Андрей Дышев

Влад напоминал мне героя Стивенсона капитана Смолета. Он говорил громко, неразборчиво, брызгал слюной и делал массу ненужных движений, отчего в комнате Анны воздух плескался, как в переполненном водой бассейне, где резвилась возбужденная касатка.

– Сколько раз поджигали твою гостиницу? – спрашивал он и, не давая мне ответить, продолжал: – Сколько раз перекапывали твой огород, пытаясь найти золото? Мало у тебя было неприятностей? Ты ждешь, когда тебя тюкнут по голове лопатой?

Был конец московской зимы. Под окнами тоскливо скрипели трамваи и распускали веер брызг грязные машины. Анна куталась в плед. У меня от свитера чесалась шея. В серых сумерках мы выглядели бледными и бесплотными существами. Только лицо Влада, смуглое от тропического загара, излучало жизнь и энергетику колумбийского тростникового рома.

– Что ты молчишь? – спросил он, повернувшись к Анне, и плеснул из плоской бутылки себе в стакан.

– Тебя слушаю, – ответила Анна. Она забралась в кресло с ногами и неподвижно сидела весь вечер, отчего казалась безучастной и равнодушной.

Я скептически косился на стол, на котором, словно скатерть, была расстелена карта из рекламного буклета землеторгующей фирмы "Эквадор-терра". На голубом фоне было изображено нечто зелено-коричневое, напоминающее краба или кляксу.

– Вот! – сказал Влад, тыча толстым пальцем в "кляксу". – Вот единственное, куда можно без всякого риска вкладывать деньги. Дома, машины, драгоценности могут быть украдены или разрушены. Валюта или акции – вообще бумага, имеющая очень относительную ценность. А это – вечно. Ни пожары, ни штормы, ни наводнения ему не страшны… Чего ты усмехаешься?

– Тебе показалось, – ответил я. – Просто я вспомнил, как одна японская фирма продала американцам землю на острове Каролинского архипелага. Американцы загрузили на корабль мешки с семенами тропических культур и поплыли на свой остров. А его тем временем размыло морем.

– Это безумие! – Впервые за весь вечер Анна сказала что-то определенное.

Она всего лишь субъективно оценила идею Влада, но он почувствовал, что теряет в ней своего компаньона. А это было равносильно краху всей затеи.

– У вас неправильно растут мозги! – начал он заводиться, обращаясь одновременно ко мне и Анне, хотя я еще не высказывал своего мнения. – Пожалейте себя! Подумайте о будущем! Я предлагаю вам хороший кусок теста размером в пятьдесят квадратных километров, из которого мы сможем вылепить все, что захотим! Тропическая растительность! Пресная вода! Животные, птицы, полезные ископаемые! И все это будет наше!

– Сколько это будет стоить? – спросила Анна, закуривая.

– Пятьсот тысяч я должен заплатить завтра официальному дилеру после подписания предварительного соглашения, – ответил Влад. – И еще пятьсот – в земельном департаменте Кито после утверждения договора о собственности.

– Миллион долларов! – подвела черту Анна. – Пустячок!

Я смотрел на улицу. Над тротуаром плыли черные зонтики, похожие на молекулы. Машины швыряли воду из канав в прохожих. Шел мокрый снег вперемешку с дождем. Грязная псина с узкой талией, похожей на книгу, поставленную на торец, ловила мохнатой мордой снежинки и приставала к старушкам, выходящим из колбасного магазина. Какой-то "москвич", слепленный из песка, ржавчины и талого снега, застрял посреди проезжей части. Машины объезжали его и матерились протяжными гудками.

– Всего миллион! – взмахнул руками Влад. – Да ты знаешь, сколько стоит земля на подобных островах? Двадцать, тридцать, пятьдесят миллионов! Не хочешь?!

– А почему этот такой дешевый? – спросил я, по-прежнему сидя на подоконнике и глядя в окно.

Для того, кто убеждает, всякая пауза смерти подобна. Влад не знал, что ответить. Анна поняла, что я попал в цель и послала туда же второй снаряд:

– В самом деле, Влад! Ты не боишься, что тебе подсунут кота в мешке? Если там есть все, как ты говоришь – и тропический лес, и чистые реки, и птицы, то почему этот остров стоит так дешево?

– Потому что он далеко от берега, – сказал Влад первое, что пришло ему на ум и уточнил: – Тысяча триста километров.

Мы молчали. Влад, недовольный нашей несговорчивостью, ходил вокруг стола и беспрестанно лакал ром. Он даже не догадывался, что я давно был на его стороне. Золотые генуэзские монеты пятнадцатого века из клада графини Аргуэльо принесли мне больше неприятностей, чем пользы. Я рисковал не только свободой, но и жизнью, продавая их "черным" антикварам за валюту, которую потом при помощи всяких ухищрений "отмывал", прокручивал, переводил на счета и снова снимал. Сокровища графини преследовали меня в ночных кошмарах почти полгода, и я уже был готов вложить все свои четыреста тысяч во что угодно, лишь бы вновь обрести спокойную жизнь.

Анне тоже пришлось не сладко. Насколько мне было известно, она открыла в Москве несколько магазинов по продаже итальянской одежды, которая в самой Италии вышла из моды лет двадцать назад, и развесила на одежде совершенно безумные ценники. Баксы, которые Анна получала от продажи антикварного золота, она пыталась легализовать под видом выручки и стала вкладывать их в строительство коттеджей. Но несколько месяцев спустя у нее начались жуткие проблемы с налоговой инспекцией. Я не знаю, как она выкрутилась, но чувствовал, что моя неудавшаяся коммерсантка спит и видит, как все ее злосчастное золото птичьей стайкой улетает куда-то далеко-далеко, в маленькую тихую страну, где никто не станет допытываться, откуда и зачем оно прилетело.

Словом, мы с Анной были "за", но не торопили события, давая возможность нашему ученому Кинг-Конгу выложить все свои аргументы. Его всегда надо было держать в легкой узде, иначе бредовые идеи этого неизлечимого авантюриста попросту захлестнули бы нас с головой.

Анна встала, скинула плед с плеч и подошла к столу. Влад, заметив, как скользнул по карте ее взгляд, стал яростно реанимировать интерес девушки.

– Здесь, в этой бухте, – он ткнул пальцев в "кляксу", – мы построим причал. На этой живописной горе возведем пятизвездочный отель с аквапарком… Отсюда через джунгли мы проведем автомагистраль, навесим канатную дорогу…

Анна, прикрывая лицо волнистым дымом от тонкой сигареты, следила за фюрерским перстом Влада.

– А на какие деньги ты все это построишь? – спросила она.

– Мы создадим акционерное общество! – не моргнув глазом ответил Влад. – Привлечем инвесторов из России. Мы построим курорт мирового уровня для "новых русских". На нашем острове они будут чувствовать себя, как дома – с холодной "Столичной" и березовыми вениками в бане.

– Это безумие, – повторила Анна, но даже Влад понял, что она уже согласилась.

Окно от моего дыхания запотело. Я провел по нему ладонью. Раздался резиновый писк.

– У тебя есть кости? – спросил я Анну.

– Какие кости? – не поняла она.

Влад, оторвавшись от карты, шумно засопел. Он решил, что я издеваюсь над его затеей.

– Из супа, – пояснил я. – Надо пса покормить. Ничего он у этого магазина не дождется.

Влад свернул с Садового на Старую Басманную, и когда до посольства Эквадора остался какой-то километр, Анна вдруг сказала:

– Может быть, откажемся от этой затеи пока не поздно? У меня нехорошее предчувствие…

Влад промолчал, давая понять, что об этом не может быть даже речи. Я погладил Анну по щеке и заверил, что дурные мысли всегда сопутствуют новому и интересному делу.

Мы свернули в Гороховский переулок и остановились. Придерживая мохнатые полы песцовой шубы, Анна первой вышла из машины. Я смотрел, как она протыкает тонкими крепкими каблуками грязный фирн, как перешагивает через потемневший сугроб, похожий на бруствер окопа.

Влад барабанил пальцами по рулю. Потом включил омыватель стекол. С натужным воем в стекло брызнули тугие пенящиеся струи. Я выключил отопление салона. Влад заглушил двигатель.

– Ну, давай! – поторопил я его. – Я же знаю, о чем ты хочешь меня спросить.

Влад повернул ко мне свое холеное лицо. Он здорово поправился за эту зиму. Глаза заплыли, лицо раздалось в ширину, отчего Влад стал похож на хорошо откормленную рысь.

– Может быть, – медленно произнес он, – мы с тобой поднатужимся и купим остров сами?

– Об этом надо было говорить при Анне.

– Но ты же видишь… – Он кивнул на окно. Анна вышла на тротуар и остановилась перед дверьми посольства, ожидая нас.

– Так реши этот вопрос с ней, а потом уже мы будем тужиться.

– Нет, давай сначала прикинем бабки.

– У меня четыреста.

Влад кивнул и взялся за дверную ручку.

– Ничего не получится, – ответил он, выходя из машины. – Не хватает.

– Много?

– Много, – неопределенно ответил Влад.

Мы подошли к зданию посольства. Очереди не было. Кроме милиционера, у входа вообще никого не было. Влад буркнул что-то насчет "инверио". Так в Южной Америке называют летние месяцы, сезон дождей, когда количество туристов резко снижается. Влад словно оправдывался передо мной за то, что у входа было пусто.

– Как зовут дилера? – спросил я, сгребая с карниза мокрый снег и прессуя его в ладонях.

– Андрес Гильермо, – ответил Влад.

Он волновался и, сжимая ручку дипломата обеими руками, нервно приплясывал на асфальте, шлепая подошвами ботинок. Я чувствовал себя так, словно нам предстояла серьезная закупка на оптовом продовольственном рынке, где подсунуть могли все, что угодно. Анна спокойно стояла несколько поодаль, словно не имела к нам никакого отношения, и читала толстый женский журнал. Милиционер не моргая смотрел на нас сквозь стекло своей будки. Хромой голубь сел на крышу автомобиля Влада и нагадил на стекло.

– Там круглый год лето, – сказал Влад.

Он думал об острове, а я – о помете. Влад был оптимистом, а я – реалистом.

Господин Гильермо появился в дверях посольства, когда у меня стали подмерзать пятки, а Влад уже скакал, как архар в сезон брачных боев. Дилер был зрелого возраста, невысок. Его смоляные волосы были зачесаны назад и щедро прихвачены лаком. Крупный нос поддерживал непроницаемо-черные очки. Одет он был в строгий черный костюм, самой заметной деталью которого был золотой колпачок от ручки "паркер", торчащей в нагрудном кармане.

Ничего не говоря, Гильермо кивнул и провел нас внутрь здания. В фойе, не дойдя до парадной лестницы, он открыл торцевую дверь, на которой висела тяжелая металлическая табличка "ECUADOR-TERRA".

Мы оказались в узкой и длинной, как пенал, комнате, большую часть которой занимала пальма в деревянном ящике и кожаный диван. Где-то под потолком чирикали птицы. В воздухе стоял древесный запах сигар. Дилер показал нам на диван, сам сел за стол. Из-за ствола пальмы я видел только его левую руку.

– Это мои компаньоны – Кирилл и Анна, – представил нас Влад.

Я поклонился пальмовому стволу. Анна не проявила интереса к дилеру. Она стоя рассматривала фотографии на стенах.

– Ваше решение купить землю на острове Комайо достаточно серьезно? – спросил дилер на сносном русском.

Я шарил глазами по стеллажам, заваленным папками, стопками бумаг и книгами. На противоположной стене висела пластиковая рельефная карта Эквадора. Его коричневая с зелеными прожилками поверхность была морщинистой, словно соседствующие с двух сторон Колумбия и Перу сдавили страну так, что она пошла волнами. Посреди коричневых волн выпирала белоснежная вершина Чимборасо.

Гильермо закурил сигару и протянул золоченую коробку нам. Влад начал что-то изображать с сигарой, покусывая ее кончик, словно авторучку на экзамене. Дилер снял со стеллажа толстый скоросшиватель и положил его на стол перед собой.

– Это все, что касается Комайо, – сказал он, перелистывая схемы, листы с текстом и черно-белые ксероксы фотографий. – Общая площадь пятьдесят четыре и три десятых квадратных километра. Отдаленность от материка – одна тысяча триста тридцать семь километров, от Галапагосских островов – восемьсот одиннадцать километров южнее… В общем, ознакомьтесь сами, почитайте, я вас торопить не буду.

Влад принял скоросшиватель и толкнул меня локтем в бок. Анна села рядом с Владом. Мы занялись изучением документов. Гильермо встал из-за стола и, пуская клубы дыма, стал ходить мимо нас, поглядывая на птичек. Я думал, что он сейчас начнет расхваливать остров, но дилер молчал. Влад слишком усердно вчитывался в географические, природные и прочие характеристики острова. На абзаце, в котором говорилось про ку-май, монг-нгыа и гуайяву, он застрял минут на пять. Я заметил, что Анна вытащила из папки несколько синих листочков, мельком просмотрела их и задумалась.

– Вам что-нибудь не понятно? – спросил Гильермо Анну.

– Почему его так часто перепродавали?

Дилер пожал плечами.

– На то есть коммерческая тайна, – ответил он. – Каждый хозяин имел свой интерес.

– А когда его впервые выставили на продажу?

– Три года назад. Копия решения правительства тоже есть в этой папке.

– Что там? – отвлекся Влад и, не вникнув в суть разговора, выхватил листок из рук Анны. – М-м-м… Джеймс Леблан. Кто это такой?

– Первый владелец земли на Комайо, – пояснил Гильермо.

– А Генри Леблан?

– Это его сын. Остров перешел к нему в наследство после гибели Джеймса.

– Да? А что с ним случилось?

– Я точно не знаю, – ответил Гильермо, выдувая дым на стол. – Кажется, автокатастрофа.

– А Жоржет Дайк? – Влад дотошно интересовался каждой фамилией.

– Это сестра Генри Леблана. Она унаследовала остров после того, как Генри пропал без вести, путешествуя на своей шхуне вдоль берегов Колумбии.

Влад поднял на меня глаза. Они выражали не столько удивление, сколько недовольство.

– Это что ж такое? – спросил он таким тоном, словно дилер был виноват в исчезновении Генри и гибели Джеймса. – Выходит, у острова дурная репутация?

Дилер, попыхивая сигарой, усмехнулся.

– Я не думаю, что вы, господин Уваров, суеверный человек. Это всего лишь неприятное совпадение.

– А сестра… как ее? Жоржет Дайк! С ней что случилось? Почему остров снова перешел в собственность земельного департамента?

– С Жоржет Дайк ничего не случилось, – заверил Гильермо. – Она отказалась от наследства в пользу государства, вышла замуж и сменила фамилию. О ней мне больше ничего не известно.

– Надо же, какая щедрая! А почему правительство снова выставило остров на продажу?

Дилер неторопливо стряхивал пепел с сигары в тяжелую пепельницу из черного камня.

– Правительству выгоднее получить деньги и построить, скажем, больницу, чем содержать необитаемый остров.

– Что значит – содержать?

– Это значит, – объяснил дилер, – что на острове Комайо, как на любой части территории Эквадора, должны быть соблюдены национальные интересы и поддерживаться конституционный порядок.

– А если остров переходит в чью-либо собственность…

– Если земля острова переходит в чью-либо собственность, – поправил дилер, – то обязанности по обеспечению конституционного порядка возлагаются уже на собственника.

– Что вы говорите! – произнес Влад и посмотрел на меня с умным видом. – Вот оно как!

Мне показалось, что его желание купить остров несколько притупилось. Не все было так просто, как казалось на первый взгляд. Машину купишь – и то заработаешь головную боль, пока поставишь ее на учет. А здесь речь идет о географическом объекте, части территории чужого государства.

Но Влад неожиданно для меня подтвердил свою готовность идти к намеченной цели с упорством быка, бодающего тореадора:

– Значит, будем изучать законы Эквадора. Да, Кирилл?

Я сделал какой-то неопределенный жест.

– Так! – удовлетворенно произнес Влад и снова опустил голову. – Кто у нас тут еще остался из бывших хозяев? Гонсалес де У. Очень интересная фамилия!.. Что это еще за "де У"?

– Как ты сказал? – вдруг проявила интерес Анна. – Гонсалес де У?

Она взяла список из рук Влада. Мне показалось, что ее зрачки расширились, когда она прочитала имена владельцев. Влад нервно выдернул лист из ее пальцев и недовольным тоном произнес:

– Два месяца? Он владел островом всего два месяца? Почему так мало?

Он поднял голову, ожидая от дилера разъяснений. Гильермо вздохнул, постоял у окна. Он, должно быть, считал, что прежние владельцы не имеет отношения к нынешней сделке, и в его обязанности не входит разъяснять историю каждого из них.

– Этот гражданин Перу был лишен права собственности на землю Комайо конституционным судом, – сказал дилер.

– Почему? – Влад добивал его своей дотошностью.

– Потому что Гонсалес препятствовал высадке на остров правительственных войск.

Влад поморщился. Я был уже почти уверен, что мой друг сдался и окончательно разочаровался в своей бредовой идее.

– А что, – спросил он, – правительственные войска часто там высаживаются?

Гильермо от души рассмеялся и загасил сигару о дно пепельницы так, словно вбил в нее клин.

– Нет, войска вообще не сунулись бы туда, если бы полиция не заподозрила Гонсалеса в содействии контрабандистам.

– Ах, вот оно что! – кивнул Влад и снова покосился на меня. Я скривил лицо так, будто съел лимон, сдобренный ядреной горчицей. Влад толкнул меня локтем, принуждая к умственной работе, и дал мне несколько листков с текстом.

Анна вдруг встала. Гильермо взглянул на нее с готовностью взять на себя ее проблемы, но Анна даже не взглянула на него.

– Который час? – спросила она у меня.

– Без четверти двенадцать.

– Мне пора.

– Куда? – не отрывая глаз от документов спросил Влад. – Посиди, мы недолго.

Анна увильнула от моего недоуменного взгляда и решительно открыла дверь.

– Увидимся вечером у меня, – сказала она и вышла.

– Несерьезно, – пробормотал Влад, перелистывая очередную страницу списка бывших владельцев. – Я говорил, что надо без нее…

Переводчика, который русифицировал документацию на землю, надо было бы хлопнуть пыльным мешком по голове. Слово "продажа" было обозначено как "ПRОDАЖА", а "аукцион" как "АYКЦЫЕN". Я нещадно ломал глаза, читая невеселую историю острова.

На столе дилера зазвонил телефон. Гильермо поднял трубку и тихо, чтобы не мешать нам, представился:

– "Эквадор-терра"… Да, слушаю!.. Сейчас я занят, оставьте свои координаты…

Из-под пальмового листа, похожего на пятерню пианиста, он смотрел на нас.

– Секунду, возьму ручку… Так…

Гильермо отрывисто записывал на листке цифры. Листок убегал из-под пера, и дилер разрывался между ним, ручкой и телефонной трубкой. Мне показалось, что он записывает домашний телефон Анны, но я никак не мог рассмотреть последние три цифры.

– Еще раз, пожалуйста… Виллис? Два "л", я понял… Спасибо, до встречи!

Он опустил трубку и взглянул на меня, потому как Влад не мог оторваться от захватывающего чтива и поднять глаза.

– У вас появился конкурент.

Влад вскинул голову и нахмурился.

– Никаких конкурентов! – безапелляционно заявил он. – Я беру остров без всяких разговоров.

Он сказал так, словно речь шла о покупке телевизора или холодильника. Странно, что он вообще не добавил: "Заверните-ка мне его".

– Я надеюсь, что будет так, – согласился Гильермо, но листок с телефоном и фамилией конкурента аккуратно сложил вдвое и сунул в карман. – Вы готовы заплатить аванс?

– Это надо сделать немедленно? – спросил Влад.

– В ваших интересах это сделать немедленно, – уточнил дилер. – Теперь вы не единственный покупатель.

Я незаметно стукнул Влада по почкам. Он не отреагировал и опять начал задавать ненужные вопросы:

– Вы предпочитаете доллары или рубли? Наличный или безналичный расчет?

Можно подумать, Влад намеревался расплачиваться рублями! Я крепко взял его под локоть и рывком поднял на ноги.

– Господин Гильермо, – сказал я. – Мы хотим подумать пару дней.

Дилер пожал плечами, мол, воля ваша. Мне казалось, что все закончится благополучно, но Влад вдруг проявил ослиное упрямство.

– Нет! – сказал он, выдергивая локоть. – Будем заключать предварительное соглашение. Я готов внести аванс!

Большего идиота я еще не встречал на своем веку. Гильермо застыл у ствола пальмы, с недоумением глядя то на меня, то на Влада.

– Простите, я не совсем понял, – произнес он. – Кто из вас все-таки скажет окончательное слово?

– Я!! – хором выкрикнули мы с Владом.

На месте дилера мне стало бы смешно, но у эквадорца, по-видимому, было своеобразное чувство юмора. Он поджал мясистые губы, качнул головой, отчего его покрытая лаком прическа аспидно сверкнула, словно спина дельфина.

– Это не деловой разговор, – произнес он сухо.

Я улучил момент, когда Владу не за что было схватиться, и вместе с ним вывалился в коридор, захлопнув дверь ногой.

– Ты что, надорвался на умственной работе? – громко зашипел я, постучав себя по голове пальцем. – Тебе бабки некуда деть? Так передай их в фонд помощи психически больным.

– Да пожалей себя!! – взревел Влад, норовя пробиться к двери, которую я защищал, как родину. – Не суй копыта в чужое дело! Я без тебя разберусь…

Мы боролись. Паркетный пол трещал под нашими ногами.

– Послушай же меня! – пытался я уладить конфликт мирным путем. – Не сходи с ума! Тебе это надо – контрабанда, полиция, высадка правительственных войск?!

– Ты запомнишь этот день, – бубнил о своем Влад. – И тебе будет стыдно. Я сделаю из этого острова конфетку. Все беды на земле из-за трусости и нерешительности.

Блаженный верующие! Жалея паркет, я сплюнул мысленно и отошел от двери, сделав глубокий реверанс:

– Прошу, землевладелец! Колонизатор хренов! Отдавай бабки за вечную головную боль!

Я повернулся и быстро пошел к выходу. Дежурный секретарь подтолкнул меня в спину своим взглядом. Скрипнула тяжелая дверь. Я скинул со своих плеч здание посольства вместе с паркетным блеском и полированными дверными ручками и жадно вдохнул сырой холодный воздух.

В Москве что конец ноября, что начало марта – одно и то же. Только в конце зимы воздух не пахнет свежим снегом и морожеными яблоками. Но интересно другое: сейчас в Южной Америке "инверио", то есть, лето. Но в переводе с испанского это слово означает "зима". Все перепутано, все с ног на голову поставлено, все не по-русски. А Влад хочет там купить остров.

– Я вспомнил, – сказал я, когда мы с Владом ехали к Анне.

– Что ты вспомнил?

– Кто такой Гонсалес де У.

– Последний собственник Комайо, который пытался не пустить на остров правительственные войска, – ответил Влад.

– Не только. Гонсалес де Ульоа – это командор ордена Испании, защищавший честь своей дочери, которого на поединке убил небезызвестный дон Жуан.

– Правда? – удивился Влад. – Это что ж… Это сколько же ему теперь лет?

– Дружище, у тебя что-то с головой, – заботливо заметил я. – Дон Жуан и Гонсалес жили в четырнадцатом веке.

– Да я понимаю, – качнул головой Влад. – Но как он мог стать владельцем острова?

– Он никогда не был владельцем острова, – ответил я, с испугом глядя на Влада. – Послушай, да тебе отдыхать надо! Ты каким местом думаешь?

– Не груби, – попросил Влад. – Не видишь, что я за рулем? Я обязан смотреть на знаки, а не с тобой разговаривать… Так что ты там про Гонсалеса говорил?

– Эта фамилия вымышленная. Хозяин острова, который был замечен в контрабанде, скрыл в документах свое настоящее имя.

– Ну и что? – равнодушно спросил Влад.

– А то, что не нравится мне все это!

– Связался же я с вами! – покачал головой Влад. – Что ты, что Анна!

Я чувствовал себя скверно. Влад говорил со мной так, словно я, подтолкнув его к подписанию договора, теперь давал задний ход. Мой друг заплатил пятьсот тысяч долларов, получив взамен бумажки на двух языках с подписями и печатями. Он сделал лишь половину дела, как самолет, который уже набрал взлетную скорость, и торможение для которого означало неминуемую катастрофу. А я, вместо того, чтобы успокоить Влада и убедить в том, что все идет по плану, что не отказываюсь внести оставшиеся пятьсот тысяч долларов в земельный департамент Эквадора, начал пугать вымышленными фамилиями.

Я опустил руку Владу на плечо.

– Не переживай, – сказал я. – Разберемся.

