этом ни на минуту… Что может быть дороже жизни человека?..

«Ишь, как ты заговорил!» – подумал я, в бешеном темпе работая веслами, чтобы поспеть за игрой волн. Врач прыгнул на лестницу, но ноги его тотчас соскользнули, и он повис на руках. Корма пошла верх, увлекая его за собой. Я уже приготовился вылавливать его из воды, но врач принялся бороться за жизнь с необыкновенным усердием, и вскоре выбрался на палубу. Я кинул ему чемоданчик, ухватился за перекладину, перескочил на нее, и уже оттуда выловил лодку.

– И как я буду возвращаться на берег? – дрожа от холода крикнул врач. – Впрочем, сейчас надо думать о жизни пациента… Где он? Нельзя медлить!

Я скинул лодку вниз, под переборку. В кают-компании горел свет, слабо просачиваясь наружу через тонированное окошко. Я зашел внутрь. Пол за высоким порожком был залит водой. Ковровая дорожка куда-то исчезла. Повсюду валялись пластиковые стаканчики и смятые рваные коробки.

Игнат лежал на диване, подложив под голову несколько подушек. Выглядел он скверно. Меня испугала смертельная бледность на его лице. За те двое суток, которые я его не видел, черная щетина еще больше покрыла щеки, и теперь Игнат напоминал умирающего в забое шахтера. Его серая куртка была снята с одной руки и накинута на плечо. Из-под нее торчала покрытая бурыми пятнами тряпка.

Врач стремительно подошел к Игнату, поставил чемоданчик на стол, сморщил лоб.

– Как ты смог? – спросил я, пожимая вялую и горячую руку Игната. – Один против четверых! Я восхищен!

– Вот что! – сердито заявил врач. – Сейчас не время для разговоров! У вас еще будет возможность удовлетворить свое любопытство. А сейчас, пожалуйста, освободите помещение! Где у вас тут можно помыть руки?

Я хотел сказать, что море сполна отмыло нам не только руки, но и ноги, и всё, что только было можно, но врач так строго взглянул на меня, что я лишь молча кивнул на умывальник камбуза. Врач решительно направился к умывальнику, но там почему-то не оказалось воды. Насколько мне известно, под пресную воду был отведен внушительных размеров бак, и ее с лихвой должно было хватить и экипажу, и пассажирам как минимум на десять дней. Немного воды я нашел в чайнике, из которого полил врачу на руки.

Пока врач, цокая языком и покачивая головой, осторожно снимал засохшие повязки, я, как бы желая заглянуть в бар, зашел за переборку, на цыпочках проскочил мимо штурманского стола и вышел в коридор. Первым делом я открыл дверь машинного отделения, спустился вниз и осмотрел отсек. Снял несколько патрубков, ведущих к силовому агрегату, и проверил, поступает ли по ним солярка. Вернулся в коридор, заглянул в умывальник, а затем и в каюту, в которой провел свою первую и последнюю ночь на «Галсе». Здесь тоже не было коврика. Кто-то объявил коврикам, дорожкам и паласам войну – может бандиты, а может Игнат.

Я вернулся в кают-компанию. Игнат стонал и выл, а врач, склонившись над ним, что-то творил при помощи зажима и ножниц.

– Я просил освободить помещение! – крикнул он, не оборачиваясь.

Наверное, он сильно нервничал, ибо получалось не всё так, как он того хотел. Я думал, как в таком состоянии переправить Игната на берег? Пока доплывем на утлой лодчонке, все его бинты пропитаются морской водой, и может начаться заражение. Не лучше ли ему остаться здесь под наблюдением врача и дождаться, когда стихнет шторм?

Я вышел на палубу. Полоска брезента от рваного тента хлопала на ветру. Волны перекатывали через кормовой леер, и чтобы не сорваться в море, приходилось крепко держаться за снасти. Ухватившись за гик, я потянулся свободной рукой к контейнеру для спасательного плота, открыл замки и поднял крышку. Ничего, кроме морской воды, в нем не было. Очень интересно. Узнать бы, кто и куда подевал гайки и болты?

Хватаясь руками за все подряд, я продвигался на нос, где болтанка была особенно ощутима. По пути заглянул в рубку. Приборная панель, компас, переговорное устройство были залиты водой, и мокрый штурвал блестел, словно был усыпан алмазами. Я дотянулся до тумблера световой сигнализации и отключил все наружные фонари. Едва ли не на четвереньках добрался до носового люка. Палуба уходила из-под моих ног, и на мгновение возникала невесомость, какую я испытывал на «Яке» при резком снижении; затем, остановившись на мгновение, палуба стремительно вставала на дыбы, как катапульта, в которой я был снарядом, и мне требовалось немало усилий, чтобы не вылететь в бушующее море.

Кое-как я добрался до люка, спустился вниз и осмотрел носовую каюту. Постели были перевернуты, простыни и одеяла раскиданы по полу. Из порванной подушки высыпались перья; они покрыли толстым слоем стол и багажные полки, словно снегом. Повсюду мне виделись следы борьбы.

Когда я вернулся в кают-компанию, врач уже укладывал инструменты в чемоданчик. Руки его были выпачканы в крови, но он не спешил отмыть их, а нарочно выставлял на показ, да искоса поглядывал на меня, чтобы увидеть, какое впечатление произвела на меня его полевая хирургия.

Игнат, прикрыв глаза, лежал неподвижно. Грудь его была оголена и красиво, крест-накрест, перевязана бинтом.

– Жить будет, – сказал врач. Он подошел ко мне и, держа руки перед моим лицом, стал неторопливо протирать их ваткой, смоченной в спирте. – Но вы меня не предупредили, что это пулевое ранение… Как это понимать? Я должен сообщить в милицию.

Он надоел мне своим навязчивым вымогательством.

– Сообщайте, – равнодушно ответил я.

– А мне, думаете, охота? – усмехнулся врач, понимая, что этот путь оказался ошибочным. – С ними только свяжись… Это я к тому говорю, что пулевые ранения более сложные, чем бытовые, и на их обработку уходят более дорогостоящие лекарства…

– Куда его ранило? – отвлек я врача от навязчивых мыслей о деньгах.

– Под ключицу. А выходное отверстие на плече. Удивительно, что не задело кости… Кто ж это в него пальнул?

«Если бы только один раз!» – подумал я, удивляясь тому, что врач не заметил еще одной раны на предплечье.

Он закончил протирать руки, кинул розовую ватку в пустую коробку, валяющуюся у нас под ногами.

– Если хотите, я могу отвезти вас на берег сейчас, – предложил я ему, прекрасно зная, какой последует ответ.

– Не хочу, – честно признался врач. – Я хочу выпить коньяку и забраться в теплую постель.

– Коньяк у нас очень дорогой, – предупредил я. – А цена отдельной каюты с теплой постелью вообще превышает все разумные пределы.

Врач сначала смотрел на меня с недоумением, потом все же улыбнулся.

– Ну, хорошо, хорошо! – примирительно произнес он. – Будем считать, что мы в расчете. Сейчас я выпью и лягу спать. А на берег отвезете меня утром – дай Бог, шторм утихнет.

Я отвел врача в мою каюту, в которой сохранился относительный порядок. Он начал было ворчать по поводу несвежих простыней и отсутствия воды в душе, но я не стал его слушать, сунул ему в руки бутылку виски, которую прихватил с собой из дома, и вернулся в кают-компанию.

Игнат не услышал, как я вошел, и некоторое время продолжал лежать с закрытыми глазами. Он не спал, я видел, как подрагивают его ресницы, и как движутся под закрытыми веками зрачки, будто он смотрел какой-то остросюжетный фильм, где всё носилось и кувыркалось. Дышал он поверхностно и часто, словно его душили туго стянувшие грудь бинты. Несколько раз он судорожно сглотнул, и острый, сильно выпирающий кадык шевельнулся под белой, обросшей щетиной кожей. Если ни о чем не расспрашивать Игната, а принять случившееся априори, то мне стоило поклониться этому человеку. Он сделал то, что не рискнул сделать я. Он утер мне нос. Но мое самолюбие не было ущемлено. Чужие победы я всегда воспринимал как победы вообще, как человеческие достижения, раздвигающие границы наших возможностей. Если надо поучиться у Игната мужеству и смелости, я охотно это сделаю.

– Как ты? – спросил я.

Игнат вздрогнул, открыл глаза.

– Всё болит, – прошептал он. – Как будто сидят во мне злые чертики и дергают за жилы… За вами никто не следил? Может, отойдем подальше от берега?

– Да, – согласился я. – Это будет самое разумное. А потом мы приплывем в город, пришвартуемся на центральном причале… – Я сделал паузу, словно хотел придать последним словам особый смысл. – И я отправлю тебя в больницу… Тебе приготовить что-нибудь?

Игнат задумался. Наверное, он хотел что-то сказать то ли по поводу больницы, то ли по поводу центрального причала, но эту мысль я уже закрыл сверху вопросом о еде.

– Нет, я ничего не хочу. Только подай мне бутылку с минералкой…

– А куда подевалась вода, Игнат? – спросил я, свинчивая пробку и выпуская шипящую пену.

– Не знаю, что они тут без нас творили.

Мне нелегко было перейти к вопросам, которые меня волновали. Да Игнат не горел желанием рассказать мне о своем героическом поступке и, сделав несколько глотков из бутылки, снова прикрыл глаза.

– Ты еще легко отделался, – сказал я. – Признаться, я думал, что они тебя прикончили.

– Их главарь похож на тигра, – произнес Игнат. Морщась от боли, он стал застегивать на груди куртку. – В нем просыпается охотничий инстинкт, если кто-то от него убегает. Но когда я добровольно поднялся на яхту, он растерялся. К тому же, он очень любит ту женщину… кажется, ее зовут Эльза?

– Не замечал, – признался я. – Но что ты им сказал, когда поднялся на яхту?

– Что без яхты мне не жить, потому как хозяин меня убьет. Их это здорово развеселило. Наверное, я показался им очень жалким, и они даже не заперли трюм, где я сидел. И ночью я оттуда вышел…

Глаза Игната сверкнули мстительно и жестоко.

– Прошел на камбуз, взял там ножичек побольше, – продолжал он, с интересом поглядывая на меня, – поднял с постели Эльзу, приставил нож к ее горлу. Всё, как в кино… Вся банда сбежалась, женщина верещит… Я приказал выкинуть оружие в море, запустить мотор и плыть вдоль берега. Главарь пообещал, что они выполнят всё. Когда яхта набрала скорость, я сказал им, чтобы надели на себя спасательные жилеты и прыгнули за борт. Прыгнули. Главарь уже из воды кричал, чтобы я не убивал Эльзу. А у меня руки дрожат, самому страшно… Я столкнул Эльзу за борт и кинул ей спасательный круг. Думал – всё, чистая победа, обошлось без единого выстрела. А главарь припрятал где-то на груди пистолет и пальнул в меня. Расстояние уже было приличное, но все равно попал…

– Почему же ты сразу не повел яхту к берегу? – спросил я.

– Боялся, что там они меня достанут. И целые сутки плавал из конца в конец вдоль Побережья. Хорошо, что начался шторм, видимости никакой… Но сегодня, ближе к вечеру, мне стало плохо. Голова закружилась, слабость какая-то. Я боялся, что потеряю сознание, и яхта врежется в берег. Тогда я позвонил тебе… Прости, больше некому было.

– Яхту надо срочно вернуть хозяину, – сказал я, искусственно зевая. – Он уже, между прочим, поднял шум, в милицию ходил.

– Да? – равнодушно произнес Игнат. – Пусть радуется, что она вообще цела… А откуда ты знаешь, что он ходил в милицию?

– Так, навел кое-какие справки, – уклончиво ответил я.

Я наблюдал за Игнатом. Тот, не проявляя никакого беспокойства, снова прикрыл глаза.

– Гарик на какой срок ее арендовал? – спросил я.

– Вроде на четыре дня… – Игнат нахмурил лоб, задумался. – Я этим не занимался, не в курсе.

– На самом деле, всего на два дня, Игнат. На два дня: с семнадцатого по девятнадцатое. Ты мне говорил, что восемнадцатого утром ты первый раз поднялся на борт. Это правда, или ты что-то напутал?

Игнат хмыкнул, снова отхлебнул из бутылки и стал что-то подсчитывать в уме, шевеля губами.

– А восемнадцатое – это какой день? Четверг? Значит, всё правильно, в этот день я и присоединился к Гарику.

Вот и наступил момент, когда я должен был выложить мучавший меня вопрос.

– Самое удивительное заключается в том, Игнат, – произнес я, – что днем раньше, семнадцатого, тебя видели на причале в Приморском. Ты загружал в яхту коробки и мешки.

Некоторое время Игнат молчал, с недоумением глядя на меня. Потом приподнялся на локтях, лег повыше.

– Как ты сказал? – уточнил он. – Меня видели в Приморском? Я загружал коробки? Чушь! Не был я в Приморском. И никакие коробки не грузил. Наверное, это был Гарик.

Подвернулся удобный случай поймать Игната на лжи.

– А как выглядел твой друг?

– Как? – пробормотал Игнат и, глядя куда-то в невидимую даль, где еще жил образ Гарика, добавил: – Жилистый. Сухощавый… Что еще тебе сказать?

– Блондин? – попытался я взять Игната на пушку.

– Что ты! У него волосы темнее, чем у меня.

– А одет был как?

– Брюки льняные серые и майка такая же, – без раздумий ответил Игнат.

Крыть мне было нечем. Рыбак, который видел «Галс», приблизительно так же описал внешность человека, который грузил коробки… Мои вопросы насторожили Игната. Он откинул подушки, сел и, опершись на спинку дивана, пытливо посмотрел на меня.

– Мне кажется, – медленно произнес он, – что ты меня в чем-то подозреваешь. Что за допрос, Кирилл?

– Прости, если я тебя обидел. Но получилось так, что некоторые сведения, которые ты мне сообщил, не совпали с тем, что оказалось в реальности.

– Например?

– Например, ни в одном ресторане нашего города никакой Гарик не работает.

– А ты спрашивал про Гарика во всех ресторанах? – уточнил Игнат и, как мне показалось, улыбнулся краем губ.

– Представь себе, во всех.

– Охотно верю. Потому что он только для меня Гарик. А для сотрудников ресторана он господин Юсупов Гариф Вазирович.

Ответ был хороший. Он напоминал мне точно подогнанную дверь, которая захлопнулась перед самым моим носом – ни дырочки, ни щелочки, куда бы заглянуть. Про автобусный парк я и спрашивать не захотел и сразу переключился на Гарика, то есть, на Гарифа Вазировича.

– А как ты думаешь, что он мог грузить в Приморском?

Игнат пожал плечами, покачал перед собой бутылку с газировкой.

– Мало ли… Хотя бы продукты.

– А зачем ему понадобилось несколько мешков гаек и болтов?

Игнат отпил, вздохнул.

– Эх, Кирилл! Как жаль, что ты не можешь задать эти вопросы Гарику! Зачем бизнесмен перевозит с одного места в другое мешки с гайками? А зачем эшелонами перевозят с одного края страны на другой консервы, туалетную бумагу, компьютеры, прокладки? Это же бизнес, Кирилл! У Гарика совсем по-другому были мозги устроены! Он даже в отпуске одной половиной мозга думал о пляже, девочках и барах, а другой – о том, что можно купить подешевле, а продать подороже!

Теперь мне уже очень хотелось, чтобы Игнат так же точно и убедительно ответил на другие вопросы.

– А почему в тот день, семнадцатого, на яхте не было ни Веры, ни Тимофеича?

Игнат даже руками всплеснул, хлопнул в ладоши и покачал головой.

– А я откуда знаю, миленький мой? Вера, может быть, на рынок за мясом поехала. А Тимофеич нажрался и в своей каюте уснул. Твой осведомитель поднимался на яхту? Он каюты осматривал?

– Не горячись, – сказал я. – Просто мне надоело ходить в тумане и набивать себе шишки. Теперь я выяснил то, что хотел.

Игнат, в отличие от меня, любопытством не отличался. Он даже ради приличия не спросил, что я делал после того, как добрался на моторке с парапланеристом до берега, и зачем мне понадобилось разыскивать хозяина яхты, да опрашивать рыбаков в Приморском. Я раздумывал, стоит ли насильно кормить Игната информационной кашей, как капризного младенца? Рассказать ли ему о том, что бандиты, благодаря его глупому благородству (позволил надеть им спасательные жилеты и отправил их за борт, в теплую водичку!), не только благополучно добрались до берега, но уже вычислили мой домашний адрес. Машинально (или все-таки нарочно?) я вынул из кармана амулет Пацана и стал крутить его на пальце. Игнат смотрел на него лишь мгновение, но я готов был поклясться, что он узнал эту вещицу.

– Что-то меня на сон потянуло, – произнес он, снова опускаясь на подушки. – Извини, друг, но у меня совсем нет сил.

– Отдыхай, – ответил я.

– А ты? – слегка насторожился Игнат. Может быть, он подумал, что я собираюсь уплыть на берег? – Ты куда?

– В рубку, – успокоил я его. – Погоню яхту в море. Не нравится мне этот шторм. Нас может сорвать с якоря и выбросить на камни.

Игнат кивнул, прикрыл глаза, но тотчас снова приподнял голову.

– А врач останется?

– Да, он будет здесь до утра… Спи!

Игнат, наконец, успокоился. Уже через минуту я услышал его тихое и ровное дыхание, какое бывает только у спящего человека. Погасил свет в кают-компании и вышел на палубу.

И все-таки зря я показал ему амулет! Теперь он побоится возвращаться на берег.

А море все так же стонало, выло и ревело. И порывистый ветер лохматил на навесе брезентовые лоскуты. И косой дождь нещадно хлестал по палубе. А из сырого холодного мрака надвигалось нечто тревожное, непознанное, и душу сковывал ледяной ужас.

Сняться с якоря оказалось не так-то просто. Едва я завел мотор и проплыл несколько метров, чтобы ослабить натяжение якорной цепи, как волны стали неистово кидать яхту, наклоняя ее то на один, то на другой борт. Я едва смог добраться до лебедки. Волны перекатывали через палубу; мачта, словно маятник, заваливалась из стороны в сторону, и подчас мне казалось, что яхта вот-вот ляжет на борт и затонет. Схватившись за мокрую и скользкую рукоятку лебедки, я принялся поднимать якорь. Море ответило на это еще более яростным гневом. Наверное, оно считало яхту своим трофеем и собиралось полакомиться ею, но тут вдруг появился какой-то дерзкий челочек, который пытался распорядиться яхтой по своему усмотрению. Я успел провернуть рычаг только один раз, как меня обдало волной; сам не знаю, как я удержался и не улетел за борт. Пока стихия собиралась силами, чтобы снова накатить на меня, я сделал еще один оборот. Так мы и забавлялись: после каждого оборота я грудью прижимался к рукоятке и упирался ногами в леерную стойку, и море окатывало меня с ног до головы.

Наконец, якорь был поднят, и по кувыркающейся палубе я вернулся в рубку. Крепко задраив двери, я дал полный ход и погнал яхту подальше от опасного берега в непроницаемую черную мглу. Теперь бортовая качка сменила место килевой. Нос яхты взлетал на гребень волны, словно на трамплин, какое-то мгновение парил над водой, а затем со всей дури падал на волны и зарывался носом в воду. Я подумал, что очень правильно поступил мой ангел-хранитель, лишив меня ужина, потому как от этих взлетов и падений меня мутило неудержимо.

Когда огни поселков и маяков уже с трудом можно было различить, я изменил курс и погнал яхту вдоль берега, в сторону нашего города. Игнату это могло не понравиться, но я надеялся, что он крепко спит. В поведении этого странного человека было много несуразностей. Его непоследовательность озадачила меня. То он в одиночку поплыл на «Галс», чтобы отмстить бандитам за смерть своих друзей, да еще упрекнул меня в трусости. А то вдруг испугался приставать к берегу, чтобы бандиты ему не отмстили. Сколько времени, в таком случае, он думает провести на яхте? Неделю? Месяц? Год? А ежели он их так боится, так какого лешего он отправил их за борт, когда с таким же успехом мог запереть их в трюме, а потом сдать милиции? Чудак? Или это я чудак, потому как не всё понимаю?

На последний вопрос у меня не было ответа, и потому я решил действовать по своему усмотрению, не оглядываясь на Игната и не обращая внимания на его странности и капризы. Яхту надо пришвартовать к причалу нашего города и вернуть ее владельцу (то есть, тому юному засранцу, которому яхта должна перейти по наследству). Игната надо отправить в больницу, а заодно заставить его написать подробное заявление в милицию, в котором надлежит описать всё, что случилось с ним с первого дня его увлекательного плавания на «Галсе». Я с удовольствием помогу ему в этом деле. А потом Игнат будет залечивать раны в больнице, а я буду искать Пацана и всех его сообщников. И сделать это, думается мне, будет нетрудно, потому как они сами ищут меня, и в этом отношении наши с ними интересы полностью совпадают.

Несколько раз, закрепляя штурвал, я спускался в кают-компанию и проверял, жив ли Игнат? Мои познания в медицине были достаточно скромны, но отличить живого человека от мертвого я умел хорошо. Я щупал его запястье и считал пульс. По-моему, температура у Игната спала, сердце билось ровно и спокойно. Заодно я заглядывал в каюту врача. У него тоже было все в порядке, он добросовестно исполнял свой профессиональный долг, и его могучий храп заглушал не только шум волн за бортом, но и звон опустошенной бутылки из-под виски, что скользила по полу.

В третьем часу ночи темнота достигла своего абсолютного значения. Наверное, в это время я проплывал мимо диких пляжей, и нигде не было видно даже самого слабого и робкого огонька. Я не видел вообще ничего – ни моря, ни неба, ни берега, ориентируясь только по стрелке компаса. Весь зримый мир уменьшился до размеров рубки, слабо освещенной зелеными приборными лампочками. Ничего, кроме нее, не существовало. Тщетно я прижимался лбом к мокрому стеклу, пытаясь высмотреть сигнальные огни других кораблей, либо далекие огни деревень и поселков. Казалось, что меня занесло в открытый космос, куда-то далеко за пределы Галактики, где нет ни звезд, ни планет, и я болтаюсь там вне времени и пространства, вне самого существования, никому не нужный и всеми потерянный. Я не к месту вспомнил о своих похоронах и подумал, что эта нехорошая шутка не понравилась Богу, и в наказание он смоделировал вокруг меня потусторонний мир, куда улетают души умерших грешников… Мне стало так нехорошо, так печально, что я, желая немедленно прекратить пытку пустотой, стукнул ногой по двери, и тотчас в рубку ворвался вихрь соленых брызг, да несмолкаемый рев волн.

Так-то лучше… Я надавил на тумблер сигнальных огней, и желтоватый свет разлился по палубе, точно очертив контуры яхты. Теперь нельзя было сомневаться в том, что я нахожусь на яхте, а та, в свою очередь, рассекает своим отважным носом свирепые волны. Я попытался думать о чем-то приятном, что занимало светлую часть моего земного существования. Например, об Ирине. Я представил, как она спит. Круглый год в ее спальне распахнута балконная дверь, и ветер колышет невесомую тюль, и от нее на потолке появляются тени; они пляшут, корчатся, сливаются в экстазе и рвутся на части; и эта беззвучная пантомима напоминает материализованные сны; но Ирина спит спокойно, тщательно закутавшись в теплое одеяло; пляски на потолке ее не беспокоят, ее волосы раскиданы по подушке и чуть колышутся от легкого сквозняка… Вот такая идиллия. Но это все выдумка, игра моего воображения. Я никогда не видел, как Ирина спит в своей спальне. Я и спальни-то ее никогда не видел. А про балконную дверь, открытую круглый год, она как-то сама упомянула во время нашего разговора о целебных свойствах морского воздуха.

Бесконечная ночь! Время для меня остановилось. Может быть, где-то уже давно рассвело? И на тихом пляже, залитом солнцем, делают зарядку круглые как колобки женщины, старательно приседают, вытянув руки вперед, машут ногами, и время от времени поглаживают себя по животу: насколько уменьшился глобус? А его большая копия – море – такое же гладкое и розовое, и на нем, словно соринки на стекле, рассыпаны лодочки, и чайки порхают над самой водой, любуясь на лету своим отражением, и всюду такой покой, такая нежность, что боязно ходить – а вдруг ненароком смажешь всю эту красоту? А потому лучше тихо-тихо сидеть на еще прохладном песочке у самой воды, щурясь смотреть на блики, на осмелевших крабов, и на прозрачно-невесомые, как фата, вздохи моря…

В пятом часу меня стало неудержимо клонить ко сну. Реальность начала путаться со сном, они обнимались, переплетались, греховодничали, и уже трудно было отличить, где что. Несколько раз я просыпался от толчка, падая на штурвал. Границы безвестности и тьмы нехотя расступались, и я уже различал темно-серые контуры волн, да грязные очертания низких туч. Трудно было сказать точно, где сейчас находилась яхта, как далеко мы от города, но гнать до самого конца без отдыха у меня не хватило бы сил. Моя нервная система истощилась. Мне надо было поспать хотя бы полчаса.

Я спустился в кают-компанию, сел на край стола, глядя на бледное, покрытое испариной лицо Игната. Он спал глубоко, сосредоточенно, словно выполнял какую-то тонкую работу, вроде сборки часов. Даже морщины собрались на лбу. Я осторожно тронул его за плечо. Игнат не отреагировал. Из разомкнутых губ с тихим свистом вырывался воздух. Мое желание спать боролось с жалостью. Ну как можно разбудить раненого товарища и попросить его постоять за штурвалом? Даже здоровому человеку не по душе придется перспектива вылезать в пять часов утра из теплой постели и идти под дождь и ветер.

Я сделал попытку поднять на вахту врача, но тот ни в какую не хотел открывать глаза, хотя и выдавал какие-то нечленораздельные ругательства и даже лягнул меня ногой, когда я попытался сдернуть с него одеяло. Разозлившись, я вернулся в кают-компанию за бутылкой с водой, но привести эскулапа в чувство мне так и не удалось. Когда я шарил по шкафам в поисках запасов питьевой воды, вдруг обратил внимание на розовые отблески, медленно плывущие по потолку и переборкам каюты. Я кинулся к иллюминатору, но сквозь мокрое и запотевшее стекло мне ничего не удалось увидеть. Тогда я выскочил на палубу.

Уже почти рассвело, и сквозь серую пелену тумана проступили очертания берега. Они были бесцветными, словно выполненными в технике сепии, лишь на склоне горы, среди буйства деревьев и кустов ярким красным цветком трепетало пламя пожара. Огонь, может быть, и не был столь велик, как мне показалось сначала, и языки пламени лишь изредка высовывались из сплетения парковых зарослей, но страшным было то, что горели дома.

Сон как рукой сняло. Мне даже показалось странным, что всего несколько минут назад я засыпал за штурвалом. Дурные предчувствия закрались мне в душу. Забежав в рубку, я снял с крючка старый морской бинокль и, протирая пальцами оптику, снова выскочил на палубу. Пристроился у бортового леера, словно со снайперской винтовкой, остановил дыхание и почувствовал, как все в груди леденеет, кристаллизуется. Горела «Горка», околичный район города, где когда-то были дачи городской знати, а еще раньше – оборонительные сооружения, бастионы, прикрывающие город со стороны узкого прохода между горами и морем. А в нынешнее время «Горка» натянула на себя черту города, влезла в нее, словно медведь в теремок, поросла мхом, садами и парками, да затаилась, но неприметной не стала, как антикварный музейный экспонат. Напротив, привлекла своими тихими улочками, наполненными лишь воркованьем голубей, творческую элиту, потомков дворян, некогда проживавших здесь, да консервативных чудаков, получающих удовольствие от скрипа старинных ступеней и ставней.

В этом районе жила Ирина.

На мои настойчивые звонки она не отвечала – ее телефон был отключен. Я завел яхту в ближайшую бухту – глубокую, как фьорд, сколь красивую, столь и опасную, так как на ее дне, словно морские мины, притаились огромные, поросшие водорослями камни. Пропороть днище здесь было так же просто, как занозить ногу, гуляя босиком по сосновому лесу. Но искать другую стоянку у меня не было времени. Я заглушил мотор и кинул якорь.

– Игнат!! Проснись, Игнат!!

Я тормошил его и тем причинял боль. Игнат, не открывая глаз, морщился, кряхтел, показывал зубы. Наконец, посмотрел на меня мутным взглядом, попытался вскочить с дивана, но острая боль заставила его вскрикнуть и судорожно вцепиться в край стола.

– Что?! Что?! – в ужасе крикнул он, озираясь по сторонам и, по-моему, не соображая, где находится.

– Игнат, я возвращаюсь на берег! – громко и отчетливо сказал я ему. – Яхта на якоре… Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я не мог ждать, когда Игнат окончательно придет в себя и начнет соображать. Грохоча ботинками, сбежал вниз, влетел в каюту врача. Тот по-прежнему крепко спал, разметавшись по кровати. Подушка валялась на полу, скомканное одеяло намоталось врачу на поясницу. Не церемонясь, я стал лупить врача по щекам.

– Проснитесь! Проснитесь, доктор! Уже утро, вам пора на берег!

Врач состроил такую гримасу, словно его тошнило, что, впрочем, вполне могло произойти. Он что-то жалобно пролепетал, распространяя вокруг себя нестерпимый запах прокисших виски, и натянул себе на голову комок одеяла. Я схватил его за воротник рубашки, приподнял и влепил хорошую пощечину. Врач разодрал слипшиеся веки, подернутые слизью, попытался сфокусировать зрачки, но это у него не получилось, и он захныкал.

Я кинул его на кровать, поднял с пола и швырнул ему в голову подушку. Моя совесть была чиста. Я пытался переправить этого мерзавца на берег. Теперь он будет самостоятельно решать эту проблему и плыть по морю верхом на своем медицинском чемодане или на бутылке из-под виски.

Я вернулся в кают-компанию. С трудом удерживаясь на ногах, Игнат проделывал путь от дивана к камбузу. Он был еще очень слаб, к тому же каюта качалась во всевозможных плоскостях, словно какой-то экстремальный аттракцион. Добравшись до камбуза, Игнат принялся цеплять на карниз штормовой крюк и подвешивать над плиткой кофейную турку. Он захотел кофе, и он делал всё правильно, чтобы приготовить его в условиях качки. Значит, парень начал соображать.

– Я плыву на берег, – сказал я.

– Валяй, – равнодушно ответил Игнат, не глядя на меня.

– А врач остается…

– Зачем? Мне он больше не нужен, – перебил меня Игнат.

Время шло, «Горка» полыхала, а Игнат грузил меня какими-то глупыми второсортными проблемами.

– Если он тебе не нужен, ты его и отправляй! – грубо ответил я. – Пожалуйста, не запускай мотор, здесь очень много подводных камней. Дождись меня. Я скоро вернусь.

Игнат ничего не ответил и принялся наполнять турку минеральной водой. Едва не сорвав дверь с петель, я вылетел на палубу. Моя резиновая лодка изрядно завяла, и по консистенции и цвету напоминала гнилой помидор. Я принялся распутывать ниппельную трубку зубами. Поскользнулся на мокрой палубе, грохнулся на спину, но не выпустил трубки изо рта, и вместе с лодкой кубарем покатился к кормовой лестнице. Боль несколько отрезвила меня… Почему же я сразу предполагаю худшее? Подумаешь, где-то во дворах загорелся мусорный бак. Или бочка со смолой. Нельзя же сразу паниковать! И нет ничего странного в том, что телефон Ирины выключен. Нормальные люди, которые хотят выспаться, отключают на ночь не только мобильник, но и городской телефон.

Я скинул лодку в воду, прыгнул вслед за ней, а потом только вспомнил, что забыл весла. Но возвращаться было поздно и проблематично – могучие, как быки, волны быстро относили меня от яхты к берегу. Я лег, упираясь подбородком в мягкий бортик, и стал грести руками. Чем ближе оставалось до берега, тем сильнее возрастала скорость и, наконец, мощная, хорошо вызревшая, покрытая седой пеной волна швырнула меня на прибрежные камни. Не будь подо мной лодки, этакой своеобразной подушки безопасности, не собрать мне костей. Лодка, правда, напоролась на что-то острое и с лошадиным фырчаньем испустила дух.

Спотыкаясь, я бежал по берегу. От недостатка сна голова кружилась, в ушах звенело. Рев моря стал для меня просто невыносим. Я мечтал о глубоко зарытом в землю бункере с метровыми бетонными стенами, куда не залетают даже самые громкие звуки: остаться там наедине с собой, надеть фланелевую пижаму, которая не шуршит, лечь на подогретый бетонный пол, который не скрипит, сдержать дыхание, приглушить биение сердца и наслаждаться тишиной.

Пляжи, огороженные заборами, сетками и оградами, словно вольеры для особо опасных животных, были пусты. И чайки по случаю шторма где-то спрятались. Утро было совсем не таким, каким я его представлял. Мне пришлось перелезать через ограды. Кое-где я замечал сторожей. Они спокойно смотрели на меня из своих будок, но носа наружу не показывали, и ничего мне не говорили.

Когда я вышел на автомобильную дорогу, в сыром воздухе отчетливо угадывался запах гари.

– Боюсь, мы туда не проедем, – сказал мне водитель машины, которую я остановил. – Там повсюду милицейское оцепление.

– А что горит? – спросил я.

Водитель пожал плечами, круто вывернул руль, сворачивая на одному ему известную потайную дорожку.

За километр от «Горки» дым стал настолько густым, что водителю пришлось включить противотуманные фары. На пересечении Кипарисовой аллеи и улицы Живописной машину остановил милицейский кордон.

– Час назад тут еще можно было проехать, – проворчал водитель, давая задний ход.

Заповедный проезд был перегорожен грузовиком. Милиционеры, стоящие перед ним, отчаянно размахивали полосатыми палками, словно отмахивались от атакующих их комаров. Мы развернулись и попытались проехать по пешеходной дорожке через сквер, но и там был выставлен кордон.

– Даже не знаю, что делать, – произнес водитель и сочувствующе взглянул на меня. – А что там? Твой дом?

Я тихо молился, прижав кулак к губам. Партизанская аллея была перекрыта колесным трактором. Водитель уже понимал, что проехать к детскому культурному центру не сможет, но жалел меня.

– Знаешь-ка ты что? – говорил он, круто выворачивая руль. – Сейчас мы вернемся на Живописную, а оттуда проедем через арку…

Я попросил его остановить и выскочил из машины. Ветер гнал по улице невесомые сажевые хлопья. От горечи першило в горле. Мимо меня, ссутулившись, сбившись в кучки по два-три человека, перебегали с места на место людишки. Лица их были серыми, зато глаза сверкали как отполированные стекляшки. Перешептываясь, озираясь, они двигались подобно лотерейным мячикам в барабане, и все-таки в этом хаотичном и бессмысленном на первый взгляд движении угадывалась какая-то тайная цель. Я увязался за двумя юркими мужичками, и вместе с ними побежал в какой-то двор, там перелез через забор, над которым летели искры, потом через палисадник, где в густом дыму уже трудно было различить деревья и ограду.

Но и здесь мы наткнулись на кордон. Две машины, поставленные встык, перегораживали проем в кирпичной стене. Прижимая платок ко рту, из машины вышел милиционер – низкорослый, пружинистый, как матрац. Но махать палкой и кричать на нас он не стал, лишь торопливо покрутил пальцем.

– Давайте, хлопцы, побыстрее!

Юркие мужички знали, куда пришли, и что надо делать. Без лишних разговоров они протянули милиционеру деньги, тотчас просочились между машинами и исчезли в дыму.