Владу понравились мои неопределенные заверения. Он стал с нежностью крутить руль, паркуя автомобиль у торговых рядов. Хмурые складки исчезли с его лба. Я без труда возвратил Владу уверенность в себе, в который раз удивляясь странному сочетанию в нем большой физической силы и легкой внушаемости.

Анна, в отличие от меня, никогда не задумывалась над тем, что хочет и чего не хочет слышать от нее собеседник. В этом смысле она была дипломат никудышный. Когда мы завалились в ее прогретую камином квартиру с четырьмя пакетами, набитыми деликатесами и выпивкой, она без всяких вступлений спросила:

– Где предварительное соглашение?

Пока мы с Владом толкались в прихожей, стаскивая с себя дубленки, Анна бесшумно ходила по ламинированному паркету комнаты, читая бумаги. Мне было жалко Влада. Игнорируя его любовь к острову и не щадя самолюбия, Анна останавливалась, прикрывала глаза, словно ей становилось дурно от прочитанного, и медленно покачивала головой. Вряд ли такая реакция означала восторг. Влад все видел, хотя с сосредоточенностью хирурга распутывал головоломный узел на шнурке и ни в какую не хотел спрашивать у Анны, что же ее так озадачило.

Торжественный ужин грозил перерасти в момент истины для козла отпущения, где главную роль надлежало исполнить Владу. Анна имела все основания взять на себя функции палача, ибо никто из нас не смог бы упрекнуть ее в том, что она машет кулаками после завершения драки. Ее не было с нами, когда Влад подписывал соглашение, заверял его у посла, а затем платил деньги. Она совершила классический женский маневр: дала возможность мужчине самостоятельно принять решение, чтобы затем разнести его в пух и прах. При этом она не несла ответственности и, в то же время, оставалась самой мудрой и прозорливой.

– Тебе подсунули залежалый товар, – говорила она монотонно, словно читала. – Это тот, который настолько долго пролежал на витрине, что превратился в муляж. Его пять раз возвращали обратно в магазин. Ты шестой, кто его купил. В Эквадоре по этому случаю наверняка объявлен национальный праздник. Народ ликует. Прими мои поздравления.

Влад не умел ругаться с Анной, как это умел делать я, и он, не вникая особенно в смысл сказанного ею, просто слушал ее воркование, обращенное к нему, и воспринимал его с той тихой благодарностью, с какой воспринимал всякое проявление внимания Анны к себе.

В общем, Анна говорила умные вещи, которые не требовали детального доказательства, и она быстро выдохлась, не встречая с нашей стороны сопротивления. Я помогал Владу накрывать стол. Низко пригнувшись, ссутулившись, словно над нашими головами свистели пули, мы раскладывали по тарелкам пасьянс из нарезки карбоната, осетрины и шейки. Влад на нервной почве беспрестанно дегустировал еду, и я опасался, что на тарелках могут появиться большие проплешины.

Лучше бы Анна продолжала пилить нас, как сварливая жена с большим стажем. Вечер прошел при гробовом молчании. Мне было невыносимо смотреть на кислую физиономию Влада и на то, как запотевает бокал шампанского в пальцах Анны, и я предпочел общество неунывающего огня. Сидя на корточках перед камином, я орудовал кочергой как сталевар на финале рекордной плавки.

Не понятно из каких соображений Влад полагал, что в ночевать в гостиницу поеду я, а он останется у Анны, в крайнем случае мы уедем оба, но Анна проявила удивительную прямолинейность в этом вопросе и вежливо указала Владу на дверь, а мне – на ванную. У меня даже голова закружилась от осознания масштабов позора, который пришлось пережить моему другу. Покраснев до свекольного цвета, Влад вышел из квартиры не попрощавшись, крепко хлопнув за собой дверью. Я подумал о том, что Анна до гробовой доски останется его лютым врагом.

Мы с Анной за всю ночь почти не сомкнули глаз, но об острове никто из нас не сказал ни слова, хотя мысли о нем лезли мне в голову, как у голодного о холодильнике, и ореол таинственности вокруг него притягивал со страшной силой, с легкостью подавляя страх потерять деньги.

Говорят, что женщина любит ушами. Вопреки этому мифу, Анна терпеть не могла каких-либо разговоров в постели. И наше молчание по инерции выплеснулось на утро. Как всякая манера поведения, обоюдное молчание имеет свойство прогрессировать, как болезнь. Мы молча пили кофе. Потом я молча брился, а Анна молча рисовала на своем лице тени, делая себя такой, какой хотела видеть, и от пронзительного звонка в дверь, как от дерзкого вмешательства в наш немой мир, мы оба вздрогнули.

Это был Влад. Он холодно кивнул Анне, угрюмо взглянул на меня и сказал:

– Поехали в посольство. Наш дилер загнулся.

Снег, забившийся в протекторы его подошв, таял и вытекал мутными струйками. Жесткий ковролин не впитывал воду, и та сворачивалась в шарики, напоминающие ртутные. Вид у Влада был жалкий. Он чувствовал это и, как тигр в клетке, начал двигаться по коридору, оставляя повсюду мокроту.

Мы с Анной поняли лишь то, что было очевидно – Влад был очень несчастным. Я не стал выяснять, что мой друг имел ввиду под словом "загнулся", и стал быстро одеваться. Остров стал для Влада материализованной мечтой, красивой сказкой, превратившейся в реальность, и он любил его настолько, что любая преграда на пути к нему делала его больным.

– Я жду в машине, – сказал Влад.

Ревнивцу легче видеть свою женщину в объятиях другого мужчины, чем то, как она вместе с ним выполняет обыкновенный утренний моцион, причесывается, красится, готовит ему кофе и яичницу, то есть ведет себя, как жена, за плечами которой уже много лет супружеской жизни. Влад, добитый ревностью, перешагнул через порог и снова хлопнул дверью. Я не умел так тонко, как он, вызывать к себе жалость женщины, причем ненавязчиво до гениальности. Едва дверь за ним закрылась, Анна вскочила с пуфика, кинула кисточку на макияжный столик и сказала:

– Как долго ты возишься!

Я вышел на лестничную площадку с дубленкой под мышкой и расшнурованных ботинках. Анна догнала меня у лифта.

– Не оставляй его, хорошо? – тихо попросила она, встала на цыпочки и поцеловала меня.

Я скользил вниз, трогая пальцами уголок губ, где остался поцелуй, и не знал, мне он был предназначен или нет. Анна на этот счет ничего не сказала.

Посол принял нас в большом холле, залитом матовым светом, который просачивался через гармошки французских штор. Мы с ним виделись впервые и, протянув мне тонкую и хрупкую руку, он тотчас переключился на Влада.

– Господин Уваров, – произнес посол по-испански, и переводчик, пристроившийся за его спиной, забормотал обрусевшим эхом. – Вчера вечером случилось несчастье. Господин Гильермо погиб. Его машину в упор расстреляли из автоматов. Вместе с ним погибли его жена и пятилетняя дочь.

Мы стояли посреди большого холла. От окон тянуло мартовской сыростью. Эквадорцы источали запах горького хвойного одеколона. Смешиваясь со стерильным сквозняком, гуляющим под ногами, он напоминал атмосферу ритуального зала. Мне стало не по себе.

Влад, не знакомый с этикетом, не стал выражать соболезнования послу. Выслушав переводчика, он раскрыл папку и показал ему текст соглашения.

– Сегодня я должен был подписать с Гильермо договор о передаче мне в собственность земли…

– Я знаю, – перебил его посол. – К сожалению, особенности вашего города и обстоятельства, вызванные ими, не позволяют нам решать деловые вопросы на желаемом уровне.

Мои познания в испанском, ставшие скромными из-за отсутствия практики, позволяли лишь контролировать точность перевода. Переводчик, научившийся выражать мысли шефа витиевато и неконкретно, слишком старался. Последняя фраза в устах посла прозвучала намного проще: "В вашем городе трудно решать деловые вопросы".

– Что значит не позволяют?! – начал заводиться Влад. – Вы ответственное лицо или нет? Вот ваша виза! Вы поставили ее вчера утром! Верните деньги или подпишите договор!

Влад напрасно говорил с послом таким тоном. Он вообще напрасно чего-либо добивался после отказа. Слово "нет", произнесенное личностью такого уровня, как чрезвычайный и уполномоченный посол, во всяком случае на ближайшие сутки оставалось незыблемым.

– Это невозможно. Я не уполномочен подписывать коммерческие договора.

Чувствуя, что посол вот-вот укажет нам на дверь, я спросил:

– Новый представитель "Эквадор-терра" скоро приедет в Москву?

Переводчик фривольно обошелся с моим вопросом. По-испански он прозвучал так: "Кажется, "Эквадор-терра" вообще не собирается кого-нибудь сюда присылать?"

Посол ушел от прямого ответа как на мой вопрос, так и на вопрос в редакции переводчика. Он подумал, скользнул взглядом по луже, в которой стоял Влад, и ответил:

– Я посоветовал бы вам немедленно отправляться в Кито, в земельный департамент, и там решать вопрос с покупкой Комайо… Единственное, чем я могу вам помочь – это немедленно открыть вам визу.

Он поклонился, шаркнул полированной подошвой по паркету и пошел в свои апартаменты. Переводчик указал нам на дверь секретариата.

– Заполните анкеты и отдадите свои паспорта, – сказал он.

Влад повернул ко мне лицо. Мой друг ожил. Его глаза сверкали авантюрным блеском.

– Звони Анне, – сказал он, – пусть немедленно летит сюда с паспортом. А мы с тобой рванем в авиакассы.

Потом он посмотрел под ноги и громко добавил:

– Нет, ты видел когда-нибудь, чтобы ботинки оставляли столько грязи?

Я выскакивал у каждой станции метро, мимо которых мы проезжали, и звонил Анне, но она не отвечала. Мало того, почему-то не срабатывал даже автоответчик. Влада это не сильно огорчало. Каждую мою неудачу он резюмировал расплывчатыми поговорками, вроде: «Что ни делается, то к лучшему», «От судьбы не уйдешь» или «На все воля Божья». После того, как я в четвертый или пятый раз кинул трубку на рычаг и вернулся в машину, он сказал:

– Поговори с ней. Может быть она согласится дать нам деньги в долг.

Влад нашел выгоду из своего положения "третий лишний". Логика его была непрошибаемой: раз я с Анной сплю, значит, должен говорить с ней о неприятном. Впрочем, "о неприятном" – мягко сказано. Влад хотел, чтобы я попросту послал Анну далеко-далеко. Он мог терпеть ее острый язык, ее прямолинейность и привычку называть вещи своими именами лишь тогда, когда чувствовал, что интересен ей как мужчина. Но в роли девушки друга она его не интересовала. Мало того, она его раздражала.

Сделать то, что предложил Влад, я не мог. Неопределенно пожав плечами, я положил на колени стопку свежих газет и сказал:

– Хватит гоняться за двумя зайцами. Едем за билетами, а потом разберемся с Анной.

Три газеты из тех пяти, которые я купил, дали информацию об убийстве Гильермо. Я читал вслух, а Влад слушал, хмурил брови и качал головой.

– "Десятого марта около десяти часов вечера в собственном автомобиле был расстрелян сотрудник посольства Эквадора, официальный представитель фирмы "Эквадор-терра" господин Гильермо. Как сообщил пресс-секретарь посольства, господин Гильермо с женой и малолетней дочерью возвращался с загородной резиденции посла домой. Перед выездом на Новорязанское шоссе он остановился, пропуская встречный транспорт, и в этот момент по машине был открыт ураганный огонь из автоматического оружия. Преступники с места происшествия скрылись, не прикоснувшись к вещам убитых. Возбуждено уголовное дело".

– Через неделю выяснится, что Гильермо поставлял из Эквадора в Москву наркотики, – мрачным голосом заметил Влад.

– Очень может быть, – согласился я и раскрыл вторую газету. – "Гражданин Эквадор погиб при странных обстоятельствах. Дерзкое убийство совершено в подмосковном лесу вблизи поселка Малореченское. В собственном автомобиле почти в упор расстрелян представитель крупной землеторгующей фирмы господин Гиль… Гильремо". С ошибкой дали фамилию.

– Значит, все остальное – вранье, – предположил Влад.

– Читаю, – продолжал я. – "По имеющимся у нас сведениям, преступники действовали жестоко и с цинизмом. Сначала они убили жену и дочь бизнесмена, а затем заставили самого Гильремо выйти из машины, снять с себя пальто и пиджак. Обыскав одежду, убийцы поставили эквадорца на колени и короткой очередью выстрелили ему в затылок. Оставив автоматы на месте преступления, убийцы скрылись в лесу. По мнению некоторых компетентных источников, убийство было совершено по заказу латиноамериканской террористической организации, контролирующей контрабанду наркотиков в Карибском регионе".

– Какая газета? – спросил Влад.

– "Экстра-новости".

– Все ясно! – Влад скривил лицо. – Прочитал и забыл… Есть еще что-нибудь?

– Вот совсем короткая информация: "Гражданин Эквадора Гильермо был убит в минувший вторник в Подмосковье. В течение нескольких лет он использовал для контрабанды героина дипломатические каналы. Московские наркодельцы убили его за то, что он отказался выплачивать им дань".

– А это вообще бред! – не задумываясь, поставил клеймо Влад. – Никому верить нельзя!

– А сам ты что думаешь об этом? – спросил я, кидая газеты на заднее сидение.

– Что я думаю? – повторил вопрос Влад. Он был готов критиковать прессу и высказывать свой скептицизм, но не строить гипотезы. – Ничего я не думаю. Мало ли какие причины были у убийцы грохнуть его? Первая: ограбить. Вторая: запугать правительство Эквадора. Третья: вынудить посла открыть визу беглому каторжнику. Четвертая: отмстить за поруганную честь женщины… Да я тебе сто причин назвать могу!

– А с покупкой нами острова ты это никак не связываешь?

– Что-о-о?! – протянул Влад и посмотрел на меня так, словно я сказал непозволительную глупость. – А при чем здесь наш остров?

Мы остановились на светофоре. У меня пропала охота говорить про остров и убийство Гильермо, потому что эти две очень смутные и расплывчатые субстанции в моем понимании связывала лишь интуиция, а ее, как известно, другому человеку не объяснишь и не передашь.

В авиакассе нас огорошили неожиданной новостью: Аэрофлот не совершал регулярные рейсы в Кито. Остроумная кассирша предложила ближайшие к столице Эквадора города – Рио-де-Жанейро и Майами, удаленные от нашей конечной цели почти на пять тысяч километров.

Влад приуныл. Он просунул голову в кассовое окошко. Кассирше, должно быть, он напомнил грустного пса, и она стала разговаривать с ним ласково.

– Обратитесь в посольство Эквадора, может быть, у них намечается спецрейс, – посоветовала она.

Влад отрицательно покачал головой.

– Тогда подойдите к представителю колумбийской авиакомпании. Он организует коммерческие рейсы во все страны Южной Америки. Правда, вам придется арендовать весь самолет.

– Это дорого? – полюбопытствовал Влад.

– Дорого, – подтвердила кассирша и закрыла окошко табличкой "Обед".

Влад повернулся ко мне. Опять наш остров уплывал от нас словно "Летучий Голландец".

– Поехали в представительство колумбийской авиакомпании, – безрадостным голосом сказал он. – Будем арендовать самолет.

Я протянул Владу пухлую пачку долларов и свой паспорт.

– Что это значит? – спросил он.

– Это значит, что в представительство ты поедешь один, а я еду искать Анну. Не нравится мне ее телефон.

– Не забудь взять у нее в долг деньги! – напомнил Влад.

Мы договорились встретиться с ним в шесть часов вечера у посольства Эквадора, где нам должны были выдать загранпаспорта с визами.

У меня был ключ от квартиры Анны, но я им еще ни разу не воспользовался, предпочитая, чтобы хозяйка открывала мне дверь сама. Теперь пришлось сделать исключение.

Я еще раз позвонил в дверь, вытащил из кармана куртки ключ с брелком в виде какого-то зверька, похожего то ли на обезьяну, то ли на худого медведя, вставил его в замок и провернул.

Дверь бесшумно отворилась, и мне в нос сразу же шибанул крепкий запах духов, слишком крепкий, чтобы на него можно было не обратить внимание. Я кинулся в прихожую, оттуда по коридору побежал в комнату и застыл в дверях.

Все, что можно было скинуть на пол и разломать, было скинуто и разломано. Стеллаж для книг лежал у меня под ногами, словно форма для лепки кирпичей; телевизор разинул черный зев, оскалив острые края разбитого кинескопа; платяной шкаф сложился, как карточный домик и представлял из себя штабель полированных досок, между которых лежала сплющенная одежда; от кровати остался один деревянный каркас, а матрац, выгнувшись дугой, стоял у стены; макияжный столик сверкал девственно-чистой поверхностью, все бутылочки с духами, коробочки, тюбики, раздавленные и разбитые, были раскиданы по полу; телефон с оборванными проводами валялся в камине.

Ожидая увидеть самое страшное, я медленно пошел по комнате. Пугаясь своего голоса, негромко позвал:

– Анна!

Кухня осталась в своем прежнем виде, даже чашка, из которой я утром пил кофе, все так же стояла на подоконнике.

Я заглянул в ванную и снова зашел в комнату. Под ногой хрустнула пластиковая коробочка. Я нагнулся и поднял с пола пудреницу, раскрыл ее и посмотрел в маленькое зеркало. На меня вылупился круглый, с расширенным зрачком глаз. Интересно, подумал я, а на месте ли мой чемодан с долларами?

Самое смешное занятие – искать деньги в квартире, где недавно произвели взлом и обыск. Тем не менее под платяным шкафом я нашел перевернутую кверху дном шкатулку из полированного камня. Приподнял ее, и на пол выпал тугой клубок спутанных золотых цепочек. Это показалось мне странным. Вор, если он был нормальным человеком, не стал бы скидывать с туалетного столика шкатулку с драгоценностями, а аккуратно затолкал бы ее себе в карман.

Потом я нашел песцовую шубу, авторскую копию "Девятого вала", купленную Анной у крымского частного коллекционера, томик стихов Пушкина, изданный при жизни поэта – все то, ради чего по воровским меркам стоило подделывать ключ и вламываться в чужую квартиру.

Но не было главного: тайник, оборудованный за каминной трубой, оказалось пуст. В нем мы хранили с Анной без малого миллион долларов – четыреста тысяч, принадлежащих мне, и пятьсот пятьдесят тысяч, принадлежащих Анне.

Я внимательно осмотрел нишу, маленькую дверку, открывающуюся на манер шторки и, не найдя никаких следов взлома, поставил вытяжную трубу на прежнее место.

Потом сел на поверженный стеллаж и задумался. Нет, здесь орудовали не воры, для которых важно тихо и быстро взять самое ценное и незаметно уйти. Здесь безумствовали вандалы, которые даже не пытались что-либо искать. Они просто опрокидывали шкафы и стеллажи на пол, не разбирая вещей и не перетряхивая книги. Они сбрасывали на пол любые предметы, которые попадались им под руку – были ли это косметические наборы или же шкатулка с золотом. И что очевидно – они не добрались до тайника. Он был аккуратно вскрыт ключом, затем снова заперт и замаскирован вытяжной трубой. Ключи от тайника были только у меня и Анны.

Ерунда какая-то! – отмахнулся я от навязчивой мысли, которую стыдно было даже принимать во внимание, и все же она кружилась где-то по орбите сознания, заставляя считаться с собой. Анна могла устроить разгром в своей квартире, если бы только сошла с ума, подумал я. А зачем это делать умственно здоровой женщине? Чтобы сымитировать ограбление…

Была бы возможность, я врезал бы себя кулаком по носу. Сколько в одном человеке "я", если один мозг допускает в свою обитель самые противоречивые и разнополярные мысли? Почему я, будучи стопроцентно уверенным в Анне, в ее безгрешности и бесконечной преданности мне, в то же время как бы невольно выдвинул версию об имитации ограбления? Значит, я строю версии, исходя из своих собственных способностей? Значит, и я способен предать Анну и украсть ее деньги? Бред!

Понемногу успокаиваясь, я еще раз осмотрел комнату, но уже не широко раскрытыми глазами шокированного человека, а цепким взглядом криминалиста и сразу сделал несколько выводов. Во-первых, у меня уже не было сомнений в том, что обыска здесь не производили. Вещи, которые хранились в шкафах и стеллаже, лежали в естественных после падения мебели местах. Во-вторых, я не нашел следов борьбы и насилия: ни крови, ни рваной одежды, ни орудий убийства. И в-третьих: из комнаты исчезли, помимо долларов, только те вещи, которые представляли ценность лишь для Анны – ее оба паспорта, сумочка с дорожным набором косметики, два чемодана из светло-коричневой кожи и, кажется, что-то из нательного белья.

Я присел у камина, достал из холодных углей базу радиотелефона с оборванными проводами и сдул с его корпуса пепел. Похоже, телефон уцелел, несмотря на грубое с ним обращение. Зубами я оголил концы проводов, скрутил их и подсоединил к розетке телефонной линии. Аппарат радостно отозвался протяжным гудком.

Я перемотал кассету записи сообщений и нажал кнопку "Воспроизведение".

– "Анюта, меня встретит Влад, но если у тебя есть желание, можешь подъехать во Внуково…"

Это я звонил Анне три дня назад перед тем, как вылететь в Москву. Анна встретила меня вместе с Владом, и мы сразу поехали к ней. Слушаем дальше.

Низкий мужской голос:

– "Я по поводу покупки коттеджа. Если у вас есть что предложить в пределах ста пятидесяти тысяч долларов, то позвоните Игорю Вячеславовичу по телефону…"

И последнее сообщение. Опять мужской голос. Сильный акцент:

– "Я советую вам немедленно отказаться от ваших планов в отношении покупки земли и всяких деловых связей с земельным департаментом Эквадора. Считайте это предупреждение последним. В противном случае нам придется применить к вам жестокие меры". Щелчок. Тишина.

Я перемотал кассету и прослушал голос с акцентом еще раз. Вот так дела! Значит, Анне угрожали! Когда же это было? Почему она тотчас не позвонила Владу на мобильный? Что произошло потом?

От накативших на меня, как снежный ком, вопросов даже разболелась голова. Я представил, как Анна возвращается домой, заходит в комнату, видит обрушенную на пол мебель, и ее глаза быстро наполняются ужасом. Она кидается к телефону, чтобы позвонить в милицию или Владу и нечаянно включает воспроизведение сообщений. Она слушает голос с акцентом, хватает телефон и, оборвав провода, со злостью швыряет его в камин. Потом начинает лихорадочно собирать вещи, открывает тайник и выгребает все пачки долларов в пустой чемодан. А потом – аэропорт, билет на любой ближайший рейс, и долгий полет куда-то далеко-далеко…

Я не мог понять, почему угрожали только ей? Потому что в гостиничном номере, где остановился Влад, не было телефона? А когда ее выследили? Когда она оставила нас с Владом и вышла из посольства? Или когда она вышла из дверей представительства "Эквадор-терра"? Но ведь это еще не доказательство того, что она собиралась покупать землю! Мало ли по какой причине она заходила в кабинет дилера?

Я не мог ответить ни на один вопрос уверенно. Но меня волновала не столько точная хронология произошедшего здесь, сколько новая проблема, вставшая с исчезновением Анны и денег.

Эта проблема тащила за собой целый эшелон неприятностей, она толкала меня на обреченное и утомительно долгое вранье Владу.

Ситуация сложилась тупиковая. Влад заплатил аванс в полмиллиона долларов, купил билеты на самолет до Кито и сейчас мчится к посольству, где мы должны с ним получить паспорта. Отступать некуда. Тормозить поздно. Что я теперь должен сказать ему? Что Анна пропала вместе с моими и своими деньгами, и с приобретением острова придется повременить? Да Влад разорвет меня на части, потому что промедление с вылетом в Эквадор даже на несколько дней было равнозначно полной потери аванса и всякой надежды приобрести Комайо в собственность. А как буду выглядеть я, который еще утром заверял Влада в абсолютной надежности Анны? Да всем моим словам после этого – грош цена! Да на меня даже в самом пустяковом деле нельзя будет положиться! Анну надо срочно найти!

Я снова положил на колени разваливающийся в руках телефон и набрал номер подруги Анны.

– Катюша! – сказал я тотчас, как девушка мне ответила. – Это Кирилл. У меня беда: Анна куда-то пропала, и я не могу ее найти.

– Анна? – сонным голосом ответила Катя и после паузы добавила: – Она попросила меня проводить ее в Шереметьево, а затем отогнать ее машину в гараж. Она улетела.

– Что ты говоришь?! – фальшиво удивился я. – Интересно, куда?

– В Южную Америку, – ответила Катя.

– Что?! – закричал я и дернул головой, отчего в трубке раздался треск. – В Южную Америку?! Она так сама сказала? Ты не ошибаешься?

– Может, и ошибаюсь, – обиженно заметила Катя. – Самолетом управляла не я.

– А куда именно она улетела, черт возьми?! – как можно спокойнее спросил я, понимая, что Катя ни в чем передо мной не виновата.

– Она не сказала.

– Но ты хотя бы запомнила, в котором часу это было?

– Около двух.

Даже не попрощавшись, я оборвал связь и позвонил в справочную Шереметьева. Там мне назвали единственный рейс в район Южной Америки, отправляющийся в два часа двадцать минут – в столицу Перу Лиму.

Я схватился за голову. Все вставало на свои места. В Лиме у Анны были знакомые, оттуда тянулась цепочка связей, которые замыкались на колумбийском наркобароне Августино. Замес из трех понятий: Анна – деньги – Лима напоминал взрывное устройство особой разрушительной силы. Я ничего не мог понять. Я был в шоке. Ничего подобного я не ожидал от Анны.

Виллис! – вдруг отчетливо вспомнил я фамилию "конкурента". Значит, мне не показалось! Гильермо, действительно, записал на клочке бумаги телефон Анны. Это она звонила ему по поводу покупки острова. А потом, чтобы опередить нас, немедленно вылетела в Южную Америку.

Я ходил по комнате, раскидывая ногами вещи. Она сошла с ума, думал я, старательно растирая виски ладонями, чтобы не сойти с ума самому. Зачем она это сделала? Неужели Анна так позавидовала идее Влада, что решила купить остров без нас? Но… Но…

У меня не хватало ни слов, ни мыслей. Я не мог дать какое-либо разумное объяснение поступку Анны.

– Так, – бормотал я. – Весной обостряются приступы у всех шизофреников… Весна – коварный период для неуравновешенных личностей. Весна… будь она проклята!

Я поддел ногой эбонитовую статуэтку пузатого будды и сел на пол. Во-первых, лихорадочно составлял я план действий, Владу об этом – ни слова. Во-вторых, Анну разыскать во что бы то ни стало! Из-под земли ее вытащить! Зубами вырвать у нее деньги! Наши пути обязательно пересекутся. Мы встретимся в Эквадоре. Она думает, что без денег мы останемся в Москве. Пусть так думает! Я встречу ее у дверей земельного департамента. Это будет прекрасная сцена! Это будет нечто ошеломляющее! А Влад ничего не узнает. Ему не надо знать о наших личных проблемах. Деньги он получит в Эквадоре. Я скажу ему, что перевел миллион в банк Кито… А еще лучше вообще ничего ему не говорить. Взять с собой пустой чемодан с кодовыми замками. Пусть думает, что в нем деньги.

Мне ничего не оставалось, как взять грех на душу. Мне не хотелось представлять себе весь тот ужас, который мог начаться после моего случайного разоблачения. Я действовал инстинктивно, видя перед собой только ближайшую цель, и не думал о последствиях своего поступка, словно страус, зарывающий голову в песок при виде врага.

Я снял с антресоли большой чемодан из черной пластмассы с кодовыми замками, вывалил из него разноцветные полотенца, тюль, отрезки платяной ткани и еще какие-то тряпки, и стал набивать его старыми журналами, которых у Анны развелось великое множество. Чтобы закрыть крышку, мне пришлось встать на нее коленом. Чемодан получился тяжелым, от такого веса с одинаковой легкостью отрывается либо ручка, либо рука, зато выглядел он вполне правдоподобно. Кого-нибудь другого можно было надуть с весом, но только не Влада. Он отлично знал, насколько тяжело нести миллион баксов.

Господи, прости меня, я не ведаю, что творю! – помолился я и с чемоданом вышел из квартиры.

– Когда решаются серьезные вопросы, надо стараться быть пунктуальным, – нравоучительно проворчал Влад, когда я вышел из такси, а затем выволок из багажника чемодан. – Ты опоздал на пятнадцать минут… Что это?

Он скользнул взглядом по чемодану. Я посмотрел по сторонам и тихо сказал:

– Догадайся.

Влад думал, что догадался. Он покачал головой и пробормотал:

– Сумасшедший! Кто же так делает?.. "Хвоста" за тобой не было? Ничего подозрительного не заметил?

Пока не было причин беспокоиться о сохранности денег, если учесть, что денег вообще не было. Влад этого не знал, и ему очень хотелось казаться опытным конспиратором, который с отеческой строгостью следит за робкими шагами своего подопечного. Я не преминул съязвить:

– Какой "хвост"! За мной целая колонна вымогателей ехала, а в подъезде мужики в масках тусовались.

– Не смешно, – ответил Влад. – Сколько она дала?

– Все, что было.

Мы зашли в вестибюль посольства. Дежурный поднялся в секретариат, чтобы уточнить, готовы ли наши паспорта. Влад, не поворачивая головы и едва разжимая губы, спросил:

– Как ты ее уломал?

– Лаской, – в той же манере ответил я.

– Когда она требует вернуть долг?

– Она требует треть острова в собственность.

– Законное требование… Выделим ей где-нибудь на болоте, да?

– Непременно на болоте, – согласился я.

Влад одобряюще стукнул меня кулаком в плечо и покосился на чемодан, стоящий между моих ног.

– Теперь надо думать, где взять разрешение на вывоз.

– Не надо никакого разрешения.

– Почему?

– Потом…

К нам снизошла секретарша. Ослепляя своей улыбкой и безумным блеском черных глаз, она сказала:

– Господа, вот ваши паспорта с визами. Господин посол уверен, что одного месяца вам будет достаточно. В случае, если вы приобретете в собственность земельный участок на Эквадоре, то автоматически получаете вид на жительство в нашей стране. Всего вам доброго, счастливого пути!

Господин Уваров с шумным сопением засунул свой паспорт во внутренний карман куртки, не отрывая глаз от смуглых коленок эквадорки. Не зная, что он должен делать во время затянувшейся паузы – целовать секретаршу или давать чаевые, он краем губ сказал мне:

– Дай ей чего-нибудь.

– Идиот, – также малозаметно ответил я и, вежливо склонив голову, поцеловал даме руку. Влад, восприняв мой жест, как первый шаг к близкому знакомству, с заговорщицким видом поинтересовался:

– Может быть, у вас в Кито есть сестра? Или подруга?

– У меня в Кито есть двенадцатилетняя дочь, – ответила секретарша, испепеляя Влада своим взглядом. – Но я оставлю вам телефон, где, в случае затруднений, вам помогут.

Каким-то образом в ее длинных тонких пальцах оказался картонный квадратик. Влад схватился за него, как за фортуну.

– О! – с волнением произнес он, поднося визитку к глазам. – Элиза Дориа, пятьдесят один – семнадцать – три ноля. Считайте, что у меня уже начались затруднения!

Секретарша не дослушала его и быстро поднялась по мраморной лестнице вверх. Влад нюхал визитку, как бутон розы.

– Представь, – бормотал он, когда я подталкивал его к выходу. – Душная эквадорская ночь, открытая терраса, тонкие стволы с раскидистой кроной куэо, терпкий запах баррингтонии и сладкий аромат плодов мам-шоя, и ты лежишь на шелковой простыне рядом с бронзовой, как статуэтка, Элизой Дориа…

– А по твоей ноге в это время бежит маленький паучок Черная вдова, – добавил я. – В ягодицу вцепилась кровососущая пиявка, а живот буравит кишечная угрица.

Влада даже передернуло. Он с укором взглянул на меня, вздохнул и сказал:

– Пришел Вацура и все опошлил.

Оставшиеся сутки до вылета я жил у Влада в гостинице. Мы пили пиво, охраняли пластиковый чемодан и строили планы на будущее, которое, честно говоря, виделось мне в густом тумане.

За самолет, который должен был отвезти нас в Южную Америку, Влад заплатил столько, сколько хватило бы мне на бензин, чтобы объехать на своем джипе весь земной шар. Когда он объявил мне сумму, я смог лишь молча пожать плечами, все остальные рефлексы были заторможены эмоциями.

Чем меньше времени оставалось до посадки и прохождения таможенного контроля, тем больше Влад нервничал и чаще спрашивал, даю ли я стопроцентную гарантию того, что доллары не конфискуют. Я, утопая в глубоком кожаном кресле зала бизнес-класса, цедил мелкими глотками пепси-колу и устало кивал головой.

Представитель колумбийской авиакомпании, который сопровождал нас от гостиницы до зала ожидания и уже успел порядком надоесть, мухой крутился вокруг нас, ежеминутно предлагая то выпить, то закусить, то сходить в туалет. Мы с Владом поочередно отмахивались от него.

– Может, пока не поздно, рассуем деньги по карманам, – снова взялся за свое Влад, глядя на черный чемодан у моих ног, как на бомбу с часовым механизмом.

– Успокойся, – ответил я ему. Каждое мое вранье давалось мне с огромным трудом, и я уже устал от него. – Я вставил внутрь чемодана автомобильный антирадар. Когда чемодан будут просвечивать, на мониторе он будет казаться пустым.

Влад поверил в эту нескладную ложь. Его заинтересовал принцип этого фокуса, и он начал расспрашивать подробно, как я додумался до такого гениального изобретения. Мне было нестерпимо стыдно перед другом, душа страдала от боли, и единственным утешением для меня была мысль, что все это я делаю ради Анны, спасая ее честь.

Сквозь тонированные мансардные окна, устроенные на скошенном потолке, были видны крупные снежные хлопья, падающие с темных небес, как десант. В Москве зима пока держалась за власть крепко и не сдавала позиций. Трудно было поверить в то, что сутки спустя мы окажемся на другой стороне земного шара, в знойном Эквадоре, где, как говорил Влад, терпко пахнет баррингтония и разносится сладкий аромат плодов мам-шоя. В нашем сознании никак не укладывалась многомерность мира, и мы, уходя из гостиницы, с трудом заставили себя сдать в камеру хранения свои дубленки.

Я завидовал Владу. Он был заполнен волнующим ожиданием свидания с островом, к которому уже успел привязаться, как к любимой женщине и которым безболезненно заменил Анну. Избыточная энергия хлестала из него, как молодое пенящееся вино из бочки. Он строил далеко идущие планы, он видел себя и свой остров через десять, через тридцать, а может быть, и через пятьдесят лет, и этот огромный отрезок времени представлялся ему каким-то сплошным праздником, эпохой великого созидания. И чем лучше я понимал своего друга, тем сильнее сжималось мое сердце от жалости к нему, как к добродушному бродячему псу, обласканному живодерами, который не знает, что его ведут в газовую камеру.

– Господа, прошу пройти на таможенный контроль, – пригласил нас гид. – Приготовьте посадочные талоны и паспорта.

– С Богом! – сказал Влад, с совершенно серьезным видом перекрестился, трижды сплюнул через плечо и взялся за свою сумку.

Гид хотел мне помочь донести до таможни чемодан, но Влад испуганно шарахнулся к нему, как мать к своему дитя, закрыв его грудью.

– Нет-нет! – закричал он. – Мы сами!

У пограничного пропускного пункта толпился в очереди народ, но гид, бесцеремонно расталкивая людей, провел нас к турникету.

– Бизнес-класс! – объявлял он таким тоном, словно в очереди кто-то возражал против нас. – Пропустите бизнес-класс!

Мы пересекли мнимую границу. Родина осталась за стеклянной перегородкой. Влад, несмотря на то, что мы были одеты по-летнему, вспотел. Крупные капли падали с его лба на пол, когда он склонялся над сумкой.

– Все в порядке? – спрашивал он меня, очень конкретно глядя на чемодан.

– Да не дрожи ты так! – шепнул я ему. – На тебя уже все агенты спецслужб косятся!

Влад, как ребенок, все воспринимал за чистую монету. Он начал озираться, подозрительно глядя на каждого мужчину, который имел неосторожность приблизиться к нам.

– Сколько заявлять долларов? – спросил он, заполняя таможенную декларацию.

– Пятьсот, – наобум сказал я.

– Пятьсот тысяч?

Я посмотрел на друга с состраданием. Неизвестно, как я волновался бы, если чемодан в самом деле был бы набит баксами.

– Ставьте багаж на конвейер, – сказал нам таможенник.

Мы с Владом одновременно взгромоздили сумку и чемодан на ленту.

– Один за другим, – терпеливо объяснил таможенник, останавливая конвейер.

Мешая друг другу, мы с Владом схватились за свои вещи.

– Ставь сумку! – шепнул я ему.

– Нет, лучше сначала чемодан.

По-моему, на нас уже и в самом деле смотрели подозрительно. Чемодан поехал в темную утробу контрольного аппарата. Влад переживал самые острые ощущения. Лицо его вдруг стало каким-то безразличным, отрешенным от всего, почти святым.

– Молодой человек, сумку снимите! – Женщина в форме вернула Влада к действительности. Влад оживился, схватился за лямки сумки. Он, как и я, думал, что все закончилось благополучно.

– Чемодан, пожалуйста, откройте!

Вот этого я не ожидал! Мне показалось, что мои внутренности в мгновение превратились в глыбу льда, и она сорвалась от собственной тяжести. Краем глаза, я заметил, как рядом застыл истуканом Влад.

– Вы что, плохо слышите?

У меня в голове с бешеной скоростью понеслись мысли. Что делать? Что сказать Владу? Хлопать глазами и делать вид, что я сам не понимаю, как доллары трансформировались в журналы?

Я знал, что моя ложь будет раскрыта, но не думал, что это произойдет так быстро. Мы не успели даже ступить на землю Эквадора и поскандалить в земельном департаменте Кито. Увидев наш "капитал", Влад поймет, что дальнейшая борьба за остров становится бессмысленной. Он, конечно, крепкий мужик, но не ручаюсь, что устоит на ногах и не тронется рассудком, когда я раскрою чемодан.

Женщина в форме смотрела на меня, как на дебила.

– Мужчина! – произнесла она отчетливо. – Я прошу вас открыть чемодан и предъявить вещи к досмотру.

Я буквально физически ощущал, как рядом со мной тает Влад. Уже почти утратив волю к сопротивлению, я приблизился к уху строгой чиновницы и, соорудив на лице какую-то совершенно немыслимую физиономию, тихо шепнул:

– У меня там… как бы сказать… вещи интимного характера… Надувные, понимаете, куклы, имитаторы… И я бы не хотел при всех…

Я заметил, как кровь прильнула к щекам женщины. Она опустила глаза и произнесла:

– Идите за мной.

– Стой здесь! – краем рта буркнул я Владу, взял чемодан и пошел сквозь строй провожающих нас злорадными взглядами пассажиров, которые, в отличие от нас, летели самолетом Аэрофлота, причем в салоне экономического класса.

Женщина в форме завела меня в маленькую каморку, посреди которой стоял большой обшарпанный стол, пропитанный слезами неудачливых контрабандистов. Я прикрыл за собой дверь, взвалил чемодан на стол и безоблачно взглянул на женщину.

– Открывайте!

Я выставил на замках код, щелкнул запорами и поднял крышку. Интереснее всего было наблюдать за тем, как меняется выражение на лице женщины. Сначала – любопытство и настороженность. Затем, по мере того, как она переворачивала стопки журналов, – недоумение. И, наконец, она подняла на меня до тяжести заполненный состраданием и легкой брезгливостью взгляд.

Она откашлялась, осторожно уточнила, действительно ли это мои вещи, и, получив утвердительный ответ, с трогательной заботой, с которой говорят с умственно отсталыми, сказала:

– Хорошо. Все в порядке. Можете закрывать.

Инцидент был исчерпан. Все завершилось бы очень мило и гладко, если бы вдруг в каморку не ворвался Влад. Я едва успел захлопнуть крышку чемодана, как он, наехав на стол и едва не перевернув его, возмущенно крикнул женщине:

– Не имеете права!! Все это заработано честным трудом! Но в нашей стране налоговое законодательство поставлено кверху ногами! Я не позволю вам присвоить все это себе!! Слышите?! Не позволю!!

Женщина побледнела, отступила к окну и на всякий случай прижала руки к груди. Она смотрела на Влада с ужасом и, кивая, тихо бормотала, пытаясь его успокоить:

– Хорошо! Не волнуйтесь, пожалуйста! Я ничего себе не возьму! Пожалуйста, успокойтесь!

– Так и знайте – я дойду до начальника таможни!! Я так этого не оставлю!! – продолжал орать Влад.

Я незаметно ударил его локтем в солнечное сплетение. Влад произнес сдавленное "хык!" и заткнулся. Улыбнувшись и разведя руки в стороны, словно хотел извиниться за своего ненормального друга, я стащил чемодан со стола и стал пятиться к выходу, подталкивая спиной Влада и моля Бога, чтобы тот лишил его дара речи хотя бы на пять минут. Женщина по-прежнему стояла вплотную к окну, до смерти напуганная двумя психически больными людьми и, еще не верила в то, что легко отделалась.

Как только мы очутились в зале, я скрытным движением вставил кулак Владу под ребра.

– Какого черта!! – сквозь зубы зашипел я. – Ты, горилла необразованная, чуть все не испортил! Зачем ты поперся за мной?

Влад, сдавливая мне руку, как тисками, громко сопел и все время касался коленом чемодана, словно девичьего бедра.

– Какое счастье! – бормотал он, не обращая внимания на мои эпитеты. – Пошли быстрее, пока она не одумалась! Но ты видел, как я на нее наехал? Она сразу откинула лапки в стороны! Ты понял, какой точный я нанес удар?!

Я молчал, давая Владу возможность затереть свою оплошность и получить моральное удовлетворение. Я был бесконечно виноват перед ним, и не имел права качать права.

– Господа! – кинулся нам наперерез гид. – Прошу в машину.

Мы вышли из таможни и с облегчением вдохнули сырой воздух, насыщенный прогорклым запахом авиационного керосина. Оглушительный рев и свист двигателей заставил Влада замолчать, и каждый из нас погрузился в собственные раздумья. Мой друг опять посветлел лицом, как небо после грозы, и из обозримого будущего на него хлынули приятные перспективы. Он напоминал мне рыболовный поплавок, который время от времени хоть и пыталась затащить ко дну всякая тварь, но он все равно целеустремленно всплывал на поверхность.

Я чувствовал себя далеко не таким счастливым, как Влад. Еще не остыв от таможенных переживаний, я уже рисовал в своем воображении намного более страшные картины своего разоблачения. Вот мы в Эквадоре. Я поднимаю на ноги местную полицию, нанимаю частных детективов, чтобы отыскать Анну, но все мои усилия оказываются тщетными. Анна как в воду канула вместе с деньгами. Тянуть время уже невозможно. Влад торопит, чуть ли не силой тащит меня в земельный департамент. Вот мы с ним заходим в кабинет, чиновник читает текст соглашения, затем протягивает нам договор. Вот Влад его подписывает, а чиновник предлагает заплатить пятьсот долларов наличными. Влад небрежно кивает мне. Я открываю чемодан, и страшный крик Влада…

– Эй, конкистадор, не спи!

Влад толкнул меня между лопаток. Я тряхнул головой, словно пытался избавиться от дурных мыслей, и зашел в микроавтобус. Влад, бережно поддерживая чемодан за днище, втиснулся следом за мной. Дверь захлопнулась. Мы покатили к самолету. Я инстинктивно прильнул к окну. Напрасно появилась эта надежда. Если бы Катя пошутила! Если бы Анна никуда не улетала!

Самолетик был маленьким, раскрашенным в ядовито-оранжевые и зеленые цвета, отчего напоминал саламандру, расставившую в сторону свои лапки. Рядом с трапом, ведущем на хвостовую рампу, стояла смуглая стюардесса далеко не юного возраста, но в ослепительно-белом костюме. Она поздоровалась с нами по-английски, я ответил ей по-испански. Влад, боясь упустить свой шанс, тотчас воткнул по-английски какой-то замусоленный комплимент. Мы оба были на высоте.

Попрощавшись с гидом, мы поднялись в салон. Я впервые был в таком самолете, где вместо привычных рядов кресел вдоль бортов стояли роскошные диваны, полки с книгами; над лазурным пластиковым столом, выполненным в стиле дерзкого дизайна, нависала полка с видеоаппаратурой; сбоку, за перегородкой, отливал сталью "надутый" как винный бочонок, холодильник. И все вокруг, включая полусферические стены и потолок, было обито мягким ковром цвета беж.

– Ну, как?! – возбужденно произнес Влад и повел рукой, показывая мне убранство салона, словно это была его квартира. – Согласись, что здесь можно вытерпеть сутки полета?

Не замечая выстроившихся в шеренгу пилотов, он взял из моих рук чемодан и сунул его за диван, хотя стюардесса дважды показала ему на нишу в шкафу для багажа и одежды.

– Командир корабля Эдвард Гез, – по-русски представился мне один из пилотов и протянул руку. – Это второй пилот Фрэнк Кэбот. И штурман Джулиан Мэйо.

Я поочередно пожал руки членам экипажа. Парни были очень похожи друг на друга, а голубая форма вообще лишала их каких бы то ни было признаков различия.

Влад был занят другим.

– Какое ложе! – восклицал он, опуская все свои сто килограмм на диван и недвусмысленно глядя на стюардессу. – А холодильник наполнили? Виски? Джин энд тоник? Йес ор ноу?

– Позвольте рассказать вам, – снова привлек мое внимание командир корабля, – через какие страны будет проходить наш маршрут.

Он говорил ровно, но с сильным акцентом. Скорее всего, командир не знал языка, лишь выучил несколько фраз.

– Москоу. Стокхоум, Швидн, – перечислял он города и страны и водил пальцем по карте, расстеленной на столе. – Рейкьявик, Айсленд. Ньюфандленд, Канада. Хавана, Кьюба. Богьота, Коломбиа. Кито, Экуадо. Полетное время – двадцать два часа тридцать минут. Надеюсь, полет будет для вас приятным.

Он поклонился, и троица, всем своим видом внушавшая уверенность в благополучном завершении воздушного путешествия, удалилась в пилотскую кабину. Мне казалось, что Влад продавил диван до самого пола, и я посоветовал ему находиться во время полета посреди салона, чтобы не нарушить центровку.

Стюардесса удалилась в тамбур. С тонким жужжанием запустились двигатели, самолет тронулся и медленно покатил по рулежке. Влад открыл холодильник и после недолгого выбора выудил оттуда бутылку шампанского. Я нашел в баре небьющиеся пластиковые стаканы. Пробка стартовала в потолок в тот самый миг, когда самолет оторвался от взлетки и круто взмыл вверх.

Только черт знал, что ждало нас впереди.

Время остановилось. Почти десять часов, с дозаправкой в Рейкьявике, мы летели до канадского острова Ньюфаундленд, а приземлились по местному времени в тот же день и почти в тот же час, когда вылетели из Внуково. Влад ворочался на диване и время от времени поглядывал в иллюминатор, через который можно было увидеть гигантскую прожекторную вышку, название аэропорта из крупных неоновых букв и огромные электронные часы, указывающие время, дату и температуру воздуха. Мне тоже не спалось. Под шерстяными пледом было жарко, и я уже в который раз брал со стола пластиковую бутыль с тоником и жадно пил.

– Этак мы с тобой никогда не состаримся, – проворчал Влад, глядя на свои часы. – Пройдет день, второй, третий, а в самолете по-прежнему будет вечер тринадцатого марта.

Он сел и, почесывая волосатую грудь, сладко зевнул.

– Чемодан на месте? – спросил он.

Я на ощупь нашел чемодан и постучал по его тугому боку.

– Это хорошо, – сказал Влад и, нажав на кнопку селектора связи со стюардессой, заказал два кофе.

Я тоже сел – при даме было неудобно лежать – и прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора. Оранжевый топливозаправщик медленно отвалил от самолета. Мужчина в ярком пуховике с капюшоном, пританцовывая от холода, ритмично размахивал руками, словно дирижировал оркестром. В острых лучах прожекторов он напоминал актера на съемочной площадке.

– Ты не обратил внимания, – произнес Влад, тоже следя через иллюминатор за жизнью канадского аэропорта, – как стюардесса убирала ночью со стола?

– Нет, – ответил я. – А как она убирала?

Влад несколько секунд размышлял, как точнее передать мысль.

– Мне показалось, что она, добросовестно протирая стол, попутно проверила содержимое наших карманов в брюках и рубашках.

– У тебя что-нибудь пропало? – спросил я, не слишком серьезно воспринимая подозрения Влада.

– Нет, ничего… Впрочем, наверное я ошибся.

К самолету подъехал буксир. Мужчина в пуховике накинул на стойку шасси железный хомут. Нас плавно качнуло. Огни аэропорта медленно поплыли в сторону.

– Что у нас дальше по курсу? Гавана или Богота?

– Я уже со счета сбился, – признался я.

– Это ерунда, – ответил Влад, опять зевнув. – Главное, чтобы количество взлетов совпадало с количеством посадок.