– Давай, давай! – нашептывал мне милиционер, продолжая крутить пальцем, будто рисовал в воздухе букву «О».

Ужасаясь тому, что он от меня требовал, я вынул из кармана какие-то мокрые купюры. Милиционер бережно развернул их, разгладил на ладони, но тотчас перегородил мне путь.

– Не, – протянул он, отрицательно покрутив головой. – Мало. Соточку давай. Соточку…

Я ударил его в грудь, перепрыгнул через капот и окунулся в дым. Милиционер что-то кричал мне вслед, но я не обращал внимания… Вот мусорные баки… Старая кирпичная кладка сарая… Несколько дней назад я подъезжал сюда на такси. За углом, на взгорке, дом Ирины. Я бежал вверх, задыхаясь и кашляя от дыма. Глаза слезились, затуманенные контуры деревьев дробились, словно были нарисованы на разбитом стекле. Порывы горячего ветра присыпали асфальтовые дорожки золотистой крупой искр. Я чувствовал, как с каждым вздохом обжигаются легкие, как огонь наполняет мою грудь. Я перешел на шаг. Обожженной груди не хватало воздуха. Я видел все хуже и хуже… Мимо меня пробежали люди с повязками на лице, с большими мешками на плечах… Вот как надо – повязку на рот. Мокрая рубашка – что может быть лучше! Я выдернул нижний край ее из-под ремня, прижал к горячему лицу. Дышать, дышать…

До дома Ирины оставалось всего два десятка метров, но его силуэт едва можно было увидеть в плотном дыму. Из окон первого этажа вылетали языки пламени, острые, с черными перьями, устремленные вверх, где еще было много горючего добра. С треском лопались оконные рамы, стреляли, разбрасывая во все стороны искры, сосновые балки. Огонь бесновался, чувствуя свою силу, безнаказанность и легкую добычу. Едва не сбив с ног какое-то существо с лицом, замотанным тряпками, я ринулся к подъезду. Там мне пришлось продвигаться на ощупь. Нестерпимый жар обжигал мне щеки и кончик носа. Рубашка высохла и уже не приносила облегчения. Шурша то ли пересохшей одеждой, то ли обувью, сверху сбегали люди – тихие, неприметные, как тени. Никто не кричал, не звал на помощь. «Там уже нет ничего», – обронил кто-то мимоходом. Ничего или никого? Я попытался схватить человека, но он ловко оттолкнул мою руку и исчез в дыму.

Я орал от боли, хватал себя за уши, и казалось, что у меня уже горят ресницы и брови… Я был тут недавно. Я был тут вчера вечером… Но здесь ли, в этом аду? Разве здесь может жить моя Ирина, вокруг которой каждый предмет, каждое движение кажутся утонченным изыском? Разве здесь я воскресал и, едва справляясь с волнением, восходил к ней? Разве это место она выбрала, чтобы ее нежной и чистой душе было уютно и комфортно?

И я закричал, издавая нечеловеческий, звериный вопль, с каким гибнет в лесном пожаре животное. Но только крик не покатился эхом по этажам, а сразу сжался от зноя, подпалился, усох, и я едва сам расслышал себя. Хватаясь за раскаленные перила, я полез вверх – ослепший, оглохший, одуревший от боли. Меня снова кто-то толкнул, что-то горячее, мокрое хлестнуло по лицу. «Уходим, мужики! Сейчас пол провалится!»… Вот дверь Ирины. Точнее, пустой дверной проем, плотно заполненный дымом. Я попытался позвать Ирину, но закашлялся, едва ли не до тошноты, втянул голову в плечи, ринулся вглубь квартиры, словно прыгнул в чан с кипящей смолой. В кухне мелькнула горбатая тень. Я свернул туда.

– Ирина!!

Спотыкаясь об опрокинутые стулья, книги, кастрюли, я обошел кухню, ощупывая стены и пол, добрался до крана, повертел вентиль, но вода не пошла. Я кинулся в большую комнату. Огонь сюда еще не добрался, но кончики огненных щупальцев уже заглядывали в окна. Вся мебель и вещи были перевернуты вверх дном. Выдвижные ящики из опрокинутого шкафа валялись в разных углах. «Уходим!! Уходим!!» – раздались чьи-то вопли на лестничной площадке, и тотчас его оборвал оглушительный треск ломающихся перекрытий. Я побежал в спальню, но не заметил в дыму ножку стула, торчащую как кол, и повалился на пол, ломая своей тяжестью оказавшийся здесь же стул. Мне показалось, что на какое-то мгновение я лишился сознания, потому как вдруг потерял ориентацию и не мог понять, где нахожусь. Я ничего не видел и, как слепец, потерявший поводыря, водил во все стороны руками, натыкался на предметы, не понимая их предназначения. Смертельный ужас едва не парализовал мою волю. Было похоже, что меня похоронили заживо. Моя плоть взбунтовалась, инстинкт самосохранения придал силы и злости, и я вскочил на ноги, ломая и круша всё, что мне мешало выбраться из этого адова котла. На окнах уже горели шторы, со звоном взрывались стекла. Где-то рядом с грохотом обрушился пол. Я поднял с пола невесомую красную маечку с тонкими бретельками, еще хранящую слабый запах духов Ирины, прижал ее к лицу и слепым тараном кинулся сквозь пламя в спальню. Я звал ее охрипшим, обожженным голосом, ползал по подпаленному ковру, шарил руками по кровати и под ней…

Ирины в квартире не было. Может, она сама выбежала, почувствовав запах дыма. Может, ее вынесли спасатели… Посреди комнаты вдруг провалился пола, и из черного страшного проема к потолку взвились языки пламени. Кровавое чудовище принялось пожирать второй этаж. Заслоняясь от нестерпимого жара рукой, я инстинктивно вернулся в спальню, подальше от огня, но тотчас понял, что сам загнал себя в ловушку. Кинулся к балконной двери, но за ней уже колыхалась огненная штора. Огонь отрезал мне все пути к отступлению. Мне стало страшно. Злой рок завлек меня сюда, чтобы спалить меня заживо… Воды! Мне бы хоть бутылку воды! Я заметался по спальне и чуть не опрокинул аквариум с мутной серой водой, покрытой слоем пепла. Вот оно, мое спасение! Я окунул голову в воду – она оказалась теплой, почти горячей, и все же трудно передать словами, какое я испытал облегчение! Потом вынул стеклянный короб из каркаса, поднял над головой и перевернул. Горячий водопад хлынул на меня, и вместе с ним посыпались ракушки, мелкие камешки и слизкие, почти сварившиеся рыбешки. От меня повалил пар. Ручеек отважно побежал по полу в сторону огня, намереваясь сразиться с ним. Злобно зашипели обуглившиеся плинтуса. Я побежал в комнату, где уже торжествовал огонь. Некогда желтый кожаный диван теперь был черным; обшивка сморщилась, порвалась; лоскутки кожи шипели, жирно пузырились, издавая отвратительный запах. Я заскочил на него, чувствуя, как пристает к подошвам что-то липкое, потом прыгнул вперед, сквозь пламя, как с батута. Кровь закипала в жилах, слюна во рту становилась горячей; огонь пытался зацепиться за мою мокрую одежду, и от этих прикосновений шел пар, смешивался с дымом. Не знаю, куда я бежал. Боль спутывала мысли, загоняла куда-то сознание, но подстегивала мышцы, и я несся сквозь дым с одним бездумным желанием уйти от огня, куда угодно, но только бы подальше от него…

Я со всего маху налетел на ствол дерева. Оно выплыло из облака дыма, когда до него уже можно было дотянуться рукой. Я уже на улице? Качаясь, я держался за его волосистый коричневый ствол, похожий на ногу мамонта. Позади что-то грохнуло, в спину толкнула горячая волна. Я оглянулся. В доме Ирины стала рушиться кровля, в чердак проваливались пласты черепицы, и оголились стропила, словно ребра истерзанного животного. Пламя уже перекинулось на соседний дом, и под крышей горел еще небольшой, но подвижный огонь, как маленький диверсионный отряд. Я побрел прочь, вслед за искрами и невесомыми хлопьями сажи. На руке вздулся волдырь, и я машинально, не чувствуя боли, пытался сковырнуть его, словно налипший комок грязи… Почему до сих пор нет пожарных машин? Кто эти люди, тенями снующие вокруг – тихо, быстро, с легким шуршанием, от которого невольно содрогаешься?

Я почувствовал дурноту и прислонился лбом к стене дома. Отравленный организм корчился, сжимался в судороге, пытаясь избавиться от яда. Рядом кто-то негромко ругался, гремел дверями подъезда: «Развернись же ты! Боком, боком!» В дверном проеме, их которого вылетали клубы дыма, застряли двое. Они несли телевизор – большой, плоский, словно живописное полотно в могучей раме. Я узнал тех самых мужичков, с которыми вместе прошел через милицейский кордон.

– Там еще полно всего! – сказал один из них с черной от копоти физиономией и подморгнул. – Поторопись, братишка!

Еще полно всего? Я, наконец, понял, кто эти люди. До меня дошло, кого и зачем пропускали милиционеры к пожарищу. И меня как будто снова подхлестнуло обжигающее пламя. Крича от ненависти и злобы, я кинулся на мародеров, и первым же ударом сбил с ног того, кто посоветовал мне поторопиться. Второй, не желая упускать ценную добычу, кое-как удержал телевизор, хотя ему и пришлось присесть. Я ударил его в голову ногой.

– Подонки!! Уроды!! – орал я, молотя кулаками по скользким влажным физиономиям.

Мародеры кинулись прочь и быстро скрылись в дыму. Из подъезда раздались крики. Перепрыгнув через телевизор, я забежал внутрь и стал подниматься по лестнице. На площадках были выбиты стекла, сквозняк разгонял дым, и я видел, что ступени завалены домашними вещами. Мне приходилось пробираться через горы одежды, книг, посуды, мягких игрушек, еще милых, цветных, не прихваченных огнем. Перед пустым дверным проемом на корточках сидел парень в шапке-ушанке с темными подпалинами. Рядом, на полу, лежала пожилая женщина в ночной синтетической рубашке, оплавившейся снизу. В первое мгновение мне показалось, что парень пытается привести несчастную в чувство, и он будто бы нащупывает у нее пульс… Я приблизился к нему, и мне показалось, что у меня на голове вдруг вспыхнули волосы, и зашевелились, скручиваясь в спираль. Парень отрезал женщине распухший палец с золотым кольцом, кряхтел от усердия; ему приходилось нелегко, маленьким перочинным ножиком трудно было перепилить кость, и тогда он принялся выворачивать палец, чтобы сломать сустав…

От удара ножкой стула он рухнул на спину, перекувырнулся через голову и кубарем покатился по лестнице, щедро поливая стену кровью. Я упал рядом с женщиной на колени, прижал пальцы к ее шее. Она уже была мертва… Снова донеслись до меня слабые крики. Я забежал в квартиру, дверь от которой была сорвана с петель и лежала на полу. Здесь уже было полно дыма, и мне снова пришлось идти на ощупь, натыкаясь на стены и углы. Несколько раз я крикнул, но никто не отозвался. Я пробежался по комнатам, где царил ужасный беспорядок, осмотрел кухню и только потом догадался заглянуть в ванну. Тощий старик лежал на полу, одной рукой держась за край наполненной до середины ванны. У него была разбита голова, и седые волосы залила вязкая черная кровь. Я поднял на руки казавшееся почти невесомым тело, выбежал в прихожую. Старик тяжело и хрипло дышал, задыхаясь в дыму.

– В квартире еще есть кто-нибудь?! – на всякий случай крикнул я, но он меня то ли не расслышал, то ли не понял. Его светло-голубые глаза были полны слез и бездонного горя. Высохшие слабые пальцы комкали мою рубашку… Лестничная площадка быстро заполнялась дымом, который, словно туман, опускался сверху, стекал серой грязной пеной с верхних этажей. Старик увидел распростертое на полу тело женщины, слабо шевельнулся, словно пытался высвободиться из моих рук, но тотчас обмяк, вывернул шею, молча и неотрывно глядя на покойницу.

Я побежал вниз, отталкивая ногами перевернутые и покореженные стулья. Старик уже не держался за меня. Его тело обмякло, руки свисали безвольно, и можно было бы подумать, что он умер, если бы не отсутствующий взгляд, обращенный на грязные, исцарапанные стены.

Я вспугнул еще несколько теней, которые мгновенно разлетелись в разные стороны, едва увидев меня, притаились в подвальных щелях и задымленных уголках с награбленным добром. Уже едва держась на ногах, я выбрался на улицу. Дерево, рядом с которым я стоял несколько минут назад, уже было охвачено пламенем, крона полыхала щедро и ярко. Ветер подхлестывал огонь, толкал его в сторону новых жертв, заставлял снова и снова нападать, словно древнеримский мастигофор, в обязанность которого входило стравливать трусливых гладиаторов. Пламя уже обожралось и домашней утварью, и мебелью, и людьми, уже сытно отрыгивало искры, и теперь нападало уже не так быстро, как прежде. Я отнес старика к старому замшелому забору, куда огонь не мог добраться, а сырая земля сохранила прохладу. Дебёлая парочка – мужчина и женщина в спортивных костюмах, стояли поодаль и смотрели, как огненный язык вырывается из оконного проема и облизывает откосы. Ветер швырнул в них россыпь мелких огней, женщина пискнула, прикрыла лицо жирной ладонью, похожей на коровье вымя. Все до единого ее пальцы были покрыты золотыми кольцами и перстнями. «Жарься, жарься, коровка! – весело, с озорством воскликнул мужчина. – Может, похудеешь заодно!» Женщина не обиделась, шутка даже развеселила ее, и она кокетливо ответила: «Витёк, ну какой же ты грубый!» Им стало жарко, они подхватили пузатые, набитые битком спортивные сумки и, оживленно переговариваясь, пошли куда-то, где дыма было побольше.

Вокруг выли, стонали горящие бревна, рушилась кровля, и земля содрогалась от боли и ужаса. Я уже не чувствовал ни обжигающего жара, ни раскаленного ветра, ни разъедающего глаза дыма. Я отупел от того, что увидел. Мой мозг не мог воспринять все это; человеческая низость вышла за пределы моего понимания; и я чувствовал, что мышление переклинивает, как если бы я долго и упорно пытался представить бесконечность Вселенной… Я куда-то брел, проталкивая свое измученное тело сквозь комки серого дыма, натыкался на людей, которые торопились куда-то успеть, бойко менялись одеждой, фарфоровыми статуэтками, хрустальными кувшинами, тут же дрались, рвали друг другу волосы; здесь же пили из горла, угощали друг друга, хвастались диковинными этикетками на бутылках; здесь же, под забором, все вместе, мужчины и женщины, мочились, оголяя неестественно белые в сравнении с почерневшими лицами задницы.

Нескоро я понял, что потерял ориентацию в густом дыму и хожу по кругу. Дом Ирины прогорел насквозь, и сквозь черные оконные проемы можно было видеть соседние дома. Меня грубо толкнул пожарный и сказал, что здесь не место для прогулок. Он разматывал шланг, а его товарищи суетились около красной машины. Загудел насос, водяная струя с шипением вырвалась из узкого наконечника, полетела в задымленный проем. Мне под ноги потекла черная вода, а с нею обгоревший мусор, головешки, оплавленные кусочки пластмассы, обугленные страницы книг… Яркая тряпка с опаленными краями подплыла к моей ноге и ткнулась, как собачонка, в носок ботинка. Я поднял ее. Это был уцелевший кусок художественного подрамника с обрывком холста. Я стряхнул с него грязную воду, которая собралась на жирных масляных мазках в шарики. Это был фрагмент стариковского лица, и выцветший глаз, овитый сетью мелких морщин, смотрел на меня с великой скорбью.

Я опустился на корточки, погрузил ладони в ручей, сильно-сильно зажмурил глаза и тихо застонал. Никогда еще так остро мне не хотелось умереть… Милиционеры на ближайшем кордоне вели себя строго и в долгие переговоры с людьми не вступали. Толстую женщину в спортивном костюме они заставили раскрыть сумку и выложить всё содержимое на капот машины. Женщина, старательно превознося свой товар, охала, качала головой и раскладывала детские бальные платья, прошитые золотой ниткой и искусственным жемчугом.

– Берите! Можете взять парочку! – говорила она услужливым голоском, словно угощала блюстителей порядка пирожками собственного приготовления.

– На кой хрен мне это говно?! – орал на нее милиционер, скидывая платьица в грязь.

– Да что вы такое говорите?! – со слезами возражала женщина. – За каждое на рынке по сто баксов дадут! Заберите все! И для дочки вашей сгодится!

– Ты мне зубы не заговаривай!! – брызнул слюной милиционер. – На рынке сама стоять будешь! А мне золото давай! Золото!

Женщина причитала, поднимая платья с земли и запихивая их в сумку. А потом, отвернувшись, полезла к себе в штаны, ковырялась там долго между резиночек и складочек, мучаясь тем, чтобы нечаянно не отдать слишком дорогие и красивые украшения.

Мне не позволили пройти. Сержант, вытирая красные, слезящиеся глаза платком, буднично спросил:

– Товар где?

– Что? – переспросил я, глядя на нездоровое, одутловатое лицо сержанта, на набрякшие под глазами мешки, редкие секущиеся волосы и тяжелое, с хрипотой дыхание. Его болезнь была запущена, очень запущена.

– Тебя зачем туда впустили?!

Наверное, на моем лице отразились все чувства и все те слова, которые я собрался произнести, потому как сержант вдруг сорвал с плеча ремень автомата и ткнул мне ствол в щеку.

– А что ты там делал, скотина?! Надо еще разобраться, чем ты там занимался! Руки за голову, живо!

Его напарник обыскал меня и вытащил из кармана бумажник с деньгами.

– А говоришь, ничего нет, – уже дружелюбно произнес сержант и толкнул меня в спину, выпуская на свободу.

Город надвигался на меня – мокрый, холодный, с колкими кипарисовыми ветками, с нечистыми запахами, исходящими от людей и мусорных баков, и напоминал большую поломоечную швабру, не выполощенную и плохо выжатую. Пожар взбудоражил людей; к свежему ожогу легко приставала инфекция. Я видел подростков с баллончиками в руках, которые расписывали разноцветными струями стены домов: «Черные, вон отсюда!», «Побережье – для титульной нации!». В сквере надрывался глашатай. У него был сильный акцент, и можно было подумать, что людей развлекает пародист. Но люди не смеялись, угрюмо кивали и стекались к оратору, словно ручьи в канализационный сток. «Это еще цветочки! Нам стало известно, что фундаменталисты готовят новый теракт, чтобы ударить нас по самому больному месту. Они хотят одеть наших девчат в паранджу, а наших хлопцев поставить на колени, запретить нашу музыку, наши жвачки, пепси-колу, кинофильмы, целоваться и любить так, как мы желаем! Нас хотят отбросить к пещерному образу жизни! Но мы должны ответить на это сплочением рядов! Свобода без границ! Свобода без границ!»

И толпа хором скандировала, повторяя последние слова. Группа подростков, уже напившихся бесплатного пива, принялась дружно улюлюкать. Прыщавая девица толкнула меня в плечо и сунула в лицо небольшой пластиковый пакет с резиновым жгутом и шприцем.

– Купи! – сказала она, моргая подпаленными ресницами. – Сегодня распродажа. Символическая цена!

– Что это? – спросил я.

– Как что? – улыбнулась девица и пукнула пузырем из жвачки. – Донорский набор, естественно. Всё необходимое к нему тоже имеется…

Здесь же две бойкие тетки в зеленых халатах с желтой аббревиатурой «СБГ» бесплатно раздавали водку. Потребности у людей были большие, и тетки торопились, ловко свинчивали пробки, щедро наполняли пластиковые стаканчики, иногда даже переливая через край, и отправляли в густой букет из протянутых рук.

– Гончарова Ирина, – говорил я на ходу в трубку, говорил отчетливо, медленно – настолько медленно, чтобы работник городского морга не переспрашивал и не ошибся в фамилии.

Нет, Ирина в списках погибших на пожаре не числилась – там погибло восемь человек, да и то пенсионеры. Правда, привезли одно неопознанное тело, обгоревшее настолько, что не только возраст невозможно было определить, но даже пол. Я звонил в больницы. Женщины, сидящие на телефонах, кричали на меня, грубили, будто я провинился перед ними.

– Как вы достали нас своими звонками! – пронзительно, как если бы гвоздем по стеклу, выпалила работница регистратуры. – Всего-то поступила дюжина с ожогами и отравлениями, а названивает весь город! Нет у нас никакой Гончаровой!

Милиции было очень много в городе. Меня хватали за руки и уводили в подворотни на каждом перекрестке.

– Что-то от тебя дымком попахивает! – предъявляли мне одно и то же обвинение. – Ну-ка, вынимай все из карманов!

У меня в кармане были только ключи от квартиры и мобильный телефон – старая модель в унылом сером корпусе. Милиционеры крутили его в руках, рассматривали со всех сторон, морщились. Даже самый молоденький милиционер, новенькая форма которого еще не успела как следует отвисеться и пахла одежным складом, отказался от моей мобилы. Но так везло далеко не всем, и из подворотен доносился крысиный шелест купюр. Люди расплачивались за то, что от них попахивало дымком. У кого было мало денег, отдавали мобильные телефоны, а также цепочки, кольца, сережки. И никто не роптал. Все понимали, что идет тотальная борьба с террористами, устроившими пожар на «Горке».

Если верить крикливым работницам регистратур, в больницах Ирины не было. Утешение слабое, но другого у меня не было, и я благодарил Бога за то, что он давал мне надежду. Я лелеял ее, бережно, как спящего ребенка, прижимал к себе, оберегал ее покой от гнусных мыслей, который атаковали меня. Чувство одиночества и отчаяния, тем не менее, росло в моей душе, как избыточное давление в паровом котле. Мне как воздух нужны были теплые слова поддержки и тарелка горячей похлебки. Но кафе Ашота, куда я пришел, было закрыто, выбитое стекло в двери заколочено фанерой, и окна темнели пронзительной пустотой.

Я остановился посреди улицы под проливным дождем, посмотрел вперед, назад и понял, что со мной случилось то, чего не было еще никогда в жизни – я утратил смысл всего. Я торчал как столб, мешая пешеходам, и они задевали меня угловатыми сумками и колкими зонтиками; я кого-то раздражал, вызывал ругательства и злобу.

В такое болото отчаянья моя душа еще никогда не погружалась, опуститься ниже значило просто умереть, и не было иных путей, кроме как идти в гору. «Вот что, Вацура! – жестко сказал я себе, словно был командиром и обращался к солдату, позволившему проявить малодушие. – Ничто не происходит случайно, всё в этой жизни предопределено, а значит, в этих испытаниях, которые свалились на меня, есть высший смысл. Передо мной стоят определенные, ярко выраженные цели, а не хаотичное нагромождение несчастий. И первым делом я должен разыскать Ирину. В лепешку расшибиться, но найти! Все горы перевернуть, все стены взорвать, все моря осушить, но найти!»

Вера вернула мне силы. И тотчас сознание словно вспышкой озарила мысль: а куда еще Ирина может пойти, к кому кинуться за утешением и поддержкой, как не ко мне! Конечно же, она поехала ко мне домой, будучи уверенной, что я безмятежно сплю в своей постели. Тем более что у нее есть дубликат ключей от моей квартиры – я сам отдал его Ирине в тот же день, когда поставил бронированную дверь. Мастер, который ее устанавливал, посоветовал так сделать. «Чтобы не взрывать дверь динамитом, если вдруг потеряешь ключи!» – пояснил он, ненавязчиво отрекламировав высокое качество своего изделия.

Я немедленно позвонил к себе домой, выслушал длинную череду гудков, дал отбой и снова позвонил… Не берет трубку! Не берет!.. От досады мне хотелось завыть. Только не надо паниковать! Рано делать выводы! Нормальный, прилично воспитанный человек, находясь в чужой квартире, тем более, проникнув туда без спроса, не станет поднимать трубку и отвечать на звонок, не предназначенный ему. А Ирина – нормальный и прилично воспитанный человек. Она не поднимет трубку. Мали ли кто мне звонит? А вдруг дама? И что эта дама подумает, если в пять часов утра отвечу не я, а милый женский голосок? Умница, Ирина, умница!.. Мне, вроде бы, стало легче, но только на минуту, потому как версию с воспитанностью Ирины тотчас атаковала очередная предательская мысль: мой домашний телефонный аппарат оборудован определителем, и Ирина не могла не заметить, что высвечивается номер моего мобильника… Ах, как всё плохо!

Кто бы видел, с какой скоростью я побежал по лужам! Люди шарахались от меня, останавливались, провожали взглядом. У меня не было денег на такси, но если бы даже были, я все равно понадеялся бы только на свои ноги. Машины увязали в центре, словно в жвачке, бесконечные заторы уже стали обычным явлением, потому как оргии там не прекращались ни днем, ни ночью… Я бежал ровно и размеренно, как волк по следу зверя, и дыхание мое было сильным и глубоким, и разогретые мышцы пружинили и дрожали от скопившейся в них силы и жажды движения. Я оставил за собой радиорынок, церковь, детский парк и главный корпус санатория министерства транспорта. Мне оставалось совсем немного, как вдруг пришлось остановиться.

Узкую улочку перегородил грузовик с крытым кузовом, и я сначала подумал, что нарвался на очередной милицейский кордон. Грузовик медленно сдавал назад, к пандусу склада стройматериалов. Несколько рабочих в спецовках одновременно и бурно командовали, махали руками, свистели. Когда машина остановилась, они открыли борт и стали выносить из склада нечто похожее на узкие шифоньеры из некрашеной сосны. Когда я подошел ближе, то увидел, что в машину грузят грубо сколоченные гробы из неошкуренных досок. Рабочие трудились споро: двое в кузове принимали и складывали гробы друг на друга, а шестеро, разбившись на пары, таскали их из склада.

Чем дольше я смотрел на эту муравьиную суету, тем меньше мне хотелось верить в происходящее. Для кого это предназначено? И почему так много? Ведь на пожаре погибло восемь человек!

А рабочие всё носили и носили свою жуткую продукцию, и я насчитал не меньше пятидесяти гробов. Когда грузовик был заполнен под завязку, к пандусу подъехал еще один. Я подошел к рабочему, который стоял поодаль и курил.

– Это куда столько много? – спросил я.

Рабочий ухмыльнулся, пожал плечами, сплюнул себе под ноги.

– А хрен его знает! Поступил большой заказ из какой-то похоронной конторы… Мало ли, кто на чем делает бизнес? Может, гробы скоро сильно подскочат в цене…

И он громко захохотал, показывая желтые порченые зубы.

Страх перед неизвестностью, перед надвигающейся катастрофой снова попытался продемонстрировать мне свою силу. Я чувствовал, как во мне что-то мертвеет, как глаза застилает непроглядная тьма, и силой воли отгонял от себя мысли о гробах, выборах и бесплатной водке. Даже яхту с раненым Игнатом я затолкал куда-то в самые отдаленные уголки своей памяти. Я должен думать только об Ирине, ТОЛЬКО ОБ ИРИНЕ, ТОЛЬКО ОБ ИРИНЕ… Я физически чувствовал, как предательски ломаются, уродуются эти мысли, как крошатся, словно перемороженная резина в пальцах. С плачем и отчаяньем ломилось мне в сознание сомнение, этот неподкупный правдолюбец: а почему Ирина не позвонила мне на мобильный? Если она пришла ко мне и увидела, что меня дома нет, то сразу бы позвонила… Я тотчас нашел оправдание: возможно, она звонила. Но я в это время находился далеко от берега, и мог оказаться вне зоны действия сети. Это простой, но убедительный ответ. А почему бы и нет? Ирина просто не дозвонилась! Я был недоступен!.. Я упрямился, отпирался, не желая думать о самом худшем, и все же черные мысли просачивались в сознание… Неопознанный труп в морге… Труп, обгоревший настолько, что невозможно определить его пол…

И когда я, весь взмыленный, пронизанный хрипом и дрожью, подбежал к своему подъезду, мой мобильник тихо и испуганно пискнул. Я выхватил его из кармана. Пришло сообщение. Дисплей издевательски вопрошал: читать сейчас? Какой идиот придумал, что надо переспрашивать? Какому пресыщенному, толстокожему дебилу пришло в голову, что всякую весть надобно преподносить не сразу? Это все равно, что умирающего от жажды спрашивать: пить сейчас будешь или чуть позже?

Господи, на какую же кнопку надо нажать, чтобы выпустить сообщение на дисплей?! Я тыкал пальцем по клавишам с такой силой, что скрипел корпус телефона… Вот оно! Мое сердце замерло, будто ожидая решения: будем еще стучать или, может быть, хватит надувать щеки в тесной грудной клетке?

На дисплее было высвечено число. И больше ничего. Номер городского телефона? Я такого не знал. У Ирины другой номер. Но что это еще может быть, как не телефонный номер, как не приглашение позвонить?

Но не сейчас! Я уже в подъезде. Дыхание рвется из груди, и сколько в ней боли, сколько неподъемных свинцовых чушек в каждом легком! Я не выдержал и выкрикнул ее имя. Тишина да скудное, запуганное, эхо. Это страшный ответ. Моя надежда посыпалась лавиной… Я забежал на свой этаж. Проклята пустота! Ирина должна быть здесь! Должна! Должна!

Я позвонил, но не долго выжидал и обрушился с кулаками на свою дверь, замычал, уперся в холодный металл лбом… Ирина! Ирина… Неопознанный труп… Целая человеческая жизнь с океаном чувств, надежд и устремлений превратилась в горстку пепла, неопознанного, никому не нужного, никем не признанного… Едва подавляя слезы, я вошел в квартиру, ветром пробежался по комнатам, заглянул в ванную… А вдруг? а вдруг она принимает ванну, отогревается, отмокает в густой благоухающей пене после ночного кошмара? Или крепко спит на моем диване, накрывшись пледом? Но квартира пуста. В ней нет ничего, даже стен, даже воздуха.

Я взвыл и поднес к глазам мерцающий дисплеем мобильник. Тебе, кнопочная тварь, не жить, если я сейчас ничего не узнаю! Тебе, одноусый, хана! Я тебя сначала раскрошу утюгом, потом прожарю все твои потроха в микроволновке, потом размелю в кофемолке и закопаю в палисаднике. И каждый год в День связиста буду мочиться на твою могилку!

Мобильник, испугавшись столь жестоких угроз, снова пискнул. Опять сообщение! И опять ни слова, только те же цифры!

Я набрал этот номер – медленно, почти на ощупь, так как перед глазами все плыло, двоилось. Поднес трубку к уху. Гудки, шелест, хруст – будто у телефона от переживаний возникли проблемы с пищеварением. И, наконец:

– Да, Кирилл! Хорошо, что ты позвонил. Я давно жду.

Я узнал голос Дзюбы.

Голос веселый. Если ему что-то известно об Ирине, то известно, несомненно, хорошее.

– Во-первых, хочу тебя поздравить. Ты здорово организовал свои похороны! Высший пилотаж! Даже у меня, черствого сухаря, слезы на глаза накатили…

Неужели он позвонил только ради этого? Не похоже. Явно имеет в запасе что-то еще, куда более важное. Но и то, что он меня раскусил, новость ошеломляющая. Не стоят ли под дверью его церберы? Второй раз они не дадут мне уйти через крышу. Но стал бы Дзюба звонить, если бы только хотел надеть на меня наручники? Конечно, нет. Он игрок. Он позер. Он любит эффекты.

– Скажи мне, Кирилл, – продолжал Дзюба, – а для чего ты все это затеял? Зачем эти декорации, безутешные вдовы, пропитые односельчане? Пришел бы ко мне в управление, поговорили бы душевно, как мужик с мужиком, сняли бы все вопросы и проблемы. А ты – бум! – и свое светлое имя в землю зарыл.

Ничего ему не известно про Ирину, ничего. Он даже упомянул ее как-то походя, вскользь, как второстепенную, малозначимую фигуру – «безутешная вдова». Всё. Дальнейший разговор с ним меня не интересует. Пусть торжествует по поводу того, что раскусил меня. Пусть нацепит на себя пять медалей и бренчит ими, как козлик с колокольчиком.

– А я вот обставляю новый кабинет. Можешь поздравить – меня назначили начальником УВД города, дали полковника, – с легким, простительным хвастовством сказал Дзюба, незаметно закрыв тему моих похорон. – Ну, как поживаешь? Всё еще занимаешься частным сыском?

Это вопрос дежурный. Он хорошо знает, чем я занимаюсь. Тянет резину, медленно подбирается к главному. А что он хочет? Зачем я ему нужен? Привлечь меня к суду, как нарушителя границы? Или как мошенника, организовавшего собственные похороны? В чем еще я грешен?

– Душа спокойна или как?

Мутит воду Дзюба, мутит! И вдруг неожиданно:

– Наверное, замучился названивать по больницам и моргам? А?

Я весь превратился в слух. Рот раскрыл, дышать перестал. Сложился пополам, словно получил удар в живот – почему-то в такой позе мне было удобнее слушать.

– Замучился, – едва слышно произнес я. – А где она?

Дзюба усмехнулся, крякнул, словно хотел сказать, что за такую информацию с меня причитается бо-о-о-ольшой магарыч.

– Где-где… Да у меня твоя Ирина!

У меня онемел язык.

– Как, то есть, у тебя? Где у тебя?

– В изоляторе временного содержания. Жива, здорова, даже улыбается.

– Почему в изоляторе?! – крикнул я, вскакивая с дивана. – На каком основании?!

– На том основании, – чеканным голосом бесстрастного судьи произнес Дзюба, – что она подозревается в поджоге дома на «Горке». Передо мной лежит заявление от ее соседки Трухлиной Зои Васильевны, в котором сказано, что сегодня ночью Ирина Гончарова облила бензином ее дверь и подожгла.

– Что?? Бред сивой кобылы!! Ирина не могла этого сделать!! Ты же ее хорошо знаешь, Ник!!

– Тем не менее, – с заметной издевкой ответил Дзюба, – я обязан отреагировать на заявление гражданки, какие бы симпатии ни испытывал к подозреваемой. Только на принципах справедливости и беспристрастия зиждется правосудие…

– Дзюба, – произнес я. – Дзюба…

Но не смог ничего больше добавить, ибо любая, даже самая жуткая угроза не выразила бы всей полноты моих чувств к милиционеру. Я отключил телефон, замахнулся, чтобы швырнуть его в стену, но передумал. Дзюба арестовал Ирину! Старый приятель, которого я считал если не другом, то хорошим товарищем, по клеветническому доносу посадил Ирину под замок! Да еще хихикает, ёрничает, издевается. А что я могу сделать? Да ничего! Он – власть! Он обязан отреагировать, чтобы его правосудие зиждилось на беспристрастии…

Я метался по комнате, как разъяренный клев по клетке. Подобно детскому трансформеру, я сменил маску, осанку и выражение на лице: из убитого горем человека превратился в машину мести. Я знал, что Ирина жива, и огромный камень спал с моей души. Легкость, которую я почувствовал, кружила мне голову и толкала на дерзость. У меня чесались руки от желания наказать Дзюбу, заставить его сожрать свою пакостную улыбку и отпустить Ирину. Ведь он знает, что она не виновна! Он знает, что Ирина никогда не опустится до уровня выжившей из ума старухи, которая тайно делает пакости своим соседям.