В салон, постучавшись, вошла стюардесса с подносом в руках и расставила на столе чашки. Она не зажгла света, и в сумеречном салоне казалась негритянкой.

– Господа желают еще что-нибудь? – спросила она по-английски.

– Нет, – голосом пресыщенного всеми радостями жизни миллионера ответил Влад. – Скажите, где мы совершим следующую посадку?

– Приблизительно через шесть часов мы приземлился в Гаване.

– А там нормальный аэропорт? – болтал от скуки Влад. – Диспетчеры и навигационные службы работают нормально? Забастовок не намечается?

Мы дремали под мерное шипение реактивных двигателей на высоте десять тысяч метров над спрятавшимся в ночном мраке Атлантическим океаном. Казалось, самолет неподвижно завис в каком-то стерильном мире, где не было ничего – ни вверху, ни внизу, ни по сторонам, и время от времени приближаясь к иллюминатору, я видел только свое увеличенное, как в зеркале для бритья, лицо, слабо освещенное ночным светильником. В Москве, в существование которой сейчас верилось с трудом, был полдень, четырнадцатое марта, суббота. Наверняка шел все тот же бесконечный дождь со снегом; на Садовом кольце, забитом потоком грязных машин, напоминающих сошедший с горы сель, стоял непрекращающийся шум; куда-то опаздывающие люди с мокрыми ногами прыгали через заполненные талой водой канавки и лужи, толкались на пешеходных переходах, норовили перебежать дорогу на красный свет; магазины дразнили витринами, пиццерии распространяли приевшийся запах горячего сыра и жареной ветчины, рекламные щиты ненавязчиво навязывали товар. И в том далеком мире осталась перевернутая вверх дном квартира Анны с разбитым телефоном и странной записью в автоответчике, и я в десятый раз спрашивал себя, правильно ли сделал, что скрыл от Влада всю правду?

Небо светлело. Из-за океана, из-за его гладкой синей лысины, вставало солнце. Поверхность воды еще оставалась в глубоких предрассветных сумерках, а серебристое крыло самолета уже залил пронзительно красный свет. Я встречал свой первый в жизни рассвет над Атлантикой, и душу наполняло ожидание тревожных и ярких событий.

Влад вошел во вкус и не проснулся даже во время заправок в Гаване и Боготе. Ко мне сон не шел и, не мучая себя более неподвижным лежанием под пледом, я оделся и собрал постель. Должно быть, я был похож на нетерпеливого пассажира, который уже за несколько часов до прибытия поезда на конечную станцию начинает вытаскивать вещи в тамбур. Чтобы скоротать время, я снял с книжной полки несколько туристических справочников по Эквадору и загнал в видеомагнитофон кассету с примитивным боевиком.

Влад продолжал спать. Я удивлялся его гагаринскому спокойствию. До прибытия в Кито оставалось не больше двух часов. Стоя перед умывальником и намыливая кисточкой щеки, я смотрел в зеркало на его крупную голову с выразительными чертами лица и думал о том, какие сумасбродные мысли зреют в этой голове, и насколько они повлияют на мою дальнейшую жизнь.

Самолет сделал крен, и свет, льющийся из иллюминаторов, упал на торцевую дверь, ведущую к рампе. Как раз в этот момент в салон с шумом ворвался один из членов экипажа. Если я правильно запомнил, это был штурман Джулиан Мэйо. Задев стул, на котором была развешана одежда Влада, и едва не опрокинув его, штурман подошел к торцевой двери, толкнул ее ногой и скрылся в черной утробе багажного отсека.

Мне не понравилось это нервное перемещение. На мой консервативный взгляд, должностное лицо должно передвигаться по воздушному судну очень медленно и непременно улыбаясь, даже если самолет вошел в крутое пике. Я машинально глянул в иллюминатор. Крыло не отвалилось, под нами медленно плыл зеленый ковер джунглей.

– Подлетаем? – невнятно пробормотал Влад. Он, наконец, проснулся, оторвал голову от подушки и сладко потянулся. – Кто это такой вежливый был?

– Штурман.

– Ну вот, – проворчал Влад. – Сначала со стуком входила только стюардесса. Теперь без всяких комментариев вламываются пилоты. А что будет после посадки? Пинками под зад вытолкнут?

Неудержимо зевая, он потянулся за рубашкой, из кармана которой торчал черный штырь антенны мобильного телефона. Я не мог объяснить, зачем Влад взял его с собой. Неужели он надеялся, что сможет говорить с Москвой с острова?

– Как там? – спросил он, тыкая пальцем в кнопки. – Пятьдесят один – семнадцать – три ноля?

– Ты о чем? – не понял я.

– Надо попросить Элизу Дориа встретить нас в аэропорту, – пояснил Влад и прижал трубку к уху.

За дверью, куда вышел штурман, что-то грохнуло. Было похоже, что Джулиан сбрасывает с полок дюралевые такелажные ящики.

– Шум и треск, – произнес Влад, все еще вслушиваясь в звуки, которые издавал телефон, и вздохнул. – Наверное, Элиза Дориа вышла в душевую комнату. Или бегает по пляжу океана.

– Она еще спит, – предположил я, – и даже не догадывается, что ее судьба в лице русского парня Влада Уварова стремительно…

– Тихо! – вдруг прикрикнул Влад и раскрыл рот.

– Ну вот, ответила, – шепнул я. – А ты боялся.

Влад махнул на меня рукой и еще крепче прижал трубку к уху. Он классно смотрелся в трусах, рубашке и с мобильным телефоном.

– Что там? – во мне взыграло любопытство.

Влад морщился. Видимо, слышимость была ужасной. Он зачем-то постукивал пальцем по корпусу телефона, словно это был надежный способ улучшения качества приема радиоволны.

– Захват самолета… – отрывисто произнес он. – Стюардесса связана… Два вооруженных террориста на борту… Бомба… Черт, ничего не понятно!

Кажется, Влад случайно поймал чужую волну. Я подошел к нему, сел на стол и прислонил ухо к тыльной стороне трубки. Ничего, кроме сопения Влада я не услышал.

– Требуют изменить курс… – продолжал переводить Влад. – Штурман Джулиан Мэйо убит… Командир подчиняется приказу террористов и меняет курс…

Меня словно утюгом горячим двинули по затылку.

– Что ты несешь? – произнес я. – Джулиан Мэйо – это наш штурман! И он вовсе не убит!

Я попытался вырвать трубку из руки Влада, но в это мгновение, столь же стремительно, как и несколько минут назад, в салон вернулся штурман. В руках он держал длинноствольную винтовку, нацелив ее в потолок. Он часто и шумно дышал, глаза его возбужденно двигались, словно Джулиан следил за полетом мухи, каким-то образом залетевшей в салон.

– Не хочу вас пугать, – произнес он по-испански, – но ничего хорошего я вам не обещаю. Если сможете, попытайтесь защитить себя. Эти скоты хотят втянуть вас в гнусную игру.

Он широкими шагами направился к двери, ведущей в служебные отсеки, попутно наступив Владу на босую ногу. Не доходя до двери, штурман вскинул винтовку, передернул помповый затвор и громко крикнул:

– Эдвард!! Я в твои игры не играю. Не впутывай меня в эту грязь! Если ты немедленно не вернешься на прежний курс, я превращу самолет в решето!.. Считаю до трех! Раз! Два!..

Я встретил дикий взгляд Влада. События развивались столь стремительно, что никто из нас не успел толком сообразить, что происходит, и какая роль в этих поднебесных разборках выпадает нам. Если Влад правильно перевел сообщение, которое случайно поймал на мобильный телефон, то выходило, что командир нашего самолета Эдвард Гез и члены экипажа стали заложниками двух террористов, причем штурман Джулиан Мэйо был убит…

Штурман Джулиан Мэйо не успел сказать "три!". Я даже не заметил, как распахнулась дверь и прогремел выстрел. Удар пули в голову кинул штурмана спиной на стол. Он захрипел, дернулся в конвульсиях и замер, выронив винтовку из рук.

Вместе с кислой пороховой вонью в салон зашел командир корабля. Мощный "магнум" он держал в опущенной руке стволом вниз. Медленно подойдя к лежащему на столе штурману, он посмотрел в его стекленеющие глаза, затем ослабил галстук на своей шее и расстегнул верхнюю пуговицу воротника.

– Мне очень жаль, господа, что ваше настроение испорчено, – сказал он по-испански. – У Джулиана неожиданно помутился рассудок, и он стал опасен и для вас, и для нас. Потерпите немного, сейчас мы совершим посадку на военном аэродроме, где представители службы безопасности снимут труп с борта самолета. Прошу соблюдать спокойствие.

Он наклонился, поднял с пола винтовку и вышел из салона.

Едва дверь за командиром закрылась, как Влад стал торопливо натягивать на себя джинсы.

– Нам не хватало только службы безопасности, – произнес он, кидая взгляды на труп штурмана. – Один хороший обыск, и мы потеряем все, что имеем. Надо спрятать деньги в другое место… Не сиди, делай что-нибудь!

– Не суетись, – ответил я. – Все намного хуже, чем ты думаешь.

– Что может быть хуже? – пробормотал Влад.

– Ты чей голос слышал по телефону?

– Не знаю, чей голос! Какое-нибудь местное радио или диспетчер! – отмахнулся от меня Влад, будто я задал совершенно неуместный вопрос. – Не сиди! Открывай чемодан!

– Влад, это был доклад нашего командира наземной службе, – сказал я.

– Не придумывай, – поморщился Влад и, заправляя на ходу рубаху, подошел к дивану, за которым стоял чемодан. – При чем здесь террористы? Речь шла о каком-то другом самолете.

– Ни один человек на земле не мог предугадать гибель этого парня, – кивнул я на штурмана. – Кроме нашего командира. Понимаешь? Он сообщил на землю, что штурман убит, а затем сам же его застрелил.

– Зачем? – спросил Влад, пытаясь вытащить чемодан из-за дивана, но я крепко прижал его к борту ногой.

Казалось, пол под нами стал проседать. Тембр гула двигателей изменился, стал более низким и тихим. Загудели, загрохотали выходящие из ниши шасси. Мы заходили на посадку.

Влад перестал тянуть чемодан и вместе со мной прильнул к иллюминатору. Под нами, куда не кинь взор, во все стороны волнами расходилась сельва. Редкие деревья-гиганты с широкими кронами и гладкими, лишенными сучьев стволами торчали над пышным и хаотичным цветением сельвы. После привычных нам подмосковных березовых лесов с прозрачной, похожей на дым кроной и однообразным частоколом белых стволов, джунгли казались сказочным миражом, зрелищным фильмом о заповедных местах, где никогда не ступала нога человека, и зачарованные увиденным, затаив дыхание, мы несколько мгновений не отрывались от иллюминаторов.

Завалившись на крыло, самолет пошел на вираж. Высота стремительно падала. Казалось, колеса вот-вот заденут крепкие кроны, усеянные обезьянами, как плодами.

– Не собираются ли они садиться прямо на деревья? – произнес Влад.

Мы напрасно тратили время. Мы не о том думали! Я оторвался от притягательного иллюминатора и толкнул Влада в плечо.

– Очень скоро мы не только чемодан потеряем, но и наши глупые головы. Ты понимаешь, что на нас навесили роль двух террористов?

Я кинулся к двери, ведущей в багажный отсек и к рампе.

– Обыщи штурмана! – крикнул я Владу, которого надо было все время подталкивать к действиям. – Может, у него есть оружие!

В выстуженном высотой багажном отсеке покачивались и скрипели такелажные ремни с тяжелыми карабинами. Все полки были пусты, только на полу стояли два длинных оцинкованных ящика. Я раскрыл первый. В нем находился шанцевые инструменты, то есть лопата, кирка, буксировочный канат, накладные гаечные ключи, тормозные башмаки и прочее железо. Во втором ящике, набитом тряпками, лишь остался запах оружейной смазки.

Не знаю, почему я был уверен, что обязательно найду в ящиках оружие, будто экипаж возил с собой целый арсенал. Неудача так меня расстроила, что я со всего маху ударил ногой по ящику и вернулся в салон. Влад с отвращением на лице гладил покойника под мышками.

– Ничего? – крикнул я.

Влад отрицательно покачал головой и изрек:

– Можно снять с него брючной ремень и по очереди повеситься.

Мне было уже не до шуток. Россия, со всей своей отчаянной жестокостью, с привычными повадками и потенциальной готовностью помочь и защитить, осталась где-то страшно далеко. Мы падали в совершенно другой мир, где было все иным – от языка до законов, падали прямо на головы стаи, в которой к нам сразу и навсегда будут относиться, как к чужакам. Мало того, мы угодили в жернова чьей-то нехорошей игры, и нами, как шашками, уже сыграли в поддавки.

Я схватил стул, поднял его и с размаху ударил о пол. Треснутую ножку пришлось доламывать коленом. Самолет снова резко накренился – на этот раз на другой бок. В иллюминаторах левого борта вспыхнуло ослепительное солнце, а в противоположных стремительно замелькали кроны деревьев, похожих на огромные кисти для побелки. Труп штурмана свалился на пол. Струйка крови побежала по поверхности стола, ударилась о металлический кант и закапала на ковер.

Я просунул ножку от стула под ручку двери, ведущей в служебные отсеки. Проверил, прочно ли держит дверь этот импровизированный засов. Влад гремел железом в багажном отсеке, подбирая себе оружие. Ему приглянулся ломик метровой длины, заточенный с обеих сторон. Я же предпочел, чтобы мои руки оставались свободными – так мне было удобнее бороться за свою жизнь.

Стремительно несущийся под нами зеленый ковер вдруг резко оборвался, и самолет, почти заглушив двигатели, стал бесшумно опускаться на посадочную полосу, разрезавшую узкую просеку. По обе стороны от нее не было ничего, кроме темной стены джунглей, – ни аэродромных знаков, ни вышек, ни ангаров, ни каких-либо других строений.

Самолет тяжело ударился колесами о посадочную полосу, и в тот же миг двигатель взревел в реверсном режиме. Началось столь резкое торможение, что мы с Владом едва устояли на ногах. Пустая бутылка из-под шампанского с грохотом покатилась по полу, ударилась о дверь, запертую ножкой стула, и разбилась вдребезги.

– Вытаскивай чемодан! – крикнул Влад, сопротивляясь силе торможения и, с трудом добравшись до аварийной двери, ударил ломиком по запорному крану. Дверь не поддалась. Он замахнулся еще раз. Я выволок чемодан из-за дивана и подтащил его к Владу. Мой друг, не изменяя своим привычкам, шел к цели напролом. Инструкция на английском предписывала в случае аварии повернуть запорный кран по часовой стрелке, а затем вытолкнуть дверь наружу, Влад же крушил дверь ломом.

Из-за рева двигателей трудно было что-либо вразумительно объяснить, и я, толкнув Влада на диван вместе с его ломом, сорвал пломбу с крана, вытащил предохранительную чеку и, повернув железное кольцо, ударил по двери ногой.

Она с хлопком вылетела наружу, срывая ленту резинового уплотнителя. Ураганный знойный вихрь тотчас ворвался в салон. Я едва успел схватиться за навесную полку для телевизора, иначе улетел бы вслед за дверью. Влад, встав на колени, стал подтаскивать к проему чемодан. Аварийный люк был слишком узким, и чемодан пришлось поставить на торец. Я был уверен, что при падении чемодан разобьется вдребезги, что сыграет мне на руку. Если произойдет чудо, мы с Владом останемся живы и не попадем в руки полиции, исчезновение миллиона долларов можно будет объяснить ему турбулентностью, всасывающим эффектом самолетных двигателей или каким-нибудь загадочным воздушным потоком, свойственному сельве. Без денег Влад, конечно, станет другим человеком, и поведение его может быть непредсказуемым, но я должен буду сыграть тонко, убедить его все же добраться до Кито. А там я сам разберусь и с земельным департаментом, и с Анной.

Упираясь одной рукой в стенку, Влад взялся другой за рукоятку чемодана и начал раскачивать его перед люком, увеличивая амплитуду, надеясь закинуть чемодан за пределы посадочной полосы, в густые заросли выжженной травы.

В дверь постучали. Сначала вежливо – костяшками пальцев, затем кулаком или ногой. Затем от града ударов дверь затрещала, между дюралевым косяком и пластиковой обшивкой перегородки пробежали черные полосы трещин.

Влад сделал последний замах и отправил чемодан в проем люка. Он лишь на мгновение мелькнул черной птицей на фоне синего неба, и его как ветром сдуло. Мы даже не смогли заметить, куда чемодан упал – на полосу или же в траву.

– Прыгаем!! – закричал Влад.

Скорость быстро снижалась, но самолет катился по полосе еще слишком быстро, чтобы можно было прыгнуть без риска переломать себе все кости. Я метнулся к противоположному борту и склонился перед иллюминатором. Посреди голого поля стояли несколько серых построек, что-то вроде глиняных лачуг с соломенными крышами; между ними змейкой вилась желтая грунтовка. По ней, в нашу сторону, оставляя за собой пылевой шлейф, несся открытый джип песочного цвета.

Дверь снова содрогнулась от серии ударов. Из-за нее раздался невнятный голос второго пилота, а затем прогремело несколько выстрелов.

Я едва успел упасть на пол. Древесные и пластиковые щепки вертолетами полетели по салону. Реверсивный вой двигателей прекратился, и самолет, забирая куда-то влево, съехал с полосы и покатился по полю.

– Ты что, заснул там?! – закричал Влад. Он уже стоял на корточках перед люком, готовый прыгнуть вниз. Изрешеченную дверь снова пронзили пули, и она брызнула щепками. Опасаясь нарваться на дурную пулю, я пополз, стараясь не поднимать голову слишком высоко.

– Прыгай!! – крикнул я Владу, когда до люка оставалось не больше двух шагов.

Влад оглянулся, убедившись, что я цел и не нуждаюсь в его помощи, махнул мне рукой и вывалился в проем. Даже относительно небольшая скорость самолета, помноженная на трехметровую высоту, разделяющую люк от поверхности земли, могла привести к тому, что Влад не поднялся бы на ноги без посторонней помощи, но я не успел увидеть, как он приземлился.

Измочаленная пулями и ударами дверь сорвалась с петель. Грохот выстрелов заставил меня прижать голову к полу и замереть.

– Осторожнее! – раздался голос второго пилота. – Ты можешь прострелить топливные патрубки!.. Ах, черт! Они открыли аварийный люк!

Выстрелы стихли. Как раз в этот момент самолет остановился, и свист двигателей пошел на убыль. Я лежал под столом в метре от трупа штурмана и боялся дышать.

– Вот один, – прозвучал голос стюардессы.

– Похоже, что мы его прикончили.

Под ногами пилота и стюардессы хрустели пластиковые щепки от двери.

– Второй ушел вместе с чемоданом, – сказал пилот и наступил мне на ногу.

– Тем лучше для нас, – ответила стюардесса. – Смотри, Фрэнк, он дышит!

Притворяться уже не было смысла. Я выкарабкался из-под стола и встал на ноги. Что-то щекотало мне лоб. Я провел по нему рукой. Пальцы размазали кровь.

– Он ранен, – сказала стюардесса.

Она и Фрэнк стояли напротив меня. Женщина держала винтовку штурмана, а Фрэнк – револьвер "магнум". Оба как-то странно смотрели на меня, словно я был животным или испорченной деталью в часовом механизме. Кажется, они забыли, что я прекрасно понимал испанский.

– Главное, чтобы они не оставили его живым, – сказала стюардесса, рассматривая мои ноги.

– Не имеет значения, – ответил Фрэнк. – Он все равно ничего не докажет.

– Все равно пусть лучше ему отрежут язык и выколют глаза.

Какая милая женщина, подумал я.

В салон вошел командир. Он посмотрел на зияющий проем люка, на меня, на труп штурмана. Все поняв без комментариев, он приказал Фрэнку:

– Опусти рампу!

Потом вскинул смуглую волосатую руку, посмотрел на крупные часы в золотом корпусе и вернулся в пилотскую кабину.

– Давно твой друг выпрыгнул? – спросил меня Фрэнк по-английски.

– Не знаю, – ответил я по-испански. – Когда мы заходили на посадку, я ударился головой о край стола и потерял сознание.

– Не с парашютом же он прыгнул в самом деле! – сказала стюардесса.

Я видел, как командир, надев наушники, включил тумблер радиостанции.

– Внимание! – сказал он в микрофон. – Говорит командир самолета колумбийской авиакомпании с бортовым номером "четырнадцать шестьдесят шесть" Эдвард Гез. Подчиняясь требованиям террористов, я посадил самолет на запасном аэродроме ВВС США "L-7" в одиннадцать часов пятнадцать минут по атлантическому времени. Не дожидаясь полной остановки самолета, террористы открыли аварийный люк и покинули борт…

Я услышал, как снаружи скрипнули автомобильные тормоза. Рядом с самолетом остановился песочного цвета джип. Хлопнули двери. По рампе в салон поднялись двое мужчин. Они были очень похожи, словно состояли на службе в почетном карауле: бронзоволицы, коротко пострижены, в темных очках, в серых рубашках с короткими рукавами и бежевых брюках. Стюардесса и Фрэнк посторонились, пропуская "гостей" в салон.

Не обратив внимания на труп, они подошли к дверному проему и молча встали лицом к нему. Момент для побега был очень удобный. Я находился в двух шагах от двери, ведущей на рампу, и не задумываясь рванул бы из этого гиблого самолета, если бы Фрэнк не заслонил собой проход. Выпрыгнуть через аварийный люк я тоже не мог, его закрывала своим упитанным телом стюардесса.

Командир снял наушники, поднялся к с кресла и медленно зашел в салон. Он старался казаться спокойным, но было заметно, как он напряжен.

– Где второй? – спросил один из "гостей", невысокий, с крепкими волосатыми руками, тяжелым носом, который, казалось, вырос за счет губ и подбородка.

– Он выпрыгнул, – ответил Эдвард.

– А багаж?

– Видимо, он взял его с собой.

Повисла зловещая тишина. Мне казалось, что я дышу громче всех. Под ногой "гостя" хрустнула щепка. На его лице, словно вылитом из бронзы, не дрогнул ни один мускул. Командир почувствовал, что от него ждут еще каких-то объяснений.

– Я передал по радио, что террористы сбежали с самолета во время захода на посадку, – сказал он.

Этого оказалось не достаточно.

– Дальше! – поторопил носатый.

Эдвард пожал плечами, не зная, что еще говорить.

– Я думаю, – произнес он, – что полиция будет здесь через двадцать-тридцать минут.

Носатый вскинул руку вверх, будто хотел взглянуть на часы. Тыльной стороной ладони он хлестко ударил пилота по лицу. Эдвард, потеряв равновесие, упал пол.

– Торопишься, командир, – сказал "гость" и кивнул своему напарнику.

Я думал, что без стрельбы не обойдется, но "гости" повернулись и направились к рампе, как бы мимоходом прихватив меня с собой. Мы спустились на землю, и словно окунулись с головой в горячий липкий воздух. Не в силах вынести ослепительный свет, я прикрыл глаза ладонью, глядя из-под нее, как из-под козырька.

На джипе, млея от жары, сидело еще двое мужчин. Водителя я окрестил индейцем за длинные смоляные волосы, скуластое лицо и полосатое пончо на плечах. Рядом с ним, закинув ноги на боковую дверь, полулежал грузный мужчина с двумя карабинами в руках. Эти точно отрежут язык, с содроганием подумал я, и с того мгновения в голове моей крутились только мысли о стоимости моей жизни, которая могла обойтись этим малосимпатичным парням исключительно дорого.

– Осмотрите посадочную полосу, – сказал им носатый "гость". – Второй успел выпрыгнуть из самолета, но он вряд ли ушел далеко. Обыскать все!

– Слушаюсь, хозяин! – ответил индеец, завел машину и, круто развернувшись, выехал на асфальт. "Гость" опустил мне руку на плечо. Сверкнуло золото часов и тяжелого перстня с овальной печаткой в виде свернутой в клубок змеи.

– Пойдем, господин Вацура, – сказал он устало и доброжелательно.

Я пробыл на жаре всего минуту, но пот уже катился с меня градом. Противоестественное насилие над привычкой организма к какому-то определенному климату давало о себе знать. В висках стучала кровь. Мне не хватало воздуха. Перед глазами плыли зеленые пятна. Влад мог поломать себе ноги, думал я. Он слишком тяжел для таких прыжков.

Я готовил себя к худшему. Этот вежливый "гость" со своим непомерно разросшимся носом запросто диктовал условия экипажу государственной авиакомпании. Похоже, что именно он был автором той нехорошей шутки про двух террористов, которые вынудили экипаж совершить посадку на заброшенном военном аэродроме. Мир стал невероятно дырявым, с грустью понял я. Уже ничего нельзя скрыть. Влад только заикнулся про колумбийскую авиакомпанию, стоя у кассы в Москве, а эти бронзовые хозяева джунглей уже знали, что в их сторону скоро полетят два лоха с миллионом долларов… Как все же хорошо, что миллионом завладела Анна, а я привез полный чемодан старых журналов. Даже если она предала нас, мне все же будет легче от той мысли, что деньги останутся у нее, а не попадут в руки этих чунчо.[1]

Мы с сухим шелестом шли по выжженному лугу, распугивая мелкую желтую саранчу. Чем ближе приближались к зеленой мешанине джунглей, наполненным истерическим криком обезьян, напоминающим ругань коммунальных баб, тем желанней становилась влажная прохлада. Я облизывал пересохшие губы и время от времени оборачивался, чтобы взглянуть на самолет и взлетную полосу. Самолет дрожал в горячих потоках воздуха и, казалось, сейчас начнет оплавляться, как восковая свеча. Джип исчез из поля зрения. Наверное, индеец вместе с толстяком начали прочесывать просеку от самого начала.

Мы зашли в тень широких, сплетенных друг с другом крон деревьев. Почва под ногами с каждым шагом становилась все более мягкой и влажной. Нога по щиколотку погружалась в эту губку, обильно пропитанную водой. Кроссовки очень быстро промокли, но это доставляло удовольствие.

"Гость" остановился рядом с тонким и гладким, как телеграфный столб, деревом, ловко и незаметно вытащил из-за пояса револьвер, взвел курок и показал мне широкое черное дуло. Его напарник толкнул меня спиной на ствол, заломил руки и сцепил их наручниками, такими тесными, словно они были предназначены для мартышек.

А вот этого нельзя было допускать, подумал я с опозданием. Если эти джентльмены удовлетворятся лишь моими глазами и языком, я смогу уйти отсюда только с деревом.

Ненасытный и злой, как собака, тропический гнус не заставил себя долго ждать. Не успели меня приковать к дереву, как лицо облепила кровососущая мошкара. Сначала я тряс головой, потом попытался слизать паразитов языком, потом сдуть, но все было тщетно. К такой изысканной пытке я не был готов, и из моей груди вырвался сдавленный стон.

Это только начало, подумал я, глядя на то, как мои индифферентные конвоиры с безразличием отвернулись на меня, вытащили сигареты и закурили, глядя на залитую солнцем полосу, над которой дрожал воздух.

– Что-то их долго нет, – сказал один.

– Полоса больше мили в длину.

– Надо слить с самолета керосин и поджечь траву.

– Не успеем. Может внезапно нагрянуть полиция.

Какая-то тонко свистящая тварь подлетела к правому глазу, задела крыльями мои ресницы и села на веко. Я начал часто моргать, вытягивая лицо, но кровопийца держался крепко всеми своими тонкими ногами. Когда же он вогнал хоботок в кожу, я взвыл.

– Эй, друзья! – позвал я. – Вы объясните мне, что вам нужно? Может быть, проблемы никакой нет?

"Гость" повернулся как по команде. Он не ожидал, что я способен говорить по-испански. Его напарник по-лошадиному приподнял верхнюю губу с тонкой ниточкой черных усиков и выдул мне в лицо табачный дым. Вранье, что мошкара боится дыма! Мои изверги, сидящие на лбу и щеках, даже не шелохнулись.

– Что ж ты молчал, будто язык проглотил? – спросил носатый, сверкая стеклами черных очков.

Упоминание о языке заставило меня болезненно поморщиться.

– А ты ни о чем не спрашивал, – ответил я.

– Где твой друг?

– Из люка выпрыгнул, когда самолет на посадку заходил, – ответил я.

– Без парашюта? – уточнил тот, что с лошадиной губой.

– Река под нами была, – вдохновенно врал я, озвучивая те испанские слова и выражения, которые первыми приходили мне на ум. – Глубокая, желтого света. Так он туда и прыгнул.

– А ты почему не прыгнул?

– Что я, идиот что ли, крокодилов кормить?

– Деньги где? – спросил носатый, тоже выдувая мне дым в лицо. Видимо, здесь, в джунглях, кишащей мошкарой, это считалось признаком хорошего тона.

– В правом заднем кармане, – сознался я.

Удар в живот. Я ухнул и согнулся настолько, насколько позволяли наручники.

– Я спрашиваю о больших деньгах.

Я поднял голову и посмотрел на колышущийся в жарких струях воздуха самолет. Он был единственным объектом среди недружелюбной экзотики, чем-то связанным с далекой, покинутой сгоряча родины. Эти милые черные колеса всего сутки назад разбрызгивали холодную кашицу из талого снега на внуковской взлетке. Всего сутки назад эти серебристые крылья со свистом разрезали сырой, отравленный смогом воздух Москвы. Через эти темные иллюминаторы я смотрел на аэровокзальный балкон в глупой надежде увидеть на нем Анну. Было это или приснилось? Может быть, в самом деле стать террористом и угнать самолет в Россию?

– Ты не понял вопроса? – оторвал меня от сладостных раздумий Лошадиная Губа. Он уже докурил сигарету до фильтра и кинул ее мне под ноги.

– Больших денег у меня отродясь не было, – сказал я, и понял, что мои ответы расшатывают грань терпения джентльменов.

– Что вы везли в черном чемодане? – едва сдерживаясь, процедил носатый.

– Старые журналы, – искренне ответил я. – "Cosmopolitan", "Elle" и, кажется, "Домашний очаг".

Снова удар в солнечное сплетение, на этот раз намного более чувствительный, чем первый. Вздох, словно жидкий гипс, застыл у меня в груди, в глазах потемнело. Я уронил голову на грудь, чувствуя, как горячая волна быстро расползается по всем моим внутренностям. Урок номер два обладал огромной убедительной силой. Без всяких оговорок и условностей я понял, что говорить надо только то, что моим мучителям хотелось услышать.

Когда я выпрямился и сумел вытолкнуть из себя воздух, то увидел, что к нам быстро идет Эдвард. Он нес небольшой матерчатый сверток. По мере того, как он приближался, его движения становились все более робкими и осторожными, словно он давал понять: прикажете остановиться – я тотчас замру на месте.

– Со мной связалось полицейское управление Арики, – крикнул он издалека, замедляя шаги. – Уточнили координаты. Вертолет уже вылетел.

– Где эти два идиота? – пробормотал носатый, глядя в ту сторону, куда укатил джип.

– Надо кончать этого, хозяин, – предложил Лошадиная Губа и сплюнул мне под ноги. – Кинуть в яму и закидать ветками, чтобы не нашли.

События стал развиваться из рук вон плохо. Надо было как-то бороться за жизнь.

– Найдут, – вмешался я в разговор. – С собаками сразу найдут. И тогда станет ясно, что никакой я не террорист, а жертва хитроумной комбинации. Лучше выпустите меня в джунгли.

– Заткнись!! – рявкнул носатый. Я думал, что он снова ударит меня в живот, но ему, видимо, надоело повторяться, и он двинул меня ногой по коленной чашечке. Потом посмотрел на напарника и пробормотал: – Он прав, с собаками найдут одного и второго. Увезем его подальше, а там закопаем. Пусть ищут.

– Что еще?! – крикнул он Эдварду, который продолжал приближаться мелкими шажками, чавкая ботинками по сырой земле.

– Мне нужно алиби, – ответил пилот, разматывая сверток и показывая "магнум", из которого был убит штурман. – Его отпечатки пальцев, – уточнил он и кивнул на меня.

Вот же сволочь! Мало того, что меня за свои же деньги посадили посреди кишащей мошкарой сельвы, обозвали террористом, ни за что ударили в живот, так еще и компромат хотят повесить!

– Давай! – разрешил носатый и, снова закуривая, злобно произнес: – Где же машина?! Сейчас нас в самом деле накроют!

То, что его раздражало и злило, мне давало надежду. Если бы те двое на джипе нашли Влада, то давно привезли бы его сюда. Затянувшиеся поиски могли означать одно: Влад успел скрыться в джунглях.

Эдвард пытался вложить "магнум" мне в ладонь. Я как мог напрягал и растопыривал руки. Пилот кряхтел, горячая рукоятка тыкалась мне в запястье.

– Браслеты мешают, – сказал он. – Надо отстегнуть.

Носатый кивнул, разрешая, и Лошадиная Губа протянул пилоту связку мелких ключей. У меня появился шанс умереть в бою. Я расслабил руки, позволяя пилоту свободно отстегнуть наручники. Щелкнул замок. Демонстрируя послушание и покорность, я продолжал обнимать дерево, словно мои руки приросли к стволу.

– Что это? – вдруг спросил носатый, глядя на край леса.

Между стволов пробивался яркий свет фар. Протяжный гудок вспугнул целую эскадрилью птиц, которые с истошным криком взлетели с веток, словно ожившие плоды.

– Наконец-то, – сказал Лошадиная Губа. – Возвращаются.

– Нет, это чужой, – возразил носатый и вытащил из-за пояса револьвер.

Я вытягивал шею, пытаясь рассмотреть, что происходило за частоколом деревьев.

– Полицейские? – неуверенно произнес Лошадиная Губа.

– Машина наша, – отозвался носатый.

Они отвлеклись и потому не замечали, что пилот, раскрасневшись от работы, пытается распрямить мои пальцы, сжатые в кулак, чтобы вставить туда "магнум" с предусмотрительно опустошенным барабаном. Большего идиота я не встречал в своей жизни. Пилот покусывал губы и царапал мои мозолистые ударные костяшки своими слабыми пальцами, словно дразнил льва, тыкая ему в морду палкой. Кулак уже переполняла форсажная сила, и я едва сдерживал тормоза, чтобы не направить снаряд прямым курсом в челюсть Эдварду.

– Не понял, – произнес Лошадиная Губа, отходя в сторону, чтобы лучше видеть джип.

И я не понял. Подминая под себя упругие стебли и тонкие побеги молодых деревьев, надрывно сигналя, к нам приближался песочного цвета джип, за рулем которого сидел Влад. На обломке ветки, закрепленном в петлях двери, капитулятивным флагом развевалась белая тряпка. Наш черный чемодан, закрепленный веревкой, лежал на капоте. В машине больше никого не было.

Признаюсь, я думал об умственных способностях Влада несколько хуже. Чувство восторга наполнило мою душу, захотелось рвануть на груди майку и крикнуть: "Наши!!" Я расслабил кулак, и в нем тотчас оказался "магнум".

– Забирайте ваш чемодан, – сказал я, упреждая желание бронзоволицых открыть ураганный огонь по машине.

До машины оставалось метров двадцать. Я уже понял, что сейчас произойдет, и медленно отвел правую руку с пистолетом назад.

– Дай сюда! – сказал Эдвард, приготовив платок.

– На! – ответил я и впечатал в его щеку полуторакилограммовый "магнум" сорок четвертого калибра.

Я не видел, как далеко отлетел несчастный пилот. В то мгновение, когда он, ломая кусты, исчезал из поля моего зрения, Лошадиная Губа хрипло крикнул:

– Вертолет!

И тотчас пригнул голову, словно опасался, что ее могут задеть лопасти. Джип дико взвыл, будто намеревался заглушить отдаленный рокот вертолета и, выбрасывая из-под себя жидкую грязь и ломаные ветки, прыгнул вперед. Я опередил движение носатого на секунду, и когда он только начал поднимать руку с револьвером, я уже ткнул ему под челюсть восьмидюймовым стволом.

Это был тот же эффект, если бы я натравил на него беззубую овчарку, но носатый не сразу вспомнил, что мой револьвер не заряжен. Схватив его за волосы, я развернул его так, чтобы Лошадиная Губа не смог выстрелить в меня, не угробив своего хозяина. Брызнув черной струей перегноя, джип остановился за моей спиной. Я толкнул носатого на Лошадиную Губу и запрыгнул в машину. Влад тотчас ударил по газам. Рокот вертолета, падающий как лавина откуда-то сверху, смешался с хаотичной стрельбой, но между нами и бронзоволицыми уже опустились плотные зеленые "жалюзи". Не разбирая дороги, Влад гнал джип прямо сквозь заросли. Мы прыгали на ухабах, словно под нами находился дикий мустанг. Стволы деревьев надвигались на нас с угрожающей скоростью, ветки и листья хлестали по лицу; временами мне казалось, что Влад не справится с управлением, и мы неминуемо врежемся в дерево, но мой друг каким-то чутьем угадывал, скрывается ли ствол за плотной завесой или нет, и машина, продырявливая заросли, как игла холщовый мешок, ужаленным кабаном продолжала мчаться вперед.

Не меньше четверти часа Влад смотрел вперед безумными глазами и вращал руль такими энергичными движениями, словно сидя танцевал твист, а я, обхватив одной рукой спинку сидения, чтобы не вылететь на очередной кочке, другой рукой прикрывал лицо от безжалостных лиан и веток.

Наконец, пружина нервов раскрутилась до конца. Мы переломали и превратили в силос не меньше семи погонных километров сельвы, и вряд ли бронзоволицые, напуганные вертолетом, стали нас преследовать.

Влад затормозил и заглушил двигатель. Несколько минут мы сидели неподвижно, не произнося ни звука, вслушиваясь в многоголосие птиц и плавно усиливающийся шум дождя. Тяжелые капли, как по крыше, стучали по гигантским листьям, которые свили над нашими головами надежную защиту. Резко запахло какими-то терпкими и горькими цветами или плодами. Потемнело. Природа словно замерла в ожидании тропического ливня. Стук капель становился все более частым. Под тяжестью воды начали содрогаться листья, ветки; все вокруг быстро приходило в движение, напоминающее страстную дрожь, которая сотрясает тело во время утоления сильной жажды.

Огромный продолговатый лист над нами, переполнившись водой, повернулся на бок, и нам на головы, как из ведра, полилась теплая вода. Я почувствовал, как Влад напрягся, приоткрыл рот, сдерживая крик восторга. Вода ручьем лилась по лицу, затекала за ворот и прокладывала себе путь по спине между лопаток. Прошло всего несколько мгновений, и мы вымокли насквозь.

На Влада свалилось не совсем объяснимое веселье. Сначала тихо, а потом все громче, он захохотал, словно передразнивал раскаты грома. Дождь очищал мою кожу от пота и крови, которую выпустили из меня кровопийцы. Раскрыв рот, я ловил струи и глотал безвкусный сок неба. Влад разошелся. Он уже повернулся ко мне лицом и, увидев, что со мной сделала мошкара, захохотал еще сильнее. Я не остался перед ним в долгу и начал от души ржать, показывая пальцем на его разбитый нос с запекшейся в ноздрях кровью.

Мы в одном порыве обнялись, тиская горячие и крепкие плечи друг друга. Влад вдруг вскочил, встал ногами на сидение и прыгнул на капот. Разорвав веревку, которой был привязан чемодан, он смахнул с него листья и какого-то гадкого паука, поднял чемодан над головой и издал победный вой.

У меня вмиг упало настроение. Чтобы Влад не заметил этого, я пересел за руль и завел мотор.

– Поехали, – сказал я. – Чем глубже мы заберемся в джунгли, тем лучше для нас.

Человечество еще не придумало универсального транспортного средства, которое бы с одинаковой легкостью преодолевало грунтовые дороги и их полное отсутствие в непролазной чаще джунглей. Армейский джип помог нам на несколько километров закопаться в сельву, но после дождя машина стала для нас обузой. Бесчисленное количество ручьев с рыхлыми болотистыми берегами стало для джипа серьезным препятствием, и мы уже не столько ехали, сколько вытаскивали машину на себе. Влад, более тяжелый и сильный, опускался по колено в черную жижу, кишащую пиявками, червями и прочей гадостью, упирался спиной в задок джипа, а я давил на газ. Вращаясь с бешеной скоростью, колеса выбивали из-под себя грязевой фонтан. Обрызганный с ног до головы, черный, как эбонитовая статуэтка, окутанный сизым дымом выхлопов, Влад являл собой жуткое зрелище.

Но даже с этим болотистым бездорожьем можно было бы смириться, если бы не периодический грохот лопастей над нашими головами. Вертолет облетал район плотной спиралью на малой скорости и высоте. Когда кроны деревьев надежно закрывали нас, мы лишь глушили мотор и, глядя вверх, ждали наступления тишины. Но если нарастающий рокот заставал нас на прогалине, приходилось быстро сворачивать к ближайшим кустам, спешно закидывать машину ветками, а самим падать в траву и, замерев, молить Бога, чтобы полицейские нас не заметили.

Когда мы в очередной раз прыгнули в сырую канаву, в полумрак, создаваемый огромными листьями бананового дерева, а над нами, источая запах сгоревшего керосина, пронесся вертолет, Влад вытащил из кармана мятые и мокрые бумажки и кинул их мне.

– Забыл тебе показать, – сказал он.

Это были не очень качественные копии фотографий, отпечатанные, по-видимому, на факсимильном аппарате. На одном снимке был запечатлен Влад в дубленке, выходящий из массивных дверей, а на другом – я, садящийся в машину Влада.

– Узнаешь? – спросил Влад, срывая висящую над его головой гроздь ярко-красных ягод.

– Посольство Эквадора, – без труда определил я. – А снимали, похоже, с противоположной стороны улицы.

– Из машины, – уверенно сказал Влад. – Мощным телевиком.

– Где ты это нашел? – спросил я, разрывая снимки на мелкие кусочки и зарывая их под опавшую листву.

– В кармане того поросенка, который пытался присвоить себе наш чемодан, – ответил Влад. – Когда он навел на меня карабин, я взялся за ствол и сначала заставил его поцеловать все деревья, стоящие рядом, а потом обыскал… Как ты думаешь, я умру, если съем эти ягоды?

– Кто-то хорошо знал, что мы собираемся купить остров, что ведем переговоры с дилером, – сказал я. – И следил за нами. Потом отправил снимки по факсу, чтобы мафиози, встретившие нас здесь, не ошиблись. У меня такое чувство, что этот "кто-то" работает в посольстве.

– Ты так думаешь? – скептически заметил Влад. Он любовался веточкой ягод и не очень спешил возразить мне конкретно.

– А ты как думаешь?

Влад выждал паузу. Я заметил, что обычно он отвечал в такой манере, если ответ совершенно не совпадал с моим мнением или же был неприятен мне.

– Ты мне скажи, – произнес Влад. – Анна дала тебе деньги без всяких оговорок? Ты попросил, и она тотчас дала? Вот так просто – раз, два, и все?

Он подозревал ее. Женщина, отвергнувшая мужчину как сексуального партнера, становится для него непримиримым врагом.

– Да, – рассеянно ответил я. – Вот так просто: раз, два…

А если бы Влад знал всю правду? – думал я. Если бы он знал, что Анна взяла из нашего тайника и свои, и мои деньги и сбежала в Лиму? Да он бы закопал меня только при одной попытке защитить ее!

– Не нравится мне это, – пробормотал Влад, подталкивая меня к своему выводу. – То она неожиданно уходит, когда мы изучаем документы и подписываем соглашение, то не можем ее найти… Кажется, она умеет неплохо фотографировать?

– С современной техникой неплохо фотографировать сможет младенец, – без энтузиазма возразил я и встал, отряхивая джинсы, показывая, что хочу закончить этот разговор.

Влад мстил мне за победу. Он пытался доказать мне, что я привел в наш мужской союз троянского коня, и хотел чтобы я признался в своей вине.

– Постой, это еще не все, – произнес он. – Ты как-то рассказывал мне, что Анна три года назад работала в Перу у одного плантатора и была знакома с влиятельными людьми…

– Знаешь, о чем я думаю? – перебил я Влада. – Надо бросать машину и идти пешком. Но для начала неплохо бы определиться со своим местоположением.

– Я бы сначала определился с тем, кто нам такую свинью подложил, – проворчал Влад, но тоже поднялся и взялся за чемодан.

Мы вышли на прогалину и остановились у заваленной ветками машины. С заднего сидения я взял карабин. Энергетика оружия жидким металлом стала вливаться мне в душу. Я даже вздрогнул; ощущение того, что все это когда-то уже было, заполнило все органы чувств, воспринимающие окружающий мир. Влад задел хрупкую опору, связывающую меня с прошлым, и тропическим ливнем хлынули воспоминания. Три года назад я в одиночку прошел через сельву Боливии и Перу. Это был рискованный переход, но джунгли со своими дикими законами стали для меня всего лишь щекочущим нервы аттракционом в сравнении с сетью наркоделов, куда я попал и остался жив благодаря Анне. "Плантатора", о котором упомянул Влад, звали Августино Карлос, под его контролем находилось большинство приамазонских золотоносных приисков и плантаций коки. Для мафиози такого масштаба, каким был Августино, Анна не могла представлять сколь-нибудь значимого интереса, и все же она каким-то образом сумела войти к нему в доверие. Об этой весьма загадочной странице своей жизни Анна рассказывала мне очень мало, и я вполне довольствовался этим. В то время я горел мальчишеским азартом найти золото инков и схватить Августино за ухо, и особенно не задумывался о почти невероятном везении, которое сопутствовало мне на протяжении путешествия по Южной Америке.

Потом я вспоминал сельву с содроганием, и эти воспоминания отзывались запоздалым страхом. Я думал, что сельва останется в далеком прошлом, что все нити, связывающие меня с ее тайнами, оборваны. И даже идея Влада купить остров не наводила мосты в зеленый хаос. Но все оказалось иначе. Время повернулось вспять. Я снова почувствовал душное дыхание джунглей, в непролазных зарослях мне стали видеться следы Анны, и появилось ощущение, что в спину карими глазами смотрит Августино по кличке Седой Волк.

– О чем задумался? – спросил Влад, взваливая чемодан на плечо.

– Я вспоминаю, как ты спал.

– Когда я спал?

– В самолете, после дозаправки в Боготе. Ты накрылся простыней с головой.

– Да? – удивился Влад. – А зачем я накрылся?

– Тебе мешал солнечный свет, падающий из иллюминатора.

– Разумное объяснение.

Я кинул в работу все свои познания в географии и навигации. В тот момент по местному времени было часов девять утра. Солнце находилось по левому борту и чуть сзади от самолета, значит, мы летели на юго-запад. Все верно, Эквадор расположен на юго-западе от Боготы. Сколько мы так летели? Час? Получается, от силы шестьсот-семьсот километров. Потом к нам в салон ворвался штурман. Пока он искал винтовку, самолет стал уходить с курса. Я помню, как поплыли по полу световые пятна. Вот только куда они поплыли?.. Влад сидел на диване и чесал затылок. Я помнил, как он одел рубашку и взял мобильный телефон. В салоне пыль стояла столбом. Так казалось, потому она придавала объем солнечным лучам. Было похоже, что лучи подпирают дверь, ведущую к рампе.

Так, мы полетели в сторону солнца, то есть, на восток. На юго-восток. Приблизительно так же проходит граница между Перу и Колумбией. Что там находится? Большой приток Амазонки. Чуть ниже Перуанский город Икитос. А выше…

Я хлопнул себя по лбу и попал по комару. Командир самолета Эдвард, когда подходил к бронзоволицым с "магнумом", говорил про Арику: дескать оттуда вылетел полицейский вертолет и через двадцать минут будет здесь. Значит, мы приблизительно в пятидесяти километрах от Арики. Если мне не изменяет память, это небольшой город на юге Колумбии. Словом, мы были очень далеко от цели.

Так я и сказал Владу: идти через сельву к границе Эквадора – самоубийство, надо добираться до Арики. Влад скептически покачал головой, обозвал меня паникером и объявил, что в целях конспирации и сохранения валюты ничего другого не остается, как идти через сельву, даже если это не совсем приятно. Затем он внимательно посмотрел на мое лицо и спросил:

– Знаешь, почему тебя кусает мошка, а меня нет?

– Потому что у тебя лицо грязное.

– Не грязное, – поправил Влад, – а специально смазанное жидкой глиной.

В этом он, конечно, был прав. Я опустился на корточки рядом с ручьем и от души намазал глиной лицо и шею.

Прежде чем расстаться с джипом, я прострелил бензобак и оборвал все шланги и провода. Мы шли за солнцем весь остаток дня. Я уже не отговаривал Влада от безумной затеи, терпеливо дожидаясь, когда он насытится прелестями сельвы сполна и сам предложит пойти в Арику. Когда солнце вдруг провалилось в джунгли, запуталось среди зарослей и потухло, неожиданно наступила душная и совершенно черная экваториальная ночь. Мы забыли об особенностях здешних широт, рассчитывая на вечер, плавно сгущающиеся сумерки, и были наказаны. Готовить ночлег пришлось в полной темноте. У нас не было ни спичек, чтобы разжечь костер, ни одеял, ни спальных мешков. Пришлось наломать веток с крупными листьями и лечь на них.