Но что же мне делать? Руками я машу очень энергично, как вентилятор, и даже шторы колышутся. И запас ругательных слов у меня внушительный. Ну, а дальше что? Как надавить на Дзюбу, найти управу на распоясавшегося милиционера? Какому начальнику позвонить, чтобы Дзюбу обматерили как следует, лишили квартальной премии и отправили в отпуск в январе? Все столбы в городе обклеены бумажками с «телефонами доверия». Призывают: граждане, если вам стали известны факты противоправных действий милиции, то звоните нам. Наверное, сегодня все тюрьмы и изоляторы города забиты милиционерами, и там яблоку негде упасть, и колышутся фуражки, и отливают скорбящей бледностью изможденные лица, и каются, каются в своих грехах блюстители, и всё бьют себя по рукам, чтобы впредь не повадно было, и только безгрешной Ирине грустно и скучно среди них…

Телефон доверия – это насмешка. Нужен сильный и верный ход. Написать заявление на имя министра внутренних дел? Смешно! В прокуратуру? Ну, это почти то же самое. Мое заявление будут мурыжить несколько месяцев, а потом эта же прокуратура начнет мурыжить меня. Надо обращаться не по инстанции, потому как вся инстанция гнилая, подобно трухлявой лестнице в старом сарае. Не в контролирующий орган. Надо обращаться к кулаку, большому, крепкому кулаку, за которым ни званий, ни регалий, а только сила.

И тут я вспомнил про надвигающиеся выборы и хлопнул себя ладонью по лбу. Есть кулак, и есть выход на него! Как же я раньше об этом не подумал! Несколько раз в неделю я вижу малоприметного человека в нашем спортивном клубе, я вижу, как дружески пожимает ему руку тренер по бодибилдингу Юрка Беспалов. Этот человек низенький, щупленький, он носит очки и мечтает иметь атлетическую фигуру, которой у него никогда не будет. Но этот человек служит пресс-секретарем у мэра нашего города Александра Ильича Ковальского, и те, кто хочет попасть к мэру на прием, сначала идут к пресс-секретарю. И вот тогда щупленький человечек показывает свой крутой норов, свои императорские амбиции. Он единолично решает, кому оказать величайшее благоволение и подпустить к градоначальнику, а кому отказать.

Я скакал по квартире на одной ноге, надевая костюм. Чтобы завязать галстук, подошел к зеркалу и ужаснулся. На меня смотрел измордованный бомж, физиономию которого использовали то ли в качестве тормозных колодок в «КАМАЗе», то ли в качестве пробки в паровом котле ТЭЦ. Нужен тональный крем! Где-то он у меня был, небольшой, светло-коричневый тюбик – Ирина как-то подарила, именно для тех случаев, когда надо срочно привести в порядок побитый фэйс… Я забежал на кухню, снял с полки пластмассовую коробку к красным крестом на крышке. Аптечка у меня не бог весть какая богатая, большую часть ее занимают резинки с дурацким названием «Поручик Ржевский», да таблетки антипохмелина – стандартный джентльменский набор. Здесь же я хранил тюбик с тональным кремом. Думал, никогда не понадобится… Но где же он? Я высыпал содержимое аптечки на стол, перебрал цветные коробочки… Крема не было, хотя я точно помнил, что положил его сюда.

И вдруг меня словно молнией ослепило. Словно боясь испугать надежду, я оглядел кухню, выискивая среди привычных вещей нужные признаки. Кинулся в ванную и там, перед большим зеркалом и раковиной, замер, с трепетом глядя на бледно-коричневый тюбик, который лежал на полочке. Ирина была здесь!! Я схватил тюбик, свинтил колпачок. Так и есть! Кремом пользовались, металлическая мембрана на кончике пробита! А кто еще мог проникнуть в мою квартиру, да воспользоваться кремом, чтобы замазать следы ожогов, как не Ирина! Голубушка моя, солнышко мое, ты все же приходила сюда, ты искала защиты и поддержки!

Я забежал в гостиную, и только теперь стал замечать следы пребывания Ирины. Когда я уходил, телефонный аппарат стоял на подоконнике. Теперь он стоит на журнальном столике. А где мои мокрые и грязные туфли, которые я скинул в прихожей, и на которые наступали врачи? Когда я выходил из квартиры, одна туфля, по-моему, лежала у кухонной двери, а вторая – не помню где. А сейчас обе аккуратно стоят в гардеробной, на сушилке, отмытые, блестящие, носок к носочку… Я представил, как Ирина тихо ходит по пустой квартире, подбирает с пола разбросанные вещи, как плачет от тоски и одиночества… Но куда она ушла? Почему не дождалась меня здесь?.. Я схватился за голову от обвала различных версий и догадок. Здесь, за бронированной дверью, Ирина была бы как в неприступной крепости, и церберам Дзюбы не взять ее, не взорвав дверь динамитом. Зачем же она вышла? Или ее выманил хитростью Дзюба? Ну ничего, я найду на него управу! Мэр должен меня запомнить. Я был у него на приеме в прошлом году, когда вручали награды за достижения в деле укрепления правопорядка. Мне достался музыкальный центр. Вручая подарок, мэр долго тряс мне руку и тихо говорил, что мечтает поменять всю городскую милицию на народных дружинников и частных сыщиков. Милицейские чиновники, сидящие в первых рядах, услышали эти слова. Они хоть и продолжали подобострастно улыбаться, в их глазах можно было заметить злобу и ненависть к мэру.

Опять я мчался на берег моря, показывая водителю такси объездные «нычки». Если на схеме города нарисовать маршрут моих передвижений за последние дни, то получится что-то похожее на кардиограмму: от берега в город, и снова к морю, и снова в город… Да не угаснет ритм моей жизни!

Администратор клуба – высокая, черноволосая девушка, с мелким, оттянутым кпереди личиком, что делало ее похожей на удивленного мышонка, готовила на миксере белковый коктейль. При появлении посетителей она всегда округляла фиолетовые губки, чтобы придать голосу интонацию чарующей наивности. Ради меня она расстаралась особенно.

– Привет! – сказала она, когда я зашел в клуб, и это слово прозвучало как «прувэт». – Протеин будешь?

Я взял бокал с серой пенистой массой, залпом выпил его.

– Беспалов здесь? – спросил я, но не стал дожидаться ответа, поставил бокал на стойку и заглянул в спортзал.

В это время дня посетителей было мало, основная масса собиралась ближе к вечеру. Несколько богатых домохозяек, уверенных, что за деньги можно все, корячились на станках, вылепливая из себя фотомоделей. В зеркальном углу, на атлетической скамейке, пыхтел пресс-секретарь. Он отжимал от груди штангу и при этом до неузнаваемости сморщивал личико. Над ним, придерживая гриф штанги двумя пальцами, стоял Юрка Беспалов. Он увидел меня в зеркале, кивнул… Пресс-секретарь, с шумом выдыхая воздух – «уфффф!» – поставил штангу на опоры, сел и принялся искать у себя бицепсы. Юрка, дабы не расстраивать его, сказал, что «подвижки есть», порекомендовал отдохнуть две минуты и подошел ко мне.

– Заниматься будешь? – спросил он, протягивая мне свою мозолистую, белую от магнезии руку.

– Сейчас не до занятий. Мне нужно поговорить с твоим подопечным.

– Хм… поговорить… – скептически обронил Юрка и кинул взгляд на пресс-секретаря, который украдкой позировал перед зеркалом, изо всех сил выпячивая впалую грудь. – Это не так просто… Он здесь ни с кем не говорит, сразу отсылает в приемную… Если я правильно тебя понял, ты хочешь пробиться к мэру?

– Правильно понял.

– Безнадежное дело… Мэр готовится к выборам…

– А ты попробуй, Юра. Ты преподнеси меня достойно.

Беспалов, почесывая надутый бицепс с веревками вен, снова глянул на своего клиента.

– Как преподнести, Кирилл?

– Скажи, что я разработал уникальную методику наращивания мышц во время дефекации и готов поделиться секретом.

– Тогда он сразу поменяет меня на тебя.

– Значит, скажи, что я располагаю фактами коррупции среди милиции.

– Нашел чем удивить нашего мэра!

Я схватил тренера за плечо.

– Юра! Ну попроси его! Очень надо! Придумай что-нибудь! Убеди!

Беспалов вздохнул. Я видел, что ему неприятно обращаться к своему клиенту с подобной просьбой. А как мне было неприятно умолять Юру! Но не было иного выхода, не было!

– Ладно, – сказал он, поглядывая на пресс-секретаря, словно тореадор на быка. – Попробую. Гарантии никакой, что он тебе поможет. Много уже было таких просителей… Но попытка не пытка… Нет-нет, пока не ходи со мной!

Я сел на изрядно потертый «римский стул», который на своем веку повидал немало дряблых и толстых животов, и стал ждать. Тренерша Вика показывала своей откормленной клиентке упражнение «кошечка»: стоя на четвереньках, она изящно выгибала спину, сладко вытягивалась, напрягалась и расслаблялась. Клиентка восторженно наблюдала за ней; на месте тренера она представляла себя, столь же тонкую, гибкую и сексапильную. Вика освободила гимнастический коврик. Клиентка подтянула трико, щелкнув резинкой по желеобразной складке на животе, решительно потрясла кулачком и обвалилась на коврик. Пытаясь сделать «кошечку», она принялась пошло водить из стороны в сторону обширным задом. Вика закрывала глаза и кусала губы, чтобы не расхохотаться. «Спинку, спинку ровнее!» – командовала она. Клиентка краснела, отдувалась, стараясь изо всех сил, но вместо «кошечки» у нее упорно получался «бегемотик».

Я перевел взгляд на Юрку, который что-то говорил пресс-секретарю. Тот сидел на скамейке, рассматривал свои ладони и отрицательно качал головой. Не убедил! Не нашел нужных слов! Юрка поднял голову, посмотрел на меня и развел руками. Я решительно направился к ним.

– Вы только назовите ему мою фамилию, и он обязательно меня вспомнит! – сходу ринулся я в атаку.

– Может и вспомнит, – согласился пресс-секретарь, продолжая рассматривать свои ладони, – но принимать не будет. Приближаются выборы. Сейчас он никого не принимает.

Я не мог заглянуть этому человеку в глаза. Я стоял в шаге от него, но было такое впечатление, что мы разговариваем по телефону. Я встал с другой стороны, но пресс-секретаря это перемещение не заинтересовало.

– У меня к Александру Ильичу очень важное дело, имеющее непосредственное отношение к выборам, – конкретнее выразил я свою задачу.

– Я могу записать вас на конец следующего месяца, – неожиданно смягчился пресс-секретарь.

– Что?! На конец следующего месяца?! – неблагодарно ужаснулся я. – Но мне надо сегодня! Сейчас!

Таких наивных типов пресс-секретарь еще не видел и потому одарил меня своим рассеянным взглядом. По его тонким губам пробежала усмешка.

– Сейчас? – хмыкнул он и покачал головой, выражая разочарование. Юрка отрекомендовал меня как серьезного человека, а я вел себя как пацан. – О чем вы говорите? К Ковальскому третий день делегация из министерства туризма Турции пробиться не может, а вы хотите сейчас…

Юрка наступил мне ногу, чтобы я не раскатывал губу так откровенно и нагло, но я пошел напролом.

– Да! Сейчас! Сию минуту! Вы должны уговорить мэра, чтобы он принял меня немедленно!

– Побойтесь Бога! – посоветовал пресс-секретарь. – Это невозможно. Это исключено в принципе! К тому же Ковальский сейчас находится в больнице, и отменены даже его плановые встречи.

Он хотел лечь под штангу и тем самым закончить наш разговор, но я помешал – сел рядом. Секретарь глянул на меня уже с разгорающимся возмущением. Юрка покраснел и вполголоса стал уговаривать меня убраться к чертям собачим. Но я уже не мог остановиться. Схватился за штангу, на которую возлагал свои надежды секретарь, выжал ее от груди раз, другой, третий, с грохотом кинул на скобы.

– Я пробиваю собой препятствия, – громко говорил я. – Я ломаю их как танк…

Я перескочил к стеллажу с гантелями, похожими на укороченные штанги, схватил пару, сделал несколько «жимов Арнольда».

– Я не останавливаюсь ни перед стенами, ни перед ямами…

Я кинул гантели, подпрыгнул к перекладине, схватился за нее и несколько раз подтянулся.

– Меня не испугает ни шторм, ни ливень, ни смерч…

Юрка гримасничал, подавая мне какие-то сигналы. Секретарь надел очки, чтобы лучше меня видеть. Я переметнулся к тренажеру для дельтовидных мышц и схватился за рукоятки. Вес был установлен запредельный, но я оторвал его от пола – злость помогла.

– Потому что я должен спасти любимого человека… – кричал я.

Бегемотик перестала изображать кошечку и с любопытством уставилась на меня. Я сел за бицепс-машину и потянул на себя рычаги.

– …но все упирается в упрямство чиновника! И моих сил недостаточно, чтобы это упрямство сломить!

Бицепс-машина лязгала шестернями и стальными чушками, напоминая коленвал локомотива. Пот лился по моему лицу. Галстук съехал на бок и стал душить, как петля. Я бросил рычаги. Стопка чушек понеслась по направляющим вниз и с оглушительным грохотом упала на полутонный лист противовеса. Бегемотик ойкнула, а секретарь сдержанно вздрогнул.

Я выдохся и, понурив голову, уже сидел неподвижно. Секретарь встал, подошел ко мне. Краем майки он протирал стекла очков. Бицепс-машина его заинтересовала. Он рассматривал ее, пытаясь понять, какой у нее принцип работы.

– Амплитуда движения должна быть полной или неполной? – спросил он.

– Неполной.

– Я так и думал, – кивнул секретарь. – А что ж вы сразу не сказали, для чего вам нужно к Александру Ильичу?

– Теперь буду знать, что об этом нужно говорить сразу.

– Дайте мне ваш паспорт, – сказал секретарь. – Я попробую уговорить шефа.

Он вышел в тренерскую. Юрка бочком приблизился ко мне.

– А я работаю по полной амплитуде, – сказал он.

– У тебя устаревшая методика, – заверил я его.

Секретарь вернулся. По его лицу невозможно было понять, какую весть он мне несет.

– Знаете, где бывший санаторий ЦК? – спросил он. – Покажете на проходной паспорт, и вас проводят в первый лечебный корпус. Ковальский вас ждет.

В это трудно было поверить, но он действительно ждал меня. Я вошел в просторный холл лечебного корпуса, изобилием кадушек с фикусами и пальмами похожий на зимний сад. Посреди холла на кожаном диване удобно расположился сухощавый пожилой мужчина с густой шевелюрой седых волос и глубокими коричневыми залысинами. На нем были белые легкие брюки и желтая футболка, что делало его похожим на стандартного курортника. Мэр заметно похудел и постарел. Увидев меня, он барским жестом поманил меня к себе и убавил звук в телевизоре.

– Коньяк принес? – вместо приветствия спросил мэр, показывая пальцем место на диване, куда я должен был сесть.

Я растерянно пожал плечами, а потом отрицательно покрутил головой:

– Нет. Только апельсины. Да и те отобрали на проходной. Сказали, что продукты нельзя.

– Эх ты! – с укором произнес мэр, придирчиво оглядывая меня с ног до головы. – А еще частный детектив! Ладно, пойдем в палату, а то здесь столько подслушивающих микрофонов, что я их давлю ногами, как клопов!

Мы зашли в палату, больше напоминающий двухкомнатный гостиничный номер. Мэр знаком показал мне, чтобы я плотнее закрыл за собой дверь и соблюдал тишину, а сам открыл створку книжного шкафа, пошарил рукой за строем книг и достал оттуда медицинскую колбу с прозрачной жидкостью. Открыл резиновую пробку, налил по чуть-чуть в стаканы и кивком головы призвал меня к действиям.

Мы выпили. Чистый спирт ожег мне горло, на глазах выступили слезы. Я поискал затуманенным взглядом какой-нибудь сосуд с водой, но увидел только аквамариновую виноградинку, которую заботливо протянул мне мэр.

– Где я тебя видел? – спросил он.

– На приеме, – сиплым голосом ответил я, гоняя виноградинку во рту. – Когда вручали ценные подарки.

– Чем отличился?

– Банда убийц в воинской части…

– Всё! Дальше не продолжай, помню! – кивнул мэр и разлил еще по одной. Я подумал, что если попрошу воды, то в одночасье утрачу уважение к себе. Мэр выпил, на некоторое время замер, прислушиваясь к внутренним ощущениям, и поставил стакан на подоконник. – Они нарочно упрятали меня сюда, чтобы я не стоял на пути у Сиченя. Якобы нашли у меня какую-то болезнь… Я с пяти раз название не запомнил. Эндотереско… Нет! Эндери… Или энтерероскопиру… Тьфу! Язык поломаешь!

Я набрал в легкие побольше воздуха и тоже выпил. Мэр взял из тарелочки виноградинку, вопросительно посмотрел на меня, но я не успел утвердительно кивнуть, как он закинул ее себе в рот. У меня заклинило дыхание. Горло судорожно сжалось.

– Чего молчишь? – спросил мэр, опускаясь в кресло. – Я не буду врать и внушать тебе притворный оптимизм. Выборы я проиграл. Эта педерастическая партия подмяла под себя все рычаги власти. Я остался без верных и преданных мне людей! Вся милиция работает на Сиченя. Вся пресса – на Сиченя. Телевидение – на него! Даже наши финансовые воротилы под ним. Я несколько раз отправлял в министерство внутренних дел письмо с требованием убрать начальника милиции города. Ни в какую! С моим мнением там не считаются. Они уверены, что я – отработанный материал.

Я кивнул, желая выразить свою солидарность с озабоченностью мэра. Но этот жест он расценил по-своему. Скептически покосился на меня и забарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– И ты тоже так думаешь?

– Я думаю, что милиция сама устроила пожар на «Горке».

– Неправильно думаешь, мальчишка! – грозно сказал мэр, тряся перед моим лицом кривым пальцем. – Милиция всего лишь обеспечила поджигателям безопасность, да грела на чужой беде свои грязные руки. «Горку» сожгли радикальные националисты, которые работают на Сиченя. И теперь они поднимают вой, что это сделали мусульмане. Если народ поверит в эту клюкву, то тем самым окончательно развяжет Сиченю руки. И под видом борьбы с исламским фундаментализмом он пойдет на любые меры. Вплоть до того, что ликвидирует автономию и отдаст Побережье под форпост НАТО…

Мэр заводился, начинал размахивать руками. Я зауважал его ораторские способности, и во многом согласился с его мнением. Но меня угнетало то, что я никак не мог перейти к изложению своей просьбы, ради чего, собственно, я сюда и пришел. А время шло, Ирина мучилась где-то в милицейских застенках, и каждая минута, бесцельно проведенная здесь, становилась для меня пыткой. Я несколько раз пытался его перебить и объяснить суть своей проблемы фразой, вроде: «Это всё понятно, но я бы хотел…» Однако, мэру слышалось иное, и он обрушивал на меня волну дискуссионного гнева:

– Ничего подобного, сынок!! Это глубокое заблуждение! Это опасный бред, который как болезнь расползается среди скудоумных обывателей! «Свобода без границ» вдалбливает вам в головы, что теракты – это следствие национального расслоения общества. Не советую тебе придерживаться этого убеждения…

– Да я вовсе…

– Вот-вот, они первым делом стремятся уничтожить семью, как соты, в которых, дескать, зарождаются личинки терроризма. Абсурд, мальчик мой! Семья хранит моральные устои и традиции. Если уничтожить семью, то рухнет всё – история, нравы и даже генетическая память. Общество превратиться в один большой бордель. Но они идут дальше! Они предлагают отказаться от наследий культуры, которые, якобы, тоже раскалывают общество…

– Я с вами согласен! – взмолился я. – Но хочу сказать, что по ложному обвинению была арестована…

– Ложное обвинение, – проворчал мэр, даже не пытаясь вникнуть в суть моих бед, – это самый безвинный метод борьбы за власть в команде Сиченя. А как может быть иначе? До недавнего времени он либо сидел в тюрьме, либо занимался сомнительным бизнесом в США. Там заручился поддержкой госсекретаря, и в один ненастный день приехал сюда на белом коне, который при ближайшем рассмотрении оказался покрашенным известью крокодилом.

Я подумал, что напрасно пришел сюда. Заранее переживающий свое поражение на выборах, мэр города был с головой погружен в свои личные проблемы и даже слушать меня не хотел. Но я ошибался. Мэр неожиданно сменил тему и продемонстрировал феноменальную память:

– Так что случилось, Кирилл Андреевич? Почему отказался работать в моей команде?

Я даже немного опешил от столь крутого поворота. Год назад мы с Ириной занимались делом о пропавшем солдате, и неожиданно вышли на мертвую воинскую часть, в которой выживший из ума подполковник командовал бандой головорезов. Я уже рассказывал, что за сей доблестный труд мэр наградил меня музыкальным центром. А месяц спустя меня вызвали в райотдел госбезопасности и предложили работу. Тогда я вежливо отказался, сославшись на неугасимую любовь к свободе. И вот выясняется, что мэр в курсе того, что меня приглашали в органы, и что я отказался.

– Мне кажется, что в качестве частного детектива я принесу городу и отечеству больше пользы, – высокопарно ответил я.

– Больше пользы, – проворчал мэр, не очень довольный моим ответом. – У меня на счету каждый человек, не предавший меня, сохранивший совесть и честь. Я могу доверять лишь маленькой кучке отважных ребят из отряда специального назначения. Они – моя последняя надежда. Их мало, и они дерутся здесь, словно в тылу врага. На каждого из них милиция завела уголовное дело. На офицеров МГБ – уголовное дело! – громче повторил он и потряс пальцем. – Неслыханная дерзость и наглость. А ты удивляешься, что кого-то арестовали по ложному обвинению.

– Не «кого-то» – уточнил я. – А мою любимую женщину.

– Что ей ставят в вину?

– Поджог «Горки».

Мэр всплеснул руками, вскочил с кресла и стал ходить по палате. Я тоже встал, наблюдая за мэром с тревогой.

– Негодяи! Негодяи! – повторял он. – Она мусульманка?

– Нет, – ответил я и тотчас несколько смягчил ответ: – Не думаю…

– Тогда странно. Кто арестовал?

– Дзюба, – ответил я, уверенный в том, что эта фамилия мэру ни о чем не скажет, но оказалось наоборот.

– Ах, вот оно что! – воскликнул он. – Дзюба – это главный придворный провокатор и ударный кулак Сиченя. Весьма скользкий и опасный тип. Ему готовят кресло министра внутренних дел, а на время предвыборной кампании он получил почти неограниченную власть. Боюсь, сынок, я ничем не смогу тебе помочь. Дзюба что-то от тебя хочет.

У меня похолодело в груди.

– Неужели, к вашим словам не прислушается прокурор, если вы позвоните ему? – произнес я, не желая сдаваться и опускать руки. – Пусть Дзюба ограничится хотя бы подпиской о невыезде. Он держит невинную девушку в камере для уголовников!

– Увы, – с горечью переживая свой стыд, ответил мэр. – Прокурор начнет лицемерно заверять меня, что возьмет это дело под свой контроль, но даже палец о палец не ударит, чтобы сломать замысел Дзюбы. Это одна компания. Они все заодно. Сейчас я бессилен перед ними.

Не передать словами ту тоску, которую я испытал. Передо мной стоял человек, по моему разумению наделенный немалой властью. И он не мог решить пустячной проблемы, которую замутил какой-то там милиционеришка. Просить, умолять было бесполезно. Убитый бессмысленностью своего усердия, я пошел к двери.

– Буду рад, если ты сможешь прищемить хвост Дзюбе, – сказал мэр.

– Вы не представляете, Александр Ильич, как я был бы этому рад, – пробормотал я и, распахнув дверь, чуть не выбил поднос с лекарствами из рук медсестры.

– Ну-ка, сынок, погоди! – вдруг позвал меня мэр и жестом показал медсестре, чтобы она подождала за дверью.

Я вернулся, полагая, что мэру захотелось закончить наш разговор на оптимистической ноте, соединив наши стаканы еще разок… Но он лишь написал что-то на клочке бумаги и протянул мне.

– Возьми. Может, пригодится. Это телефон мятежного командира отряда, о котором я тебе говорил. Зовут его Стас Поляков. Я ему тоже позвоню и отрекомендую тебя в лучшем виде. Только очень постарайся, чтобы этот номер не попал в чужие руки.

Я сжал бумажку в ладони, и не разжимал ее до тех пор, пока не вышел за пределы санатория. Сел на лавочку, где между реек застряли треснутые кипарисовые шишки, и набрал номер командира мятежного отряда, сохранившего преданность мэру города.

Я долго слушал длинные заунывные гудки, потом отключил телефон и смял бумажку. Если уж мэр города признал свое поражение, то для меня, упрямого жука, это будет даже не поражением. Это тенденция, естественный процесс. И надо покориться и расслабиться – то есть, сделать то, что до меня сделал более сильный и властный человек.

– В городское управление внутренних дел, – сказал я таксисту, и уже когда захлопывал дверь машины, мимоходом обратил внимание на густые кусты сирени, которые зеленым дымом клубились над тротуаром. Мне показалось, что за листьями мелькнула до боли знакомая рыжая физиономия.

Я позвонил Дзюбе из бюро пропусков по внутреннему телефону.

– Ты уже здесь? – приветливо воскликнул Дзюба. – Сейчас я за тобой спущусь!

Вот и конец истории, думал я, стоя у проходной, куда подъезжали машины, забегали люди в форме, боязливо заходили штатские, и дверь безостановочно ходила туда-сюда, словно птичье крыло. Так надо было сделать сразу, когда ко мне домой приехали оперативники. И зачем убегал, зачем прятался, затевал спектакль с похоронами? Вот и вышел Дзюба – в форменной рубашке с полковничьими погонами, без головного убора. Увидел меня, махнул рукой. Офицеры, оказавшиеся рядом с ним, остановились, вытянулись в струнку, руки взметнулись к козырькам фуражек. На лицах подчиненных появилось униженное подобострастное выражение. Дзюба шагнул ко мне, не замечая людей, обступивших его, словно они были бесплотными тенями, протянул мне руку – широкую, крепкую ладонь.

– Где это ты так подпалился? – спросил он, разглядывая мое лицо, но сразу же забыл о своем вопросе, положил ладонь мне на спину и подтолкнул к двери.

Я видел, как в холле напрягались милиционеры, как щелкали каблуками. Я шел рядом с Дзюбой, огороженный кругом его власти, и словно тоже источал ее, и мне отдавали честь, и меня боялись, и сладкая, по-детски бурная фантазия не заставила себя долго ждать: я приказываю всем встать в строй и отправиться далеко-далеко, в леса и горы, и там валить сосны и добывать руду… Перед лестницей Дзюба вдруг замедлил шаг и, улыбаясь, посмотрел куда-то в сторону. Я невольно проследил за его взглядом. Слева от лестницы приоткрылась тяжелая, обитая железом и снабженная электрическим замком дверь, и за ней я увидел узкий коридор, освещенный тусклыми лампочками. Посредине он был перегорожен решеткой, сваренной из черной ребристой арматуры. За ней, в тени, я успел увидеть неподвижную фигуру Ирины; мне показалось, что она спит сидя, опустил голову на ладони… Металлическая дверь захлопнулась, лязгнул замок. Я остановился, чувствуя, что уже готов кинуться на дверь и сорвать ее с петель. Дзюба попытался взять меня за руку. Жалость к Ирине стала душить меня с такой силой, что у меня закружилась голова. Когда я вижу, как обижают слабого, близкого мне человека, мудрость всегда уступает место дерзкой глупости, и тогда я готов наломать дров.

– Да что ты дергаешься? – тихо произнес Дзюба. – Сейчас мы освободим твою подругу.

– Сейчас? – переспросил я, продолжая смотреть на дверь.

– Да, через несколько минут. И тебе это почти ничего не будет стоить.

Мне очень хотелось ему верить. Но что ж я не догадался крикнуть Ирине? Увидев меня, она поняла бы, что скоро будет свободна… И почему я иду дальше за Дзюбой по лестнице, почему не остался у железной двери? Почему не поставил ему ультиматум: «Или ты сейчас выпускаешь Ирину, или твое управление превращается в руины»? Он завораживает меня демонстрацией благожелательности. И мне, сколько раз обжигавшемуся на излишней доверчивости к людям, снова хочется верить Дзюбе. Хочется верить, что можно найти с ним общий язык, договориться – как со старым приятелем, как двум мужикам, которым противны мелочные амбиции и желание возвыситься за счет другого. Ну что может быть проще? Что может быть яснее, чище и точнее, нежели открытые взгляды, открытые сердца, да две наполненные рюмки?

Мы свернули в коридор. Подчиненные сразу прильнули к стенам, освободив середину коридора, застланную ковровой дорожкой. Дорогу начальнику управления! Мы шли мимо них словно вдоль торговых рядов, где продавалась милицейская форма. Какие вокруг сутулые люди! Головы втянуты в плечи, подбородки опущены, взгляды собачьи, покорно-просящие. Даже женщины приветствуют Дзюбу с пошлыми улыбками дешевых шлюх. «Никифор Игоревич, а когда к вам можно зайти, чтобы подписать приказ?», «Никифор Игоревич, позвольте вам доложить по поводу процента раскрываемости за минувший квартал?», «Никифор Игоревич… Никифор Игоревич…» Голоса приглушенные, робкие, словно люди боятся поранить нежный слух начальника. Шелест бумаг, поскрипыванье старых половиц, скрытые взгляды – молниеносные и неожиданные, словно выстрелы убийц. Подчиненные своими блестящими глазками, обволоченные раболепием, сканируют ситуацию: а как выглядит шеф? а какое у него настроение? а чего от него ждать?

Мы зашли в приемную. За столом, заставленным офисной техникой, цаплей торчала немолодая секретарша. К ее лицу давно присохла маска гордости и заносчивости. Она даже на монитор компьютера смотрела с высокомерием. От других подчиненных секретарша разительно отличалась стройной осанкой и, пожалуй, была единственным человеком, который не сутулился. Ее избалованные глаза повидали на своем веку немало начальников управления. Она знала об их привычках, наклонностях, скрытых пороках, ошибках, слабостях всё, как знает хозяина дома старая крыса, живущая в подполе.

– Вам звонили из приемной министра, – доложила секретарша, продолжая щелкать по клавиатуре. – Соединить?

– Позже. Я сейчас занят.

– Министр не любит ждать, Никифор Игоревич.

Не поймешь, к какому разряду отнести последнюю фразу: то ли это забота о благополучии начальника, то ли скрытый намек на то, что он в этом кабинете – человек временный, и может быть низвергнут, а вот она – вечная, как маяк, возвышающийся над маленьким причалом, где стоит маленький капитан маленького корабля.

Прежде, чем попасть в кабинет, мы прошли через две двери. Тоже обязательный атрибут служебного Олимпа. Дзюба явно получал удовольствия от этого восхождения, хотя еще не привык к новому кабинету и не запомнил, в какую сторону открывается каждая из дверей. Подергав за ручки и прищемив себе палец он, наконец, завел меня внутрь. Коричневый полированный стол, на котором бы запросто, как на сцене, разместилась небольшая рок-группа, стоял в противоположном конце кабинета, и до него еще надо было прилично топать. Я представил, какой трепет испытывали подчиненные, преодолевая этот путь. Дзюба хотел было воссесть на свое рабочее место, но вдруг передумал, обнял меня за плечо и подвел к шкафу с матовыми стеклянными полками и дверками.

– Ну, расслабься, Кирилл! – попросил он, заглядывая мне в глаза. – Ей-богу, ты прямо как не родной. Мы же с тобой друзья, и наши отношения не отягощены служебным этикетом.

Он вынул из шкафа четырехгранный штоф, наполнил бокалы коньяком. Мэр города украдкой угостил меня спиртом. Милиционер – отборным коньяком. Силу власти определяло качество алкогольного напитка.

– Я буду перед тобой честен и искренен, – пообещал он, протягивая мне бокал. – Потому что не хочу терять такого друга, как ты. У меня нет никаких черных замыслов в отношении тебя или твоей подруги. Я не собираюсь использовать тебя для личной выгоды. Ты только взгляни! – Он обвел рукой кабинет. – Я уже достиг всего, чего хотел. Этой должности мне до гробовой доски хватит. И всякие разговоры о том, что я нацеливаюсь на министерское кресло – не более чем ложь завистников и недругов… Ты же видишь: я не бегу сломя голову звонить министру, извиняться перед ним, оправдываться, лгать. Мне не надо унижаться и лебезить, чтобы мостить карьерную дорогу. Я открыт, спокоен и честен. И хочу выпить за то, чтобы и ты Кирилл, был таким же со мной.

Он выпил и сделал вид, что не заметил, как я поставил бокал на стол, так и не пригубив его. Кинулся к тумбочке с телефонами, нажал на кнопку селектора:

– Людмила Петровна! Два кофе, пожалуйста! И передайте Зинченко, пусть заходит.

Вернулся к шкафу, вскрыл коробку конфет, положил ее передо мной.

– Помнишь, как мы с тобой брали банду вымогателей? – спросил он, надкусывая конфету. – Вот было время! Мы были прозрачными, как стекло, и нашу суть нельзя было утаить. Если доблесть – так доблесть до конца. Эх, Кирилл! Скажу тебе по секрету, мне всю жизнь не хватает таких друзей, как ты. Не всегда попадались подлецы и негодяи. Были и порядочные, смелые парни. И все-таки в них не доставало такой твердой, несгибаемой воли, как у тебя…

Вошла секретарша с маленьким серебряным подносом. Неторопливо и обдуманно она разложила на столе салфетки, затем поставила на них крохотные белые чашечки с кофе. Выпрямила спину, устремила гордый взгляд на дверь и грациозно удалилась.

– Я совсем не думаю о себе, – вздохнул Дзюба и взял чашечку. – У меня по-прежнему нет семьи, нет детей. И я бы, наверное, смертельно затосковал, если бы не работа. Скажу откровенно, Кирилл, эта должность дает мне редкую возможность сделать что-нибудь для людей, для народа. Мне хочется изменить жизнь к лучшему, причем радикально, а не ограничиваться какими-то жалкими социальными пособиями…

В дверь постучались. Дзюба позволил зайти. Задевая косяки и наличники, издавая царапающие звуки, в проем не без труда протиснулся молодой человек в кожаной безрукавке. На плече он нес треногу, а в руке – «бетакамовскую» видеокамеру. Из его многочисленных карманов торчали края кассет, петли проводов и мундштуки разъемов.

Дзюба представил нас друг другу: молодого человека – как сотрудника телеканала «СБГ», а меня – как директора независимого криминально-сыскного агентства, «у которого имеются сенсационные наработки».

Сотруднику телеканала тоже перепало коньячку. Он принял его как причастие из рук патриарха, вытряхнул на язык последнюю каплю, а потом посмотрел на рюмку с такой алчностью, словно мечтал умыкнуть ее для личной коллекции сокровищ.

– Аппаратуру ставить? – спросил сотрудник.

– Ставь! – разрешил Дзюба, махнув рукой. – И можешь начинать съемку. А потом сделаешь этот… как его… Монтаж! Чик-чик, всё лишнее в корзину, и полный порядок. Но чтобы ни на шаг от истины! – предупредил он, погрозив пальцем, отчего сотрудник начал энергично, как конь, кивать. – А то знаю я вас, жуков. Вы на фокусы мастаки. Снимаете на камеру белого, а на экране получается негр. Или снимаете мужика, а по телеку почему-то выступает баба…

Он рассмеялся. Сотрудник запунцовел и стыдливо потупил взгляд. Дзюба сел за свой стол, слегка покачался в кресле, поставил удобнее письменный прибор из малахита, развернул циферблатом к себе большие часы, исполненные в виде корабельного штурвала, погладил ладонью стекловидную поверхность стола. Дзюба напоминал пижона, который сел в новенький, только что купленный «Мерседес», и красуется в нем, и трогает пальчиком кнопочки и рычажки, и смахивает невидимую пыль с панели.