Влад подложил под голову чемодан и сразу уснул. Это было не совсем нормально. Либо у него была заторможена нервная система, либо он просто не понимал до конца, где находится, и сколько неприятностей могут принести ночные джунгли.

Я ворочался, и сон ко мне не шел, несмотря на страшную усталость. Нестерпимо мучила жажда, и я, мечтая о бутылке минеральной воды, облизывал сухие губы. Острые края обломанных веток впивались мне в тело, где-то совсем рядом шипела какая-то тварь, трещали сучья под чьими-то лапами, неистово хлопала крыльями ночная птица, или вдруг начинала истошно визжать обезьяна, попавшая в когти сильной и ловкой кошки. Все эти душераздирающие звуки не давали мне сомкнуть глаз. Вдобавок ко всему меня стал колотить озноб. Влажная одежда, прилипшая к телу, не позволяла согреться, и я в конце концов потерял всякое терпение, а с ним и надежду уснуть.

Я приподнялся, глянул на бледное в свете луны лицо Влада. Он спал крепко, дыхание его было ровным и спокойным. Где-то рядом журчал ручей – я отчетливо слышал его тихие переливы. Стараясь создавать как можно меньше шума, я встал на ноги и, затаив дыхание, медленно пошел к ручью. Это только начало, думал я, до крови расчесывая зудящую шею. Завтра мы ослабнем от голода. На третий день заблудимся и потеряем ориентацию. Влад же пока все воспринимает, как забавное приключение.

Осторожно раздвинув кусты, я вышел на освещенную луной прогалину. Стволы деревьев, стоящие в плотной тени, казались зловещими фигурами. Мокрая трава отливала холодным серебром. Темные пятна кустов напоминали притаившихся в засаде животных. Я долго всматривался в темноту, прежде чем решился пересечь прогалину, но от напряжения перед глазами замелькали круги, и начала мерещиться всякая чушь. Я пожалел, что не взял с собой карабин. Пристыдив себя за малодушие, я зашагал решительнее, вспоминая ночную Москву и переполненные автомобилями трассы, где с мистическим постоянством каждые сутки гибнут люди. Ручей журчал где-то уже совсем рядом. Я судорожно сглотнул, предвкушая то удовольствие, с каким опущусь на корточки перед ручьем и стану жадно лакать настоянную на экзотических травах воду.

Я перегнул палку в другую сторону и забыл о том, что иду, все-таки, не по Тверской. Склоны овражка, по дну которого протекал ручей, были покрыты толстым слоем склизких листьев, и как только я ступил на них, ноги тотчас потеряли опору. Хватаясь за пустоту, я грохнулся на землю и как по ледяной горке заскользил вниз. Мое поступательное движение продолжалось недолго. Я въехал ногами в кучу прелых листьев и паутину лиан и ударился о ствол дерева. Волна прошла по стволу до самой кроны. Невидимые в темноте птицы, закричав дурными голосами, шумно взлетели к луне, задевая ее своими черными крыльями. На меня посыпались капли дождя, застрявшие в кроне.

Радуясь, что легко отделался, я сел и стал потирать ушибленное колено. Внизу, в нескольких десятках метров от меня, смятой фольгой блестела поверхность ручья. Приободренный близостью к своей цели, я встал и, хватаясь за ветки, стал осторожно спускаться вниз. Но, сделав всего несколько шагов, я замер и прислушался.

Снизу доносился тихий писк. Сначала мне показалось, что это подает сигналы бедствия птенец, вывалившийся из гнезда, но вскоре мне стало ясно, что пищат копошащиеся у воды мелкие зверьки, и их, по крайней мере, не меньше трех.

На всякий случай я не стал торопиться, хотя жажда стала уже невыносимой. Продолжая стоять у дерева, я всматривался в темную полоску берега, постепенно различая какое-то движение. У самой воды, на фоне ее серебристой поверхности, выделялся полукруглый предмет, похожий на речной валун или большой детский мяч, наполовину затянутый илом. Рядом с ним бесшумно двигались смутные тени. Мне вдруг пришло на ум, что рядом с камнем кишит целый выводок крупных водяных крыс, и мысль, что мне придется пить воду в том же месте, где плескались они, была отвратительной.

Я только на мгновение опустил глаза, чисто машинально намереваясь поднять с земли увесистый булыжник или палку, чтобы швырнуть в тварей, как вдруг к своему удивлению увидел, что полукруглый валун зашевелился, и в воздух взметнулся толстый длинный хвост.

Мне показалось, будто я попал под ледяной душ. Черный предмет ожил, деформировался, и на фоне реки вдруг вырос силуэт огромной пумы. Кошка тихо зарычала, повернула крупную голову в мою сторону и принюхалась к воздуху. Между ее крепких лап возились детеныши, и это было опаснее связки гранат.

Я слишком поздно понял, что пума видит в темноте намного лучше меня. Холодея от ужаса, я стал медленно пятиться назад, шаря в темноте руками, словно пытался найти карабин. Кошка снова зарычала, уже глядя прямо на меня, и медленно приподняла лапу, словно еще не решила, кидаться на меня или нет.

Как назло, моя нога пошла вниз, и я сел на мокрые листья. Мамаше, должно быть, показалось, что этим движением я угрожаю ее славной детворе, и она уже целенаправленно двинулась в мою сторону.

Убегать от пумы по ночным джунглям столь же бессмысленное дело, как пытаться убежать от пули по мишенному полю, но не мог же я спокойно ждать, когда зверь кинется на меня и одним ударом тяжелой лапы раскроит мне череп. Плохо представляя, за какое время эта изящная убийца догонит меня, я повернулся к ручью спиной и по-обезьяньи, помогая себе руками, помчался по склону. Никогда я не позволил бы себе столь позорное бегство от своего противника, будь он человеком. Но в те жуткие мгновения я забыл об условностях человеческого поведения и опустился до уровня слабого млекопитающего, позволившего себе нарушить водопой пумы и ее сопливых котят.

Демонстрируя феноменальную скорость, я как пробка из шампанского вылетел на прогалину, на секунду остановился и обернулся. Сначала я подумал, что пума удовлетворилась моим безусловным признанием ее превосходства и вернулась к ручью, но уже через секунду увидел, как от темной кромки леса отделилась гибкая тень и, сделав грациозный прыжок, на треть сократила расстояние между нами.

Я невольно крикнул, невнятно произнеся ругательное слово, которое означало конец всей моей непутевой жизни, и со всех ног кинулся в темень леса. В отличие от меня кошка бежала тихо, и я слышал лишь собственное надрывное дыхание, удары сердца да треск веток, которые я срезал на своем пути. Уже ничто не могло меня спасти, и даже если бы я своим диким воплем разбудил бы Влада, он не успел бы сориентироваться и выстрелить наверняка. Скорее всего, я подставил бы и его под жуткие клыки, и, понимая это, пытаясь извлечь из своей гибели хоть какую-то пользу, я побежал по большой дуге в противоположную сторону. Дыхание разрывало мне грудь, спина онемела от ожидания чудовищного удара когтистой лапой, которая с легкостью вырвет из меня кусок мяса, переломит позвоночник, как тонкую палочку, свалит на землю, а потом в шею вонзятся горячие, влажные от слюны клыки, с легкостью перекусят ее, заливая моей кровью мокрую траву.

Ожидание конца было настолько ужасным, что мое несчастное тело, заполненное до краев желанием жить, превратилось в живой снаряд, пробивающий плотные заросли тараном. Я уже слышал за своей спиной низкое рычание, уже чувствовал горячее дыхание и начал вспоминать отходную молитву, как вдруг где-то совсем рядом громыхнул выстрел, и яркая вспышка ослепила меня. Нервы, натянутые до предела, лопнули во мне, как гитарные струны. Силы покинули меня, и я, бодая головой колючки, остывающим метеоритом рухнул на землю.

Если я и был без сознания, то всего лишь несколько секунд. Вернувшись в реальность и открыв глаза, я тотчас услышал рядом с собой возню и сдавленные хрипы. Приподняв голову, я увидел в высокой траве длинное туловище пумы. Она была настолько близко от меня, что я мог плюнуть и попасть на ее толстый мясистый хвост. Широко расставив задние лапы и опустив мускулистую задницу в траву, кошка с глухим урчанием крутила головой, удерживая передними лапами какой-то бесформенный предмет. Через мгновение я отчетливо заметил, как вверх ударила струя крови и с ужасом понял, что животное на моих глазах растерзало человека, который выстрелил в нее, но промахнулся.

Я не мог согласиться с тем, что было очевидным. Мне казалось, что я сойду с ума, если мысленно признаюсь: "Да, она загрызла Влада. Кроме меня и его здесь больше никого не было." Отчаяние и бессилие перед жестоким, лишенным разума людоедом были настолько сильны, что я, закрыв глаза, опять рухнул в траву, обхватил голову руками и крепко стиснул зубы, чтобы не закричать от невыносимой боли. Все кончено, говорил я себе. Это я во всем виноват. Моя неосторожность и нетерпеливость погубили Влада…

Пума вдруг насторожилась, подняла голову, облизнула окровавленную морду, глядя куда-то в сторону и, схватив в зубы страшные останки, бочком прыгнула в кусты. Раздался треск веток, истошно взвизгнула разбуженная обезьяна, а затем все стихло.

Я лежал еще несколько минут, глядя безумными глазами на место расправы, не в силах встать на ноги. Я не представлял, что буду теперь делать в этой дикой стране, как вернусь в Москву и что скажу родственникам Влада. Подавленный свалившейся на мою душу потерей друга, я переполнился слезами, и они ручьем хлынули из моих глаз.

Вдруг где-то рядом снова треснула ветка под тяжелыми шагами. Я подумал, что пума, не удовлетворившись одним убийством, вернулась за мной, и уже приготовился погибнуть достойно в последнем бою, но к моему безграничному удивлению из плотной тени кустов отделились два человеческих силуэта. Мои глаза уже достаточно привыкли к темноте, и я без особого труда узнал бронзоволицых.

– Она уволокла его, – тихо произнес один, поднимая с земли карабин.

Вспыхнул огонь зажигалки. Бронзоволицые закурили. В темноте закачались два малиновых огонька.

– Закопает где-нибудь и утром вернется, – сказал второй. – Пума всегда сохраняет остатки.

– Не надо было разрешать ему отойти от костра, хозяин, – сказал первый. Кажется, это был голос Лошадиной Губы. – Он потому и промахнулся, что ничего не увидел.

– А ты хотел, чтобы она растерзала нас всех? Ты же видел: она неслась на нас как бешеная!

– Даже не похороним нашего чунчо по-человечески, – без особой грусти произнес Лошадиная Губа.

Я едва не закричал от восторга и, ткнувшись лбом в сырую землю, изо всех сил вдавил в нее кулаки. Чунчо! Несчастный чунчо! Значит, это индеец пытался спасти мне жизнь, выстрелил в пуму, но промахнулся, и она, забыв обо мне, кинулась на него!

– Странно все-таки, – произнес носатый. – Что это с ней случилось? Обычно пумы ведут себя тихо и первыми не нападают.

– Много ли ты знаешь про этих кошек?

– Может быть, эти двое ее спугнули? – совсем тихо сказал носатый и посмотрел по сторонам.

Я всем телом вжался в землю, втянул голову в плечи и затаил дыхание.

– Может быть, – согласился Лошадиная Губа. – Но, надеюсь, ты не собираешься искать их сейчас?

– Тихо! – оборвал напарника носатый и посмотрел в мою сторону.

Я похолодел. Казалось, что бронзоволицые не сводят с меня глаз. Не знаю, что могло привлечь их внимание. Разве что стук моего сердца?

– Дай-ка! – сказал носатый и взял из рук напарника карабин.

Что за жизнь! Если не пума сожрет, то колумбийская мафия пристрелит. А кто-то еще бочку катит на Москву, говорит, уровень преступности высокий.

Еще раз обозвав себя плохим словом за то, что пошел по ночным джунглям без оружия, я прижался щекой к сырой земле, моля Бога, чтобы мое сердце замерло на несколько секунд. Носатый, держа карабин наизготове, медленно шагнул в мою сторону, повел стволом по сторонам и, успокоившись, вернулся к Лошадиной Губе.

– Я чувствую – они где-то рядом. Но бегать за ними по сельве мы не будем, у нас нет времени. Босс ждет доклада. Завтра утром я передам ему, что деньги у нас в руках… Русские все равно никуда не денутся. Напролом через джунгли, в майках с короткими рукавами, без мачете, без еды они не пойдут. Они будут бродить вокруг аэродрома и искать дорогу. А дорога здесь только одна. Им не останется ничего другого, как выйти к причалу Майо, чтобы оттуда подняться по реке до Эквадора. В Майо мы их и встретим… Пойдем, погреемся у костра, что-то меня знобит.

Бронзоволицые повернулись, пошли в кусты и вскоре исчезли в темноте. Через минуту все стихло. Еще некоторое время я неподвижно лежал в своей засаде, прислушиваясь к фону ночных джунглей, затем встал и, стараясь не производить шума, пошел к прогалине.

Я чудом не заблудился, и сумел вернуться к Владу лишь после того, как второй раз побывал у ручья. Я был поражен феноменальными способностями Влада спать в обстановке, в которой впору только умирать. Тем не менее мой друг сладко посапывал, закопавшись с головой в ветки и крепко обнимая карабин, и лишь что-то пробормотал во сне, когда я пристроился с ним рядом.

Я думал, что до утра не сомкну глаз. Но видимо ночное происшествие настолько истощило запас моих нервных сил, настолько высоко подняло планку оценки опасности, что я заснул почти мгновенно, мысленно послав к чертям собачьим всех пум, тропических куфий и пауков.

Убеждать надо не словом, а кровью. Я проснулся от сдавленного вопля Влада, и тотчас вскочил на ноги, готовясь увидеть какое-нибудь ужасное чудовище, но заросли вокруг нас были неподвижны, солнечный свет нежным теплым потоком струился сверху, прогревая влажные листья и землю, отчего вокруг нас медленно клубился пар, а оглушительный хор птиц успокаивал и убеждал, что не все в джунглях так страшно и плохо.

Влад, сидя на ветках, неестественно согнул шею и, скосив глаза, с выражением крайнего ужаса и брезгливости смотрел на свое оголенное плечо, к которому прилепилась черная кровососущая пиявка. Похоже, что она уже неплохо позавтракала, но была не прочь еще малость подкрепиться. Раздувшись до размеров грецкого ореха, она медленно и ритмично пульсировала, сжимая и расслабляя свое кольчатое блестящее тело, покрытое молочной слизью. Эта тварь была не ядовита, и не могла причинить Владу большого вреда, но мой друг, как любой нормальный человек, не испытывал любви к червям, и мужество его было легко сломлено.

Он выдрал из нашего ложа палку и уже замахнулся ею, чтобы огреть пиявку по толстой заднице, но я вовремя перехватил его руку и крикнул:

– Замри!! Без руки останешься!

Избавиться от пиявки так, чтобы не оставить в теле ее челюстей, можно было только при помощи соли, йода или зажженной сигареты. Ничего похожего у нас не было. Пришлось добывать огонь из пороха.

Глядя на то, как я извлекаю из карабина патрон, зубами выдергиваю пулю из гильзы и осторожно высыпаю порох на плоский камень, Влад нетерпеливо стонал, поглядывал на пиявку и зачем-то кусал кулак, словно ему было нестерпимо больно, хотя укус кровососущей твари был совершенно безболезненным. Я нашел сухую ветку, положил ее рядом с кучкой пороха и ударил сверху прикладом карабина. Раздался щелчок, порох воспламенился, брызнул искрами; я тотчас склонился и стал осторожно раздувать уголек на кончике ветки, и когда он засветился рубином, прижег пиявку. Уголек зашипел. Влад снова взвыл. На его лице отразилось бесконечное страдание.

Пиявка стала сжиматься и, отпустив Влада, скатилась по его груди и шлепнулась на ногу. Влад с ревом кинулся ко мне, как из горящего дома к пожарному.

– Какая гадость! – едва разжимая зубы произнес он, стряхивая с плеча невидимого кровососа.

– Ничего страшного, – ответил я с подчеркнутым равнодушием. – Обыкновенная сухопутная пиявка. Для тропического леса это совершенно обычное явление. Здесь все кусты кишат ими.

– Да? – взвыл Влад, с перекошенным лицом глядя вокруг себя.

– Но это всего лишь цветочки, – продолжал я массированную атаку. – Ты еще не встречался со змеями, пауками, глистами и мухами, которые откладывают свои личинки внутри человеческого тела. Это очень любопытные мушки. Мышечная ткань вокруг личинок постепенно отмирает, начинает гнить, создавая отличную питательную среду. А через несколько дней новорожденные мушки прогрызают ходы наружу и улетают. А оставшаяся после них маленькая норка продолжает гнить, а лекарства против этой заразы на сегодняшний день не существует.

Насчет лекарства я, может быть, несколько сгустил краски, но главное, что попал точно в цель. Влад, оказывается, был невероятно брезглив по отношению ко всяким рептилиям, земноводным и насекомым. Я видел, что его упрямство было сломано. Он поставил чемодан на торец, сел на него верхом и, покусывая губы, нагнал на лоб морщин.

– Черт возьми, – пробормотал он. – Что же делать? Идти в твою Арику?

– Нет, проще найти дорогу, которая выведет нас к причалу Майо.

– Откуда ты знаешь, что есть такой причал и такая дорога? – подозрительно спросил Влад.

– Я вообще неплохо ориентируюсь в Колумбии и Перу.

– А если мы нарвемся на полицейских? На грабителей? На военных?

– Ты предпочитаешь нарваться на каскавеллу?

Я сам не знал точно, что это такое, но на Влада незнакомое слово подействовало. Он тяжело вздохнул, подставил под свой массивный подбородок кулак и призадумался. А когда я с тревожным видом посмотрел на его ранку, оставленную пиявкой, Влад пришел к окончательному выводу:

– Наверное, с человеком все же лучше иметь дело. – И, подмигнув мне, добавил: – Мне кажется, что нет такого полицейского, который отказался бы от взятки.

И похлопал чемодан по боку.

Чтоб тебя быстрее мафия украла, подумал я, почти с ненавистью глядя на чемодан, из-за которого я уже по самые уши погряз во лжи.

Я сначала делал, а потом думал. Вот такая была у меня странная особенность. Наверное, это шло от привычки доверяться неосознанному порыву, интуиции. Когда я не знал, что нужно делать, я делал то, что делалось как бы само собой, а потом анализировал, хорошо это или плохо.

Влад, превратившийся по моей воле в Сизифа, тащил чемодан на своем горбу через джунгли, путаясь в лианах и колючках, и разрывал эти путы со страдальческой одержимостью Лаокоона. Я шел впереди него с карабином, и где оружием, где руками, а где зубами пробивал тропу. Я часто оборачивался и предлагал Владу поменяться ношей, но мой Атлант снова проявлял упрямство и, раскрасневшись от напряжения, махал на меня свободной рукой:

– Иди, не оборачивайся! Без сопливых обойдемся.

И вот тогда я задумался, пытаясь найти оправдание своему, на первый взгляд, дикому поступку. Имел ли я право вести Влада по заведомо опасному пути к причалу Майо, прямо в лапы мафиози?

У меня не было ответов. Даже если они и были, то, разумеется, не в мою пользу. Я сначала делал, а потом думал. Я повел Влада туда, где нас ждали малоприятные типы. Ради чемодана, под которым сейчас надрывался Влад, эти типы запросто посадили посреди сельвы самолет государственной авиакомпании. И они сделают все возможное, чтобы в Майо этим чемоданом завладеть. А я в свою очередь тоже сделаю все возможное, чтобы как можно быстрее отдать им этот проклятый чемодан, а затем унести ноги.

Словом, надо было сохранить овец и накормить волков. Я прекрасно понимал, что чувство вины перед Владом за эту гнусную ложь очень долго будет ныть у меня под сердцем. Абсурдный поступок Анны был моим личным, почти семейным делом, и я сам нес на себе свой крест.

Пока я нес свой крест, Влад тащил набитый макулатурой чемодан, свято веря в то, что в нем миллион долларов. По большой дуге мы огибали аэродром, не рискуя выходить из-под плотной зеленой крыши на голые участки, так как с восходом солнца над районом снова стал патрулировать полицейский вертолет. Когда он пролетал над нами, мы останавливались и на всякий случай прижимались к стволу ближайшего дерева. Кинув на нас дрожащую тень и оставив после себя запах горячей смазки, вертолет улетал, и мы снова шли вперед.

Нас уже изрядно мучил голод, хотя никто из нас не хотел в этом признаваться. Да какой толк мог быть в признании? Жажду мы утоляли из луж и ручьев, здорово рискуя вместе с водой проглотить личинку какого-нибудь гельминта, но у нас не было котелка для кипячения. За несколько часов перехода я встретил единственное съедобное растение – молодые побеги бамбука, напоминающие по внешнему виду початки кукурузы. Очистив "початок" от нескольких слоев плотной оболочки, я протянул Владу зеленовато-белую плотную массу. Он осторожно откусил, пожевал, прислушиваясь к ощущениям, и сплюнул.

– Когда буду умирать от голода, – сказал он, возвращая мне угощение, – тогда и накормишь меня этим экзотическим деликатесом.

Мы вышли на поляну. Здесь, под знойным солнцем, было не так много мошкары, как в тени, и Влад бережно опустил чемодан на траву и сел на него верхом.

– Ты хорошо спал сегодня? – спросил он.

– Прекрасно! – ответил я.

– Запаха костра не почувствовал?

Я отрицательно покачал головой и перевел разговор на другую тему. Влад слушал мои советы о выживаемости в джунглях невнимательно, думая о другом.

– А если они тоже пойдут к причалу Майо? – вдруг перебил он меня.

– К причалу? Да это забытая Богом деревушка! Что им там делать? – вопросом на вопрос ответил я, задним умом понимая, что на мое возражение очень легко подобрать контраргумент.

– Откуда же они тогда приехали? Не с неба же свалились!

Я многозначительно пожал плечами.

– Мало ли какие виллы и плантации скрыты в джунглях! Спроси их, откуда они приехали! Не думаешь ли ты, что от аэродрома нет других дорог, кроме как на Майо?

– Кто его знает, – задумчиво ответил Влад. – Может быть, нет.

Влад обладал даром читать мысли! Чем больше я думал о бронзоволицых и про их замысел встретить нас в Майо, тем более настороженным становился мой друг, словно чувствовал приближающийся подвох. Он будто пеленговал радиомаяк и шел к нему напрямик.

– Их четверо? – то ли утверждающе, то ли вопросительно произнес он.

– Если ты кого-нибудь из них не грохнул…

– Да нет, – ответил Влад. – Слегка помял ребра индейцу (Бедный чунчо! – подумал я. За какие грехи столько бед свалилось на его голову?) и слегка отбил почки поросенку, который меня карабином пугал.

Значит, вычеркивая съеденного пумой чунчо, их осталось трое. Что у них? Один карабин и, допустим, у каждого еще по револьверу. Какая это ерунда в сравнении с нашим чемоданом, которым можно прихлопнуть сразу троих врагов! А чего стоят особые разрушительные способности Влада, доведенного до состояния бешенства!

Я прислушался. Мне показалось, что где-то над моей головой летает крупная муха. Звук был вполне пристойным для джунглей, но настораживало то, что он усиливался, становился громче и выразительнее, словно муха вошла в крутое пике, намереваясь пробить мне голову.

Когда до меня дошло, что значит этот дребезжащий звук, солнце затмило оливковое брюхо полицейского вертолета, увенчанного полупрозрачной "тарелкой" винта. Нас с Владом будто ветром сдуло с поляны. Как он исхитрился прихватить чемодан, осталось для меня загадкой – не вставая с него, он прыгнул в заросли; выходило, что он скакал на чемодане верхом, как на резвом скакуне. Затрещали ветки, гармонично дополняя матерную тираду, произнесенную Владом с мягким южнорусским акцентом, что на фоне тропической экзотики выглядело, как высокая мода на подиумах Парижа. Я, уподобляясь футбольному мячу, влетевшему в сетку ворот, таранил пальчато-рассеченную листву маниока и, зацепившись ногой за корневище, полетел на землю.

Влад уничтожал сельву где-то в стороне. До меня долетали не столько звуки его борьбы за существование, сколько вопли перепуганных обезьян. Вертолет давно очистил небо над нами, унося с собой вонь цивилизации и грохот лопастей, но Влад продолжал еще что-то доказывать. Я услышал всплеск воды, треск веток, а вслед за этим голос:

– Эй, ботан! Где ты там?

Я встал на ноги, выковырял из ствола карабина землю и пошел на голос. Раздвинув красновато-зеленые стебли маниока, кусты которого плодились здесь в большом количестве, я едва не свалился в маленькое круглое болотце, заполнившее углубление, напоминающее воронку от авиабомбы. Посреди него, словно экзотический цветок, торчала голова Влада.