– А сейчас я хочу, – сказал он уже другим тоном – классическим тоном чиновника высокого ранга, когда каждое слово звучит как истина или приказ, – я хочу ввести господина Вацуру в курс дела. Иными словами, обозначить тему.

Сотрудник телеканала уже пристроил на треноге камеру и прильнул к гофрированной резинке окуляра. Загорелась красная лампочка. Мощная оптика, обрамленная радужным ореолом, стала впитывать в себя образ сухощавого человека с узким болезненным лицом и воспаленной каймой век, отчего глаза напоминали свежие раны.

– От религиозных фанатиков исходит угроза, – чуть подав плечи вперед и набычившись, начал Дзюба. Он не моргая смотрел вы камеру. Речь его была не торопливой, фразы короткими, сильными. По всей видимости, Дзюба решил записываться сразу «набело», исключая дубли. – Они упорно не хотят принимать нашу свободу. Они закрывают одеждой лица и ноги, чтобы было легче проносить бомбы. Они дикие, кровожадные, они пытаются затянуть страну в хаос пещерного средневековья. Они не читают наших газет и журналов, не смотрят фильмов, не ходят на рок-концерты, шоу и дискотеки. Именно от осознания своей ущербности, от зависти они хотят нас убивать. И вся беда в том, что фундаментализм добровольно отгородился от наших культурных и духовных ценностей. Поэтому своей важнейшей целью партия «Свобода без границ» ставит стирание различий между мировыми религиями. Мы намерены снести с лица земли мечети, церкви и синагоги. Взамен рассадников отживших морально-этических устоев мы воздвигнем ХЕБы – Храмы Единого Бога, куда будут ходить все жители нашей страны. И там будут не заунывные поклоны и челобитья, а веселые, яркие представления, настоящие праздники жизни и любви. После этого людям уже нечего будет делить, и наступит вечный мир и всеобщее благоденствие.

Дзюба откинулся на спинку стула, показывая тем, что он закончил. Вид у него был очень гордый, как у человека, совершившего исторический прорыв в области науки. Хорошо, что здесь не было моей бабушки, убежденной сектантки, и моего дедушки – православного священника. Представляю, как в голову Дзюбы полетел бы малахитовый прибор в отместку за его ХЕБы… Должно быть, мое воображение создало настолько сильное биополе, что Дзюба почувствовал виртуальный удар в голову и вопросительно посмотрел на меня.

– Ты так на меня смотришь, будто я сказал нечто очень глупое, – сказал он. – Разве ты не согласен со мной?

– Не согласен, – ответил я, припоминая, что где-то уже слышал подобную галиматью. – Каждый человек имеет право самостоятельно выбрать свой путь к Богу, а не идти туда единым строем с песнями и улюлюканьем.

– Зато те, кто идет в строю, никогда не подерутся между собой, – мягко возразил Дзюба.

– Может, и не подерутся. Но придут они вовсе не Богу, а туда, куда приведут их лживые политики… Да и вообще, никто в этот ваш строй не встанет, разве что горстка глупых пацанов.

Дискуссия не входила в планы Дзюбы. Он кисло улыбнулся и махнул рукой, великодушно оставляя за мной право иметь собственное мнение. Я ждал, когда же наш разговор коснется судьбы Ирины.

– Не буду спорить, – сказал он. – Это я так, в качестве преамбулы. Мне хочется услышать от тебя другое. Ты человек авторитетный, в городе тебя многие знают, твои расследования всегда объективны, и подкупить тебя невозможно. А потому результаты твоего последнего расследования для меня очень важны.

– Какие результаты? – насторожился я.

– Ты же был на «Горке» до пожара, и во время него, так ведь? – ради формальности, как о непреложной истине, спросил Дзюба. – Значит, ты можешь подтвердить, что художественную студию, как и детский культурный центр, поджег Бари Селимов.

Вот, значит, к чему мы пришли! Нежданно-негаданно всплыло имя художника Бари Селимова.

– Студию поджег Бари Селимов? – повторил я и усмехнулся, потому как это утверждение было глупостью. – Зачем ему надо было поджигать студию, в которой он сам же работает?

– Селимов – мусульманин, – отчетливо артикулируя, словно для тугоухого, ответил Дзюба. – Как все фундаменталисты, он хочет насадить свою веру. И потому умышленно устроил поджог, чтобы на месте детского культурного центра построить мечеть.

Я рассмеялся. Сотрудник телекомпании оторвался от окуляра и испуганно посмотрел на меня.

– Ничего смешного не вижу, – бледнея, произнес Дзюба. Он нервно рвал на кусочки лист бумаги и скручивал из них червяков. – Ты заходил в мастерскую незадолго до пожара. Так? Видел там Селимова. Правильно? И почувствовал сильный запах бензина…

– Запаха бензина не было, – не согласился я. – Пахло только масляными красками.

– Правильно! – обрадовано воскликнул Дзюба. – Запах бензина очень напоминает запах красок! Ты просто ошибся!

– Я не ошибся, – сказал я, и уловил в своем голосе непроизвольную угрозу. – Ты всё ставишь с ног на голову.

Дзюба неуловимо изменился в лице. Мне показалось, что он вдруг сразу постарел лет на десять. От него повеяло холодком, как из распахнутого настежь холодильника.

– Вацура! – стальным голосом произнес он, привставая с кресла. – Хватит корчить из себя героя! Не забывай, что ты не собой жертвуешь! Пожалей свою подругу! Селимову все равно сидеть за решеткой, потому что мы так решили! Ибо знаем, что «Горку» подожгли исламские фундаменталисты, никто другой этого сделать не мог! И мы это докажем, Вацура! Докажем! Твои показания мало что изменят. Само население уже хочет, чтобы было так. Понимаешь ты это или нет?! Люди хотят, чтобы виновниками пожара были мусульмане! И народ воспримет твои показания, как глоток свежего воздуха, как луч света во мраке!

– Это какой такой народ? – спросил я. – И с каких пор ложь стала лучом света?

Дзюба вылетел из-за стола, будто туда заползла гадюка. Подбежав ко мне, он едва не протаранил мой лоб своим носом.

– Ты называешь ложью недоказанную правду, – зашипел он.

Я чуть отстранил Дзюбу от себя, потому как уж слишком навязчиво пахло от него коньяком.

– Послушай, Ник, а ты в самом деле в это веришь? Или просто это выгодно Сиченю, которому ты служишь?

– А вот об этом не надо! Не надо! – злобно произнес он, едва не кусая меня. – Ты лучше думай об Ирине. Я освобожу ее немедленно, если ты скажешь, что видел, как Селимов обливал бензином мастерскую.

– Этого не было, Ник. Зачем мне говорить то, чего не было? Лучше я расскажу то, что было. Например, про милиционеров, которые за деньги пропускали к пожару мародеров…

Дзюба вскинул над головой худые ломаные руки и крикнул:

– Молчать!

Потом нервно прошелся по кабинету, злобно поддевая ногой извивающиеся на полу телевизионные шнуры.

– «Не было», «было», «правда», «неправда»… – передразнил он смягчившимся голосом. – Да какая тебе разница! Кто и когда узнает, правду ты сказал или нет? Всё смешалось в этом мире! «Да» и «нет» – это кубики, из которых умные люди возводят монументальные строения, и важно только знать, какой кубик куда положить. Если ты скажешь, что Селимов – поджигатель, то твоя девственная совесть не будет страдать от бесчестья, поверь мне! Потому что от твоей лжи не прольется кровь, не заплачут дети, не взорвутся дома. Она не будет нести в себе зла! Напротив, ты поможешь моей партии идти дальше, к высоким целям, не проливая ничьей крови. И твоя Ирина немедленно выйдет на свободу, и ты обнимешь ее через каких-нибудь пять минут! Подумай, Кирилл! Чем ты жертвуешь?

– А мне не хочется, чтобы твоя партия шла дальше! – заявил я.

Дзюбу словно током ударило. Он резко повернул голову в мою сторону, оскалил зубы:

– А что же ты хочешь? Чтобы снова начались пожары? Чтобы мы с Сиченем подорвали центральный причал и разнесли в клочья сотни детей? Ты этого добиваешься?

Дзюба тотчас прикусил язык. Он понял, что проговорился, сказал то, чего не следовало бы говорить. Опустив голову, прошелся по кабинету, раздумывая, как бы выкрутиться. Но, по-видимому, решил: «Ну и ладно. Так даже лучше. Будем говорить открытым текстом!»

– Ник, – сказал я. – У меня уже не осталось никаких сомнений, что ты и твои единомышленники – дегенераты и подонки. Рано или поздно, но какой-нибудь суд разберется с вами за все, что вы натворили и еще только собираетесь натворить. Я больше не хочу с тобой разговаривать. Меня от тебя тошнит.

Выпалив это со свойственной мне горячностью, я решительно направился к двери, чтобы выйти, спуститься вниз и взломать решетку «обезьянника», в котором сидела Ирина. Но я не смог выйти даже в приемную. Два вооруженных дебила в камуфляже, бронежилетах и масках, похожие на роботов, преградили мне путь и втолкнули обратно в кабинет.

– В чем дело? – спросил я у Дзюбы. – На каком основании ты меня задерживаешь?

– А разве ты не знаешь? – захлопал глазами Дзюба и гнусно улыбнулся. – Ты подозреваешься в убийстве.

– Что?! В каком еще убийстве?!

– В убийстве врача «скорой помощи», – с явным удовольствием ответил Дзюба. – Он не появляется ни дома, ни на работе. Свидетели утверждают, что ты увез его ночью на берег моря. Или я снова говорю неправду? А?

Я сел на стул, намертво стиснув зубы. Дзюба очень постарался потуже затянуть на моей шее удавку. Конечно, я могу ответить, что врач жив, только мучается от тяжелого похмелья на борту «Галса». Дзюба скажет: показывай, где яхта. Если я это сделаю, то «Галс» снова попадет в руки Фобоса и его банды. И тогда они наверняка доведут до конца свое черное дело…

– Мне тебя искренне жалко! – Дзюба вернулся к своему столу и снова принялся поправлять письменный прибор, часы, стопку бумаг. – И не потому, что тебя ожидают пытки. Я знаю, что ты легко переносишь физическую боль. Я знаю, что ты храбр. И потому обычным тюремным набором тебя не запугать. И всё-таки ты будешь очень сильно страдать.

Он выждал паузу, поглядывая на меня. Я умею скрывать свои чувства, и потому Дзюба не увидел на моем лице того, что хотел. И все же я здорово испугался. Теперь я знал, что Дзюба способен на самый дикий, бесчеловечный поступок.

– Тебя будет заживо пожирать твоя собственная совесть, – продолжал Дзюба. – Я поставлю в камере, где ты будешь сидеть, телевизор. И ты увидишь… ты увидишь… – Он шагнул к шкафу, наполнил свой бокал. – И ты увидишь трупы людей, которые погибли из-за твоего упрямства. Ты увидишь, как убиваются матери над растерзанными телами своих детей. Ты увидишь, как убитые горем отцы собираются в дружины и идут громить поселения иноверцев. И польются реки крови. И еще ты увидишь суд над пособницей террористов Ириной, и как на ее нежные руки надевают наручники, и как люди плюют в ее сторону, как тянутся к ней, чтобы разорвать ее… Я знаю, что ты не вынесешь этой пытки, и передам тебе в камеру веревку и мыло. И никого твоя смерть не взволнует, никто не станет с тобой разбираться, потому как тебя уже нет, ты разбился на самолете неделю назад, и тебя с почестями похоронили товарищи по аэроклубу. Не так ли, Кирилл Вацура?

Я взглянул на письменный прибор. Никто и никогда не использует эту штуковину с большей пользой, чем я, если пробью ею Дзюбе голову.

– Или ты все-таки проявишь благоразумие? – допытывался Дзюба, не желая замечать нависшей над ним угрозы. – Подумай, какой грех страшнее? Разве стоит твой Селимов сотен невинных душ? Я прошу тебя сказать перед видеокамерой всего несколько слов. Всего несколько слов!! И ради этого мы столько копий с тобой переломали? Кирилл, дорогой! Перестань же ты упрямиться! После твоего выступления мы запустим большой рекламный ролик о твоем агентстве. У твоих дверей будут стоять толпы клиентов! Ты получишь столько заказов, что меня оставишь без работы! Соглашайся, дурачок…

Зазвонил телефон. Дзюба взял трубку, некоторое время слушал молча, потом усмехнулся, поднял глаза на меня.

– Давай так, Петрович, – сказал он своему абоненту. – Кто первый, того отпускаем… Как ты говоришь? Если оба одновременно?.. Черт подери, я и не подумал о таком варианте. Что ж, в этом случае придется отпустить обоих… Всё, дорогой, действуй!

Он положил трубку, снова взглянул на меня, но каким-то нехорошим, маслянистым взглядом.

– У тебя мало времени, Кирилл, – произнес он, и его умасленный взгляд легко заскользил по столу, шкафу, видеокамере на треноге, и вишневой косточкой опять прилетел ко мне. – Дело в том, что… Мне не хочется тебя сильно расстраивать, но я обязан тебя предупредить… В общем, в камеру к твоей Ирине подсадили двух уголовников, и наши доблестные вертухаи организовали соревнование. Кто из зеков Ирину… первым… м-м-м… понимаешь, да?.. того мы…

У меня волосы встали дыбом, и каждая частичка тела сама по себе устремилась к Дзюбе, чтобы вцепиться в него, истерзать, натереть его мозгами, как мастикой, паркетный пол… Подобно торпеде я подлетел к нему, обрушил на него всю свою клокочущую гневом массу, и мы тотчас оба, вместе с креслом, грохнулись на пол. Я разбивал кулаками омерзительную физиономию милиционера, рвал его мокрый гадкий рот, выдавливал его скользкие глаза, и Дзюба вопил дурным голосом, дергал ногами, задевая телефонные провода, и мне на спину посыпались сначала факсимильные аппараты, монотонно гудящие, как шмели, а потом жестокие удары дубинок. Дебилы в камуфляже схватили меня за волосы и ноги, приподняли, но я продолжал месить Дзюбу, не выпуская его, и он дергался, извивался в моих руках, как вытащенная из морской глубины мурена; тогда меня ударили дубинками по затылку, и мое сознание сразу затуманилось. Я разжал руки, Дзюба вывалился мылкой, вспотевшей, измазанной кровью субстанцией.

– В тюрягу его!! – истерично визжал Дзюба, с трудом поднимаясь на ноги. – Немедленно!! В карцер эту суку!! Иголки ему под ногти!! Почки ему отбить, чтоб кровью ссал!! Селезенку ему разорвать на кусочки!! Сгноить!! Задушить!!

Я первый раз в жизни видел, чтобы человек от злости стал зеленым. Подскочив ко мне, Дзюба замахнулся, чтобы ударить меня по лицу, но промахнулся, его кулак надломился и лишь касательно прошелся по краю моего подбородка. Камуфляжные дебилы стали исправлять ошибку своего шефа и несколькими сильными ударами свалили меня на пол. Я лежал, плюясь кровью на линолеум, а Дзюба все еще визжал, топал ногами и колотил кулаками по столу.

– Замордовать его!! Искалечить!!

– Сделаем, шеф, – пробубнил из-под маски дебил.

– Бить до тех пор, пока не согласится! А если будет плохо говорить, то снова бить, а потом снимать всё заново! Десять, двадцать дублей, но чтобы к утру у меня материал был!!

– Будет, шеф.

Они еще попинали меня ногами. Один удар пришелся в плечо, а второй – в живот, отчего я долго корчился на полу, и тупая боль не давала мне вздохнуть.

Потом меня подняли на ноги, скрутили руки и надели наручники. Один из дебилов обыскал меня, выкинув на пол всё, что он нашел в карманах: мобильный телефон, какие-то деньги, паспорт, ключи от квартиры. Наконец, мне на голову накинули тряпку и вывели из кабинета. Когда меня спускали по лестнице, я очень не хотел, чтобы Ирина меня увидела и узнала. «Похоже, я отыграл свое», – подумал я, когда меня затолкнули в провонявший бомжами фургон машины. Захлопнулась дверь, щелкнул замок. Потом заскрежетала коробка передач, и машина тронулась с места.

Дебилы сидели по обе стороны от меня и, коротая время, развлекались тем, что по очереди били меня по чему попало. Мало того, что мои руки были скованы за спиной. На моих глазах по-прежнему была повязана тряпка, и я не мог угадать, с какой стороны и по какому месту придется очередной удар. Дебилы хихикали, наблюдая за тем, как я сжимаюсь, подобно пружине.

– А вот и не угадал! – радостно произносил кто-то из них, ударив меня коленом в подбородок. – Ну-ка, а теперь куда я попаду?

Я напрягался, и следовал новый удар – в солнечное сплетение. Я складывался пополам, плевал на пол соленой вязкой кровью. Дебилы веселились еще больше.

– Стой, стой! Теперь моя очередь! – спорили они между собой. – Ты уже пять раз его долбанул, а я всего три!

– Зато ты два раза по почкам его достал, а удар по почкам приравнивается к двум ударам в живот!

Я пытался внушить себе, что не чувствую боли, что превратился в мешок, набитый старыми газетами, и удары дебилов выбивают из моих внутренностей лишь пыль. Но прав был Дзюба – если б только от физической боли я страдал! Развлечение дебилов вызывали лишь относительно небольшой дискомфорт. Мысли – вот, что было самым страшным! Мучительные мысли, которые едва ли не подводили меня к умопомешательству. Слезы наворачивались у меня на глаза, когда я представлял Ирину, сидящую в «обезьяннике». Сердце разрывалось от осознания безграничной подлости Дзюбы. Но я проклинал не столько его, сколько себя – за самонадеянность. Мое положение виделось мне настолько безвыходным и отчаянным, что я даже начал подумывать о том, не принять ли условие Дзюбы. Я пытался оправдать себя: конечно, я предам Бари, но предам немножечко, чуть-чуть; я сделаю это временно; а потом, когда Дзюба отпустит и меня, и Ирину на свободу, вот тогда я снова стану честным и неподкупным, и всё верну на круги своя, и вызволю Бари из тюрьмы, и дам опровержение на телевидение, и во всеуслышанье объявлю, что оговорить Селимова меня вынудили под пытками… А потом? Что будет потом? Потом я удавлюсь от стыда и позора на вонючем осиновом суку в вонючем овраге, вот что будет потом… Ибо предать немножечко, чуть-чуть нельзя. Предательство – оно или есть, или его нет.

– Ты глянь, он плачет! – обрадовался один из дебилов. – Или это у него глаза вытекают?

– Точно плачет! – отозвался другой. – Ах, какие мы нежные! Как нам себя жалко! Дай-ка я ему еще разок врежу!

Ну и что? – думал я с ошеломляющим равнодушием. Если удавлюсь, не велика будет утрата. Собственно, я уже умер, меня похоронили. И что? Светопреставления не произошло, город как жил, так и продолжает жить. А пользы сколько будет! Ирина, наконец, вздохнет свободно и найдет себе настоящего, сильного и верного мужика! И Дзюба откажется от своей страшной затеи. Всё равно мне не жить. Дзюба сказал слишком много такого, чего я не должен был знать.

И я уже внушал себе, что своей смертью принесу людям благо, и предательство уже не казалось мне таким страшным… Но длилось это безумие лишь мгновение, и стоило мне только представить себя перед радужной лупой телекамеры, где я бормочу про Бари с канистрой бензина, как снова сознание заливали адова чернота и ужас.

Я отупел от боли, которую вызывали мысли. Я мечтал потерять сознание или сойти с ума. А еще лучше, превратиться в животное. Сильное, свирепое животное, которое не боится будущего, не умеет переживать, которого не терзает совесть, и дерется оно с самоотверженной храбростью за свою нишу, отведенную ему на земле.

Насыщаясь этой животной идеей, я даже привстал, чтобы начать крушить все вокруг собственной головой, но дебилы возмутились, закричали, и тут мне показалось, что они сильно толкнули меня на скамейку – настолько сильно, что я крепко припечатался щекой с железной перегородке. Вдобавок, они оба повалились на меня, ругаясь и грохоча ботинками по рифленому полу. И тогда я понял, что это слишком резко затормозила машина.

– Не слонов везешь! – крикнул кто-то из дебилов.

Мне в плечо уперлось колено. Звонко стукнул о скамейку приклад автомата. Дебилы ворчали, кряхтели. Двигатель машины не работал. Снаружи доносились приглушенные голоса. Должно быть, мы въехали во двор тюрьмы… Но я тотчас усомнился в этом. События разворачивались как-то не так, возникла какая-то неувязочка. Я мечтал сорвать с глаз повязку.

Дебилы вполголоса переговаривались между собой. Тут я услышал, как со скрипом отворилась дверь, и тотчас раздался пронзительный вопль:

– Лежать!! Всем лежать!! Руки за головы!!

Я стоял на коленях и не знал, что мне делать. Рядом со мной тяжело сопели дебилы. Металлические детали экипировки скрежетали о пол. Разрывая барабанные перепонки, прогремела оглушительная очередь, от которой у меня еще долго звенело в ушах. Кто-то схватил меня за воротник пиджака. И я, не зная, что происходит, и что мне делать, подчинился чужой воле.

– Вылезай!! Вылезай!! – орал мне кто-то над ухом, и тотчас снова: – Лежать!! Всем лежать!!

Я на четвереньках прополз вперед, нащупал край кузова и съехал по нему вниз. Почувствовав под ногами твердую опору, выпрямился. С меня рывком сорвали повязку. От ослепительного света я зажмурился, успев увидеть лишь мутную зелень зарослей. Толчок в спину заставил меня побежать вперед. Меня качало, словно я стоял на палубе в шторм, перед глазами плыл серый фургон милицейской машины с распахнутыми настежь дверями.

– Давай, давай!! Шевели ногами, узкоглазый!!

Удивленный, я обернулся. Размахивая тяжелым пулеметом, за мной стоял Пацан. Он был бы вылитым голливудским супергероем, если бы не узенькие плечи и впалая грудь, и если бы не желтоватые руки, покрытые редкими рыжими волосиками. А во всем остальном – вылитый Рэмбо.

Я обрадовался, не задавая себе вопроса, а чему, собственно, радоваться? Ну, разве что мгновениям относительной свободы… Пацан во все стороны крутил головой, размахивал горячим стволом, из которого еще выползал дымок. Водитель милицейской машины сидел на своем месте неподвижно, как убитый, положив голову на руль. Рядом с ним трясся от страха представитель телеканала, прижимая к груди, как дитя, камеру. Слегка сплющенным передком милицейская машина упиралась в белый автофургон с надписью «Хлеб» на борту. Дверь фургона была распахнута, и можно было разглядеть стопки деревянных отполированных лотков.

– В кузов!! Живо!! – скомандовал мне Пацан.

Я попытался под шумок раздвинуть границы своей свободы.

– Ты мне хоть руки освободи! – попросил я, но Пацан, сверкая болотными глазами и золотой коронкой, ткнул мне в живот пулеметный ствол.

– Молчать, чукча, а то подпалю в твоей заднице лед!

И тут я понял, что этот скоротечный поток событий уносит от меня бесценное и временно бесхозное сокровище. Я оттолкнул ствол и, подгоняемый несущимися мне в спину изощренными ругательствами, кинулся к кабине милицейской машины, заскочил на подножку и по-собачьи ловко вцепился зубами в мочку уха телевизионщика. Тот взвыл от боли и страха, справедливо полагая, что сейчас я перегрызу ему горло. Продолжая удерживать мягкую, чуть солоноватую мякоть в зубах, я тихо процедил:

– Кассету мне под рубашку…

Телевизионщик подчинился беспрекословно. Боясь пошевелить головой, чтобы не оставить свое ухо в моей пасти, он извлек из камеры кассету и принялся торопливо проталкивать ее между пуговицами моей некогда свежей и белой рубашки. Пацан за моей спиной орал, как на футболе, и тыкал мне пулеметом в то место, которое находилось непосредственно перед его лицом. Я знал, что он не выстрелит. Не для того же он выкрал меня у милиции, чтобы прострелить мне ягодицу?

Наконец, кассета провалилась мне под рубашку и налипла к потному животу. Я спрыгнул с подножки.

– А-а-а!! Да ты еще и голубой!! – хрипел посаженными голосовыми связками Пацан, уверенный, что я на прощанье осчастливил телевизионщика долгим поцелуем, и точным движением, преисполненным презрения, дал мне под зад пинка. Это помогло мне забраться в хлебный фургон. Пацан захлопнул дверь. От пулеметной очереди задрожали в нишах лотки.

Прошло немного времени, и загудел мотор. Всё вокруг меня заскрипело, закачалось, пахнущий свежим хлебом лоток низвергнулся откуда-то из-под потолка и двинул меня по голове. Я сидел на полу, обалдевший от того, что произошло, и спрашивал себя, готов ли я сотрудничать с бандитами, готов ли рассказать им всё, о чем меня спросят, если я получу гарантии, что они помогут мне освободить Ирину? А они смогут это сделать! Вон какой у них пулемет – от одного его вида хочется встать на цыпочки и изобразить умирающего лебедя. И Пацан отчаянно храбр. Блеском своей золотой коронки и хриплым голосом он запросто парализует всю охрану управления… Я вспомнил, как когда-то Игнат умолял меня ввязаться в драку с бандитами и освободить яхту: «Ты же крепкий, сильный!» Теперь я оказался в его положении, и мне хотелось сказать те же слова Пацану, да низко поклониться ему в пояс.

Было только одно очень большое и тягостное «но». Мне не трудно было догадаться, о чем станут спрашивать меня бандиты. Все их интересы крутились только вокруг яхты, и они наверняка захотят узнать, где она сейчас находится. Но я ведь уже почти наверняка знал, для какой цели им нужен «Галс»! Да еще эти коробки, гайки и болты, которые грузил на борт несуществующий Гарик… Мне страшно было думать о том, что Дзюба и бандиты заодно, они делают одно и то же дело. И это липовое нападение на милицейскую машину – ни что иное, как розыгрыш, смена декорации, попытка сломить мою волю еще более изощренным способом…

Ехали мы долго, и я успел прилично отравить свое сознание тягостными мыслями. Судя по тому, как машину трясло и шатало, мы ехали по грунтовой дороге. Я попытался что-нибудь высмотреть через дверную щель, но машина заскрипела тормозами и остановилась. Хлопнула дверь кабины. Я сидел на полу, глядя на тонкие лучи света, пробивающиеся из щелей. «Сейчас я увижу улыбающуюся физиономию Фобоса», – подумал я.

Но улыбающегося Фобоса не оказалось. Пацан, ссутуленный под тяжестью пулемета, отворил створку фургона, отошел на пару шагов и по-азиатски сел в тени боярышника.

– Вылазь, циклоп!

Я спрыгнул на землю, подняв облачко пыли. Машина стояла в русле высохшего ручья. Вокруг нас корежились от усердия жесткие карликовые деревья с цепкими колкими ветками. Цверенькали цикады. Где-то внизу шумело море…

– Сними с меня наручники, – попросил я. – Руки затекли.

– Ага, сейчас! Может, тебе еще пулемет дать понести?

– Нет, пулемет неси сам… – Я огляделся, вздохнул полной грудью. – А зачем ты это сделал? Зачем я тебе нужен?

– Узнаешь! – мрачным голосом ответил Пацан и ткнул меня стволом между лопаток. – Только смени этот панибратский тон! Не то будешь свои кишки себе в живот укладывать, как сосиски в холодильник!

Пацан встал на подножку машины, отпустил рычаг стояночного тормоза и спрыгнул на землю. Машина покатилась назад, приминая кусты, перевалила через бугор и с оглушительным треском, распугивая птиц, ухнула с обрыва. Мы пошли по каменистой тропе к морю. Пацан молчал, лишь изредка сморкался. Оглядываясь, я видел его осунувшееся лицо и полные тоски глаза. Можно было подумать, что Пацан переживает какое-то горе.

Мы спустились на набережную какой-то заброшенной базы отдыха, где под старыми кипарисами стояли наполовину сгнившие фанерные домики, а сквозь потрескавшийся асфальт пучками выползала трава. За нами увязалась стая бродячих псов. Пацан потрепал за ухом большого черного барбоса и пробормотал: «Уголек, хороший… Скотина ты этакая! Жрать хочешь?»

На мокром пляже, где минувшей ночью хорошо порезвился шторм, среди куч водорослей, плавуна и прочего морского мусора трепыхались на растяжках выцветшие палатки, и печальная пара в шортах и штормовках ходила по прибою, низко склонив головы. Пацан приказал мне идти к унылым облупившимся постройкам, где когда-то размещалась то ли лодочная, то ли спасательная станция, то ли медпункт. Лучшего места для разбойничьего логова не придумаешь! Места глухие, почти безлюдные. Отворив фанерную калитку в тощем заборе, Пацан завел меня во двор. Посреди стоял стол, застеленный клеенкой, на нем чернела похожая на вулкан горка семечек, и немолодая татарка в цветном платке торопливо, как мышь, выбирала из семечек мусор. Ни взглядом, ни движением головы она не отреагировала на наше появление.

Я заметил, как Пацан осмотрел двор, словно обронил где-то золотую безделушку, и его взгляд остановился на паре грязных кроссовок, стоящей у низенькой двери выбеленного известью домика. Лицо его совсем скисло, и он даже сам на себя перестал быть похож. От подвесной сетки, по которой вился виноград, он отломил кусочек проволоки, согнул ее крючком и, поковырявшись в замочках наручников, освободил мои руки.

– Заходи! – сказал он, кивнув на дверь. – Только шкары скинь!

Я сел на табурет и принялся распутывать узлы на шнурках. Пацан заскучал, ожидая меня, попробовал семечки, сплевывая шелуху в кулак. Убедившись, что он на меня не смотрит, я вынул из-за пазухи кассету и затолкал ее под деревянную ступеньку. Разувшись, зашел внутрь. Сейчас я увижу Фобоса, лунноликого Али и женщину с кофейными глазами, эту странную компанию пиратов, которая настойчиво допытывалась, на кого я работаю. Был бы я мудрым задним умом, сказал бы им, что работаю на Дзюбу – и отпустили бы они меня сразу, и забыли бы обо мне. А так я снова в их власти, и снова они будут с недоверием смотреть мне в глаза и задавать дурацкие вопросы.

Но я ошибся. В первое мгновение мне показалось, что в комнате вообще никого нет. Я застыл на пороге, оглядывая белые, местами вздувшиеся стены, и лишь потом заметил притаившегося в углу человека. Он неподвижно сидел на койке, поджав под себя ноги, а белая нательная рубаха делала его незаметным на фоне стены. Когда в комнату ввалился Пацан со своим негабаритным пулеметом, человек вскочил с койки. Это был невысокий жилистый мужчина с короткой стрижкой и роскошными черными усами, придающими его облику казацкую удаль.

Он приближался ко мне с таким видом, как если бы хотел расцеловать или же высечь нагайкой. Но не сделал ни того, ни другого, небрежно отпихнул меня в сторону и схватил Пацана за плечи. Посмотрев ему в глаза, он сказал:

– Я тебя убью! Ты все-таки не послушался меня! Ну, наломал дров? Говори правду!

– Обижаете! – ответил Пацан, прислоняя пулемет к стене.

Усатый ткнул Пацана кулаком в грудь, после чего повернулся ко мне и, широко расставив ноги, подбоченился. Складки пробороздили его высокий лоб, когда он рассматривал мое лицо. «Сейчас и меня стукнет кулаком в грудь, – почему-то подумал я. – Или в морду».

Но усатый только нахмурился да пробормотал: «Здоровый, бугай!», а затем вернулся на койку.

– От ребят ничего? – спросил Пацан.

Усатый промолчал. Он не сводил с меня глаз и решал мою судьбу.

– В ментовке спрятаться решил? – спросил он. – Думал, не достанем?

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить вопрос, но Пацан ждать не захотел, ткнул мне под ребро пулеметным стволом и с ненавистью процедил:

– Ну, чего молчишь, как сушеный суслик?

– Думаю, как ответить на ваш вопрос.

– И как, надумал? – поинтересовался Пацан.

– Лучше в гробу прятаться, чем в ментовке, – убежденно ответил я.

– Это ты верно подметил, – похвалил Пацан.

– Мне нравится этот парень, – заметил усатый и принялся подкручивать кончик уса, словно заводное колесико механических часов. – Яхта где, остроумный ты наш?

– В море, – не задумываясь, ответил я.

У усатого нервно дернулась щека. Похоже, первоначальное мнение обо мне у него стало меняться. Он перестал заводить часы и стал царапать ногтем висок.

– А точнее?

– А зачем вам яхта? – начал я вбивать в сознание усатого клин сомнения. – Поздно уже! Гаек в аварийном контейнере уже нет, а шторм такой, что яхту вот-вот выбросит на берег, и конец ее бесславному плаванию!

У усатого дернулась вторая щека, когда я упомянул про гайки. Пацан засопел за моей спиной.

– Откуда ты знаешь, что гаек нет? – проявил осторожное любопытство усатый.

– А я был на яхте вчера вечером. Привозил врача для Игната. Парень приболел немного…

Пацан и усатый переглянулись. Усатый шмыгнул носом, затем хлопнул себя по ляжкам, словно принял окончательное решение о моем расстреле.

– Ты нам мозги не пудри, парень, – доброжелательно посоветовал он. – И не таким рога скручивали… О чем ты еще Дзюбе докладывал?

– Что значит «о чем еще»? – обиженно произнес я и подумал, что на союзников Дзюбы эти парни не очень похожи.

– О гайках, о больном Игнате, – нетерпеливо перечислил усатый. – А еще о чем?

– Как раз о гайках ни слова не было сказано, – усмехнулся я. – Мы говорили о моей девчонке.

Усатый поморщился, будто выпил некачественной водки.

– О какой еще девчонке?

– Об Ирине Гончаровой. Ее обвинили в поджоге «Горки» и посадили в «обезьянник» городского управления МВД. Пока я ее оттуда не вытащу, никаких разговоров ни с Дзюбой, ни с вами не будет.

Усатый смотрел на меня так, словно он был экзаменатором театрального училища, а я – бездарным абитуриентом.

– Мгм… – промычал он и кивнул. – В «обезьянник»… Понимаю. А кому он поручил вести яхту?

– Да при чем здесь яхта? Не говорили мы о ней! – устало произнес я. – Что вы заладили одно и то же! Я к «Галсу» не имею никакого отношения! Сотый раз повторяю, что попал на яхту случайно.

– И вчера вечером тоже попал туда случайно? – со злой иронией уточнил усатый.

– Не мог же я бросить раненого парня на произвол судьбы!

– Не ври, картонка бумажная!! – вдруг сорвался на крик Пацан и рванул рычаг пулеметного затвора. – Ты должен был заменить Игната!! Ты собирался вместо него управлять яхтой!! Я прав, мокрица поносная?? Отвечай, а то пристрелю!!

– Да! – рявкнул я с такой силой, что на голове Пацана зашевелились волосы. – Да, я собирался управлять яхтой! Сначала в одну сторону повернуть штурвал, чтобы яхта пошла бейдевинд, потом перевести ее в бакштаг и, наконец, замутить штирборд, чтобы точно попасть бушпритом в твою глупую голову!

Усатый в ярости врезал кулаком по тумбочке.

– Молчать! – крикнул он, подскочил ко мне, схватил за ворот рубашки и, заглядывая в глаза, сказал: – Всё слишком страшно, чтобы шутить. И мы из тебя правду вытряхнем. Ибо медлить уже нельзя. На карту поставлено слишком многое. Если будешь дурочку валять – пристрелим и зароем в песок под забором. Своей честью и мамой клянусь. Понял?

– Не понял! – жестко ответил я, отрывая руку усатого от рубашки вместе с пуговицами. – Меня сегодня уже столько раз пугали, что вся голова пугалками забита, места для страха совсем не осталось. А мамой своей перед зэками клясться будешь. Свою поганую честь им на уши вешай…

Не знаю, как усатый стерпел обиду и не ударил меня. Я услышал, как он скрипнул зубами. Глянул себе под ноги, потом на маленькое, как чистый лист бумаги, окошко… Пацан сопел у меня над ухом. У моего виска покачивался ствол пулемета, и я ощущал запах оружейной смазки. Скрипнув, приоткрылась дверь. В щель заглянула татарка. К ее нижней губе налипла скорлупка от семечки.

– Вы так громко разговариваете, – прошептала она, – а там люди ходят.

– Какие люди? – отрывисто спросил усатый. – Милиция?

– Не-е-ет, – протянула татарка и покачала головой. – Туристы.

«Опаньки! – подумал я. – Кажется, эти ребята опасаются милиции не меньше меня. Выходит, их ничто не связывает с Дзюбой? Или это все-таки розыгрыш? Надо проверить…»

– Теперь мы будем говорить тихо, – пообещал усатый, глядя при этом мне в глаза. – Я задаю вопрос, а ты коротко отвечаешь: да или нет… Скажешь нам, где находится яхта, и можешь проваливать на все четыре стороны. Согласен?

– Нет, – ответил я и выставил свои условия: – Вы помогаете мне освободить девушку, а потом я, может быть, попытаюсь вспомнить, где яхта.

– Наглеет… – начал было заводиться Пацан, но усатый оборвал его:

– Тихо! – Он смотрел нам меня, прищурившись, словно читал мои мысли, написанные мелким и неразборчивым почерком. Похоже, его осенила идея, как расколоть меня. Вкрадчиво, будто залезал мне в карман, усатый спросил: – А почему ты не попросил Дзюбу, чтобы он отпустил твою девушку?

– Не только просил, но и требовал.

– Но он поставил тебе одно условие? Так ведь? И ты его принял…

– Если бы принял…

– Молчать! – Усатый прожигал меня своими черными казацкими глазами. – Дзюба приказал тебе вернуться на яхту. Так? И не просто вернуться, а взять на себя управление вместо раненого Игната. Так ведь?

– Нет. Совсем не так.

– Цыть!! Ни слова!! Я разрешаю тебе сделать всё так, как тебе приказал Дзюба. И овцы будут целы, и волки сыты…

– Да подавитесь вы своими волками! – едва ли не крикнул я, но усатый резко взмахнул открытой ладонью, затем сжал ее в кулак, так что хрустнули суставы пальцев.

– Рот закрой, а то придушу… У меня к тебе предложение. Ты ничем не рискуешь, и твоя баба выйдет на свободу… Но ты вернешься на яхту. Сейчас, немедленно. Да не один, а с нами. И доложишь Дзюбе, что готов к работе…

Снова яхта! Достали они меня до самых печенок! Шиш им, а не яхта! Не видать им ее, как своих ушей! Потому что по их алчным физиономиям видно, куда они намылились плыть… Я представил центральный причал… Там сегодня вечером состоится грандиозный детский праздник… Какая ублюдочная парочка стоит передо мной – усатый безумец и рыжее чудовище, тупые исполнители гнусной задумки Дзюбы! Им нужна яхта! Они рвутся снова завладеть «Галсом», завладеть во что бы то ни стало; у них осталось мало времени, они нервничают, кричат, они готовы содрать с меня кожу, но выбить признание. Я не знаю, какие у них отношения с Дзюбой, с командой Сиченя, с партией СБГ, с ХЕБом, зато знаю твердо, что это – одна свора, и мчится она к одной цели…

Но что мне делать? Что я могу? На что способен? Ни взглядом, ни намеком, ни вздохом не показать, где стоит яхта. Это первое и последнее. И пусть разорвут меня на куски, пусть отрубят ноги и руки, пусть вскроют мне живот и набьют его семечками – яхты им не видать!

– Не волнуйся, мы пустим тебя за штурвал, поможем с навигацией и с управлением, – злобным шепотом продолжал усатый, и глаза его горели, словно раскаленные антрациты.

Я не выдержал его взгляда и опустил глаза. Катастрофа. Конец света… У меня на самом деле потемнело в глазах, как если бы вдруг померк свет. Я покачнулся и, чтобы не упасть, схватился за спинку койки. Надо немедленно позвонить Игнату и сказать ему, чтобы снимался с якоря и уходил подальше в море. Но как позвонить, если номер Игната я не запомнил. Он сохранился в памяти входящих звонков моего домашнего телефона, но до дома мне никак не добраться… Но о чем это я? Даже если я позвоню ему, как он сможет сняться с якоря? Он еле пальцами шевелит, ему сейчас не до якоря.

– Ну, так что? – требовал ответа усатый.

Надо тянуть время. Надо торговаться. Может быть, шторм, наконец, выкинет проклятую яхту на берег, или сорвет ее с якоря и станет гонять по бухте, пока донные камни не распорют ее гладкое белое брюхо. И пусть она затонет, пусть ее занесет илом и песком, чтобы никто и никогда не смог бы сотворить с ее помощью зло…

– Ну?? – теряя терпение и забыв о том, что надобно соблюдать тишину, закричал усатый. – Веди нас на яхту!!

Я медленно приподнял руку, старательно сложил из пальцев незамысловатую комбинацию, и поднес кукиш прямо к усам.

Усатый ударил меня – наотмашь по шее. Удар был сильный, но я устоял, лишь пошатнулся, спинка кровати снова спасла. Пацан ткнул мне в подбородок ствол пулемета.

– Прикончить? – спросил он.

– Не надо, – тяжело дыша от полученного оскорбления, ответил усатый. – В погреб его! Пусть протухает.

Он тотчас склонился над полом, ухватился за ржавое кольцо и приподнял тяжелую крышку. В полу зияла черная дыра. Оттуда потянуло сырой затхлостью. Пацан ударил меня кулаком в спину.

– Сползай, ишак галапагосский!

Я опустился перед дырой на колени, нащупал ногой хлипкую лесенку и спустился вниз. Погреб был старинный, с кирпичным сводом, необыкновенно холодный и сырой. Пока Пацан не опустил крышку, я успел увидеть, что пол залит водой, а округлые ниши для хранения овощей пусты. Крышка с грохотом опустилась, и все вокруг меня погрузилось во мрак.

Я долго стоял, не шевелясь, в совершенной темноте, словно материальный мир перестал существовать, равно как и мое тело. «Ну и чего ты добился? – спросил я себя. – Показал свой твердый характер? Удовлетворил самолюбие? Но Ирина-то по-прежнему за решеткой. И никто, кроме тебя, ей не поможет».

Сырая темнота, как лекарство, расслабляла меня, охлаждала, снимала агрессивность. Я не видел ни врагов, ни самого себя. Мне представлялось, что вот я и добрел до конца своей жизни, и впереди уже ничего нет, кроме мрака и тяжести осознанных ошибок. Какой из меня частный детектив? Я с успехом завалил самое главное дело своей жизни. Я в глубокой яме. Ирина за решеткой. Милиция бесчинствует, работая на ублюдочного политика. Банда Фобоса, словно стая волков, рыщет по Побережью в поисках яхты, а раненый Игнат не может отогнать ее подальше от берега, скрыть в туманах и дождях… Есть ли надежда увидеть свет? Что мне делать? На кого уповать?

Я долго смотрел в черную пустоту, куда ухнула вся моя непутевая жизнь. Наверное, слепым легче постигать истины. И чем больше проходило времени с того момента, как захлопнулась надо мной крышка, тем с большим смирением и покорностью я признавал свое поражение. Но уйти с поля боя надо достойно и с пользой.

Тут я вспомнил про телефон, который дал мне мэр. Вспомнил как о незначительном пустяке, с той короткой и тусклой радостью, с какой вспоминает курильщик о завалявшейся в кармане последней – помятой, отсыревшей – сигарете. Я сунул руки в пустые карманы. Так меня же обыскали дебилы Дзюбы! Они добросовестно вытряхнули из моих карманов весь мусор… Хотя, в заднем кармане обнаружилась какая-то измочаленная бумажка, смятая в комочек, напоминающий старую жвачку. Наверняка, это старый троллейбусный талон… Я осторожно разворачивал бумажку, на ощупь определяя ее размеры. Нет, талон поменьше будет. Скорее всего, это именно то, что дал мне мэр… Ну, хорошо, допустим, мне удастся разобрать номер. А с какого телефона позвонить? Попросить трубку у Пацана, сказать, что хочу позвонить Игнату? Допустим, Пацан даст свою мобилу. Но при этом он будет стоять рядом, в готовности выхватить трубку из моих рук, если я скажу хоть одно неверное слово…

Да что ж это я просчитываю ходы, словно у меня есть выбор? Выбора нет. Шанс – только один, и я либо успею сказать несколько слов командиру отряда специального назначения Стасу Полякову, либо не успею. Вот и все.

Я поднялся на несколько ступенек вверх и постучал кулаком по крышке. Буду звонить из погреба. Пока Пацан поймет, что я говорю не с Игнатом, пока сунет свою глупую голову в люк и станет махать руками, чтобы выхватить у меня телефон, я успею сказать главное.

Крышка поднялась. Я зажмурился от ослепительного света.

– Чего тебе, червь могильный? – спросил Пацан.

– Я согласен, – ответил я. – Дай мобилу, я позвоню Игнату и спрошу, где он.

– Диктуй номер, я ему сам позвоню.

– С тобой он не станет разговаривать.

Пацан потянулся к поясному чехлу, но вдруг засомневался в искренности моих намерений. К люку подошел усатый. Он уже был одет, серый пиджачок скрывал наплечную кобуру, в которую усатый заталкивал «макаров». Две пары ног стояли на краю ямы, у самого моего лица.

– Тебе не поздоровится, если ты вздумал шутить, – предупредил усатый. – Поднимайся!

– Мне удобнее звонить отсюда, – возразил я, но Пацан ткнул меня в лоб кончиком своего ботинка.

Фокус не удался. Мне пришлось подчиниться. Усатый кивнул на табурет. Я сел. Пацан расчехлил трубку и, крепко сжимая ее в кулаке, поднес ее к моему лицу.

– Набирай номер! Говорить будешь с моей руки.

Усатый, дабы еще больше убедить меня в том, что шуток не потерпит, вынул пистолет, оттянул большим пальцем курок и приставил ствол к моему затылку. В таких условиях мне еще ни разу не приходилось звонить. Но отступать было поздно. Будь что будет, но шанс спасти Ирину я должен был выбрать до конца. Если повезет, и Стас Поляков вытащит ее из «обезьянника», Ирина перескажет ему всё, что узнала от меня. Хоть какая-то польза от моего бестолкового усердия… Я стал тыкать пальцем в клавиши телефона, который Пацан держал передо мной… Надо подумать, как в нескольких, на вид безобидных словах передать Полякову максимум информации. Сначала, не называя Полякова по имени, я представлюсь. Он должен вспомнить мою фамилию – мэр обещал, что расскажет ему обо мне. Следовательно, Поляков догадается, о чем я намерен с ним поговорить. Потом можно будет задать несколько универсальных вопросов, которые не вызовут подозрения у Пацана и усатого. Например: «Где ты сейчас находишься?» Или: «Я хочу тебя разыскать»…

А дальше – экспромт и надежда на удачу. Возможно, я успею сказать главное до того, как пуля пробьет мой череп, разжидит мозг и выплеснет его вместе с костной крошкой на белую стену… Я закончил набирать номер и прижался ухом к трубке. Усатый еще сильнее вдавил мне в затылок ствол пистолета. Сейчас пойдут гудки. Я пошевелил во рту пересохшим языком: готовься, дружок, к скороговорке. Сейчас посмотрим, кто быстрее, ты или пуля…

Напряжение было столь велико, что когда вдруг в полной тишине тонко засвистела токката ре минор Баха, мы все вздрогнули, и Пацан чуть не выронил трубку, и усатый чуть не нажал на спусковой крючок.

– Кто это еще? – пробормотал усатый и метнулся к столу, где свистел и дрожал его мобильный телефон.

– Может, Фобос? – с надеждой произнес Пацан.

У меня вдруг стали ватными ноги, и от счастливого, невероятного, дикого подозрения захотелось закричать не своим голосом. Абсурд! Черное смешалось с белым, небо стало землей, а море – небом? Или… или произошла страшная ошибка, мэр дал мне совсем не тот… Нет, страшно подумать. Хочется закрыть глаза, забраться в погреб и посидеть там в одиночестве и темноте…

Усатый схватил телефон, но вдруг замер, не донеся трубки до уха, и с перекошенным лицом взглянул на меня. И я понял, что ему в голову пришла та же мысль… Пацан напрягся, как пружина; он чутьем понял, что происходит нечто из ряда вон выходящее, но не понимал, откуда это выходящее ждать, с какой стороны.

Усатый все же включил телефон, поднес его к уху. Не сводя с меня настороженного взгляда, он негромко произнес:

– Алло…

– Привет, – ответил я.

Мы смотрели друг на друга перекошенными физиономиями.

– Что за чушь?! – воскликнул усатый, отключая телефон и зашвыривая его на койку. – Твоя фамилия Вацура?

– Да, – с волнением ответил я. – А ты Стас Поляков?

Усатый, то есть, Стас Поляков, схватился за голову, покачал ею и застонал:

– О-о-о-о! Я сейчас кого-то убью!

Пацан смотрел на мобилу, словно на отвратительную бородавчатую жабу, и его рыжие брови медленно заползали на лоб.

– А при чем здесь я, Станислав Сергеевич? – залепетал он.

– Ты кого привел? – с нежной ненавистью спрашивал Поляков у Пацана.

– Какого черта? – с другой стороны подал голос я.

Пацан с ожиданием неизбежного наказания косился то на меня, то на Полякова, и медленно отступал в угол.

– Я ж вам докладывал, Станислав Сергеевич, – шептал Пацан. – Я…

– Головка от гвоздя!! – рявкнул Поляков. – Сколько ты за ним гонялся, подсолнух ты увядший!? Сколько времени коту под хвост??

– А сколько я от тебя натерпелся! – дожимал с другой стороны я и, не совладав с собой, схватил Пацана за ворот водолазки. Ткань затрещала.

– Руки!! – заорал Пацан, ударяя меня по запястьям.

Я чуть было не двинул его по роже.

– Отставить!! – вовремя крикнул Поляков и кинулся разнимать нас, размахивая пистолетом. Оттолкнув меня к стене, он сердито выпалил: – Вацура! Какого лешего ты играл с нами втемную? Сразу не мог сказать, что ты частный детектив, и к яхте не имеешь никакого отношения?

– Я так и говорил! – заверил я, поправляя на себе помятый пиджак. – Но это рыжее чучело…

– Но-но! Потише! – пригрозил Пацан.

– Это рыжее чучело, между прочим, – сдержанно пояснил Поляков, заталкивая «макаров» в наплечную кобуру, – имеет звание старшего лейтенанта. Так что, прошу повежливее.

– Вот как? Старший лейтенант? А Фобос…

– Фобос – это аббревиатура, – пояснил Поляков. – Фокин Борис Семенович. Звание – майор, старший оперуполномоченный.

– А как похож на главаря банды! – воскликнул я. – Ну, Али, наверное, агент национальной безопасности.

– Нет, Олег тоже оперуполномоченный. А вот Эльза – следователь по особо важным делам, она и руководила оперативно-следственной группой.

– В голове не укладывается! – признался я. – Извините, если я кого-то обидел при первом нашем знакомстве. Но повторю еще раз, что на яхте я оказался случайно. Спортивный самолет, в котором я летел, потерпел аварию…

– Достаточно, – махнул рукой Поляков и, играя желваками, недобрым взглядом посмотрел на Пацана. – А ты что ж не отличил нормального человека от террориста?

Пацан пожал плечами, потупил взгляд и покраснел так, что даже волосы приобрели ядовито-медный оттенок.

– Но он вел себя, как террорист, – пробормотал Пацан. – Что-то вынюхивал, высматривал. А на кого еще, извините, я должен был подумать? Свалился нам на голову, как птичье дерьмо…

– Как летчик, потерпевший крушение, – едва сдерживаясь, поправил я. – Если ты не знаешь, что такое самолет, и как он летает…

– Да иди ты со своим самолетом! – отмахнулся Пацан. – Не мог на какую-нибудь другую яхту забраться? И вообще, что за дурная манера без спросу на чужие корабли влезать?

– Других не было, так что, прости, что не утонул!

– Ну, хватит вам! – попытался присмирить нас Поляков. – Давайте без эмоций! Сейчас мы во всем разберемся, и всё исправим!

– Для меня это полная неожиданность! – признался я. – Разве я мог подумать, что воюю против мятежного отряда специального назначения! Игнат назвал вас бандитами, и у меня были все основания верить ему.

– И ты до сих пор ему веришь? – неожиданно спросил Поляков и колюче посмотрел на меня.

– Не сказал бы… Имеются кое-какие подозрения. Я хотел бы ошибиться, но…

– И какие подозрения? – не дал договорить Поляков.

– Разные, – осторожно произнес я, чувствуя себя богатым лохом, а Полякова с Пацаном – вокзальными цыганами.

– Голубые и красные, – в рифму подсказал Пацан. – Давай выкладывай всё подряд!

– Скоро выборы. Сичень обещает всюду понастроить ХЕБы, – сказал я равнодушным голосом, каким говорят о пустяковых, не связанных по смыслу вещах, как в присказке: в огороде бузина, а в Киеве дядька. – А вот сегодня на набережной большой детский праздник. А в поджоге «Горки» обвиняют мусульман. А неделю назад «Галс» пришвартовался у причала поселка Приморское, и на яхту занесли какие-то коробки…

– Правильные у тебя подозрения! – перебил Поляков. – Только на «Галс» загрузили не «какие-то коробки», а упаковки с пластидом общим весом сто шестьдесят килограмм, да не меньше ста килограмм гаек и болтов! Это уже не яхта, как ты понимаешь. Это почти что атомная бомба. Мы тоже уверены, что ее собираются взорвать сегодня вечером у центрального причала.

– Заказчик – Сичень? – спросил я, впрочем, уверенный в утвердительном ответе.

– Вот это мы и хотим выяснить, – уклончиво ответил Пацан, все еще разглядывая рваный воротник своей водолазки.

– Но пока мы это выясняем, милиция старательно делает вид, будто ничего не происходит, – добавил Поляков, расчесывая усы перед сколком зеркала. – Нас начали душить после того, как мы получили информацию о готовящемся теракте. И с тех пор ставят нам палки в колеса, мешают, путают нам карты.

– Очень хорошо вас понимаю! – согласился я. – Мне пришлось пережить нечто похожее. Дзюба уже не первый раз пытался меня арестовать.

– А за мной гоняется целая свора дефективных оперов из отдела по борьбе с оргпреступностью, – с замаскированной гордостью сообщил Поляков. – На Пацана вообще два уголовных дела завели… Да, Пацан? Что тебе инкриминируют?

– Получение взятки, – усмехнулся Пацан. – И превышение служебных полномочий.

– Вот как! – покачал головой Поляков и шутливо добавил: – И когда ты только успеваешь взятки брать?

– Дал бы кто! – мечтательно вздохнул Пацан. – А то зарплаты на одежду не хватает, тем более что некоторые норовят то воротник, то рукав оторвать.

И он мстительно покосился на меня.

– Ну что, объяснились? Теперь тебе понятно, Вацура, с какой бандой ты спутался? – спросил Поляков, бережно укладывая во внутренний карман пиджака запасную обойму к пистолету, и подморгнул мне через зеркало.

Мы вышли во двор, а оттуда – на берег моря. Я не спрашивал, куда мы идем, потому как был твердо намерен воспользоваться своим свежим знакомством с командиром отряда спецназ и освободить Ирину, а уж потом заняться Игнатом. Мои же новые товарищи наверняка считали, что я веду их к яхте. Но все пути с дикого, захламленного пляжа пока вели наверх, к шоссе. Я сгорал от нетерпения узнать об Игнате всё. Действительно ли он террорист? Не ошибаемся ли мы? Но информацию мне приходилось вытягивать словно клещами, а это было долго и муторно. Тогда я стал сам рассказывать о том, что со мной было, что увидел и к каким выводам пришел. Ход оказался верным. Едва я высказал лукавое недоумение по поводу того, зачем, дескать, оперативно-следственная группа при захвате яхты убила ни в чем не повинных бизнесмена Гарика, его подругу и старого капитана, Пацан сплюнул под ноги и сказал:

– Ты, узкоглазый, нас за извергов принимаешь? Можешь успокоиться. Про компанию тебе Игнат наврал. Никого с ним не было. Яхту арендовал он через посредника.

– Знаю. Его звали Роман Ткач, – поспешил я блеснуть своей осведомленностью. – Но куда-то пропал парень. Я искал его по всему Побережью – никаких следов.

– Скорее всего, Игнат его убил, – предположил Поляков.

– Ножом или топором, – без тени сомнения заявил Пацан. – А труп скинул в море. Ты видел кровь на полу кормовой каюты? Мы когда туда зашли, подошвы ботинок к полу прилипали.

– Мясник! Труподел! – с гадливостью произнес я, представляя, как Игнат расчленяет мертвое тело на полу каюты, в которой я ночевал. – Но как же вы его прошляпили? Почему так плохо обыскали машинное отделение, в котором он прятался?

– Отвечай, это к тебе вопрос, – сказал Поляков Пацану. Тот опять покраснел до корней волос.

– Плохо обыскали? – зло переспросил Пацан и взмахнул рукой: – Кто мог подумать, что в таком крохотном люке уместился человек! Этот Игнат просто ленточный червь какой-то!

– Шумели очень, – по-своему объяснил просчет Поляков. – Мы планировали захватить яхту ночью, и использовать для этого вёсельные лодки. Но какой-то умник из управления приказал штурмовать яхту утром девятнадцатого, да еще с вертолета. Конечно, Игнат заметил вертолет и успел спрятаться.

Пацан, желая отыграться за ущемленное самолюбие, вдруг с неожиданной злостью накинулся на меня:

– А ты, камбоджийский ниньзя, зачем выпустил его оттуда? А потом еще и с яхты драпанул вместе с ним! Где твоя соображалка в это время была? Оставил в своем детективном агентстве?

Я проглотил грубость, но не удержался от ответного выпада:

– А не надо было прикидываться бандитом! Кто тебе мешал встать передо мной по стойке смирно, отдать честь и представиться по полной форме, мол, старший лейтенант Пацан, нахожусь на яхте по случаю исполнения служебных обязанностей в виде разыскивания особо опасного террориста!

– Только не надо меня учить, кому и как представляться! – вспенился Пацан. – Не забывай, с кем разговариваешь, квантунский динозавр! И научись говорить правильным литературным языком, чтобы тебя понимали и, главное, чтобы тебе верили! А то нес какую-то пургу про самолет и застрявший в заднице пропеллер.

– Если ты не знаешь, что такое самолет, то почаще обращай свои зенки к небу, – недобрым голосом произнес я. – И только посмей еще раз оскорбить меня – я расквашу тебе нос, невзирая на твои погоны!

– Что?! – вспылил Пацан и повернулся, загораживая мне путь. – Я тебя оскорбляю?! Да ты просто ничего не понимаешь в метафорах и словесной изящности!!

– Замолчите оба! – прикрикнул Поляков. – Ополоумели?! До праздника на набережной осталось несколько часов, и не хватало только, чтобы вы тут перегрызлись! И так всех растеряли…

– А где Фобос? – спросил я. – Где Али и Эльза?

Я понял, что затронул самую больную тему. Пацан сделал вид, что не расслышал вопроса, тем самым перекинув на Полякова обязанность отвечать.

– Они пока не выходят с нами на связь, – скупо пояснил Поляков, но тут же с напористой убежденностью добавил: – Я уверен, что они держат под контролем вход в акваторию!

– Это правда? – спросил я у Пацана.

– Что правда? – огрызнулся он.

– Что Игнат взял Эльзу в заложницы и заставить вас всех прыгнуть за борт?

– Это он тебе так сказал?

– Да.

– Не знаю, как там было на самом деле, – хмуро ответил Пацан. – Меня Игнат столкнул за борт, когда я курил на корме. Дело было ночью, мы плыли к берегу, и я не знал, что Игнат свободно разгуливает по палубе. И вообще, никто из нас не воспринимал этого доходягу всерьез, потому что главной фигурой мы считали тебя. Наверное, Али решил, что запирать Игната в трюме – излишняя предосторожность… Идиотизм какой-то! Я даже крикнуть не успел. Яхта ушла вперед, и я барахтался в воде почти до утра. Еле добрался до берега.

Поляков едва выносил разговор на эту тему. Он сопел, на его лице играли желваки.

– Фобос говорил, – сказал он, глядя себе под ноги, – что сегодня вечером в любом случае будет вместе с Али прикрывать вход в акваторию. Я Фобоса знаю. Он в лепешку расшибется, но слово сдержит. В их распоряжении будут две моторные лодки и гранатомет. Они хоть ракетный крейсер, хоть подводную субмарину в клочья разметут, но к центральному причалу не подпустят!

И все же тревожное настроение Пацана передалось мне. Я знал то, чего не знали эти отважные парни – что Игнат был ранен. Мне ясно было одно: после того, как Пацан упал за борт, на яхте прозвучал как минимум один выстрел. Как минимум.

– А если их нет в акватории? – спросил я. – Можно понадеяться на портовую службу безопасности?

– Ни портовую службу, ни транспортную милицию во внимание не принимать не будем, – ответил Поляков. – Они по приказу Сиченя пропустят к причалу любое судно, даже баржу с радиоактивными отходами! Надеемся только на себя. Ты, Вацура! – Поляков ткнул мне в грудь пальцем и пытливо посмотрел мне в глаза. – Останешься с нами или вернешься в свое детективное агентство?

Слова «детективное агентство» он произнес с нарочитым пренебрежением.

– С вами, – без обиняков ответил я. – Мне теперь с вами по пути. И на скамью подсудимых, и, не дай Бог, на тот свет.

– Правильно мыслишь, – делово похвалил Поляков и похлопал меня по плечу. – Тебе давно надо было у нас работать, а не дурью маяться в каком-то частном агентстве.

– У вас – это там, где зарплаты на одежду не хватает? – уточнил я.

– А что, ты много получаешь? – спросил Пацан.

– В последнее время, в основном, только по морде, – признался я, ощупывая подпухшую скулу. – Но случается, что и деньжата перепадают.

– Значит, за деньги работаешь, стяжатель? – с презрением проворчал Пацан. – А мы за идею, за любовь к родине… То-то мне твоя рожа сразу не понравилась.

– А как мне твоя не понравилась, если бы ты знал!

– Опять сцепились, петухи! – прикрикнул Поляков и замахнулся на нас. – Прекратить все разговоры! Собрались, включили мозги, ребятки! Скоро будет темнеть! Времени – в обрез! Вацура, яхта стоит у берега? Вплавь можно добраться? Тогда вези нас туда, а план захвата обсудим по дороге.

Тут я позволил себе не подчиниться приказу. Как раз в это время мы поднялись на шоссе, и надо было ловить попутку. Пацан и Поляков встали по обе стороны от меня, с настороженностью глядя на мой озабоченный вид: я словно забыл, в какую сторону надо ехать.

– В списке моих неотложных дел яхта стоит на втором месте, – сказал я, с полным основанием понимая, что за эти слова могу схлопотать по физиономии.

Поляков вскинул одну бровь и принялся подкручивать кончик уса.

– Ты хоть понимаешь, что сказал? – угрожающе спросил он.

А Пацан так широко раскрыл глаза, что я испугался, как бы белки не вывалились из своих глазниц, и поднес скрюченные руки, похожие на крабов, к моему лицу.

– Да я из тебя сейчас средиземноморского тушканчика сделаю! – завопил он.

Мне было очень интересно узнать, как это невзрачное рыжее существо, голова которого едва достигало моего плеча, будет делать из меня тушканчика. Но время, в самом деле, поджимало. Я отстранил Пацана, чтобы он не мешал мне разговаривать с командиром.

– Вацура, на набережной готовится теракт! – сказал Поляков, разделяя слова смысловыми паузами. Но это было лишнее. Я прекрасно понимал, что может произойти сегодня вечером. Но ничто не могло удержать меня от желания вызволить Ирину сейчас и немедленно.

– А вы представьте себе, что за решеткой сидит ваша жена, – ответил я.

– А у меня нет жены!

– Вы напрасно со мной спорите, – твердо стоял я на своем. – Где находится яхта, я, конечно, скажу. Но больше ничем не смогу вам помочь, если вы не поможете мне.

– Мне сразу этот тип не понравился, – пробормотал Пацан, сморщивая усыпанный веснушками нос.

– Хорошо! – процедил Поляков. – Я поеду с тобой в управление и попробую вытащить твою девушку. А ты, – он взглянул на Пацана, – будешь следить за яхтой с берега и ждать нас. Глаз с нее не спускать!

Пацан угрюмо кивнул. Он был недоволен тем, что вышло так, как я хотел. Сели мы в одну машину, так как и яхта, и город находились в одной стороне.

Пока ехали, я рассказал Полякову о том, что мне довелось увидеть на пожаре. Он слушал молча, ничем своего отношения не выказывал, лишь щелкал суставами пальцев, терзая кулаки. Рассчитывая на равноценный обмен информацией, я спросил Полякова об Игнате. Оказалось, что молодым человеком по имени Игнат органы не интересовались, зато уже несколько лет отрабатывается некий Любомир Болица, игравший заметную роль в ультранационалистическом движении. До недавнего времени он возглавлял подпольную организацию фашиствующей молодежи в одном из городов, которая громила культурные центры, музеи и памятники. Несколько раз Любчика привлекали к суду за антигосударственную деятельность и разжигание националистической вражды, но всякий раз его оправдывали за отсутствием состава преступления… Потом этот человек пропал, и несколько лет о нем ничего не было слышно. Возможно, он нашел прибежище в США. Не исключено, что он сделал пластическую операцию и приехал на Побережье, чтобы принять участие в смене власти.

Я не стал спрашивать, уверен ли Поляков, что Игнат – это и есть тот самый Любомир Болица. В ближайшее время все должно было проясниться. Дорога змейкой побежала в горы, и скоро машина окунулась в сырой туман. Водитель включил фары и вентиляцию в салоне, чтобы не запотевали окна. Погода портилась намного быстрей, чем можно было предположить. Сильный ветер тянул с моря темно-серые тучи, закрывал ими взволнованные волны. Пацан, сидящий рядом с водителем, все чаще оборачивался и взглядом спрашивал меня, уверен ли я, что в такой мгле смогу найти яхту? Меня тоже терзали сомнения, но я находил доводы и успокаивал себя. Во-первых, раненый Игнат не сможет самостоятельно снять яхту с якоря. Во-вторых, он не справится с нею в шторм. И врач, если он еще на яхте, не станет ему помогать бесплатно. Лишь бы на помощь Игнату не прибыли шавки Дзюбы.

Когда под нами проступила из тумана лысая горка со старым, давно не работающим маяком, я попросил водителя остановиться. Мы все вышли из машины. Ветер едва ли не валил с ног. Дождь жестко хлестал по лицу. Стоя на обочине, мы смотрели, как внизу клокочет серая масса тумана, как обволакивает холмы и скалы, стекает по водостокам к морю, заполняя собой бухты и затоки.

– Яхта там! – сказал я.

Пацан смахнул ладонью капельку, которая висела у него на реснице, и как-то странно посмотрел на меня, будто я распространял рекламные листовки, обещающие каждому гражданину бесплатную поездку на Канары. Ни слова не говоря, он застегнул молнию ветровки, поднял воротник и стал спускаться по раскисшей и вязкой сыпучке. К его кроссовкам тотчас налипли огромные комья глины.

Поляков хлопнул меня по спине, приглашая в машину. Мы поехали дальше. Нехорошее предчувствие закрадывалось мне в душу. Я смотрел, как со скрипом елозят по стеклу резиновые щетки, как они борются с дождевыми каплями; после каждого взмаха стекло становилось чистым, но только на секунду, и неугомонный дождь снова налипал на стекло, и в его настырном упорстве угадывалась издевка и неодолимая сила.

Когда мы въехали в город и стали осторожно пробираться сквозь заторы, мое волнение усилилось. Мне кажется, что подобные чувства испытывал и Поляков. Он крутил головой, глядя то в одно окно, то в другое, вздыхал, барабанил пальцами по колену. По мостовой неслась настоящая река, увлекая за собой окурки, бумажки, пакеты и другой мусор. Веселая от мокрых приключений публика, прикрывая головы чем попало, норовила перебежать дорогу перед самой машиной; водитель протяжно сигналил и вполголоса бормотал, что из-за детского праздника все как с цепи сорвались, будто каруселей и кукурузных хлопьев никогда не видели. И я только теперь начал замечать, что вокруг нас необыкновенно много детей. Несмотря на непогоду, родители тащили своих чад к центральному причалу вместо того, чтобы разбежаться по домам. Многие малыши были в прозрачных дождевиках, отчего напоминали гномиков в колпаках. Настоящим испытанием стало для них преодоление бурной реки, заполонившей дорогу. Самые находчивые отцы разувались, закатывали брюки до колен, сажали детей на плечи и, опасливо опустив босые ноги в воду, переходили препятствие вброд. Не столь находчивые отчаянно шлепали туфлями и босоножками по воде и тащили за собой обалдевших от восторга отпрысков, многим из которых вода доходила до колен.

Мне стало нехорошо. Я видел толпу людей, которые с тупым упрямством тащили своих детей на заклание. Дети веселились, размахивали руками и старались посильнее шлепнуть ногой, чтобы брызг было побольше, а родители сердились, ругались на эти безвинные шалости, и никто не знал, что их всех ждет на содрогающейся от музыки, горящей драконовыми огнями набережной.

Я уловил взгляд Полякова – тяжелый от укора и раздражения. Он словно говорил мне: «Все они будут на твоей совести!» А я разрывался на части, я мертвой хваткой вцепился в спинку сидения, так что затрещала обшивка, и уже ненавидел себя за упрямство, за эгоизм, уже был готов отказаться от своей идеи…

– Долго вы будете стоять!? – крикнул я водителю и чуть не ударил его по затылку.

– А мне что – давить их?! – таким же криком ответил водитель.

Я выскочил из машины, побежал по водяному потоку вперед, к свету фар, где народ устроил переправу.

– Стоять!! – разрывая голосовые связки, заорал я, и встал посреди дороги с поднятыми руками, словно регулировщик. – Всем стоять!! Дайте проехать машинам!! Вы устроили здесь пробку!!

Люди не слушались, продолжали тащить детей по броду, и тогда я принялся расталкивать их. Водитель догадался и включил дальний свет, ослепляя всех, кто пытался перейти дорогу, да еще начал протяжно сигналить. К нему подключились водители других машин, которые выстроились в нескончаемую вереницу за нами. Оглушительный вой разнесся по кварталам. Народ дрогнул и отступил.

– Идите домой!! – орал я. – На набережной опасно!! Туда нельзя!!

Машина мягко задела меня горячей фарой, дверка распахнулась, и Поляков едва ли не втащил меня внутрь. Мы помчались дальше. Меня всего трясло, хотя я и не чувствовал холода.