– Чемодан вытащи! – спокойно сказал он, поднимая над головой руку, черную от глины и ила и осматривая ее на предмет пиявок.

Чемодан, лежащий на поверхности, медленно засасывало в трясину, но именно он меньше всего сейчас меня волновал. Я схватился за ствол маниока, растущий у самого болота и наклонил его так, чтобы Влад мог ухватиться за его крону. Листья шлепнули по тонкой прослойке воды, но Влад до них не дотянулся. Тогда я принялся ломать стволы и кидать их Владу, чтобы он мог опереться на них, как на шесты.

Все было тщетно. Влад наваливался своей тяжестью на стволы и с легкостью вдавливал их в жижу. Я уже сам провалился по колени и, с трудом выдергивая ноги, носился вокруг болота, ломая лес.

– Чемодан!! – орал Влад, в ярости шлепая ладонями по грязи, разбрызгивая ее вокруг себя.

Случай подвернулся редкий. Если действовать быстро и с умом, можно было вытащить Влада из болота и при этом утопить чемодан. Но Влад, будто не замечая, что его сто килограмм неумолимо погружаются в трясину, не сводил с чемодана глаз и пытался дотянуться до него рукой, словно он нарочно залез в середину болота, чтобы оттуда вытолкнуть наш бесценный багаж на берег.

Я уже переломал все кусты, которые росли по окружности болота. Влад смог приподнять плечи и навалиться грудью на связку гибких стволов. Они трещали под ним, погружались в вязкий ил, и все же держали моего друга на поверхности, что давало ему возможность командовать мною.

– Ну, ботан! – угрожающе шипел он, разгребая вокруг себя жижу, тем самым пытаясь приблизиться к чемодану, который уже на три четверти погрузился в болото. – Вот вылезу и объясню тебе, что надо спасать в первую очередь…

– Да ты вылезь сначала! – крикнул я ему и, навалившись телом, пригнул к земле длинный и крепкий ствол толщиной в руку. Он треснул, брызнув сочной мякотью сердцевины, и обломался. Я взвалил дерево на плечо и, балансируя на скользком бордюре ямы, встал напротив чемодана.

– Держи!

Я кинул дерево вперед с таким расчетом, чтобы Влад смог схватиться за его тонкий конец. Как только он скомкал в руке прядь веток, я сделал вид, что потерял равновесие и наступил на чемодан. Под моей тяжестью он сразу пошел в глубину. На его месте вздулся большой черный пузырь и лопнул, распространяя гнилостную вонь.

– Ополоумел, ботан!! – закричал Влад и так дернул за спасительное дерево, что я упал спиной на берег.

Мне казалось, что я сделал свое черное дело. Уперевшись пятками в податливый бордюр, я потащил Влада к берегу. Охваченный неистовой яростью, он так энергично греб свободной рукой, что поднимал в воздух грязевой фонтан и здорово мешал мне. На абсолютно черном его лице пронзительной белизной сверкали два безумных глаза и зубы. Я уже перепахал ногами весь берег, вытаскивая этого бегемота из болота и с невероятным усилием смог дотянуться до ближайшего дерева.

Когда до берега оставалось не больше метра, и стало ясно, что Владу не суждено утонуть в этом поганом болоте, он вдруг бросил спасительное дерево и, вдохнув побольше воздуха, нырнул в жижу с головой. Он сделал это настолько быстро, что я, лишившись надежного тормоза, полетел в кусты. Отбросив ставшее бесполезным дерево, я вскочил на ноги и кинулся в грязевую ванну, туда, где на поверхности раздувались тягучие, как от жвачки, пузыри, и сразу ухнул в жижу по пояс. Опустив обе руки под себя, я схватил то, что схватилось, и с силой потянул наверх. Страшный, как кикимора, как герой компьютерной страшилки Влад высунул на поверхность свою бесформенную, в слизких подтеках черную голову и, захлебываясь и плюясь, проорал:

– Кретин!! Идиот!! Отцепись от меня!

Я почувствовал, насколько быстро трясина засасывает нас в свою обволакивающую преисподнюю. Ноги не чувствовали опоры; казалось, что вдоль всего тела, снизу вверх медленно, ласкающе движется лента массажера, и вместе с ней плавно поднимались кусты и деревья, окружившие болото, и все дальше удалялись кроны деревьев, подпирающие небо, и все ближе подступала аспидная поверхность жижи.

Мне стало ясно, что Влад ненормальный, что судьба чемодана беспокоит его больше, чем своя собственная. Вытаскивать его одного, без чемодана, было столь же бессмысленным делом, как пытаться извлечь свою руку из пасти голодного крокодила. Чувствуя себя убитым наповал от власти высшего идиотизма, я тоже вдохнул побольше воздуха и с содроганием ушел с головой в черное холодное дерьмо, стараясь на ощупь отыскать чемодан, который минуту назад с таким старанием топил.

Мы с Владом трепыхались, как мучные черви в опаре, стукались лбами, давали друг другу замедленные оплеухи, выныривали на поверхность за очередной порцией воздуха и, слепые, оглохшие, снова опускались вниз.

Так, к счастью, продолжалось недолго. Мне удалось зацепить ручку чемодана. Я потянул его вверх, но проклятый чемодан держался в своей могиле, как якорь. Не в силах подняться вместе с ним и, в то же время, боясь отпустить ручку и потерять чемодан, а вместе с ним и друга навсегда, я взбивал своими отчаянными движениями грязь, как в миксере. Влад нащупал мои руки, по ним спустился ниже и тоже вцепился в вожделенную находку.

Я не знаю, с чем можно было сравнить наш труд. Два здоровых идиота тонули в приамазонском болоте, кишащем гадами, спасая чемодан со старыми журналами. Любой режиссер, снимающий фильмы в жанре маразма, ухватился бы за этот кадр зубами. Влад умирал за идею, я – за Влада. Мы оба стоили друг друга.

Силы покидали нас, но наши глупые головы, залитые смоляной кашей, уже показались над болотом. С криками и стонами, сантиметр за сантиметром мы вытаскивали чемодан из адовой глубины. Не похожие ни на что земное, мы тянулись к траве, к спасительному берегу. С ужасным причмокиванием жижа расставалась с нами, уступая невиданному упорству.

Мы выползли на берег. Я отпустил чемодан, встал на него коленом, поскользнулся и упал в траву. Влад еще кряхтел минуту, а потом тоже затих.

Омерзительная грязь, быстро высыхая, превращала нас в глиняные изваяния, словно нарочно созданные для отпугивания шакалов и птиц от сельхозугодий. Тело нестерпимо зудело; мне казалось, что меня плотно облепила целая колония мелких червей, и живая масса все время шевелится, расплывается, сжимается, как единый организм.

Я встал на колени, как мог соскреб жижу с лица и осторожно открыл глаза. Меня потрясло то, во что превратился Влад со своим чемоданом. Кинокомедийные герои, искупавшиеся в цистерне с цементом, выглядели в сравнении с нами намного более чистыми. Я даже не сразу смог определить, где начинается туловище Влада и где заканчивается чемодан, где голова и где ноги. Я шлепнул рукой по тому месту, где, как мне казалось, находилась задница моего друга, но попал по голове, что, в общем-то, было весьма символично. Влад ожил, сплюнул, обозначая рот, и произнес:

– Ну ты ботан! Чемодан баксов чуть не утопил!

Он высморкался и стал ковыряться в ушах. Я встал и, оставляя за собой черные следы, побрел к ручью. Влад с чемоданом догнал меня.

– Как ты думаешь? – спросил он. – Эта грязь лечебная?

– Я думаю, что тебе купание пошло на пользу, – ответил я.

– Обиделся? – с деланным состраданием спросил Влад и шлепнул меня по плечу. Черные брызги полетели во все стороны. – Я понимаю тебя, дружище. Жизнь, конечно, сама по себе имеет некоторую ценность, но с этим чемоданом она начинает обладать огромными преимуществами и богатым смыслом.

– Только не в джунглях, – ответил я, чувствуя, что близок к тому, чтобы сказать Владу всю правду. – Это бумажки, понимаешь? Здесь их можно использовать только в качестве топлива для костра.

– Но когда мы выйдем из джунглей…

– Еще надо суметь выйти, – оборвал я.

Грязь, в отличие от цемента, смывалась легко. Чистый и прозрачный ручей почернел, а мы, наоборот, приобрели естественный цвет. Кожа после полировки грязью казалась шелковистой. Труднее было промыть волосы и замочные скважины чемодана. Влад выковыривал глину из замков тонкой иглой, которую извлек из зеленого плода, похожего на круглый кактус. Это была поистине тонкая работа, требующая железных нервов и терпения. Я развешивал свои джинсы и майку на сучьях для просушки, и время от времени кидал взгляды на Влада. Не отрываясь от дела, он сказал:

– Баксы, наверное, промокли. Может, их тоже просушить?

– С чего это они должны были промокнуть? – как можно более равнодушно ответил я. – Чемодан герметичный.

Влад склонился над замком и сильно дунул в скважину.

– Не заржавели бы… Код какой?

Я мысленно выругался и, оттягивая время, переспросил:

– Что ты говоришь?

– Какой код ты поставил на замках?

Делая вид, что стимулирую память, я закрыл лицо ладонями и, отгородившись от всего мира, оставшись наедине со своей совестью, подумал: как мне надоело это вранье!

– На левом, – промычал я, закатывая глаза, – четыреста двадцать… м-м-м… нет, двести четырнадцать… Нет!

– Ты что, забыл? – с укором и недоумением спросил Влад, мельком глянув на меня. – Или притворяешься?.. Двести четырнадцать не подходит. Давай, напрягайся!

– Да подожди ты! – махнул я на него рукой. – Из-за тебя все в голове смешалось… На левом – двести сорок один, а на правом…

– Не подходит двести сорок один, – сказал Влад и уже подозрительно посмотрел на меня. – Если бы на твоем месте был другой человек, то я подумал бы, что он нарочно водит меня за нос, чтобы у меня не было доступа к баксам.

– Ерунду говоришь, – усмехнулся я. – Возьми булыжник потяжелее, и у тебя будет к ним доступ.

Я был уверен, что Влад не станет разбивать чемодан. Он должен был понимать, что баксы в этом случае не в чем будет нести.

– Ладно, черт с ними! – сказал Влад примирительно. – Но если баксы сгниют до нашего приезда в Кито, то это будет на твоей совести.

Мы не дождались, когда одежда высохнет и торопливо оделись, потому что, во-первых, невзирая на страшный зной мошкара начала наглеть, а во-вторых, потому что снова услышали нарастающий рокот вертолета.

– Когда же они угомонятся! – воскликнул Влад, хватаясь за чемодан. Я думал, что он снова испуганным кабаном ринется в заросли, но недавний урок, как ни странно, повлиял на моего друга. Неторопливо чавкая постиранными кроссовками, он зашел в заросли и встал под густой кроной пальмы, напоминающей зонтик.

– Вскоре мы привыкнем к этому ритуалу, – сказал он, поглядывая наверх, хотя там ничего не было видно, кроме грозди мохнатых кокосовых орехов, нависающих над нами и чем-то напоминающих вид быка снизу. – Это все равно что спуститься в бомбоубежище по сигналу тревоги… – Он подумал и добавил: – Неужели эти олухи на что-то надеяться?

Не успел он закончить фразу, как на фоне рокота вертолета вдруг раздалась частая пулеметная очередь. Мы одновременно встрепенулись. Влад только было раскрыл рот, как я закрыл его ладонью. Воздух снова задрожал от частых ударов пулемета. Ему вторили более тихие и отрывистые ружейные и пистолетные щелчки. Рокот вертолета то угасал, то нарастал опять, стрельба временами становилась вялой, а затем вдруг накатывала волной. Я не мог дать иного объяснения этим звукам, кроме одного: где-то рядом с нами, от силы в двух километрах, разгорелся настоящий бой.

Внезапно тембр рокота лопастей резко изменился, он стал резким, натужным, в нем появилась острая и звонкая нота, словно кузнец методично бил тяжелым молотом по наковальне. И в одночасье все стихло. Несколько секунд мы слышали только звенящую тишину и собственное дыхание, а затем воздух содрогнулся от тяжелого взрыва. Сотни птиц с оглушительным криком взмыли в небо, закачались тяжелые гибкие ветки от обезьяньих эмоций, джунгли наполнились разномастными воплями, словно болельщики отреагировали на гол в ворота противника.

– Что это? – произнес Влад, оторвав мою ладонь от своего рта.

– Кажется, вертолет грохнулся.

– Ты хочешь сказать, что его кто-то грохнул?

Не сговариваясь, мы быстро пошли в ту сторону, откуда минуту назад до нас долетели звуки боя. Влад шел впереди меня, тараня заросли чемоданом, как омоновец таранит щитом толпу демонстрантов. Я на всякий случай загнал патрон в патронник и понес карабин наизготове.

Несмотря на то, что место драматических событий находилось относительно недалеко от нас, мы шли больше часа, пока не почувствовали удушливый запах гари. Мы перестали разговаривать, и уже не продирались сквозь плетенку лиан как танки, а пролезали сквозь нее бесшумно и аккуратно. Запах горелого металла становился все более насыщенным, и вскоре мы увидели, как по широким листьям, распугивая толпы насекомых, беззвучно ползет черный дым.

Мы подошли к вертолету почти вплотную, прежде чем увидели его. Винтокрылая машина упала в джунгли хвостовой балкой вниз; переломившись надвое, она вонзилась острым обломком в грунт и остановила движение фюзеляжа. Пилотская кабина с проломанным под тяжестью редуктора и двигателя потолком застряла в кронах деревьев и в сплетении лиан, как в гамаке. Вялый огонь с сытым треском облизывал огромную черную дыру, открывшуюся на месте топливных баков; его отблески дрожали и в наполненном дымом салоне. Одна из лопастей гигантским ножом срезала огромный, узловатый ствол хлебного дерева; обрушившись, он накрыл бок вертолета кроной, образовав густую тень; в этой тени, присыпанный тяжелыми желто-зелеными пупырчатыми плодами, лежал обезглавленный труп крупнотелого человека в коричневых мокасинах и защитного цвета брюках из крепкой ткани. Рядом с ним лежал карабин.

Вдруг вверху что-то страшно зашуршало, заскрипело, завыло, и дымящий фюзеляж, сорвавшись со своей зыбкой опоры, увлекая за собой обрывки лиан, ветки и листья, рухнул на землю, в одно мгновение похоронив под собой останки человека.

Мы инстинктивно отшатнулись. Волна густого смрадного дыма накатила на нас. Машинально закрывая рты ладонями, мы быстро пошли по склону вниз.

– Знаешь, кто это был? – на ходу спросил Влад, уверенный в том, что я тоже думаю об обезглавленном трупе. – Тот самый поросенок, который вместе с индейцем хотел отобрать у меня чемодан.

Он посмотрел на меня, ожидая какой-нибудь реакции, но я уже все понял, и следующие фразы Влада прозвучали как подтверждение моей догадки:

– А хочешь узнать, почему он был без головы? Ее отрубили товарищи поросенка. Не догадываешься, зачем? Чтобы полиция, если она, конечно, найдет вертолет, приняла поросенка за одного из русских террористов. А что из этого всего следует?

– Что одного из нас мафиози закопают или скормят голодным тиграм, а второго отдадут под суд, – сказал я таким голосом, словно говорил о чем-то приятном.

– Правильно, – удовлетворенно ответил Влад. – Итак, их осталось трое.

Двое, мысленно поправил я.

То, что мы нашли, трудно было назвать дорогой в привычном понимании этого слова. Две колеи, протертые в густой траве, идущие в природном тоннеле под сенью деревьев. Идти по этой дороге было, конечно, намного легче, чем по непролазным джунглям. Правда, во многих местах дорогу пересекали ручьи, и нам приходилось переходить их вброд.

В конце первого дня пути мы уже едва передвигали ноги. Влад, привыкший к обильному трехразовому питанию, страдал особенно заметно.

– Ботан! – орал он за моей спиной. – В моей голове не укладывается, как ты выжил, когда в одиночку бродил по джунглям. Что ты жрал? У меня живот уже гудит как барабан!

При всем богатстве растительного мира сельва все же не заваливала нас фруктами. За весь день мне удалось найти и сорвать несколько плодов каудока с кулак величиной. Они были невыносимо кислыми на вкус, и Влад, с перекошенным от страданий лицом, сосал рыхлую мякоть и бормотал:

– Что за страна! С такими деньгами премся пешком, отбиваемся от комаров и пиявок, вместо того, чтобы лететь в салоне бизнес-класса, балуясь прохладным шампанским.

В довершении всего почти весь день шел дождь, и небо, которое мы изредка видели сквозь бреши в сплошном непроницаемом пологе, было затянуто серыми тучами. Дорога раскисла, красная глина расползалась под нашими ногами, налипала толстой платформой к подошвам кроссовок, отчего идти было трудно и неудобно. Зато ничто не нарушало божественной тишины, и от рокота вертолета не содрогалась земля.

– Полиция уже не найдет упавший вертолет, – с надеждой говорил Влад. – Дождь залил огонь, дыма нет, а кроны деревьев его спрятали так, что сверху ничего нельзя заметить. Главное, чтобы мафиози не проболтали полиции его координаты, чтобы снова нас подставить.

– Мафиози не проболтаются, – ответил я, глядя на толщу лиственного свода, через которую не проникал дневной свет и свежий воздух, пытаясь заметить какую-нибудь птицу и подстрелить ее. – Они не проболтаются потому, что по их замыслу вертолет сбили два русских террориста, значит, никто кроме террористов не может знать, где он упал.

– Это верно, – тотчас согласился Влад, с неприязнью глядя на зеленые стены по обе стороны от дороги и признался: – Давит мне на психику эта экзотика… Как в могиле.

Для ночлега мы заблаговременно построили из бамбуковых палок лежанку, которая в сравнении с кучей ломаных веток была королевской кроватью, но все равно удушливая банная духота стояла всю ночь и не давала уснуть глубоко.

С первыми лучами солнца мы снова тронулись в путь и ближе к полудню почувствовали приближение к цивилизации. Наша колея, как ручей вливается в реку, неожиданно примкнула к широкой грунтовке. На ней попадался мусор, пустые пластиковые бутылки из-под воды, обрывки упаковочных пакетов, окурки и смятые сигаретные пачки. А еще через час нам повстречался круглолицый мужчина в соломенной шляпе, пончо и испанском переднике, одетом поверх штанов. Покосившись на нас, он молча прошел мимо, хотя Влад не удержался и поздоровался по-английски.

Мы невольно ускорили шаги. Достаточно было провести в сельве всего двое суток, чтобы соскучиться по всему тому, что определяет жизнь человека. Но нами понукали разные мотивы. Влад, люто невзлюбивший сельву с первого взгляда, торопился избавиться от ее сюрпризов, а я – страшно было об этом подумать – не мог дождаться, когда мафиози сопрут у нас чемодан, и я вздохну свободно.

Влад, однако, проявил благоразумие и не стал кидаться на амбразуру даже тогда, когда до нас докатился головокружительный запах жареного мяса. Когда лес впереди нас стал редеть, он свернул с дороги в заросли. К обрыву, каким заканчивался лес, мы пробирались через колючие заросли, которые довершили нелюбовь Влада к тропическому лесу. Выдернув из предплечья черную, как жало осы, занозу, он поклялся:

– Если на нашем острове будет что-то подобное, я вырублю все деревья под корень. Представь себе: живописная равнина, идти можно в любом направлении выпрямив спину и расправив плечи…

Согнувшись в три погибели, прикрывая лицо чемоданом, он прорывался сквозь сети на свободу. Наконец, перед кустарником, который подобно оградительному забору отделял нас от обрыва, Влад остановился и опустился на землю.

Панорама, которая открылась нам, после зеленой сумрачной тюрьмы казалась живописной и наполняла душу эйфорией. Укутанная теплым голубым туманом, желтая лента реки плавно огибала зеленые холмы, отсюда, сверху, напоминающие кочаны цветной капусты. В ее мутной воде отражались стволы деревьев, стоящие на противоположном берегу, убогие постройки, похожие на большие ульи, тонкие полоски лодочных причалов. На нашем берегу у большого кривоногого причала толпились люди – неожиданно много для столь диких мест, скрипели двуколки с большими колесами, как у античных колесниц, взбивали пыль десятки лошадей, люди суетливо переносили с места на место ящики, мешки, клетки с птицами и поросятами, мелькали соломенные и фетровые шляпы, шерстяные шали, полосатые пончо, и вся эта сосредоточенная цивилизованная мешанина ржала, хрюкала, кукарекала, ругалась, заполняя собой большую проплешину на берегу.

– Мы с тобой в таком виде, – произнес Влад и скользнул взглядом по моей майке. – Как белые вороны.

Это была его проблема. Я был озабочен финалом игры в поддавки. Бронзоволицые наверняка уже заняли удобное место для наблюдения и не сводили глаз с дороги, по которой мы должны были спуститься к причалу. Я искал место, где им было бы удобнее отобрать у нас чемодан. Самое удобное – в стороне от толпы, от причала и базарной площади, где джунгли наползали на берег и свешивались над водой, как тесто переваливается через край кастрюли. Но там мы могли лишиться не только чемодана, но и головы. Надо было найти золотую середину, которая бы устраивала и меня, и наших грабителей. Многолюдный базар мне показался наиболее удобным местом.

Я продолжил начатую Владом тему:

– Надо купить нам по пончо и по шляпе. Рожи у нас смуглые и небритые, так что вполне сойдем за двух бедных, но честных ранчеров.

– Прикинемся американцами? – по-своему понял меня Влад.

– Только не американцами. Здесь янки на дух не выносят… А карабин придется закопать.

Мне показалось, что Влад безоговорочно согласился со мной, потому что продолжал молча пялиться на брожение цивилизации, но его рука неслышно, как волосатый удав, приблизилась к карабину и ухватилась за цевье.

– Карабин не отдам. Без него нас сожрут, как цыплят.

Я раскрыл было рот, чтобы объяснить, насколько опасно болтаться по колумбийским поселкам с оружием, как Влад толкнул меня в плечо и кивнул:

– Посмотри! Там каждый второй мужик с винтовкой ходит.

Он встал, отряхнул колени и взвалил чемодан на плечо.

– Первым делом я куплю большую хозяйственную сумку, – проворчал он. – А этот гроб выкину.

Когда же это закончится! – подумал я и, словно конвоируя, пошел следом за Владом.

Мы спускались не по дороге, а по косогору, поросшему кустарниками и усеянному круглыми, как футбольные мячи, булыжниками. Влад, расставшись с надежной оболочкой джунглей, почувствовал себя цыпленком, вылупившимся из яйца, и потому сжался, втянул голову в плечи, словно пытался уменьшиться в размерах. Чахлые кусты нас не спасали; мы шли как по подиуму. Людям, находящимся внизу, достаточно было приподнять голову, чтобы увидеть нас, и меня не покидало чувство, будто весь поселок следит за нами, и все прекрасно знают, кто мы такие и что с собой несем. Влад, тщетно надеясь на моральную поддержку, часто оглядывался и одаривал меня жалкой улыбкой. Я был слишком напряжен, чтобы изображать на лице радость и, сдувая с кончика носа капельки пота, опирался на карабин, как на посох.

Когда, наконец, мы спустились вниз и смешались с пестрой толпой, Влад расслабился, быстро освоился в толчее и смело пошел к торговым рядам, даже изредка прикрикивая на смеси русского с английским: "Посторонись! Path! Дорогу!" На нас никто не обращал внимания. Все были охвачены ожиданием какого-то значительного события, и люди, толкая впереди себя повозки с клетками и ящиками, плотным потоком двигались к причалу. Крепкий запах пота, табака и конского навоза витал над базарной площадью. Пыль, поднятая десятками ног и копыт, щекотала ноздри. После того, как меня дважды двинули по голове тяжелой поклажей, я с нежностью вспомнил про ароматный воздух сельвы и стерильные прикосновения прохладных листьев и лиан.

Влад приободрился. Его неуверенность сняло как рукой. Он уже шел по базару походкой опытного оптовика, глядя поверх голов и шляп на бамбуковые палатки и прилавки, обвешанные тряпками и заветренными кусками мяса. Я же чувствовал себя так, словно шел по минному полю. Черный чемодан покачивался в руке Влада. Чужие колени и бедра толкали его, ящики и коробки со скрежетом терлись о его бока, перепуганные до смерти раскоряченные поросята, сидящие в сетках, норовили двинуть по чемодану копытом. Я следил за руками прохожих. Темные, с выбеленными ногтями, как будто снабженными слабой подсветкой, с перстнями и браслетами, они проносились мимо чемодана. Я знал, что в любое мгновение одна из этих рук может коршуном спикировать на чемодан, вырвать его и унести в толпу, и я должен буду сыграть неловкость и растерянность, споткнуться, упасть Владу под ноги, чтобы помешать ему кинуться за похитителем.