– У вас только один пистолет? – спросил я.

Поляков скривился.

– Сиди спокойно! – посоветовал он. – Ты думаешь, я управление штурмом брать буду? Другие методы есть. – И он мельком показал красную «корочку». – На проходной обычно стоят салаги. Они обязаны пропустить меня, но, конечно, сразу же доложат дежурному. А тот начнет названивать Дзюбе. В общем, минуты три у меня будет. Я успею ее вывести.

– А мне что делать?

– Здесь сидеть и в оба глядеть!

У входа в управление остановка транспорта была запрещена, и водитель затормозил перед знаком, метров за сто. Поляков вышел из машины. Я хотел сказать ему что-то напутственное, но тот уже захлопнул дверь, одернул пиджак и, чтобы слишком не промокнуть, побежал.

Я стиснул кулаки и замер, не сводя глаз с двери управления. Хоть бы всё получилось! Должно получиться! Не мальчик. Офицер, командир отряда. Господи, напомни ему все то, чему его учили, подними на поверхность памяти весь его опыт, поддержи его верой в то, что вершит справедливое дело!

– Трогай, – сказал я водителю, опустив ему на плечо свою горячую ладонь. – Только не торопись, голубчик.

Машина почти беззвучно покатилась вперед, выполаскивая в большой луже чистые до писка колеса. Я смотрел на светящуюся табличку с наименованием учреждения, свет от которой желтым пятном разлился по мокрому асфальту. Двери раскрывались, словно ими играл порыв ветра, выходили и заходил люди, и по их движениям, по тому, торопятся или нет, испуганы они или нет, я пытался понять, что происходит сейчас внутри здания. Я бы рассказал, какие жуткие картины рисовало мое воображение!

Тут дверь распахнулась сильнее обычного, словно ее пнули изнутри ногой. Я невольно сдавил плечо водителя.

– Чего делать-то? – спросил он.

Я сам не знал, что делать. Вышла незнакомая девушка в малиновой блузке, смешно, как цапля на болоте, переставляя ноги в туфлях на чрезмерно высоком каблуке. Белая сумочка волочилась за ней по лужам. Она озиралась… Тотчас дверь распахнулась снова, на этот раз с такой силой, словно ее пытались выбить тараном. Под дождь выбежал Поляков. Я обмер, в груди все похолодело. Ирины с ним не было. Поляков нагнал девушку, схватил ее за локоть и потащил к машине. Девушка не сопротивлялась, вот только бежать на каблуках она не могла, и ей приходилось идти вприсядку. Водитель прибавил газу, и машина рванула к ним наперерез. Поляков толкнул девушку в распахнутую дверь.

– Это не она! – крикнул я.

– Я там немного дров наломал!! – не слушая меня, скороговоркой бормотал Поляков, озираясь на двери управления, из которых вдруг густо повалили милиционеры. – Гони к Пацану!! Я немного задержусь!! Гони, я сказал!!

– Так что делать? Делать что? – испуганно вопрошал водитель, выворачивая голову, насколько позволяла шея.

Девушка, нестерпимо пахнущая сигаретным дымом, от толчка Полякова повалилась мне на колени, весело ойкнула, потом крикнула что-то про зацепившийся каблук, но дверь за ней уже захлопнулась, и машина с визгом взяла старт.

– Куда ты!! – закричал я водителю на ухо, глядя назад, на Полякова, который остался стоять посреди лужи. – Стоять!! Стоять, я сказал!!

– А он сказал ехать!! – вжимая голову в плечи, ответил водитель. Он выполнял тот приказ, который ему больше понравился.

– Ну, мальчишки, вы обалдели?! – восторженно спрашивала девушка, поднимаясь с моих колен и распутывая свои неповоротливые и негабаритные ноги, одна из которых застряла между спинкой сидения и дверью.

Водитель сослепу въехал в глубокую яму, заполненную водой, раздался жесткий удар, машина подпрыгнула, и девушка, хохоча, завалилась мне под ноги.

– А-а-а! – на тонкой ноте пищала она. – Здорово мы их обломали! Субботник захотели мне устроить! Всю ментовку нашармачка обслуживать! Щас!! Вот вам, вот вам! Выкусите!!

Я в оцепенении смотрел на удаляющееся здание управления, на одиноко стоящего Полякова, которого окружали со всех сторон суетные, приземленные фигурки, словно собираясь хороводить вокруг него с распевами: «Вот такой вышины, вот такой ширины…», и машина уже въезжала в поворот, и вся сцена на мокром асфальте мельчала и удалялась, и вдруг в последнее мгновение я успел заметить, как Поляков схватился руками за грудь, словно хотел прикрыть от хороводников нечто секретное, и боком упал в лужу.

– Остановись!! – заорал я, колошматя водителя по голове. – В него выстрелили!! Остановись!!

– Не могу!! – молил о пощаде водитель, не в состоянии уклониться от моих ударов. – Нельзяа-а-а!!

Кажется, мы неслись по встречной полосе, и на нас летели ослепительные болиды – с воем, страшные, двуглазые, и ветровое стекло заливали грязные волны, с которыми щетки не справлялись, лишь взбивали грязь, словно в миксере. Я застонал, схватился за волосы… Что же я наделал! Это всё из-за меня! Из-за меня, неудачника, растяпы, тупицы!

– Где Ирина!? – обрушился я на хихикающую незнакомку, на этот пережеванный, обсосанный, выброшенный в мусор очеловеченный окурок. – Где она!?

Я прижимал ее к сиденью, мои пальцы скользили по чему-то жирно намазанному, тошнотворно пахнущему гнилыми яблоками – по шее или оголившемуся плечу.

– Какая Ирина? Я не знаю… Уй-уй-уй, щекотно!! – извивалась подо мной девица.

Я рывком поднял ее, схватил за узкий, оттянутый книзу подбородок.

– Ты сидела в «обезьяннике»?!

– Естественно… Где ж еще… Не в зале ж заседаний… Опаньки, а укачивает как!

Машина неслась в туманную мглу, распарывая лужи, петляя между болидов, деревьев и светофоров. Водитель лег на руль грудью, вращаясь вместе с ним из стороны в сторону. На каждом зигзаге девица повисала на моей шее.

– Там же была девушка! – говорил я, тряся ее за подбородок. – Каштановые волосы до плеч… Красивая…

– Я понимаю, туда некрасивые не попадают… – делово закивала девица. – Сейчас расскажу… Это вообще полный прикол… Да не тяни ж ты, у меня и так рот слишком растянут!

– Ты ее видела?!! – закричал я.

– Да видела, видела! Да что ж ты сразу в кому впадаешь! Вот же мужики пошли… Дело было так: меня в клеточку препроводили, дверочку раскрыли, а эта твоя красавица вдруг ка-а-ак попрет наружу, чуть меня с ног не сбила и – бегом по коридору! Менты за ней, а она туфлю с ноги сняла и в них! Ложись, кричит, граната! Менты и попадали. Я чуть не описалась от смеху. Вот молодчина! Я за нее знаешь как порадовалась!.. А у тебя сигареточки нет?

– Рассказывай!!

– Понял, не дурак… А чего, собственно, рассказывать? Больше я ее не видела. Она за дверь и – фьюить! Только запах парфюма остался ментам на утешение.

– Она не сказала…

– Что? Что не сказала?

– Не сказала, куда бежит?

Девица посмотрела на меня настороженно.

– Ты чего, парень? Я ж тебе русским языком говорю, что она как торпеда из «обезьянника» выскочила! Когда нам с ней было говорить? Она успела только ноги мне каблуками отдавить.

Я отвернулся, прислонился разгоряченным лбом к влажному холодному стеклу.

– Ой, а это мы уже где? – воскликнула девица, глядя то в одно, в другое окно. – Это уже центр? Фррр! Тормози! Мой цех.

Она открыла дверь, выставила на бордюр ножки, словно особо ценный и легкобьющийся товар, но вышла не сразу. Обернулась.

– Ну чё, парень? Я твоя должница. Мне остаться? Или как?

– Ты должна тому человеку, которого расстреляли, – не оборачиваясь, ответил я.

– Извини, если обидела, – глухо произнесла девица. – Я не всё понимаю в ваших делах…

Она захлопнула дверь. Водитель очень надеялся, что я рассчитаюсь с ним и тоже выйду, но я приказал ему гнать к бухте. Опустив голову, я смотрел себе под ноги, кусал губы и с ужасом представлял, как буду объяснять, где Поляков. Какая бессмысленная жестокость! Ведь Поляков не сопротивлялся, не убегал! Он просто стоял, опустив руки!

Я не ощущал радости от того, что Ирина вырвалась на свободу. Поляков заплатил слишком высокую цену за то, что уже свершилось. Мне хотелось рыдать от досады. Где была моя интуиция, когда я настаивал на том, чтобы ехать в управление? Почему в моей душе тревогой не прозвенела струна сомнения? Не надо было этого делать! Я полностью, от начала и до конца, виноват в том, что случилось с Поляковым.

Непереносимая горечь вытеснила на время мысли об Ирине. Я с жестоким равнодушием относился к ее памяти. Теперь она вполне обойдется без меня. Я ей вообще не нужен. Эта женщина – баловница судьбы, ей все сходит с рук. И зачем я так часто переживаю за нее, опекаю, расстилаю перед ней дорожку?

Мы подъехали к бухте, когда уже стали сгущаться сумерки. Ветер утих, и весь обозримый мир увяз в густом тумане. Водитель не стал разворачиваться, поехал дальше, и я некоторое время провожал его взглядом, смотрел туда, где таяли во мгле красные габаритные огни. Мне показалось, что там, у поворота, притаился милицейский фургон.

Я перемахнул через отбойник и, увлекая за собой камни, побежал вниз. Ноги по щиколотку увязали в сыром песке, несколько раз я упал, перекувырнувшись через плечо. Казалось, что этот склон с редкими можжевельниками, будет бесконечным, и мне никогда не добраться до моря. Вокруг стояла неправдоподобная тишина, большие белые камни, похожие на куски колотого сахара, выплывали из тумана. Тощие, молодые конусы кипарисов я принимал за неподвижно застывшие фигуры людей, и тогда кидался к ближайшей скале, припадал к ее мокрой замшелой поверхности, и выжидал.

Меня не оставляло ощущение, что за мной следят, и я шел медленнее, и чаще останавливался, озираясь по сторонам, хотя туман скрывал от меня все, что находилось дальше дюжины шагов. Наконец, я услышал приглушенный всплеск, и сквозь молочную пелену проступили очертания покрытых водорослями валунов. Я побежал. Море, хоть и прикрытое туманом, давало иллюзию безграничной свободы, и становилось легче дышать, и проходило гнетущее чувство замкнутого пространства. Наконец, ослабевшая волна лизнула мои выпачканные в глине туфли. Я посмотрел по сторонам. Среди каменного хаоса найти Пацана было непросто, особенно если принять во внимание, что сидел он тихо, ничем не выдавая себя. Прыгая с камня на камень, я взобрался на вершину скалы, и оттуда сразу же увидел призрачные контуры яхты. Зарываясь то носом, то кормой в большие покатые волны, «Галс» рвался с якоря и напоминал белого медведя, посаженного на мощную черную цепь.

Я оглянулся, надеясь так же быстро найти Пацана, и тотчас заметил руку, выглядывающую из-за валуна. Хотел позвать, но что-то меня насторожило. Я опустился на четвереньки, подобрался к краю скалы… В нескольких шагах от меня, распластавшись в узкой расщелине, притаились два человека в пятнистой форме.

Я прилип к камню, боясь пошевелиться. Вспугнутая чайка принялась с беспокойством кружить над камнями и, склоняя белую головку то на одну, то на другую сторону, пронзительно и страшно закричала младенческим голосом. Люди в камуфляже шевельнулись, один показал другому сложенную из пальцев букву «0», и оба начали осторожно вынимать из-под себя автоматы.

И тут я увидел Пацана. Он беззвучно появился из-за ствола сосны, словно материализовался из древесины, снова замер, но тень, хоть он и слился с ней, уже не хранила его. Пацан не видел людей, которые следили за ним из засады, а потому не прятался. Убедившись, что вокруг никого нет, и тишину нарушают лишь кричащая дурным голосом чайка да шум волн, он принялся прыгать с валуна на валун, словно по окаменевшим болотным кочкам, двигаясь прямиком на засаду. Люди в камуфляже замедленными движениями направили стволы автоматов на него; я видел, как пальцы мягко легли на спусковые крючки…

Я вскинул голову и истошно закричал:

– Пацан, падай!! Падай, здесь менты!!

Мои последние слова заглушила автоматная очередь, но Пацан все же успел упасть на камни и, словно ящерица, затаился между ними. Тотчас прогремела еще одна очередь, и каменная крошка брызнула мне в лицо. Я покатился от края бревном, вскочил на ноги и спрыгнул в расщелину… У Пацана пистолет. Против двух автоматов это почти что рогатка. И все же это лучше, чем ничто… Я опустился на четвереньки, пролез через узкий тоннель под каменной глыбой, выбрался у самой воды. А теперь – вверх по склону, прячась за соснами. Я бежал легко и быстро, по большой дуге огибая бухту. Пацан не позволит им встать и погнаться за мной. Но и ему они не дадут поднять голову. Дрянная ситуация! Я срывал камни, и они, подскакивая, словно резиновые, скатывались по склону… Опять выстрелы! Эхо прокатилось по бухте, просочилось сквозь завалы камней и застряло там.

Спускаться оказалось труднее, неглубокий водосток был открыт всем ветрам и пулям, как приграничная следовая полоса. Прижавшись к липкому стволу сосны, я выжидал, когда люди в камуфляже отвлекутся на Пацана. Отсюда я видел обе стороны. Милиционеры, ритмично приподнимая ягодицы, расползались в разные стороны. Пацан, лежа на боку, обкладывал себя камнями. Я поднял увесистый булыжник и кинул его в скалу, на которой только что лежал. Камень звонко тюкнулся, раскололся на несколько частей, которые рикошетом разлетелись в разные стороны. Милиционеры огрызнулись на звук автоматным огнем, и я в это же время перебежал водосток, тотчас упал и покатился кубарем вниз.

Вот и спасительные камни. Я распластался среди них и стал проталкивать себя к Пацану. Защелкали пули, высекая искры и мучнистую пыль. Не передать остроту желания уменьшиться в объеме! Я лежал щекой на сыром крупном песке, а вокруг меня громоздились горы – остроугольные, с неповторимыми формами, в неисчислимом количестве. Такими видятся эти камни крабам. К моему лицу приблизился один – слюнявый, с перископическими глазками, осторожно приподнял темно-зеленую, поросшую щетинкой лапку и задумался: поставить ее мне на нос или не стоит? Я дунул на него, и краб моментально ретировался, ловко затолкал свое с виду неповоротливое и угловатое тельце в крохотную расщелину, и стал невидим. Мне бы так…

– Эй, приятель! – позвал меня Пацан. – Ты там уснул?

– Нет, бодрствую, – ответил я.

Завизжали в бешеной пляске пули, расплющиваясь, изгибаясь, кувыркаясь между камнями.

– Не хорошо, коллеги!! – с укором закричал Пацан. – Мы же с вами одно дело делаем, одной родине служим!

– А ты сперва свою харю покажи! – предложили милиционеры.

– Во-первых, не харю, а лицо…

Трррррах! Эхо длинной очереди отозвалось со склона. Я вскочил, прыгнул вперед. Автоматные стволы, как змеи, обратили на меня внимание, повернули свои ядовитые головки, плюнули огнем. Я упал, куда пришлось, острый камень впился мне под ребро, грубо отточенный, как топор неандертальца, булыжник рассек кожу на лбу, и закапал на серую стену Эвереста кровавый дождь.

Пацан дважды выстрелил из пистолета. Он пытался прикрыть мое продвижение к нему, но едва я шевельнул рукой, как вокруг снова заметались пули, и начали крошиться камни.

– Вацура! – негромко позвал он. Кажется, до него было шагов пять.

– Ну? – ответил я, размазывая по лбу кровь. Боли я не чувствовал, но было щекотно от резвой струйки, и казалось, что по лбу сверху вниз сбегает беспрерывная вереница муравьев.

– Поляков где?

Я не знал, как сказать правду. Помолчал и ответил:

– Сейчас подойдет.

– Девчонку твою вытащили?

– Вытащили.

– Вот и ладушки. Я сейчас начну пугать их своей пукалкой, а ты приподнимайся и – рачком к берегу. Надо к яхте подбираться. Трудно, но надо. Усек, мой остроглазый Ямакаси?

– Усек.

– Тогда начинаю отсчет: айн, цвай, драй…

Жалобно и одиноко прозвучали пистолетные выстрелы, словно Пацан высекал искры, ударяя один камешек о другой. Я поднялся на ноги и, низко пригибая голову, кинулся к воде. Пистолетные щелчки тотчас заглушили тяжелый стук автоматов. Огромный валун, за которым я хотел укрыться, ощетинился огненными брызгами. Мелкие, как панировочные сухари, каменные крошки хлестнули меня по лицу, и я даже почувствовал во рту их меловой вкус. Пули роились вокруг меня, жадно впиваясь в мои следы на мокрой гальке. Я заскочил за спасительный валун, давясь белой пылью.

– Порядок! – крикнул я Пацану, дрожа от восторга и не веря в такое чудесное везение.

Испуганные стрельбой чайки громко кричали, пикировали на камни и взмывали вверх. Море шумело, чавкало, словно поддакивало чайкам, высказывая свое возмущение возмутителям спокойствия. Я снова позвал Пацана, потом осторожно выглянул. Один из милиционеров неподвижно лежал на камне ничком, словно на седле коня, свесив вниз голову и руки. Пацана я не видел. Я вполголоса чертыхнулся, стащил с себя пиджак и подкинул его вверх. Автоматная очередь, прилетевшая со стороны сосен, пробила его насквозь, излохматила, вдребезги разбила одну пуговицу и откинула к самой воде.

Я прыгнул в ту сторону, где затаился Пацан, зажмурился и стиснул зубы, когда снова загрохотал автомат, и песок вокруг меня взметнулся фонтаном. Потом пополз, елозя щекой по наждачной поверхности камней.

– Эй, Пацан! Отзываться надо…

Я увидел прямо перед собой его ногу в грязной кроссовке. Схватил ее, нога вяло дернулась. Развалив стенку из камней, я подобрался к Пацану, отдышался, толкнул его в плечо. Он лежал на боку, спиной ко мне, поджав к животу ноги.

– Я сейчас толкну кого-то… – пробормотал он тихо.

Ошалевая от гадкого предчувствия, я перелез через него, схватил побелевшее лицо в ладони.

– Ты что, Пацанчик? – зашептал я. – Они тебя зацепили?

Он кусал синие губы, морщился и тихо кряхтел от боли. Я не без усилия оторвал его руки, сжимающие пистолет, от груди. На черной водолазке кровь не была заметна, она лишь лоснилась от жирного пятна, словно Пацан вылил на себя тарелку харчо. Но вот лацканы светлого пиджака были сильно выпачканы. Я задрал край водолазки, оголяя Пацану грудь, и ужаснулся.

– Спокойно, Пацанчик, – прошептал я, изо всех сил стараясь не выказать лицом своего отчаянья. – Сейчас мы спрячемся за той скалой, и я тебя перевяжу… Ранка-то пустяковая…

Пацан наблюдал за мной со сдержанным спокойствием. Я вынул из его липкой от крови ладони «макаров».

– Там один патрон… – прошептал он.

Я чуть приподнялся, чтобы было удобнее схватить Пацана под мышки, но сразу же затарахтел автомат, и осколком мне обожгло щеку. Милиционер взбегал на склон, чтобы оттуда выстрелить по нам уже наверняка. Пацан дышал тяжело и хрипло, его взгляд затуманивался. Я стиснул зубы, чтобы не заорать, распластался по гальке и стал разгребать камни, проделывая путь к скале. Потом схватил его ноги и протащил чуть-чуть.

– Неохота помирать… – едва слышно прошептал Пацан.

Я обернулся, посмотрел на него, но мой взгляд прилип к большому кровяному пятну на гальке. Казалось, что художник раскрасил камешки и разложил их на берегу для просушки.

«Ах-ах-ах…» – заметалось по бухте эхо выстрелов. Я едва успел накрыть голову Пацана рукой, да впечатать свое лицо в гальку.

– Дерьмо!! – крикнул я.

Милиционер не отзывался. Он не собирался вступать с нами переговоры, предлагать нам сдаться. Он спокойно и целенаправленно нас убивал. Я опустил руку, в которой сжимал рукоять пистолета, на камень, посмотрел на темный склон сквозь прорезь в прицельной планке. Слишком темно. И рука дрожит… Но где же он? Ага, вижу. Уже высоко. Теперь ему осталось пробежать пару десятков метров, и он окажется как раз над нами. Оттуда стрелять – одно удовольствие… Опять очередь! Но милиционер выстрелил для острастки, не целясь, чтобы спокойно перебежать через водосток, и я не стал ломать с таким трудом выстроенную позу для стрельбы, прятать голову за камнем, зажмуривать глаза… Я даже не шелохнулся. Прищурил левый глаз, затаил дыхание… Вот он отделился от сосны и побежал по водостоку. Шаги широкие, сильные, чах-чах-чах! Камни катятся вниз… Я мягко надавил на спусковой крючок, а мушку подвел как раз к середине бритой головы. И еще немного упреждения… Милиционер сделал последний шаг, выбрался из водостока, и в это мгновение я притопил спусковой крючок до упора. Щелкнул выстрел. Милиционер словно ударился головой о невидимый столб, упал на бок и сразу же кубарем покатился вниз, и руки его крутились мельницей, словно лопатки у комбайна…

Я на четвереньках добрался до своего пиджака, скомкал его и сунул Пацану под голову. Он прикрыл веки. Я едва слышал его дыхание. В моих глазах, заполненных слезами, все двоилось, ломалось, дробилось, как в комнате кривых зеркал.

– Пацан… – едва выдавил я из себя. – Совести у тебя нет… Я даже не знаю, как тебя зовут…

Он с усилием приоткрыл глаза. Зрачки закатывались. Пальцы судорожно сгребали гальку. Потом он всхлипнул и одними губами прошептал:

– На яхту… проваливай…

Я взял его влажную ладонь, сжал ее.

– Живи, живи, пожалуйста, сволочь!

Я подумал, что это агония корежит ему пальцы, заплетая их в кукиш, но то был последний и еще осмысленный жест Пацана, которым он навсегда распрощался со мной.

Море подтолкнуло меня, помогая ухватиться за лесенку. Всё повторялось. Когда-то давно, в другой жизни, где море голубое и спокойное, и солнце сияет на бездонном небе, я точно так же поднялся на яхту «Галс». И с того момента Земля опрокинулась, и всё, что было на ней, спутываясь, сплетаясь со мной, полетело в тартарары.

Держась за леер, чтобы не поскользнуться на мокрой палубе, я прошел к рубке и встал за штурвал. Мотор завелся сразу, правда, я обратил внимание на то, как мягко и тихо он работает, но не придал этому значения. Когда цепь ослабла, я взялся за лебедку и поднял якорь.

Я вывел яхту из бухты, максимально увеличил обороты и взял курс в открытое море. Проклятый берег быстро удалялся и блекнул в тумане. Если даже цепные псы Дзюбы вздумают меня преследовать, им придется долго бороздить просторы моря в поисках яхты. Вперед, только вперед! Там, в непроглядной мгле, откуда на землю нисходила ночь, патрулируют пограничные катера. Вот перед кем я благоговейно подниму руки вверх, и лягу на палубу лицом вниз, и предельно точно отвечу на все вопросы! И пусть парни в тельняшках обыщут и перевернут вверх дном всю яхту, да с педантичной подробностью запишут все в протокол, и чем объемнее он будет, тем убедительнее прозвучит речь главного обвинителя на суде.

Я поставил штурвал на автопилот и спустился в кают-компанию.

Игнат лежал на диване и при моем появлении приветственно кивнул. Выглядел он все еще неважно, болезненная бледность еще отбеливала его лицо. Я прошел к бару, нашел там недопитую бутылку водки и вылил остатки в стакан.

– Врач здесь? – спросил я.

– Еще днем отправился на берег, – ответил Игнат, с настороженным любопытством поглядывая на меня. – Я отдал ему последний спасательный круг.

Я выпил водку и сел за стол. Игнат улыбнулся и, скосив глаза, принялся поправлять крестообразную повязку на груди, края которой уже скрутились и обтрепались. Посреди повязки, почти как на флаге Японии, темнело багровое, почти идеально круглое пятно.

– Болит очень, – пожаловался он и с мученической гримасой приподнялся на руках, чтобы поправить подушки. – Я один раз в туалет сходил, так пока добрался, чуть сознание от боли не потерял.

– Лучше б потерял, Любчик…

Он кинул на меня взгляд – совершенно спокойный, даже чуть потеплевший, как если бы я отвесил ему комплимент.

– А-а-а… Тебе больше нравится называть меня Любчиком? А меня, признаться, это имя не очень греет. Любомир – еще куда ни шло. А Любчик – какое-то чавкающее, немужественное имя. Мне и так не хватает сильных качеств… Мне по душе имя Игнат. Такое лаконичное, крепкое, властное имя. Иг-нат. Как кнут, которым можно и коня приструнить, и распоясавшегося холопа высечь.

– Распоясавшийся холоп – это, разумеется я?

– Ну что ты! – категорически не согласился Игнат. – Ты не холоп. Ты – покойник.

– Отчего ж ты меня вот так сразу в покойники записал? – спросил я, испытывая слабый мистический страх перед этим тщедушным, раненым человеком, которого я при желании мог бы задушить одной рукой.

– А кто же ты? – захлопал глазами Игнат, удивленный моим вопросом. – Ты уже сделал всё. Твой полет окончен. Тебе осталось только еще раз спикировать вниз. Полное самоисчерпание… Нет-нет! Ты напрасно рыщешь глазами по полу и дивану. Я тебе клянусь, что у меня нет никаких игрушек вроде пистолетов или ножей!

Если говорить честно, то я немного растерялся. Непоколебимая и совершенно искренняя уверенность Игната в том, что он говорил, вынуждала меня предположить очень плохой сценарий. И я, действительно, пытался найти оружие, которым Игнат мог бы меня убить.

– Ты напоминаешь мне рыбака, который сидит со своей дурацкой удочкой в желудке огромной рыбы, – продолжал Игнат, мельком взглянув на ручные часы. – Оружие – оно здесь везде! – Он прошелся взглядом по потолку, переборкам и полу каюты. – Ты сам, по своей воле забрался внутрь большой бомбы. Бак для пресной воды объемом в две тысячи литров под завязку заполнен пластидом и мелким металлическим мусором для особого поражающего эффекта. Представляешь, какое будет потрясающее зрелище, когда всё это взорвется!

У меня немного закружилась голова, и на лбу выступил пот. Мне показалось, что я говорю с сумасшедшим.

– А зачем это надо? – спросил я.

– Затем, что этого все хотят, – как о некой простой истине сказал Игнат и широко раскрыл глаза, будто за моей спиной появилась огромная картина, требующая широкого зрительного охвата. – Этого хотят, во-первых, журналисты – они заполнят газеты и телевизионный эфир легким сенсационным материалом, где будет вдоволь крови и трупов, и на этом они сделают себе имя, популярность, а значит, высокие гонорары. Многие журналисты знают меня, они любят брать у меня интервью и всегда просят, чтобы я рассказал нечто такое, что пощекотало бы читателям нервы.

– И ты так стараешься только ради нескольких ублюдочных журналистов?

– Почему только ради них? И ради нашей милиции тоже. Им тоже очень хочется, чтобы на центральном причале разлилось кровавое месиво. Тогда милиция ужесточит пропускной режим и введет тотальный контроль за передвижением граждан. И взяткой можно будет обложить каждого, чья физиономия покажется милиционеру подозрительной. Особенно высокие ставки будут в аэропортах и на вокзалах. Надо тебе, к примеру, в самолет садиться, а милиционер: «Пройдемте, гражданин! Ради общественной безопасности мы должны проверить вашу личность!» И сколько ты ему отстегнешь, чтобы на самолет не опоздать, а? И еще милиция повысит себе зарплату, да получит бесконтрольную власть. Здорово, правда? А уж как нашим бизнесменам нужен теракт, ты себе даже не представляешь! Уже завтра утром частные предприятия получат огромные заказы на различные ограды из бетона, железа и колючей проволоки, системы видеонаблюдения, металлоискатели, на оборудование контрольно-пропускных пунктов и прочей ерунды…

– А уж как обрадуются националисты! – произнес я, привставая со стула.

– Правильно мыслишь, – кивнул Игнат. – Мы сможем вымести поганой метлой с Побережья всех, кто нам не нравится. А стадо баранов, достойным представителем которого являешься ты, даже не пикнет! Никто не скажет нам слова кривого, ибо все будет сделано во благо борьбы с терроризмом!

– У меня даже дыхание перехватило от такой грандиозной перспективы, – сказал я, медленно обходя стол. – Но скажи, почему ты ждал меня? Почему не попросил Дзюбу, чтобы он прислал к тебе кого-нибудь в помощники?

Игнат хитро усмехнулся и погрозил мне пальцем, словно хотела сказать: лукавишь, дружок! Всё ты знаешь!

– А с помощником придется делиться гонораром, – ответил он. – А зачем мне делиться, если можно взять всё? Дзюба даже не знает, что я ранен. Но скоро обязательно узнает! Эта сухая вобла одним гонораром не отделается! Мне, как воину, пролившему кровь, полагается еще и орден…

– Ты далеко заглядываешь, – перебил я Игната. – Давай я лучше расскажу тебе о том, что произойдет в ближайшие минуты… Сначала я буду тебя бить – очень жестоко и сильно. И хотя я осознаю, что бить раненого – это низко и подло, но мне все же придется это сделать, чтобы моя нервная система получила психологическую разрядку, а рассудок сохранил трезвую ясность. А потом…

– О-ё-ёй! – вдруг воскликнул Игнат и хлопнул себя ладонью по лбу. – Я ж забыл тебя предупредить, чтобы ты не запускал мотор! От выхлопной трубы, понимаешь, отвалился хомут, и теперь дым поступает в машинное отделение. А там… – Глаза Игната повлажнели от веселья, – там сидит твоя подружка.

– Кто? – спросил я, чувствуя, как слова Игната зубилом врезаются мне в мозг, разрывают сознание и, наполняясь жгущим ужасом, я кинулся к машинному отделению. Тяжелая дверь была наглухо задраена. Рванув рычаг запорного механизма, я распахнул ее, и тотчас на меня выкатилось облако удушливого дыма.

– Ирина!! – крикнул я, кидаясь по лестнице вниз, туда, где в отравленном сизом тумане гудел, лязгал горячим металлом мотор. От его черной замасленной рубашки шел жар, патрубки и шланги дрожали, и в них, как в артериях, пульсировало напряжение живого организма. Я схватился за скользкий, жирный топливный шланг и сорвал его с патрубка. Горячая соляра, словно кровь, брызнула мне на руки. Мотор тотчас заглох. Я упал на колени, чтобы сделать вдох – внизу, над полом, оставалась тонкая прослойка чистого воздуха, и тотчас увидел Ирину. Босоногая, съежившаяся как от холода, она лежала ничком, руки ее были заведены за спину и стянуты брючным ремнем. Ее беззащитный, униженный вид меня потряс; солнечная легкость ее короткой теннисной юбки и оранжевой пляжной майки никак не сочеталась со скользким, залитым солярой и смазкой жестяным полом.

Я склонился над ней, и мое сердце замерло в ожидании самого страшного, но девушка отреагировала на мое прикосновение, сдавлено крикнула, дернула головой. Она не видела меня, ее глаза были зажмурены с той предельной силой, как делают дети, когда смотрят страшное кино.

Я схватил Ирину за плечи, прижимая ее к себе. И тут она открыла глаза, но взгляд ее меня испугал. Она будто не узнавала меня, ее лицо исказила гримаса, и я заметил, что Ирина смотрит через мое плечо вверх, и ее губы ломает рвущийся из груди крик:

– Две-е-е-ерь!!

Я обернулся и успел увидеть, как с гулким стуком захлопнулась дверь, а потом услышал лязг запорного механизма. Но до меня еще не дошел смысл нашего отчаянного положения. Для меня не было ничего важнее, чем Ирина, которую я крепко прижимал к своей груди. Жива, цела!

Дым рассеивался, я уже не замечал удушливого запаха сгоревшей солярки. Голова Ирины лежала на моем плече. Я только сейчас опомнился и принялся снимать ремень с ее рук.

– Кто бы знал, как мне надоели камеры, – прошептала она, поднося опухшие ладони к глазам.

– Откуда ты здесь? Почему ты здесь? Я ничего не понимаю! У меня в голове всё переклинило!

Она встала, но ее тотчас повело, и она ухватилась за переборку.

– У меня лицо грязное? – спросила она.

Я чуть приподнял ее подбородок.

– Как у клоуна, – ответил я и принялся оттирать рукавом некогда белой рубашки темное пятно на ее щеке.

– Это я пыталась перегрызть шланги, чтобы мотор остановить, – сказала она и болезненно скривилась. – Какая гадость это дизельное топливо!

Я поднялся по лестнице, врезал ногой по двери. Да, я попался на мякине. Но никакого чувства досады не было. Иначе я поступить не мог, и переиграй эту сцену, я снова кинулся бы сломя голову в трюм, думая только об Ирине. Игнат все рассчитал верно.

– Во всяком случае, мотор он уже не запустит и нас не отравит, – сказал я, сгибая топливный шланг пополам, чтобы солярка больше не вытекала из него. Потом подошел к Ирине, посадил ее в углу, внимательно посмотрел ей в глаза.

– Извини меня, – сказала она. – Я без спроса заходила в твою квартиру. Мне некуда было деться. У меня дом сгорел…

Я заметил, как ее губы начинают дрожать, как глаза наполняются мольбой о прощении. И понял, что посещение моей квартиры – не самое страшное, в чем Ирина готова была покаяться. Она показалась мне такой жалкой, измученной, в ней было столько безмолвной просьбы о защите и милости, что я немедленно обнял ее и прижал к себе.

– Всё будет хорошо, – пообещал я. – Я тебя в обиду не дам. Не бойся ничего. Выпутаемся. Не первый раз. Так ведь, малыш?

Малыш кивнула, промокнула мокрую щеку о мою рубашку.

– Я пришла к тебе, а тебя не было, – говорила она тихо, едва не касаясь губами моей шеи. Я заметил, что когда женщины боятся своих слов или опасаются расплаты за них, то невольно стараются приструнить их строптивость, и говорят то в веер, то в платочек, то в ладошку. Ирина запутывала свои слова в воротнике моей рубашки. – Тогда я позвонила тебе на мобильный, – продолжала она, теребя пуговицу на моей рубашке, которую, в конце концов, оторвала. – Но ты был недоступен. Я волновалась и потому просмотрела входящие звонки на твоем телефоне, чтобы узнать, с кем ты разговаривал. И нашла чей-то номер…

Понятно. Она увидела на дисплее номер телефона Игната – это был тот самый звонок, когда Игнат попросил привезти врача. Ясно дело, Иришке захотелось выяснить, а не женщина ли названивала мне поздно вечером? И не помчался ли я вечерней лошадью к кому-нибудь в жаркие объятья?

– Я так расстроилась, что ты не предупредил меня, мне было так плохо и так захотелось увидеть тебя! – всхлипывая, убеждала Ирина. – А ты ведь знаешь, у меня подруга работает оператором в сотовой сети. И я попросила ее узнать, откуда был этот звонок. А подруга ловко это делает – по месту ретранслятора, где был зарегистрирован абонент, и по силе сигнала определяет радиус местонахождения трубки. Ну, я на карту глянула, и увидела бухту. Ну, чего тянуть? Надо сразу ехать!

Эх, Ирина, Ирина! Беспокойная душа! Сидела бы ты у меня дома, многих бед можно было бы избежать.

– Но только я из дома вышла, как меня останавливает милиция. Сажают меня в машину и везут к Дзюбе. А тот показывает мне заявление от соседки, которой я по мордасам надавала, и в этом заявлении говорится, что это я подожгла дом. Вот же дрянь какая, правда?

– Кто, Дзюба?

– Да и Дзюба тоже. Будто мы с ним никогда знакомы не было. Посадил меня в «обезьянник», подождем, говорит, когда Кирилл объявится, и тогда тебя отпущу. Я там и плакала от обиды, и угрожала. А потом… – ее лицо просветлело; эпизодом, который она собиралась рассказать, она гордилась. – А потом я убежала! Ты не поверишь! В «обезьянник» какую-то замызганную девицу завели, и я успела выскочить. Туфлями от милиционеров отбивалась! Пока они опомнились, я уже в такси запрыгнула… Вот… А когда добралась до бухты и увидела яхту, то подумала, что ты наверняка здесь. Доплыла, забралась на борт. А этот подонок мне руки связал и сюда затолкал…

Она подняла на меня глаза, словно хотела сказать: вот и всё, теперь пришла твоя очередь, выноси свой вердикт. Но разве мог я в чем-то упрекнуть Ирину? Разве посмел бы я отругать ее за то, что ее душа была не на месте? За то, что волновалась за меня, переживала, что готова была пройти через боль, стыд и унижение, но разыскать меня, добраться до меня и быть со мной – а там будь, что будет! Так случилось. И бессмысленно оглядываться назад и гадать, что было бы, если бы всё было иначе. Есть Ирина, есть я. И мы заперты в трюме яхты, которая напичкана взрывчаткой. И есть негодяй, недочеловек, намеревающийся направить яхту на центральный причал, чтобы она врезалась в его металлический кант, и как спичка лопнул бы форштевень, и покорежились бы шпангоуты, и пришла бы в действие адская машина, и чудовище, сидящее в баке для воды, вырвалось бы на волю огненным шаром, осыпая толпы людей смертоносным железом…

Я щадил нервы Ирины и не говорил ей о том, что яхта напичкана взрывчаткой, и что собирался сделать Игнат. Сказал только, яхта без мотора будет болтаться посреди моря, словно пробка от портвейна, пока ее не арестуют пограничники.

– Мотор-то в наших руках! – сказал я, похлопывая еще горячий металлический бочок движка. – Можем завести, когда нам вздумается, и можем в любой момент заглушить.

Но я рано радовался. Ирина вскинула руку, призывая меня помолчать, и прижалась ухом к борту. На ее переносицу легла морщинка. Я последовал ее примеру. Сначала я мог различить только всплеск волн, но вскоре уловил тихий перезвон раксов. Раксы – это кольца вроде крючков для штор, которые скользят по мачте, только крепятся к ним не отнюдь шторы…

– Ах, поганка зеленоглазая!! – вскричал я, ударяя по борту кулаком. – Он ставит паруса!!

Схватившись за голову, я ходил по тесному отсеку, словно тигр, запертый в клетке. Ирина испугалась моей реакции.

– Не переживай так, – сказала она, поглаживая меня по руке. – На парусах он не может плыть быстро, его все равно догонят.

Я дернул рукой и посмотрел на Ирину, возмущенный ее наивностью.

– Да что ты понимаешь! – грубо ответил я, продолжая мерить шагами отсек. – Быстро, медленно… Если б только в скорости дело…

Я сам держал ее в неведении, и сам же бесился от ее глупых утешений… Как быстро яхта доберется до центрального причала под парусами? Ветер приличный, и если Игнат сумеет справиться со всем парусным вооружением, включая самый тяговый кливер, то «Галс» долетит до конечной цели максимум за полчаса. За полчаса!

Я понимал, что не прав, и все-таки невольно срывал раздражение на Ирине. Нельзя посвящать женщин в важные дела, требующие большой ответственности и самообладания! Особенно опасны влюбленные женщины, эмоции и чувства которых превалируют над разумом и расчетом. Приручил Ирину к себе? Рассказал ей про все свои злоключения, связанные с «Галсом»? Теперь пожинай плоды…

Я метался, во мне безумствовала сила, посаженная под замок. Яхта несется к причалу, где колышутся толпы людей, и неужели никто не остановит это стремительное приближение кошмара? Точно сказал Игнат: я рыбак, сидящий в желудке большой рыбы. И более всего терзала меня мысль, что я сам, собственными руками выпустил в свет это тщедушное с виду существо, напичканное такой колоссальной силой зла! А сколько раз я спасал ему жизнь! Сколько раз я невольно помог Игнату приблизиться к жуткой развязке! И неужели все мои шаги были заранее просчитаны его сатанинским умом?

Ирина тоже мучилась, глядя на то, как меня колбасит. Она была очень похожа на меня тем, что всегда спешила взять на себя вину за любые неудачи и беды, которые обрушивались на нее по жизни. Она не прощала себе любой пустяк; в каждой нашей размолвке она считала себя виноватой и просила у меня прощения – в то самое время, когда и я просил ее простить меня.

И вот сейчас мы оба признавали с ней свою вину. Но какой толк от этого покаяния, если оно не могло принести нам облегчения?

Надежда была. Маленькая, робкая надежда на то, что где-то на входе в акваторию стоят насмерть Фобос и Али, два самоотверженных офицера, готовых своими телами закрыть причал от взбесившегося подонка. Они наверняка хорошо вооружены, им не составит большого труда догнать яхту и взобраться на нее. Раненый Игнат, пусть даже он трижды безумец, не справится с двумя крепкими мужиками. А надо-то всего покрутить штурвальное колесо, да перенести гик с одного борта на другой – и яхта пойдет в открытое море… Но нет! О чем я? Не будет у них времени играть с парусным чудовищем в догонялки, крутить штурвал, переносить гик. Это слишком рискованно! Ребята просто влупят по яхте из гранатомета, сделают в ее борту метровую пробоину, куда хлынет вода, и яхта жалобно задерет к черному небу похожий на шпагу бушприт, и пойдет ко дну. Фобос и Али должны сделать всё очень быстро, чтобы люди, веселящиеся на берегу, ничего не заметили, чтобы не началась паника…

Ирина, Ирина, что ж ты себя погубила, такую молодую и красивую?

А она, бедолага, мучилась, глядя на мое страшное лицо, просила поделиться болью. Она чувствовала, что не знает самого главного.

– Кирилл! – воскликнула она. – Я так больше не могу! Почему ты молчишь? Что ты от меня скрываешь?

Сначала она просила меня с надрывом, с воспаленной требовательностью. Потом успокоилась, приникла к моей груди. Что самое страшное может случиться? – наверное, думала она. Самое страшное – это если мы оба погибнем… Милая девочка смирилась даже с этой жуткой мыслью. Любящей и ревнивой женщине иной раз бывает совсем нетрудно умереть – при условии, что с ней умрет ее любимый, и уже никогда не обнимет другую женщину, не поцелует ее, не скажет ей слова любви… Она права, моя милая! Утонуть нам вместе с яхтой за сотни метров до центрального причала – это великое благо. Но надо молиться и просить Бога, чтобы он подарил нам такой конец. Надо молиться, чтобы Фобос и Али не промахнулись, чтобы не отсырела кумулятивная граната, чтобы пробоина оказалась смертельной для яхты, и тогда эта страшная рыба, в желудке которой мы сидели, не сможет сожрать детей…

Мы сошлись с Ириной в одной точке и притихли, едва ли не засыпая, в темном промасленном углу отсека. Только эта точка представлялась Ирине самым худшим концом. А для меня же она была лучезарной надеждой… Я думал о том, что от взрыва гранаты обязательно сдетонирует пластид, и взрыв будет чудовищной силы. Об этом ребята должны подумать. Значит, они должны подорвать яхту загодя, на приличном расстоянии от входа в акваторию. Может быть, к яхте уже мчится моторная лодка, подпрыгивает, разрезает темные волны подводными крыльями, а на ее передке, закутавшись в рыбацкий плащ, замер Фобос с гранатометом в руке – точь-в-точь гарпунщик на китобойном судне!

Я успокоился, доверился судьбе, снял с себя бремя ответственности. Мое дело доведут до конца надежные парни. Ждать смерти, когда от тебя уже ничего не зависит, когда эстафета уже передана, и можно расслабиться, прижаться к родному, любящему тебя человеку – это блаженство. И я сидел бы так, обняв Ирину, до последнего мгновения своей жизни, если бы вдруг не обратил внимания на большую темную лужу перед дверкой люка, в котором когда-то прятался Игнат. Я подумал, что из-за шторма оттуда стала пробиваться забортная вода, хотя и не представлял, как это могло произойти – может быть, непроизвольно открылась какая-нибудь заслонка над осью гребного винта… А вдруг через эту заслонку можно выбраться наружу, в море?

Я не тешил себя надеждой, что нам удастся каким-то чудодейственным способом выбраться из трюма наружу, но все-таки заставил себя встать и подойти к дверце.

– Что это? – сонным голосом спросила Ирина, убирая с лица волосы.

– Вода, – ответил я, присел у люка и тотчас понял, что вода не бывает такой… Леденеющей рукой я взялся за ручку, надавил на нее. Холодок прошелся у меня по спине. «Не открывай! – шепнул мне внутренний голос. – Один раз ты уже открыл…»

Я надавил на ручку сильнее и потянул на себя медленно, в готовности немедленно ее закрыть. Мне показалось, что я улавливаю запах дешевых приторных духов. Дверца не скрипела, как раньше, ее пружина была густо смазана. Я открыл дверцу до конца…

– У тебя спички есть? – спросил я и испугался своего голоса – слабого и безжизненного.

– Зажигалка, – ответила Ирина. Она подошла ко мне и встала за моей спиной.

– Ничего не видно. Какой тяжелый запах…

– Уйди! – крикнул я и протянул руку с зажигалкой вперед, в липкий мрак преисподней. Большой палец нащупал ребристое колесико. Одно движение – и вспыхнуло пламя; темнота, словно стая черных крыс, испуганно забилась в самый угол. С немым ужасом я смотрел на сплетенный комок чего-то очень похожего на разлагающиеся водоросли. Сквозь засохший, спутавшийся клок на меня смотрел мутный глаз, и пламя зажигалки отражалось в нем. Я почувствовал, что больше не могу дышать, и из последних сил просунул руку с огнем еще глубже.

То, что я увидел, вынудило меня издать дикий вопль. Конура была завалена сырыми, чернеющими человеческими головами, и они, словно кочаны капусты, соприкасались друг с другом, будто целовались или перешептывались, и волосы с головы Эльзы налипли на лысину Фобоса, а синий, оскаленный рот Али касался крупного и чуть ссохшегося уха врача…

Я с криком отскочил от люка, ударом ноги закрывая его, кинулся на лестницу, взлетел к двери и принялся колотить в нее руками и ногами:

– Не делай этого!! – не своим голосом кричал я. – Не делай этого, Игнат!! Не надо!! Я умоляю тебя!! Не надо!!

Покачиваясь и прижимая руки ко рту, посреди отсека стояла Ирина. Ее мутило. Отвратительное зрелище вызвало у нее глубочайшее отвращение, но не более того. Она не знала этих людей и не понимала, о чем я умолял Игната, разбивая в кровь кулаки. Мне хотелось убить себя, чтобы умереть прежде, чем наступит страшное мгновение. Никто, никто не остановит яхту на ее пути к чудовищной плахе, где будут убиты сотни невинных людей! А ведь Дзюба предупреждал меня, что это произойдет, если я откажусь дать ложные показания против Селимова! Он предупреждал меня, но я считал, что не способен предать друга. Значит, я способен осмыслить ту чудовищную трагедию, которая произойдет с минуты на минуту? Я предпочел, чтобы погибли дети, но лишь бы не запачкать свою холеную совесть? И я до сих пор уверен, что поступил верно в кабинете у Дзюбы? О нет! Я не наивный и честолюбивый глупец! Я подонок, я преступник!

Схватив гаечный ключ, я принялся неистово бить им по бортам яхты. Грохот стоял ужасный, корпус яхты гудел и стонал, и мне казалось, что от ударов дрожит море, покрывается рябью озноба.

– Прекрати!! – закричала Ирина, затыкая уши.

Я откинул ключ в сторону, рухнул на колени. Господи! Где же тот эталон, которым можно измерить степень праведности моих поступков? Почему ты не наделил им меня, чтобы я безошибочно определил, как надо было поступить, чтобы душа до последней секунды жизни оставалась спокойной, а мысли стройные и светлые от осознания своей нравственной чистоты? Почему ты так мучаешь меня сейчас, будто я предал, струсил или польстился на сребреники? В чем мой грех, если я удостоился таких мук? Когда пошел против твоей воли? За что ты казнишь меня страшной мыслью, что я буду омыт детской кровью по собственному желанию? Где же ты был, Господи, когда я так страшно заблуждался, слепо следуя голосу своей совести? Зажги маяк, дай луч надежды, по которому я пойду с уверенностью, что смерть моя не будет напрасной!

Ирина плакала, стоя надо мной и пытаясь поднять меня с колен. Я поднял отяжелевшее лицо и увидел перед собой замасленную до черноты рубашку мотора. Ярче! Больше света! Я вскочил на ноги, оглядывая мотор так, словно нищий, которому с неба свалился сундук с золотом. Схватился за воздушный шланг, соединенный с фильтром. Ударом кулака разбил пластмассовую коробку фильтра, обнажив многослойную сетку, перемежеванную стекловатой и пористой бумагой. Двигатель-то дизельный! Имеющий те же особенности, что и в моем джипе – то есть, без дросселирования на впуске и с малым объемом камеры сгорания. Этими особенностями я и воспользуюсь.

Дрожащей рукой я насадил топливный шланг на патрубок, и солярка снова устремилась в сердце мотора. Сейчас, голубчик, мы тебя реанимируем! Ты у нас еще поработаешь, еще покажешь свою могучую силушку! Я подсоединил провода от аккумулятора к стартеру. Мотор задрожал, засвистел, но с первого раза не завелся… Ирина стояла со мной рядом, не понимая того, что я делаю. Мне трудно было смотреть ей в глаза. Я убивал ее, она это чувствовала, но не знала, за что? почему?

Вторая попытка… Руки дрожат, попасть в клеммы очень непросто. Стартер с лязгом провернул шатун, спрессованная солярка воспламенилась, толкнула поршни, и мотор заработал! Пучки дыма, словно от выстрелов маленьких пушек, стали быстро наполнять отсек. Я потянул за трос, увеличивая обороты до максимума. Двигатель взревел, мелко задрожал, и вибрация перешла на весь корпус.

Ирина прижалась лицом к моему плечу. Она ни о чем не спрашивала, не проявляла беспокойства. Она полностью доверилась мне, полагая, что все, что я делал – это правильно, ибо иначе нельзя. Я притянул ее к себе, обнял, коснулся губами ее уха.

– Яхта загружена взрывчаткой, – сказал я. – Игнат направляет ее к центральному причалу, где сейчас праздник…

Она отстранилась от меня, взглянула мне в глаза, но они были заполнены не столько ужасом, сколько жалостью и сочувствием ко мне; Ирина поняла, что я скрывал от нее все это время, и чего мне это стоило.

– Послушай меня внимательно, – говорил я. – Я попробую взорвать мотор для того, чтобы пробить днище. Чтобы нам выбраться через пробоину наружу, надо будет дождаться, когда трюм полностью заполнится водой. Нам придется задержать дыхание минуты на две-три… Ты сможешь это сделать. Ты должна это сделать…

Ирина смотрела на меня, глаза ее были полны отчаянной решимостью.

– Не бойся ничего, – произнес я, снова прижимая девушку к себе. – Если мы потопим яхту, то бояться будет уже нечего. В худшем случае мы попадем в рай…

Ирина кивнула и даже всхлипнула от смеха, потому как моя последняя фраза была до смешного абсурдной.

Мотор разогрелся, от него шел жар, как от доменной печи. Я приказал Ирине подняться по ступеням к двери, опуститься на колени и закрыть голову руками. Там было уже очень много дыма, Ирина кашляла, задыхалась. Я торопился, понимая, что это последний шанс, переиграть который будет невозможно. Несколькими ударами гаечного ключа я сбил трубку, по которой в мотор поступала охлаждающая жидкость. Она хлынула мне под ноги тугой струей, словно из поливочного шланга. Вентиль масляного крана в поддоне мне пришлось отыскивать на ощупь. Я свинтил его, сливая горячее масло на пол. Мотор, лишенный охлаждения, вдобавок терял смазку. Температура стремительно росла. Несколько раз я нечаянно коснулся его корпуса и обжегся так, словно снова угодил в горящую квартиру Ирины. Казалось, рубашка мотора раскалилась докрасна. «Давай! Давай!» – мысленно подзадоривал я, словно разжигал дьявольский костер. Масло стало гореть, превращаясь в черный смрадный дым. Если мы не пустим яхту ко дну и не утонем, то очень скоро погибнем от удушья… У мня слезились глаза, я прижимал ко рту рукав рубашки, чтобы хоть как-то уберечь свои легкие от ядовитого угара. Мотор ревел в предсмертной агонии, сжигая самого себя своим же теплом. Я схватил шланг, из которого хлестала охлаждающая жидкость, поднял его до уровня воздушного фильтра и замер перед решающим мгновением. Когда холодная вода вместе с воздухом попадет в надпоршневое пространство, то произойдет так называемый гидроудар. Сила его может быть необыкновенно велика, и должен разрушится не только мотор, но и прорваться тонкое днище, на котором он стоит.

Я направил струю воды на фильтр. Тотчас оглушительно взорвалась рубашка мотора, выплеснулись в стороны раскаленные, покореженные потроха; меня отшвырнуло к противоположной переборке; по лицу хлестко прошлись кипящие брызги и, сминая барабанные перепонки, отсек заполнило невыносимое шипение, с которым по силе сравниться разве что кипящему гейзеру. Погас свет, но за мгновение до этого я успел увидеть, как из пола поднялся тугой водяной столб, и холодная вода с жирными маслянистыми разводами волной накатила на меня.

Безудержный колокольный звон стоял у меня в ушах, и мне чудился далекий крик Ирины. Ударяясь головой об острые углы отсека, я принялся искать в кромешной тьме лестничные перила. Вода прибывала очень быстро, и я чувствовал, что она уже добралась мне до пояса. «Пробоина, наверное, огромная!» – подумал я, но ликования по этому поводу не было, а если и было, то длилось оно всего лишь одно неуловимое мгновение. И коль самая главная цель была достигнута, и победа была столь очевидна, что нельзя было подвергать ее сомнению, я сразу забыл о ней, выкинул на мусорные задворки памяти. Жизнь как бы перезагрузилась и началась сызнова. Я с Ириной находился в трюме тонущего судна, и наше положение было страшным, почти безнадежным… Я ухватился за мокрый поручень, подтянулся на нем, вытягивая свое измученное тело из воды, и по-обезьяньи, работая только руками, полез вверх. Когда коленом ударился об острый край ступени, не без усилий поднялся на ноги. Под тяжестью воды, заполняющей машинное отделение, яхта заваливалась на корму, и боковая перегородка становилась полом. Мне приходилось упираться в нее руками. Несколько ступеней вверх дались мне с трудом. Вода догоняла, хватала меня за ноги, словно я спасался от разъяренной стаи холодных скользких тварей.

– Кирилл! – словно откуда-то издалека донесся до меня слабый голос, и я тотчас почувствовал, как Ирина обхватила меня за шею. Она еще что-то сказала, но я не расслышал; мне казалось, будто мои уши забиты ватными тампонами. Яхта накренилась еще сильнее, и мы уже были вынуждены лечь на перегородку, но вдруг корпус содрогнулся, налетев на какое-то препятствие, и яхта стала выравниваться в прежнее положение. Мы кубарем покатились по лестнице, хватаясь друг за друга, чтобы не потеряться в темноте; я вдруг погрузился в воду и подумал, что это уже конец, что трюм затопило полностью. Но, шумно плескаясь в узком проходе, словно в ванной, где играют развеселившиеся дети, вода вдруг схлынула, и яхта перестала переворачиваться, замерла в естественном положении. Прошло несколько секунд, и все стихло.

Мы с Ириной схватились за руки. Инстинкт заставил нас подняться выше, на последнюю ступень, до которой вода не добралась, и там мы прижались к двери и посмотрели на маленькое круглое окошко. За ним трепетал мутный зеленый свет, и проплывали, словно рыбки в аквариуме, пластиковый стаканчик, красная мыльница, размокший, с разбухшим ватным фильтром окурок… На фоне окошка был заметен темный, неузнаваемый силуэт Ирины. Я провел рукой по ее лицу.

– Всё хорошо, – произнес я. – Яхта легла на грунт. Сейчас будем выбираться наружу.

Некоторое время мы сидели неподвижно, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к тишине, которую иногда тонким пунктиром прерывал тихий треск вырывающихся наружу пузырьков, и привыкали к новым ощущениям. Они были странными, мгновения растягивались, как жвачка, а каждая минута казалась этапом, наполненным смыслом и значением. Как будто мы положили головы на плаху, и палач уже взмахнул топором, и острое лезвие, блеснув на солнце, понеслось вниз, со свистом рассекая воздух, как вдруг остановилось, замерло над нами, и мы не знали, сколько продлится пауза, и боялись пошевелиться.

– Хватит сидеть, – сказал я и, не выпрямляясь, стал осторожно спускаться по ступенькам, постепенно погружаясь в воду.

– Ты куда? – с тревогой спросила Ирина и схватила меня за плечо.

– Я осмотрю пробоину.

– А ты вернешься?

Она спросила об этом без какой бы то ни было рисовки и игры, совершенно серьезно, не исключая различные ответы. Никогда еще Ирина не вызывала во мне такой мучительной жалости, как сейчас.

– Конечно, вернусь, – ответил я.

– Ты, пожалуйста, обязательно вернись, – попросила она. – А то я без тебя тут сразу сойду с ума.

Я сделал глубокий вздох и, перебирая руками по поручню, опустился вниз. Детали искореженного мотора уже были холодными и такими скользкими, что мне трудно было удержаться за них. Кое-как ухватившись за зубчатое колесо, я протиснулся между острых краев разорванного кожуха, вытянул руку вниз, стараясь дотянуться до краев пробоины, и неожиданно зачерпнул ладонью горсть донного песка. Это вызвало у меня странное чувство. Вроде я ощутил краешек свободы, и жадно, с наслаждением растирал в ладони мелкие камешки; но едва я представил себе морское дно, отделенное от воздуха и солнечного света многометровой толщей воды, как мне стало жутко. Легкие уже судорожно сжимались в груди, требуя вдоха, и я из последних сил потянулся руками ко дну, растопырил пальцы и коснулся рваного, усеянного острыми заусенцами края пробоины. Видимо, при ударе о морское дно вертикальный киль сломался, и пробоина плотно прижалась к грунту, как вантуз к полу. Я не смог даже просунуть ладонь между песчаным дном и днищем яхты.

Я вернулся обратно и долго не мог отдышаться. Ирина держала меня под мышку, будто боялась, что я упаду в воду и утону.

– Ну, как? – спросила она.

Я лишь кивнул головой. Отдышавшись, я снова стал спускаться в воду.

– Ты лучше чаще ныряй, но на меньшее время, – попросила Ирина. – Мне так будет спокойнее.

Я попытался рыть проход под днищем. Одной рукой держался за край пробоины, а другой выгребал из-под нее песок. Это был сизифов труд, так как песок, словно жидкая каша, тотчас затягивал малейшую лазейку под днищем.

Я нырнул в третий раз и попытался подрыть проход с другой стороны пробоины.

Потом я сидел на ступеньке, тяжело и часто дыша, и с моих мокрых волос мне под ноги падали капли, с приглушенным звоном разбивались, чем-то напоминая звуки гитарной струны, если ее перетянуть платком. Ирина снова ни о чем не спрашивала. Она оставляла себе надежду, которой у меня уже не было.

– В фильме про подводников, которые сидят в затонувшей лодке, всё не так, – тихо произнесла она. – Там у них звучит трагическая музыка… А здесь – тишина. И нет перерывов на рекламу колготок или жвачки.

Я хотел обнадежить Ирину и сказать ей, что власти наверняка уже подняли тревогу, и отряды спасателей-подводников спешат нам на помощь. Но для того, чтобы говорить убедительно, надо хотя бы немножечко верить в то, о чем говоришь. А я не верил. Затопленная яхта с полуторастами килограммами пластида стала бы неплохим козырем для Сиченя. Но прежде, чем извлекать ее из воды и приглашать журналистов с фотоаппаратами и видеокамерами, козырь надо соответственно подготовить: погрузить в яхту чернобородые трупы «исламских фундаменталистов» и завернутых в черное «шахидок». Тогда затопленная яхта сыграет свою мрачную роль. А пока ее не побеспокоит и не посетит никто.

– Как ты думаешь, он выжил? – спросила Ирина.

Я не знал, что ей ответить. Яхта затонула очень быстро, в считанные минуты, но Игнат наверняка находился за штурвалом в рубке, а оттуда выпрыгнуть за борт очень просто. Ему с лихвой хватило бы времени даже на то, чтобы спокойно и без суеты надеть спасательный жилет. Не исключено, что он покинул яхту еще до того, как взорвался мотор – ведь Игнат вовсе не собирался погибать, и должен был заблаговременно прыгнуть за борт, чтобы оказаться на безопасном расстоянии от центрального причала.

Но какая, впрочем, разница? Игнат, даже если благополучно выбрался на берег, уже не был так тотально опасен, как за штурвалом яхты. Я сейчас не хотел думать о нем. Слезы мучительной жалости к Ирине застилали мне глаза. Если б она кричала, ругалась, била меня по щекам, обвиняя меня во всем – мне было бы легче. Но эта доверительная покорность, эта безусловная вера в меня растворяла мои чувства в слезах нежности и бесконечной благодарности.

Я порывисто обнял девушку, крепко прижал ее к себе. Боясь шелохнуться, мы долго сидели так и не выпускали друг друга из объятий. Потом Ирина опустила голову мне колени. Наверное, она заснула. И я, не веря в то, что в такой обстановке можно спать, тоже задремал. Нервная система спасала себя, затормаживая работу мозга. Только вот зачем она спасала себя? Для чего?

Время в замкнутом пространстве обладает странными свойствами. Когда я открыл глаза, мне показалось, что в этом полузатопленном трюме я провел никак не меньше половины своей жизни. Ирина тоже не спала, но все еще крепко обнимала мои колени и смотрела на черную, пахнущую соляркой поверхность воды.

– Смотри, – прошептала она. – Ступеньку залило…

Я только сейчас обратил внимание на то, что мои ноги стоят по щиколотку в воде. Уровень воды поднялся. Давление, как поршень в шприце, толкало ее верх, выдавливая через дверную щель остатки воздуха.

– Как ты думаешь, – спросила Ирина, и замолчала, раздумывая, как бы легче спросить о том, что ее беспокоило, да так и не придумала.

Но я догадался, о чем она хотела меня спросить: надолго ли нам хватит воздуха?

Это качество я выделял в ней особенно: Ирина всегда осторожно обращалась со словами. Она уделяла им излишнее внимание, словно все ее словесное общение с людьми являло собой процесс составления важного договора, в котором каждое слово, каждый пунктуационный знак имел юридическое значение. Говоря жаргоном, Ирина всегда «отвечала за базар» в противовес большинству женщин, для которых слова значат несоизмеримо меньше, нежели взгляды и жесты. «Когда женщина говорит «нет, никогда», это означает «да, конечно, только чуть позже» – это точное наблюдение ни под каким соусом не относилось к Ирине. Если она говорила «нет», то подразумевала только категорическое отрицание, причем не только сейчас, но и во всем обозримом будущем. Ежели она колебалась, то предпочитала промолчать.

Я хорошо помнил, как принял ее на работу в агентство. На объявление в газете о том, что «детективному агентству требуется коммуникабельная, общительная девушка, обладающая хорошей физической подготовкой и логическим мышлением», откликнулись толпы логически мыслящих особей женского пола в возрасте от шестнадцати до пенсионного. Несколько дней кряду я проводил собеседования, поражаясь тому, как вольно соискательницы трактуют требования к кандидату, обозначенные в объявлении. «Вы же сами писали, что нужна девушка с хорошей физической подготовкой!» – недоумевала девица с пышными формами, прохаживаясь по кабинету, словно по панели. Убедившись, что я уже обратил внимание на ее ноги и жестоко укороченную юбку, больше напоминающую резиночку для трусиков, она принялась поднимать мое впечатление до высшего состояния и провела ладонями по груди, талии и бедрам. «Можете проверить, у меня почти шестьдесят-девяносто-шестьдесят!» – добавила она. «Вы, наверное, хотели сказать девяносто – шестьдесят-девяносто?» – поправил я. Другая соискательница, которая уже добросовестно позаботилась о том, чтобы хорошо выглядеть в гробу, села в противоположном конце моего кабинета, метрах в пяти от меня, закурила, пряча лицо за дымовой завесой, и низким голосом, в котором угадывалась скрытая угроза, сказала: «Я четыре раза была замужем. И все мужья ушли от меня, потому что не выдержали моего феноменального логического мышления. Мне скучно читать детективы, ибо уже на второй странице я знаю, кто преступник…»

Ирина не пришла на собеседование. Наше первое знакомство с ней состоялось по телефону. Она позвонила и сходу попросила дать ей какое-нибудь задание. «Наверное, она страшная, как атомная бомба», – истолковал я нежелание соискательницы прийти ко мне и представить все свои «60–90-60». Чтобы поскорей отделаться от неизвестной дамочки (впрочем, голос ее был очень мил), я скинул ей по факсу необыкновенно тоскливое заявление от обманутой пенсионерки – это заявление подбросили нам из милиции в качестве «субботника». «А преступника куда мне потом девать?» – спросила Ирина, отчего я чуть со стула не упал. Полагая, что я имею дело с какой-то ненормальной, начитавшейся аляповатых женских детективов, я, сдерживая смех, ответил, что на заявлении стоит штамп отделения милиции и адрес. Через несколько дней, когда я уже забыл и про соискательницу, и про заявление, мне позвонил знакомый опер из нашего РОВД и сказал, что красивая девушка, представившаяся сотрудницей частного детективного агентства, привела двух студентов, которые прожили у хозяйки дома десять дней, прикончили все ее запасы круп и макарон, и исчезли, не заплатив ни гроша. С того дня мы с Ириной работали вместе…

…Через час мы уже не могли сидеть, потому как вода добралась до последней ступеньки. Я стоял, прислонившись спиной к двери, а Ирина прижималась к моей груди. Мы молчали. Я вспоминал, как часто обижал ее и оправдывал себя сомнительной мыслью, что женщина, дескать, надежно защищена от грубости мужчины своей любовью к нему, которая, как известно, слепа и глуха. И я иногда так и вел себя с Ириной, словно она была слепой и глухой. А Ирина не замечала, а если замечала, то терпела и все мне прощала. Она относилась ко мне не просто как к любимому человеку. Она будто взяла меня за руку и отпустила все тормоза: ты мой маяк и поводырь, и я буду следовать за тобой безоглядно. Я не мог понять, почему она так неохотно спорила со мной и зачастую принимала мою сторону, заведомо зная, что я не прав.

– Это просто безобразие какое-то! – произнесла она, пытаясь придать голосу шутливый тон, и хлопнула ладонью по поверхности воды, добравшейся нам уже до пояса. – Будто нас заливают соседи, а мы спокойно стоим и не жалуемся в домоуправление. Нас будут спасать или нет?

«Нас заливают соседи»… Ирина всегда старательно подчеркивала свою независимость, ни намеком, ни полунамеком не высказывая своих представлений о нашей совместной жизни. И все же изредка она допускала маленькие, нечаянные ошибки, которые коварно прятались где-то на приземленном, бытовом уровне, и тогда я понимал, что свой дом она представляет только со мной. И в нем, в этом сказочном, уютном и счастливом доме нас заливают соседи, мы делаем ремонт, спорим и ругаемся из-за цвета ковролина и обоев, придумываем рецепты развратных блюд и мечтаем о хорошей звукоизоляции в спальне…

О чем она подумала, когда я крепко обнял ее? Переиграла бы свою жизнь, если бы это было возможно? Отпустила бы мою руку, если бы узнала, что несколько лет я буду вести ее в никуда?

Я целовал ее мокрые губы, щеки, глаза. Она прерывисто дышала – вода уже леденила ее грудь, не давала сделать полный вздох. Потом откинула голову назад, и мокрые волосы хлестнули меня по лицу.

– Кирилл… Кирилл… Мне страшно!

Схватила мое лицо, мысленно вымаливая у меня, ее верного и единственного бога, спасение. Приближение смерти было ужасным. Невозможно было поверить в ту бесконечную черноту, которая неотвратимо и неслышно надвигалась на нас; сознание отказывалось принимать истину, что через несколько минут нас не станет – нас, воплощающих в себе целый мир, где было столько солнца, столько света, и тихой веры, и скрытой надежды, и океан облачно-нежных, небесно-высоких чувств… Почему это всё очень скоро будет захлебываться, корчиться в агонии от удушья и, в конце концов, исчезнет здесь, в этом тесном мрачном трюме, заполненном грязной маслянистой водой? Почему?

– Перед смертью люди почему-то всегда говорят глупости… – отрывисто шептала Ирина, расцарапывая мне лицо. Мы оба тяжело и часто дышали. Нам не хватало воздуха. – И я, дура, тоже… Скажи, а я тебе… нравилась? Так, чтобы до головокружения, до восторга… Нет-нет, не говори! Это так пошло и смешно!! Я не хочу, не хочу умирать, Кирилл! Это слишком рано… Нет, нет!

Она расплакалась – сильно, громко, навзрыд. Я, зажмурив глаза, глотал слезы.

– Так хочется, – всхлипывая, говорила Ирина, – сказать очень важное… самое важное в жизни… Но зачем? Мы же всё равно не запомним эти слова! Мы совсем скоро будем плавать тут – холодные, равнодушные, без чувств и мыслей… будем стукаться головами, как два бревна, и не появится уже желания обнять друг друга, поцеловать… Не пойму, как это всё может куда-то деться! Не пойму!! Не пойму!!

Она хотела прижать руки к груди, к тому месту, где еще жили ее чувства, но помешала вода, плеснула вверх холодным плевком нам в лица. Ирину трясло. Она уже с трудом говорила, и губы не слушались ее. Я изо всех сил сжимал ее, чтобы потом, когда придет смерть, мои руки закоченели и уже не разжимались. Тогда мы не будем похожи на два бревна.

Я почувствовал, что она становится на цыпочки – уровень воды приближался к ее подбородку.

– Когда… когда я умру, – прошептала она, – ты, пожалуйста, не смотри на меня, мертвую. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой… Отвернись, ладно? Отвернись же! Отвернись!!

Стоит ли ждать? – проносилось у меня в голове. Смерть от удушья мучительна. Об этом надо было подумать раньше, подыскать кусочек острой жести, которым можно было бы перерезать вены. Но как раньше можно было думать о смерти? Мы надеялись, мы верили…

В воде Ирина была невесомой. Я приподнял ее, насколько позволял низкий потолок.

– Мы сделали главное, – шептал я то ли Ирине, то ли Богу, напоминая ему о нашей последней и самой яркой заслуге. – Мы не позволили взорвать яхту у причала… Мы сделали главное…

Это уже напоминало отходную молитву. Ирина вытянула кверху подбородок, чтобы успеть сделать последний вздох, и обхватила меня под водой ногами. И мне показалось, что я не удерживаю ее, теряю равновесие и вместе с девушкой заваливаюсь набок. Ирина вырвала из воды руку и уперлась в дверь, инстинктивно стараясь удержаться в горизонтальном положении. Вода волной накатила на нас, на секунду накрыв нас с головами, и тогда я понял, что это не мы с Ириной заваливаемся, а яхта ложится на бок. Видимо, воздушная пробка, которая удерживала ее в стоячем положении, истончилась настолько, что перестала играть роль поплавка.

– Вдыхай!! Глубоко вдыхай!! – заорал я и попытался оторвать от себя Ирину, но она прижималась ко мне из последних сил, считая, что уже наступил смертный час. Воздушный пузырь уходил от нас, и ему на смену пошла вторая волна, которая через мгновение накрыла нас окончательно и бесповоротно. Уже под водой я схватил Ирину за руку и, сильно оттолкнувшись от двери, поплыл в глубь отсека, к разорванному мотору. Я чувствовал по руке Ирины, что она уже не сопротивляется, как всегда вверив себя моей воле. Яхта продолжала медленно заваливаться, и я, теряя ориентацию, несколько раз ударился головой то ли о потолок отсека, то ли о переборку. Плыть было трудно, Ирина не помогала мне, она не видела смысла в каких-либо телодвижениях. Я нащупал развороченную рубашку мотора, потом зубчатый диск… Еще дальше, дальше… Моя рука скользнула по краю пробоины, похожей на разинутую акулью пасть, усеянную мелкими и очень острыми зубками. Теперь дыра не прижималась ко дну, а стояла вертикально, как дверь или оконный проем. Я уже просунул голову наружу, мое сердце уже безумствовало от нахлынувшей вдруг надежды, как почувствовал, что рука Ирины болезненно сжалась в кулак, и я никакими усилиями не мог притянуть ее к себе. В легких кончался воздух, в ушах звенело, кровь в висках пульсировала с такой силой, словно намеревалась разорвать черепную коробку и смешаться с таким же текучим, таким же соленым морем…

Я повернул обратно. Боясь потерять в кромешной тьме оголенную, скользкую руку Ирины, схватился за ее майку, и почувствовал, что она туго натянута. Видимо, зацепилась за какую-то острую металлическую деталь. Я попытался оторвать майку, но синтетическая ткань лишь растягивалась. Ирина металась рядом, хваталась за мое лицо. Он задыхалась, она больше не могла сдерживать дыхание, но своими хаотичными движениями только мешала мне. Я на ощупь отыскал острый, как клин, обломок шатуна, который мертвой хваткой держал майку Ирины, сорвал с него ткань и потащил Ирину к пробоине. Я не чувствовал, что с ней, в сознании ли она. Мне уже казалось, что мои легкие наполнены кровью, как бурдюки водой, и уже рвутся в клочья, и в груди трепыхаются окровавленные лоскутки, пронизанные посиневшими сосудами. Рассудок затуманило, и я плохо понимал, куда мы плывем – вверх ли, к поверхности, к воздуху, или вниз, в бездонный мрак. И я выбрал до капельки, до последней крошки тот воздух, что держал в груди, выудил последнюю молекулу кислорода, и в тот момент, когда должна была наступить смерть, я вырвался на поверхность моря.

Я хрипло зарычал, втягивая воздух в себя, и он, разрывая трахеи, ринулся бурным потоком наполнять умирающие легкие. Я ничего не видел, перед глазами метались бурые пятна, но чувствовал над собой безбрежный воздушный океан, неисчислимое количество воздуха, и затягивал его в себя подобно реактивной турбине, в промышленных масштабах, и клеточки моего тела уже купались в кислороде, розовели, избавлялись от трупной синюшности. Мозг, словно делая мне уступку, нехотя оживал; я начинал чувствовать свое тело, лицо, губы, уже мог пошевелить языком…

– Ирина!! – едва слышно выдавил я из себя и только сейчас почувствовал, что все еще крепко сжимаю ее холодное тонкое запястье. Рванул ее руку на себя – Ирина покачивалась на поверхности лицом вниз. Отчаянно отбиваясь ногами от воды, я перевернул ее. Губы разомкнуты, глаза полуприкрыты… Ирина, родненькая, голубушка, солнышко мое… Я пытался на плаву сдавить ей грудную клетку, потом закричал, закружился в воде. Сквозь тяжелый рассветный туман проступали контуры портовых кранов, пирсов, хранилищ для грузов и серых корабельных трапеций… Всё это окружало нас и было необыкновенно близко, как если бы мы вдруг очутились посреди цирковой арены, и вот сейчас грянут аплодисменты, вспыхнут софиты, направляя на нас разноцветные лучи, и заиграет торжественный марш.

Я лег на спину, удерживая Ирину под мышками, и поплыл к ближайшему пирсу. Ухватиться за замшелую, скользкую лесенку было очень трудно, несколько раз я срывался и вместе с Ириной падал в воду. Потом я догадался закинуть ее руку себе на плечо.

Никого живого не было рядом, словно все вымерли, потому как смерть была уготована всему человечеству, да вот только мы с Ириной каким-то чудом уцелели. Холодный ветер покрыл морщинами поверхность большой лужи, разлившейся посреди причала, на старых рельсах дрожали лоскуты отслоившейся ржавчины. У меня почти не осталось сил. Каждое движение давалось мне с превеликим трудом. Я положил Ирину себе на колено и стал давить ей на спину. Вода выходила из нее толчками, стекала по волосам. Потом я перевернул ее, сделал вдох, прижался к ее безжизненным губам и стал наполнять ее своей жизнью.

Понадобилось очень, очень много моей жизни, прежде чем Ирина вздрогнула, поморщилась и закашлялась. Не помню, сколько мы просидели на холодном бетоне, опираясь на облупленный кнехт и глядя на бесцветный, обескровленный город. Над горами поднималось матовое, словно завернутое в туманный кокон солнце, и протапливало своими лучами путь к земле.

Ирина держалась за мою руку, и только так она могла идти. Сказочный город на центральном причале был пуст, и ветер трепал разноцветную мишуру и серпантин, которые запутались в частоколе бастиона и миниатюрных башенках. Кое-где еще уцелели воздушные шары. Связанные одной веревкой, они терлись друг о друга, лобызались, толкались, издавая при этом звук, похожий на глухое бормотанье. Площадь в центре сказочного города была усыпана сгоревшими картонными трубками от петард, засыпана конфетти. Ветер гонял из стороны в сторону обрывки фольги от мороженого и чипсов, катал пустые пластиковые бутылки из-под газированных напитков. Я поднял лежащий в луже красный клоунский нос из мочалки, выжал из него воду и нацепил себе.

– Я тоже хочу такой, – прошептала Ирина.

Я поискал вокруг, но носов больше не было.

– А это пойдет? – спросил я, снимая с частокола голубой колпак со звездочками и серебристой кисточкой.

Ирина надела колпак. Он ей шел. Мы влились в прореженный непогодой поток людей. Чернокожие мужчина и женщина, зябко кутаясь в одинаковые ядовито-зеленые зимние куртки, смотрели на нас с испуганным удивлением, особенно их впечатлили босые ноги Ирины. Потом они как по команде схватились за фотоаппараты. Позируя, Ирина высунула язык и приставила мне «рожки».

– Наверное, я веду себя как дурочка, – заметила она, но тотчас послала слабой рукой воздушный поцелуй какому-то толстяку с бутылкой пива в руке.

– Почему как дурочка? – не понял я.

– Мне хочется, чтобы люди смотрели на меня и улыбались… Чтобы показывали на меня пальцами, фотографировали, махали мне руками из машин… А я буду их веселить, строить рожицы…

У газетного киоска мы увидели Бари Селимова. Он сидел на складном матерчатом стульчике и, пристроив на коленях кусок фанеры с прикнопленным листом ватмана, рисовал карандашом девочку. Натурщице было всего лет десять, но она очень старалась казаться взрослой, держала осанку и смотрела на серое море горделиво и важно, как и подобает настоящей принцессе. Бари точно уловил очарование маленькой воображули, и выразил его в глазах.

– Здравствуй, Кирилл, – узнал он меня, несмотря на мой нос, и широкой макияжной кисточкой навел тень на нарисованных веках. – У меня мастерская сгорела. Вот только карандаш остался. Так что, теперь я буду работать здесь… А ты что, в одежде купался?

Он мимоходом посмотрел на Ирину, но его взгляд остановился на ней, его внимание притянуло что-то необыкновенное в ее лице. В глазах Бари вспыхнуло профессиональное восхищение редким, интересным материалом.

– Вам нравится мой колпак? – спросила Ирина, повиснув на моем плече, чтобы не упасть.

– Не в колпаке дело, – пояснил Бари, – а в глазах. Там и слезы, и счастье, и любовь… Удивительное сочетание. Жаль, я сейчас занят…

И он беглыми штрихами принялся обозначать капризный изгиб губ девочки. Мы не стали ему мешать и поплелись дальше. Ирина озябла, и все крепче прижималась к моей руке. «Я все сделал правильно, – думал я о Бари. – Меня разрывали противоречивые мысли, но, сам того не зная, я шел по начертанному мне пути. Всё великое в простом: когда не знаешь, как поступить, поступай по совести… Еще раз убеждаюсь, что это есть истина…»

– Сейчас мы придем к тебе, – мечтательно шептала Ирина, – покрепче запрем твою железную дверь, задернем шторы и три дня не будем никуда выходить… Нет, неделю! Пиццу и фрукты будем заказывать по телефону… Так будет, правда, Кирилл? Скажи мне, что так будет!

Короткий всплеск жизнерадостных сил угасал, и Ирина быстро слабела, серела, и город, словно отражая в себе ее настроение, снова накрывался туманом.

Мы не успели перейти центральный бульвар, и пришлось пропустить колонну грузовиков. Пронзительно сигналя и сверкая фарами, они медленно спускались к набережной, напоминая огромного чешуйчатого удава. Борта у грузовиков были опущены, посредине кузовов торчали похожие на мачты шесты, и на них червиво извивались и корчились усыпанные блестками раздетые девушки. Из динамиков неслась оглушительная музыка, время от времени в нее врезался пронзительный, чуть гундосый голос: «Идите за нами, партия свободы без границ знает дорогу к Богу!» На обочине росла толпа людей. Подростки свистели, махали танцовщицам, ритмичными жестами объясняли им свои желания. Девушки показывали свои наклеенные улыбки, выше головы задирали ноги и становились похожими на пластмассовых кукол, у которых конечности крутятся во все стороны подобно часовым стрелкам. На лобовом стекле одной из машин висел портрет Сиченя. Кандидат как-то неестественно склонил голову вперед и набок, словно хотел сохранить очень хрупкую прическу, уложенную волосок к волоску, с безупречным прибором, слегка осветленным благородной сединой. «Мы знаем дорогу! Мы знаем дорогу!» – эхом разлеталось по кварталам.

Ничего они не знают, думал я. К Богу ведет вовсе не дорога, а крутые каменистые тропы, и каждый человек сам, своим сердцем выбирает свою тропу, и идет по ней в одиночку и в тишине, и в этом праве выбора, должно быть, и заключается великий смысл восхождения…

– Правда, красивые девушки? – спросила Ирина. Она не хотела, чтобы я чувствовал себя неловко, скрытно любуясь чужой наготой; она была готова потакать мне во всем, лишь бы я был с ней открытым и естественным, как с очень близким другом.

– Я вспомнил, – произнес я.

– Что вспомнил?

– Сегодня последний день, когда разрешена агитация.

Ирина задумалась, отыскивая логическую связь между стриптизершами и агитацией. Я огляделся, увидел недалеко кафе и направился к нему. Ирина едва поспевала за мной.

– Куда ты идешь? – испуганно спрашивала она, пытаясь заглянуть мне в глаза. – Я не успеваю за тобой… Пожалуйста, не торопись так…

Она почувствовала, что над сладкой идиллией за закрытой стальной дверью и опущенными шторами нависла угроза. Но сил воспротивиться мне у нее не было. Я зашел в кафе, приблизился к стойке, где за надраенными до звонкого блеска бокалами прятался бармен.

– Мне нужно позвонить!

Бармен достал откуда-то трубку, по инерции протер и ее тряпочкой, и положил передо мной.

Я позвонил в спортклуб. Ответила администраторша и поздоровалась со мной своим неизменным «прувэт!» Дальним фоном в трубке угадывались стоны надрывающихся атлетов и стоматологический вой миксера, в котором готовилась белковая смесь. Я потребовал Юрку Беспалова. Пока администраторша протяжно звала: «Юри-и-ик! Ва-азьми труба-ачку!», я взглянул на Ирину. Бедолага едва держалась на ногах и смотрела на меня умоляющими глазами. Я погладил ее по щеке.

– Поедем домой, пожалуйста! – едва не плача, попросила она.

Тренер ответил.

– Юра, мне снова нужен твой клиент! – сказал я.

– Какой клиент? – не понял Беспалов, потому как клиентов у него была дюжина.

– Пресс-секретарь.

– А его нет. Он сегодня не приходил и вряд ли уже придет.

– Тогда дай мне номер его мобильного телефона!

– А у меня… э-э-э… у меня его нет, – соврал Юрий, но тотчас застыдился своего поступка. – В смысле, я не имею права кому бы то ни было его давать. Я могу позвонить по нему только в том случае, если вдруг не смогу провести тренировку.

– Считай, что такой случай наступил! Юра, поверь мне, это очень важно!

– Сколько тебя помню, – проворчал Беспалов, – все твои просьбы всегда очень важны.

Тем не менее, он продиктовал мне заветный номер, и предупредил, чтобы я не выдал его никому и никогда, даже под угрозой лютой смерти. Я тотчас позвонил пресс-секретарю. Он очень долго не отвечал на вызов. Я давал отбой и снова набирал номер. Ирина устала меня ждать и села за стол, там совсем сникла и стала засыпать. Наконец, секретарь ответил.

Я сразу назвал ему свою фамилию.

– Дальше, дальше! – поторопил секретарь, и я так и не понял, вспомнил он меня или нет. – У меня нет времени! Что вы хотите?

– Я располагаю серьезным компроматом на вашего соперника, – сказал я, предусмотрительно не называя вслух фамилию Сиченя.

– Ничего не надо! – сразу отрезал секретарь. – Я уже подготовил шефу текст заключительного выступления в прямом эфире, он его утвердил, и на этом агитация будет завершена. Спасибо вам, до свидания!

– Подождите! Не кладите трубку! Тот материал, которым я располагаю, может в корне изменить ситуацию!

– Не думаю, – прозвучал сдержанный скептицизм.

– Я вам клянусь!

– Поздно махать руками. Драка закончилась, – лениво заметил секретарь.

– Я настаиваю! Доложите обо мне шефу! У меня профессионально подготовленный видеоматериал!

– Я не могу сейчас отвлекать Александра Ильича! Он готовится к выступлению, – ответил секретарь, но мне показалось, что он начал колебаться.

– Хорошо! – едва ли не кричал я. – Не надо ни о чем докладывать! Вы только проведите меня к нему. Он меня узнает и обязательно выслушает! Я обещаю вам!

Секретарь тяжело вздохнул и выдержал паузу, раздумывая, должно быть, о том, как бы от меня отделаться.

– Умеете же вы брать за горло, – процедил он с нотками ненависти в голосе. – Ладно. Подъезжайте к телецентру. Из проходной позвоните мне, и я попытаюсь вас провести.

Я подскочил к Ирине. Она с трудом подняла осоловевшие глаза.

– Ты должна сейчас быстро съездить в одно место, – тихо говорил я, записывая на салфетке телефон секретаря.

– Должна?! – жалостливо произнесла Ирина и сложила брови домиком. – Почему я опять что-то должна? Я больше не могу, Кирилл!

Я взял ее под руку и вывел из кафе, подальше от слишком любопытных глаз бармена.

– Ты сможешь, – убеждал я ее, целуя ее ушко. – Обязательно сможешь.

– У меня больше нет сил, – всхлипнула она. – Ты меня мучаешь… Зачем тебе эта проклятая политика? Давай плюнем на все? Почему нам с тобой нужно больше, чем другим?

– Так надо! – жестче произнес я, сжимая руку Ирины выше локтя. – Поверь мне, так надо!

– Ну зачем, зачем?..

Она тихо, тоненько заплакала, как плачут дети от большого-большого и безутешного горя. И несчастье ее было таким искренним и глубоким, что я едва не отказался от своей затеи. И убеждая уже не столько Ирину, сколько самого себя, я крикнул:

– Потому что все это повторится! Если мы не доведем это дело до конца, то он обязательно вернется! Понимаешь ты это или нет?! Он вернется!! И его последователи будут плодиться в ХЕБах, как тараканы в мусоропроводе!!

Я даже в негодовании оттолкнул Ирину от себя, и она обязательно упала бы, если бы я тотчас не обнял ее.

– Ну всё, милая моя, всё! – утешал я ее, гладя ее по вздрагивающей голове. – Это не так сложно. – Прокатишься в одно место, а потом в телецентр. И позвонишь по этому телефону.

Я протянул ей салфетку и подробно объяснил, как добраться до заброшенной базы отдыха и найти хибару на берегу моря. И, не простившись, не сказав напутственных слов, резко повернулся и побежал на остановку троллейбуса, оставив Ирину одну у воющего, орущего потока машин с шестами.

– А почему у вас такой вид? – недовольно произнес секретарь, спустившись на проходную, где я его ждал.

– Извините, – сказал я и попытался застегнуть верхнюю пуговицу рубашки, но ее не оказалось. – Я случайно попал под поливочную машину.

– А выглядите так, будто случайно попали под танк, – проворчал секретарь. – Ну? Где ваш материал? Давайте!

И он требовательно протянул руку.

– Его скоро подвезут, – пообещал я.

Секретарь хлопнул в ладоши и покачал головой.

– Подвезут? А если не подвезут? Или подвезут совсем не то, что нужно? О каком материале мне доложить шефу?

Я подумал, что если был бы одет с иголочки, да гладко выбрит, да с прической от лучшего салона красоты, да источал бы запах дорогого одеколона, секретарь отказал бы мне. Мой вид сам за себя говорил о степени моего отчаяния.

– Толкаете вы меня на преступление, – произнес он, не в силах совладать с той мощной энергией убеждения, которая от меня исходила.

Охранники обыскали меня металлоискателем. Прибор запищал, и мне пришлось снять брючной ремень.

– Наденьте мой пиджак, – пряча глаза, буркнул секретарь.

Пиджак чуть не лопнул под мышками. Я выдохнул из груди воздух и постарался не двигать плечами.

– Так лучше, – оценил секретарь.

Телецентр по случаю выступления кандидатов разделили пополам, и враждующие стороны заняли отведенные им половины. Мэр пил кофе в комнате без окон, стены которого были увешаны фотографиями политиков, певцов, ученых и актеров, которые побывали здесь. Увидев меня, мэр приветственно промычал, надкусывая кусочек сахара, и кивком пригласил сесть.

Я понял, что ему еще не доложили про гибель Полякова. Наверное, не сочли нужным расстраивать мэра перед последним, самым решительным выступлением в прямом эфире. Я с ужасом ожидал, что мэр спросит меня, созвонился ли я с командиром отряда, но Александр Ильич, отставив недопитую чашку, торопливо произнес:

– Показывай, что привез? Если что-то дельное, то мы еще успеем изменить текст и вмонтировать в мое выступление ролик… Хотя (он посмотрел на часы, нахмурился и покачал головой) до эфира осталось тридцать минут. Ну? Где? Давай, показывай!

Я давился собственным стыдом. Пожав плечами, отчего секретарский пиджак предупредительно треснул нитками, я ответил, что кассету должны подвезти с минуты на минуту.

Мэр всплеснул руками и разочарованно произнес:

– Нет, чуда не произойдет. Я уже тебе говорил, Вацура, что ты занимаешься не своим делом. Тебе надо идти в правоохранительные органы и работать там с честью и совестью… – Мэр нацепил на нос очки и придвинул к себе несколько страничек с отпечатанным текстом. Кажется, я больше не интересовал его. – Так, посмотрим еще разок… Вот это место, – он постучал пальцем по тексту, – мне не нравится…

Секретарь с одной стороны и женщина с лошадиным лицом с другой тотчас подсели к мэру и склонились над пальцем шефа.

Я ходил по комнате, дергал себя волосы и поглядывая на большие круглые часы с фирменным логотипом телестудии в виде закрученной в спираль волны, на которой сидела маленькая лодочка с треугольным парусом.

– Ну что это? – с возмущением говорил мэр и нарочито веселым тоном, зачитал: – «Нам известно, что Сичень, используя свои связи, поставил на должность начальника городского управления МВД полковника Дзюбу, при попустительстве которого правоохранительные органы опутала сеть коррупции…» Ну что это? У нас есть какие-нибудь факты, цифры?

– О коррупции и так все знают, – заметила женщина, похожая на лошадь.

Мэр хлопнул ладонью по столу и взглянул на меня, словно я был единственным, кто разделял его позицию.

– И так все знают! – воскликнул он. – Всё нуждается в доказательстве, мои дорогие! Всё надо подтверждать фактами и цифрами! Почему я должен объяснять вам это за двадцать минут до эфира? Да с вами, голубчики, мы не то что выборы в мэры провалим! Нас с вами даже старшими по подъезду не выберут!

Он отшвырнул листочки от себя и откинулся на спинку дивана.

– Это пустые слова, которые избирателю уже набили оскомину, – добавил он, и лицо его стало унылым и печальным.

Некоторое время в комнате было тихо. Мэр погрузился в свои невеселые раздумья, а секретарь с лошадью, толкаясь головами, смотрели в текст выступления и недоуменно шевелили бровями. Мэр вдруг вспылил и почему-то перенес весь свой гнев на меня:

– Ты позвонил Полякову?! Я для чего тебе дал его телефон?!

Я не был готов к этому вопросу в той же степени, в какой мэр не был готов узнать правду.

– Его расстреляли вчера вечером милиционеры, – спокойно сказал я.

Мэр вскочил с дивана в необыкновенном возбуждении.

– Расстреляли? Милиционеры расстреляли командира отряда специального назначения? Вот! Вот до чего мы докатились! Без суда и следствия Сичень убирает неугодного человека! И этот случай и есть тот самый факт, которого вам так не хватает!

– Сейчас вставим, – покладисто согласилась лошадь и стала ковырять карандашом между строчек текста.

– Что у тебя за материал? – хмуро спросил мэр у меня. Вряд ли он надеялся на меня, просто уже не хотел разговаривать со своими помощниками.

Я рассказал ему, как у себя в кабинете, перед телекамерой, Дзюба заставлял меня давать лживые показания против художника Селимова.

– И где же эта пленка? – сотрясал комнату своим громоподобным голосом мэр.

– Должна быть, – едва разжимая зубы, произнес я.

– Должна! – злобно передразнил мэр и даже замахнулся на меня рукой. Была б у него в руках сабля – располовинил бы он меня, и рука б его не дрогнула. – Всё у вас должно где-то быть, но ни хрена ничего нет! Не стой, Вацура, не стой! Ищи свою пленку! Из-под земли выкопай ее!

Он глянул на часы, и лицо его мучительно скривилось.

– Поздно! Поздно! Поезд ушел. Вот и будете жить с этой продажной милицией, которая выворачивает вам карманы, с этими ХЕБами, с этой проституичной швалью, и жены ваши на панель пойдут, и детей своих от всей этой развратной гнили не убережете! А я умываю руки! С меня довольно!

И он широкими шагами вышел из комнаты. Секретарь посмотрел на меня красными, полными гнева глазами.

– Всё из – за вас! – прошипел он. – Чуяла моя душа, не надо было вас подпускать к нему!

– Просто кто-то считает себя очень умным, – добавила лошадь, не отрываясь от чтения, – а мы здесь вроде как козлы, и ничего делать не умеем. У меня тоже, может быть, дома сто видеокассет с компроматом лежит…

Я швырнул пресс-секретарю пропуск.

– Распишись! – сказал я. – Я ухожу.

– И надо было вам мутить воду перед самым эфиром? – назидательно произнес секретарь, ставя время и расписываясь на пропуске. – Своим делом заниматься надо. Качаете мышцы – вот и качайте. А в политику не лезьте. Это тонкая материя, не для простых смертных…

Опрокинув стул, я вышел из комнаты, но на пороге остановился, сделал резкое движение руками, словно обнял кого-то невидимого, и пиджак с треском лопнул по шву на спине. Сорвав пиджак с себя, я швырнул его секретарю.

– Держи свою хрупкую материю!

В темном коридоре, заблудившись в поисках выхода, я чуть не сшиб с ног какого-то женоподобного юношу с папкой под мышкой, потом забрел в монтажную, а там все замахали на меня руками и показали куда-то в третью сторону. Наконец, я добрался до двери, ведущей на выход, но тут услышал, как меня окликнул мэр.

– Вацура! Иди сюда! – шепнул он из темного закутка и махнул мне рукой.

Я вернулся. Мэр уже стоял перед затемненными стеклянными дверями студии, и вокруг него суетились гримеры и техники, которые напудривали его лицо и вставляли в лацкан пиджака микрофон.

– Я буду в эфире сорок минут. Ровно сорок, и ни минуты лишней, – сказал он вполголоса, чуть приседая, чтобы гримерша могла дотянуться кисточкой до его лба. – Если тебе подвезут кассету, то отдай ее секретарю, а мне знаком покажи, что материал есть. Я тогда прокомментирую его…

Люди, окружающие мэра, вдруг расступились, стеклянная дверь раскрылась, и из студии вышел Сичень в сопровождении Дзюбы. Сичень выглядел не таким лощенным, как на фотографиях, и все же его физиономия рделась от самодовольства и величия. Увидев мэра, он высокомерно усмехнулся и руки не подал. Дзюба, который волчком кружился вокруг своего хозяина, наступил мне на ногу и лишь тогда узнал меня.

– О-о-о! – воскликнул он, и глаза его восторженно заблестели. – Какие люди! – Дзюба даже сделал порыв обнять меня, но удержался. – Это очень хорошо, что ты здесь! – Он глянул на мэра, которого уже пригласили в студию, оценил обстановку и сладким голосом добавил: – Очень хорошо. Значит, доверенное лицо? Превосходно. Что ж, скоро свидимся. Нам есть о чем с тобой поговорить.

Не в силах совладать с ухмылкой, которая буквально разрывала его рот, Дзюба помахал мне ручкой и поспешил догонять своего хозяина.

Стеклянные двери закрылись. Мэр сел за стол перед камерами. Вспыхнули софиты. Ведущий радостно представил телезрителям нового кандидата. Я не слышал, о чем он говорил с мэром и какие вопросы задавал ему, но радостное выражение на его лице скоро прокисло, и он стал стыдливо кривиться, краснеть, безуспешно пытаться навязать свою тему разговора и прищучить регламентом. Но мэр не обращал на ведущего внимания, будто тот был всего лишь тявкающей собачонкой, и говорил то, что хотел.

Прошло минут десять. Я уже без всякой надежды поглядывал на входные двери. Я знал, что Ирина не успеет подвезти кассету. Скорее всего, она вообще не подвезет ее. Случиться могло все, что угодно. Кассету, лежащую под ступенями, могла найти хозяйка и выкинуть ее за ненадобностью. Кассета могла промокнуть, отчего лента скукожилась. В конце концов, Ирина вообще могла не доехать до заброшенной базы, потому как у нее не было денег. Я стоял перед стеклянной дверью, глядя потухшим взором на мэра, чувствуя себя жалким врунишкой и болтуном, которому поверили, на которого понадеялись сотни тысяч людей. Мэр время от времени кидал взгляды на меня, и только мне одному была заметна в его глазах боль поражения.

Я перестал смотреть на часы. Я уже думал о будущем, о том недалеком будущем, когда нас с Ириной не сможет защитить ни закон, ни власть, ибо из них будет выхолощена стержневая сущность, называемая справедливостью. Никто и ничто не помешает Дзюбе расправиться со мной и Ириной так, как он захочет. Я думал о том, что если мне удаться выйти из здания телецентра, то надо будет сегодня же уехать из города. Куда-нибудь далеко, в дремучие леса, в горы, в несуществующую деревню Сусои, где Дзюба не смог бы нас найти.

Я снова поймал взгляд мэра, в котором было всё – и требование, и гнев, и мука, и мольба, и подумал, что если я был бы способен хоть немного повлиять на решение избирателей, то ворвался бы в студию в своей грязно-белой рубашке, мятых сырых брюках, встал бы перед камерами и на одном дыхании рассказал бы всю мою страшную историю.

Сколько времени осталось? Минут двадцать или даже пятнадцать?

И вдруг лязгнула, словно железнодорожный состав, входная дверь, качнулась на пружинах, и повеяло сырым сквозняком, и я, не веря своим глазам, увидел мокрую, растрепанную, с забрызганными до колен босыми ногами и безумными глазами Ирину, прижимающую к груди кассету. Я ринулся к девушке, едва сдерживая крик, и она вытянула ко мне руки, но не для того, чтобы обнять, а чтобы передать кассету.

– Вернитесь!! Девушка, вернитесь немедленно!! – грозно крикнули охранники, вбежавшие следом за Ириной.

Она сунула мне кассету в руки, передавая с ней и всю ответственность за будущее, и с мольбой заглянула мне в глаза, словно хотела сказать: «Я сделала, что ты велел! А дальше ты уж сам, милый, а у меня сил нет, и меня сейчас схватят!» Я сжал кассету и испугался, что мог нечаянно, от усердия, переломить ее надвое. Охранники подбежали к нам, схватили Ирину за руки.

– Отпустите ее!! – крикнул я, находясь на грани того, чтобы начать безумный, слепой в своей ярости и жестокости мордобой.

– У нее нет пропуска! – ошалев от моего жуткого вида, ответил один из охранников.

– Сейчас все будет! – рычал я, силой отрывая руку охранника от локтя Ирины. Она, бедолага, теряла сознание, глаза ее закатывались, колени сгибались.

– А вы кто такой? – насторожился другой охранник. – У вас есть пропуск?

Я швырнул ему в лицо бумажку и подхватил Ирину на руки. Охранники невольно посторонились. Толкнув ногой дверь гостевой, где недавно сидел мэр, я занес туда Ирину и опустил ее на диван.

– Эй! – понеслось мне в спину. – А пропуск-то просрочен! Вы должны были выйти полчаса назад!

Я безумным взглядом осматривал комнату. Лошадь, закинув ногу на ногу, прихлебывала кофе.

– Где секретарь??

– Курить пошел, – с высокомерием ответила она.

– Курить?? – чуть не взорвался я.

Ударом кулака я вышиб охранника из дверей, словно пробку.

– Сейчас будут вам пропуска!! – перемежая слова ругательствами, пообещал я. – Вы подавитесь ими!! Вы утоните в них!!

Бац! – и я сшиб с ног женоподобного юношу. Папка, распушив странички, белым голубем взлетела к потолку. Я побежал по коридору. Люди шарахались от меня, прижимались к стенам. Охранники побежали за мной, но на всякий случай соблюдая дистанцию. Я был страшен. Я сам боялся себя, своей непредсказуемости. Распахивая все двери подряд, наконец, ворвался в уборную. Выбив окурок прямо изо рта секретаря, я сунул ему в руки кассету.

– Вот она!! В эфир!! Срочно!!

– Понял, – ответил он без какой-либо попытки отыграться за невольное унижение, которое я ему нанес, и побежал в аппаратную. Я помчался в гостевую. Охранники не отставали от меня, но уже дышали тяжело и хрипло.

– Чаем напоите ее! – крикнул я лошади, заглянув в комнату. Ирина по-прежнему лежала без чувств, а лошадь с легкой брезгливостью поглядывала на нее со стороны.

Я подбежал к стеклянным дверям. Сотрудники преградили мне путь, полагая, что я намерен ворваться внутрь.

– Тише! Тише! – зашипели они, прижимая пальцы к губам. – Прямой эфир!

Дискуссия была в самом разгаре. Мэр уже не сидел за столом, а ходил перед телекамерами, размахивая рукой, а бордовый от напряжения ведущий лихорадочно вытирал взопревший лоб платком. Мэр не видел меня. Он вообще уже не обращал на дверь внимания. Я оттолкнул парня, который пытался схватить меня за руку, растолкал шикающую обслугу, распахнул дверь и вошел в студию. Мэр услышал, как я тихо кашлянул, повернулся на каблуках и сразу все понял по моему лицу.

– А в оставшиеся десять минут, – сказал он ведущему, который уже не хотел ни спора, ни дискуссии, а только мечтал об окончании передачи, – мы посмотрим запись, о которой я сказал в начале своего выступления.

Режиссер сделал знак рукой, и на мониторах, которые висели на кронштейнах под зеркальным потолком, появился я. В первое мгновение я подумал, что случайно угодил под прицел телекамеры, и моя физиономия попала в эфир, но в следующее мгновение узнал кабинет Дзюбы. Послышался его голос: «А что же ты хочешь? Чтобы снова начались пожары? Чтобы мы с Сиченем подорвали центральный причал и разнесли в клочья сотни детей? Ты этого добиваешься?» И на экране появилось его лицо – бледное, взбешенное моей несговорчивостью… Кадры, похожие на эпизод скучного детективного сериала, невидимым ручейком растекались по всему Побережью, отзывались в телевизорах, стоящих на кухнях, в гостиных, в офисах, кабинетах, в армейских казармах, в дежурках милицейских отделений, в залах ожидания вокзалов и аэропортов…

Я вышел из студии и побрел по коридору. Люди с папками, бумагами, коробками, дискетами провожали меня взглядами. Я зашел в гостевую. Лошадь уже заварила чай в чашке с бело-голубым логотипом студии и помешивала его ложечкой.

Я взял чашку, сел рядом с Ириной, подложил под ее голову кипу мятых старых журналов. Она открыла глаза, коснулась губами чайной ложечки, которую я поднес, отпила.

– Кирилл, – прошептала она, глядя на меня с невыразимой мольбой. – Давай поедем к тебе, запрем твою стальную дверь…

Я понял, что если мы так не сделаем, то умрем. Всему есть предел.

Видеозапись произвела настоящий фурор. Сичень с треском провалился на выборах. Четыре дня спустя, когда мы с Ириной еще сидели за стальной дверью в моей квартире, Дзюбу сняли с должности и завели на него уголовное дело. Об этом я узнал из программы новостей. Ирина запретила мне смотреть телевизор, но я незаметно отнес приемник в ванную и сунул его в стиральную машину. Через окошечко в круглой дверце стиралки я и увидел, как на Дзюбу надели наручники.

Три дня спустя мы вышли из добровольного заточения и по сей день тщетно пытаемся найти следы Игната. Никто не знает, где он.

Но я знаю другое. Я знаю, что оно еще вернется, это человекообразное существо, покрытое шерстью; оно вернется под другим именем, с другой внешностью, и снова организует шоу с рыгающей музыкой, взрывоподобными фейерверками, с голыми, всем доступными телами, с льдистой мишурой, бесплатной водкой, с обещаниями, клятвами и неожиданно-притягательными лозунгами; и люди, потерявшие рассудок и совесть, со смехом и плясками зальются водкой и кровью…

И еще я знаю, что это наверняка случится там, где его ждут.