– Как тебе это нравится? – спросил Влад.

Он остановился под выгоревшим брезентовым навесом, кивая на стопки островерхих соломенных шляп. Я рассеянно скользнул взглядом по прилавку. Узколицый продавец, безостановочно разглаживая пальцами тонкую полоску черных усов, словно они были фальшивыми и никак не хотели приклеиваться, оживился и стал торопливо раскладывать шляпы на прилавке, словно одноразовые картонные стаканчики.

– Только для вас, господа! Лучшие шляпы из Боготы! Флоренсийская соломка! Не рвется, не горит и не пропускает воду. Всего десять песо!

Я перевел Владу слова продавца.

– Не горит? – усмехнулся Влад, пренебрежительно касаясь пальцами шляпы, взял ее, посмотрел на внутреннюю сторону, зачем-то понюхал и нахлобучил ее мне на голову.

Я был словно во сне. Просчитывать каждого прохожего было невозможно. Людской поток двоился у меня в глазах. Влад веселился, примеривая шляпы. Он надевал их одну на другую. Чемодан стоял у него между ног. Какой-то носильщик оцарапал мне локоть большой корзиной, полной умирающих от жары кур, и обозвал меня араукана. Круглолицый коротышка в желтой фетровой шляпе, опершись о прилавок, дымил короткой сигарой и скептически смотрел на Влада. Я не сразу его заметил; мне казалось, что он был здесь до того, как мы подошли.

– Лучше нахлобучить себе на голову гнездо тинаму, – проворчал коротышка, ни к кому конкретно не обращаясь, и выпустил вверх сизое дымовое кольцо. – Десять песо за пучок пожухлой травы!

Влад не придал значения маленькому дымящемуся человечку, говорящему на непонятном ему испанском, а я, надеясь, что этот человечек может оказаться крючком, который нам подбросили, уточнил:

– А вы знаете, где можно купить шляпы получше?

– Получше! – усмехнулся коротышка и, не выпуская сигары изо рта, обнажил желтые прокуренные зубы. – Вам нравиться моя шляпа? Шерсть ламы! Спасает голову от солнца, дождя и холода! У вас в Чили разучились делать такие. Иностранцы скупают их по двести штук и правильно делают.

Шляпа у коротышки была фетровой, то есть, сваляна в лучшем случае из овечьей шерсти. Кроме того, поля ее обтрепались, обвисли, а посредине зияла огромная, в кулак величиной, дыра, но я сделал вид, что поверил ему и предложил:

– Я бы купил ее у вас.

– О, нет, нет! – замахал рукой коротышка, стреляя глазам по моим карманам и не проявляя никакого интереса к карабину. – Это невозможно. Моя шляпа не продается. Но за десять песо, пожалуй, я бы показал вам, где такие же можно купить.

– О чем вы болтаете? – спросил Влад. Он нахлобучил себе на голову шестую или седьмую шляпу подряд и любовался собой, глядя в осколок битого зеркала, который ему поднес продавец.

– Он предлагает нам хорошие шляпы из шерсти ламы, – ответил я.

– Пусть покажет, – безучастно ответил Влад, снимая с головы пирамиду. – Почем? Цвет? Размер? Гарантия? Инструкция на русском?

Коротышка вдруг тревожно глянул в проход между торговых рядов, сдвинул шляпу на глаза и пробормотал:

– Прошу прощения! Этим носорогам лучше не попадаться на глаза.

Мне показалось, что он уменьшился в размере. Я повернул голову и увидел двух тучных полицейских в серых рубашках и синих фуражках, которые свободно шли по узкому проходу, лениво выбрасывая ноги вперед, и никто их не задевал. Влад не успел даже схватиться за чемодан, как полицейские увидели нас и двинулись в нашу сторону с прежней черепашьей скоростью, словно хотели сказать: все равно никуда вы от нас не денетесь.

– Неужели к нам? – с надеждой, что это не так, произнес Влад и добавил: – Зря торговались. Надо было брать эти панамы за десять песо и идти на причал.

– Что ж ты не брал? – сквозь зубы процедил я.

Вместо того, чтобы попасться на мафиозный крючок, мы с Владом уже трепыхались в сачке охранников законности и правопорядка. От двух неповоротливых и ленивых, как лемурчики, полицейских мы могли бы без труда унести ноги, если учесть нашу повышенную мобильность в связи с двухдневным облегчающим голоданием. Но видимо врожденное чувство гордости не позволяло нам этого сделать, и с покорностью идиотов мы ждали, чем закончится свидание с полицейскими.

– Колумбия – самая коррумпированная страна в мире, – по памяти процитировал Влад широко известную банальность. – Отлистай сто баксов…

Я не успел сунуть руку в карман, как один из полицейских многозначительно прикоснулся к застежке на кобуре.

– Потом, – произнес Влад.

– Если что – чемодан не наш, – предупредил я.

– Конечно! – кивнул Влад и скрипнул зубами. В переводе с эзопова языка эти звуки означали: "За такие слова убить мало!"

– Документы! – без всяких предисловий потребовали полицейские.

Людской поток огибал нас широкой дугой. На лицах колумбийцев застыли выражения сострадания, злорадства и гаденького любопытства, словно они пришли проститься с телом всенародно любимого руководителя. Я полез в карман за баксами. Влад предъявил изрядно подмоченное и, вдобавок, фальшивое удостоверение ликвидатора аварии на Чернобыльской АЭС. Коррумпированный полицейский взглянул на удостоверение с таким видом, словно сам же выписал его Владу.

– Русские? – спросил он, не поднимая головы.

– Нет! – с плохо скрытым возмущением ответил я, словно бандеровец заподозрил во мне москаля, и с гордостью объявил: – Республика Крым!

О моем замечательном полуострове полицейский знал ровно столько, сколько Влад знал, к примеру, о колумбийской Новой Гранаде, завоеванной конкистадорами в шестнадцатом веке, но со знанием дела кивнул и сунул удостоверение в задний карман брюк.

– В участок, – сказал он.

Влад мог испортить и без того гиблое положение, и я не давал ему даже раскрыть рта, способного произносить лишь русские и английские слова, которые прозвучали бы для полицейских в одинаковой степени оскорбительно.

– Может быть, – произнес я, недвусмысленно глядя на полицейского, – мы поможем вам материально и разойдемся?

– В участок! – повторил полицейский. Он либо не понял меня, либо мне посчастливилось встретить уникальный экземпляр честного полицейского. Чтобы морально задавить меня, он приблизился ко мне почти вплотную, стараясь закрыть собою солнце и посмотреть на меня сверху вниз, но оказался ниже почти на полголовы. Восприняв это как личное оскорбление, полицейский отступил на шаг и угрожающе приподнял дубинку.

Влад, стараясь принимать активное участие в нашем общении, все время кивал и улыбался, как китайский болванчик.

– Сейчас нас поведут туда, – бодро сказал я ему, – откуда мы выйдем очень нескоро.

– Ну, ботан, привел! – ласково укорил Влад, продолжая улыбаться полицейским. Представляю, с каким удовольствием он врезал бы мне по почкам, если бы его правая рука не была бы занята чемоданом.

Нас могло спасти только бегство. Влад тоже это понял и стал откровенно крутить головой, стараясь найти брешь в людском потоке. Проявляя поразительную догадливость, полицейский, который показывал мне дубинку, на всякий случай встал за спиной Влада. В общем, мы были готовы к взлету, двигатели ревели в форсажном режиме, только диспетчер никак не давал добро.

Диспетчером, чего мы никак не ожидали, оказался коротышка в фетровой желтой шляпе. Не знаю, отчего ему взбрело в голову воровать шляпы с прилавка, находясь в двух шагах от полицейских. Тем не менее, коротышка вдруг схватил в охапку пирамиду соломенных шляп и, пробивая головой толпу, кинулся наутек.

– Держи его! – пронзительно закричал продавец, падая грудью на прилавок и хватая руками воздух.

Коротышка очень профессионально лавировал между ног людей и лошадей, быстро исчезая из виду. Полицейские, как старые служебные псы, с некоторым опозданием приняли стойку. Мне казалось, что они непременно должны по разу гавкнуть.

Владу было достаточно одного моего красноречивого взгляда. Качнув чемоданом, он ударил им одного из церберов между ног и с диким воплем повалился на людской забор, намереваясь пробить его своим весом. Я успел заметить, что до полицейских все события доходили с опозданием в две-три секунды. Этого времени мне было достаточно для того, чтобы с удовольствием приложиться кулаком к скуле второго цербера и кинуться вслед за Владом.

Началась паника. Протяжным "Да-аро-огу-у!!" Влад распугивал людей сильнее, чем своим ростом и весом. Чемодан он использовал как бульдозерный ковш, и те несчастные чунчо, которые попадали под него, были безжалостно откинуты в сторону. Я молотил ногами и руками за спиной друга, боясь оглянуться и увидеть синие фуражки. Деревянная клетка из жестких прутьев, до отказа набитая курами, каким-то образом попала мне под ноги. Раздался треск, я почувствовал, как мне в лодыжку капканом впились обломки. Куры истошно закричали и стали куда ни попадя бить крыльями, отчего над ними взметнулось белое облако перьев. Пытаясь на ходу скинуть с ноги клетку, я запрыгал, опираясь о ствол карабина, как на костыль, и стал очень похож на капитана Сильвера. Влад, без остатка посвятив себя борьбе за чемодан, ушел в отрыв, и между нами сомкнулась людская масса.

Я сразу увяз в ней, крепко поцеловался с мокрой мордой коня, потом стал отплевываться от смоляной тонкой косички, каким-то образом попавшей мне в рот, и в довершение всего перевернул большую тележку на двух колесах, доверху заполненную незрелыми бананами.

Шум стоял вокруг неимоверный. Народ, едва успевая расступиться передо мной, образовал узкий проход, и я бежал по нему, как марафонец в конце дистанции, поддерживаемый хаотичным скандированием болельщиков и спортивных фанатов. Я смотрел только вперед, но интуиция и восторженные физиономии болельщиков подсказывали, что отрыв от преследователей давал мне основания надеяться на победу в этом забеге.

Фон из смуглых лиц, полосатых пончо, налобных повязок и широкополых шляп стал редеть; я услышал триумфальный треск фанерных ящиков для фруктов под ногами Влада. Нас вынесло из торговых рядов на поросший редкими кустарниками склон, полого спускающийся к реке.

– Ботан!! – орал Влад, разминая кроссовками рыжую глину. – Я же тебя предупреждал, что здесь на нас всех собак спустят! Но ты ведь всегда хочешь казаться умнее…

– Силы побереги! – ответил я, работая прикладом, как косой. – Смотри, теплоход!

Мы на секунду остановились, чтобы перевести дух. Из-за поворота, куда уходила река, словно из лесных дебрей, показался огромный нос корабля с ржавым форштевнем, черным якорным клюзом и изрядно облупившейся надписью "PALMIRA". Извещая о своем прибытии протяжным гудком, на нас надвигалась белая громада, которую венчала закопченная труба с государственным желто-сине-красным флагом, посредине которого белела многогранная звезда. Все три палубы были заполнены пассажирами. Толпа, ожидающая прибытия теплохода на причале, пришла в движение. Вспенивая желтую воду, в обратном режиме заработали винты.

– Эй! – услышал я рядом с собой голос, повернул голову и увидел торчащую из кустов желтую фетровую шляпу.

– А-а, бамбино! – обрадовался Влад. – Ты уже здесь?

– Идите сюда! – позвал коротышка и поманил нас рукой.

Влад, доверяя этому незнакомому человеку, как старому другу, без колебаний вломился в кусты. Может, я был излишне насторожен, но последние встречи и события не мог воспринимать иначе, чем крупный розыгрыш. Мне не хотелось задумываться над тем, случайно ли коротышка оказался рядом с нами на базаре, действительно ли он украл шляпы и тем самым отвлек полицейских, или все это было хорошо спланированным фокусом. Я просто никому и ничему не верил, и в любое мгновение был готов крушить кулаками челюсти и, если понадобится, стрелять.

Все время оборачиваясь и жестами приглашая нас следовать за ним, коротышка зашел под причал, в его сырую тень, где над головой скрипели доски, и солнечный свет пробивался тонкими плоскими струями. Вертикальные металлические опоры скрипели и покачивались под тяжестью сотен ног, капли воды срывались сверху и со звонкими шлепками падали в лужи.

– Здесь вас не найдут, – сказал он мне заговорщицким шепотом.

– Молодец! – по-русски хвалил Влад коротышку и хлопал своей ручищей его по плечу, отчего тот погружался в мягкую глину, как кол.

– Куда плывет этот теплоход? – спросил я коротышку.

– В Пасто. Через два дня он будет в Пасто.

– О чем базарите? – вмешался Влад.

– Оденьте это, – посоветовал коротышка и протянул нам соломенные шляпы, которые все это время держал под мышкой.

Влад, не церемонясь, нахлобучил шляпу себе на голову, примял ее поля так, чтобы они закрывали его лицо со всех сторон, и спросил меня:

– Ну? Оцени!

– Где можно купить билеты? – спросил я коротышку.

Теплоход прижался своим бортом к автомобильным покрышкам. Причал заходил ходуном, раздался душераздирающий скрип. С палубы на причальные кнехты полетели швартовы. Из динамика раздался чей-то рассерженный голос:

– Отойдите от теплохода! Соблюдайте порядок! Напоминаю, что крупный рогатый скот и лошади на борт теплохода не допускаются!

Я играл в игру, которую навязал мне коротышка, то есть, делал все то, к чему он своим поведением подталкивал. Так было легче и безопаснее. В игре всегда можно просчитать ходы.

– Ты не найдешь, – отрицательно покачал головой коротышка. – Тебя сразу заметут полицейские. Но если бы ты одолжил мне на билет…

Я не дал ему договорить и протянул несколько сотен долларов.

– Купишь нам билеты в двухместную каюту первого класса, если, конечно, на этом теплоходе такие есть, – сказал я. – Что останется – возьмешь себе. Мы будем ждать тебя здесь.

– О чем базар? – спросил ничего не понимающий Влад.

Мне не хотелось напрягаться в качестве синхронного переводчика, и я махнул рукой, давая понять, что мой разговор с коротышкой особого значения не имел. Но Влад, увидевший, как в коричневом кулаке нашего спасителя исчезли деньги, понял все по своему.

– Это что? В качестве благодарности? А не много ли? – спросил он, когда коротышка, нахлобучив шляпу на глаза, побежал по склону вверх.

– Он купит нам билеты на теплоход, – пояснил я.

– А-а! – разочарованно протянул Влад. – Тогда все понятно. Можешь его не ждать.

Он придет, с полной уверенностью подумал я. Его интересует не пятьсот долларов, а чемодан Влада.

Я промолчал, хотя Влад вопросительно смотрел на меня, ожидая, что я станут спорить. Надо было притупить его бдительность в отношении коротышки. Пусть он считает, что мы имеем дело всего лишь с мелким базарным воришкой, практикующий примитивное мошенничество.

Из щелей между досок настила на нас посыпался песок и шарики овечьего помета. С тяжелым стуком по трапу прошла лошадь, вопреки предупреждению капитана теплохода. Влад поймал куриное перо, вертолетиком опускавшееся мимо его носа.

– Дорогой друг, – сказал он, внимательно рассматривая находку. – С того момента, как мы опустились на эту прекрасную землю, с нами стали происходить забавные приключения. Но их могло быть намного меньше, если бы ты послушался меня, и мы пошли бы не по дороге, а через сельву.

– Забавные приключения с нами стали происходить намного раньше, – угрюмо отозвался я. – Когда мы решили купить остров.

– Остров здесь не при чем! – безапелляционно заявил Влад, понюхал перышко и вздохнул: – Пятьсот долларов, считай, ты подарил этому жулику… А интересная страна, правда?

– Я хочу есть, – сказал я, уходя от диспута.

– Есть! – усмехнулся Влад и судорожно проглотил слюну. – Я хочу жрать! Я хочу впиться зубами в жареную курицу и громко чавкать, разбрызгивая жир, я хочу набить полный рот мясом, помидорами и хлебом, и глотать, давясь крупными кусками…

– Ладно! – перебил я его. – Не трави душу!

– Боже мой! – воскликнул Влад, глядя куда-то за мою спину. – Бежит!.. Признайся, Кирюша, чем ты его так заворожил?

Я обернулся. Коротышка, делая большие прыжки и скользя по глине, как на лыжах по трассе слалома, спускался к нам.

– Доверием, Влад, – ответил я. – Он привык, что люди хватаются за свои карманы при его приближении, а я поступил наоборот.

– Ты их вывернул, – докончил Влад мою мысль. – Ну-ка, спроси его, чем он нас порадует.

– Уф! – тяжело выдохнул коротышка, подбегая к нам. – Полицейские закрыли ворота базара и проверяют всех, кто там оказался… Народ хочет успеть на теплоход, паника, давка… Вот ваши билеты. Каюта первого класса, как просили.

Я принял билеты и тотчас передал их Владу.

– Каждый по сто тридцать пять долларов, – пояснил коротышка. – Себе я купил обыкновенный посадочный за двадцатку. А вот сдача…

Я сжал его потный кулак, в котором лежали смятые купюры.

– Оставь себе.

– Йе-э-эх! – крикнул коротышка, потрясая кулаком над головой. Он остался очень доволен моим великодушием. Я смотрел на его смуглое лицо, выпирающие скулы, слегка облупленные от солнечных ожогов, словно поверхность старинных фресок, на редкие прокуренные зубы, которые хищно торчали над нижней губой, что делало колумбийца похожим на бармалея, и думал, что коротышка встретился с нами не случайно, что он работает на бронзоволицых и будет плестись за нами хвостом до тех пор, пока не подвернется удобный момент, чтобы облегчить наш багаж ровно на один чемодан.

Надо ли объяснить, что коротышка в тот момент был для меня ближе матери? Влад, моя полная противоположность, ущербленный природой в том, что недооценивал коварство людей, тискал добровольного слугу в своих слоновьих объятиях, трепал его черные, как вороново крыло, волосы и менторским тоном говорил, ничуть не смущаясь, что коротышка не понимает по-русски:

– А ты, братец, ловкий парень! Фертом по базару ходишь и полиции не боишься… Кирилл, скажи ему что-нибудь лестное!

На средней палубе поток пассажиров раздваивался: большая часть, представляющая из себя окутанный крепким сигарным запахом замес индейцев, разнокалиберного скота, клеток с птицами и кроликами, мешков с поросятами, уходила на корму, на просторную палубу, лишенную каких-либо надстроек, и там бедный люд располагался в страшной толкотне, на горячем железном полу, подстелив под себя тряпки и тонкие коврики из вязаного тростника. Значительно меньшая часть, в которую входили и мы с Владом, поднявшись по тесному трапу, рассеивалась по палубам средней и носовой части теплохода, где находились каюты.

Коротышка затерялся в толпе, когда мы с Владом штурмовали трап. Его оттеснили и прижали к перилам; он что-то кричал мне, но его голос утонул в невыносимой какофонии, где смешались крики женщин, хрюканье поросят, блеяние овец и хриплый голос капитана из динамика, тщетно пытающегося навести порядок. Потом я потерял нашего небескорыстного слугу из виду и, чтобы не отстать от Влада, который нес чемодан над головой и матерился на родном языке, схватил его за поясной ремень.

Вахтенный в несвежей белой форме и колпаке, напоминающем поварский, посмотрел на наши билеты, жестом пригласил в холл и показал на винтовую лестницу, ведущую на верхнюю палубу.

– Сейчас закинем вещи, – бормотал Влад, хватаясь за полированные перила, – примем душ, закажем обед в номер на шесть персон и начнем жрать. До самого вечера будем только жрать. Жирное мясо, барбекю на вертеле, гору картофеля фри, ведро салата и бочонок терпкого вина. А потом будем спать… Кирилл, ты любишь пожрать?

– Очень, – признался я, едва поспевая за своим другом, который уже почти бежал по лестнице, пропуская ступени.

– И я очень!

За моей спиной что-то металлически лязгнуло, и я машинально оглянулся, чтобы увидеть, не уронил ли вахтенный себе на ногу какой-нибудь пудовый такелажный талреп, но успел заметить лишь мелькнувшую за углом коридора белую спину. Тяжелая стальная дверь, через которую мы вошли в холл, была задраена, и сквозь мутное стекло иллюминатора были видны головы столпившихся у двери пассажиров.

Влад не видел меня. Он вообще ничего не видел, кроме большого и жирного куска мяса и, продолжая о чем-то бормотать себе под нос, быстро поднимался по деревянным ступеням, застеленным протертой ковровой дорожкой.

Я остановился. Вахтенный, конечно, мог отлучиться со своего поста по какой-либо причине, но если причиной было наше с Владом появление на борту "Пальмиры", то в этом случае стоило насторожиться.

Спустившись на цыпочках в холл, я ухватился за перила и осторожно заглянул в коридор. Белая спина, словно поддразнивая меня, мелькнула в самом конце коридора и исчезла. Стараясь не испугать своим видом какого-нибудь случайного пассажира, я повернул карабин прикладом вперед и побежал по коридору, словно симулянт с костылем. Приблизившись к повороту, я перешел на шаг, а затем, остановив дыхание, заглянул за угол переборки.

Там был тупиковый крохотный холл с одной-единственной каютой, дверь которой была распахнута настежь. Вахтенный стоял на пороге каюты спиной ко мне, закрывая собой пассажира. Через дверной проем я видел внутренность каюты, диван из темной кожи и прямоугольное окно, завешенное голубой тюлью. В окне отчетливо просматривались белые прутья оградительного леера с прикрепленным к нему огнетушителем и сверкающий медью корабельный колокол.

– Они заняли восьмую каюту, – сказал вахтенный. – Это на верхней палубе, ближе к музыкальному салону.

– Как выйдут, – тихо сказал его собеседник, выпустив вверх струйку сизого дыма, – сразу доложишь мне. Я буду все время в каюте. Не упускай их из виду, ясно?

– Слушаюсь, господин.

Вахтенный отвесил поклон, сделал шаг назад, и я увидел его собеседника. Человек был в черных очках, нижнюю половину лица он прикрывал рукой, в которой держал сигару, беспрестанно втягивая и тотчас выпуская маленькие сизые облака, и все же я узнал его по большому золотому перстню с печаткой в виде свернутой в клубок змеи. Это был носатый.

Мафиози открыл красную лаченую дверь каюты и зашел внутрь. Я даже не успел рассмотреть номер, так как вахтенный тотчас повернулся кругом и пошел в мою сторону. Прижавшись к переборке спиной, я медленно приподнял карабин, держа его за ствол обеими руками, и как только матрос вышел из-за угла, с короткого замаха ударил его прикладом по животу.

Матрос издал короткий сдавленный звук и сложился пополам. Я кинул карабин под ноги и, вполне обоснованно ожидая, что после такого удара матрос повалится на пол, схватил его под мышки.

Наверное, на меня плохо подействовал Влад, и я недооценил противника. Не успел я прикоснуться к плечам матроса, как тот резко распрямился, повернулся ко мне и с криком обрушил на меня град ударов кулаками. Похоже, что он поставил перед собой задачу отбить мне все внутренности, которые находились на уровне пупка; удары были чувствительны, у меня даже потемнело в глазах, но я совладал с желанием опустить локти вниз, чтобы прикрыться; раскинув руки в стороны, я хлопнул матроса по ушам. Пораженный стереоэффектом, он на мгновение присел, схватившись руками за звенящие уши. Я успел перевести дух и поднять с пола карабин. Мне казалось, что этого короткого общения нам будет достаточно, но матрос неожиданно раскрутился юлой, задрал вверх ногу и направил ее мне в голову. Я едва успел защититься карабином. Мощный удар переломил приклад карабина как карандаш и откинул меня на переборку. Матрос вернулся в стойку, широко расставив ноги, и его губы от самодовольства расползлись в стороны. Я мысленно поставил ему пятерку за старание. Намереваясь прикончить меня очередным ударом, матрос откинулся назад, присел и пружинисто подпрыгнул, выстреливая в меня ногой.

Узкий коридор все-таки не был предназначен для демонстрации приема, которым матрос намеревался сразить меня наповал. Траектория полета его ноги не вписалась в габариты коридора, а я вовремя присел. Раздался глухой удар. Дверь каюты, рядом с которой мы упражнялись, треснула, и пятка тяжелого флотского ботинка застряла в проломе.

Не дожидаясь, когда матрос вырвет ногу из капкана, я принялся за дело. В карате я ничего не смыслил, потому не стал задирать ноги и пронзительно кричать. Работая кулаками, я двумя ударами свалил противника на пол, расквасив ему нос, затем поднял за широкий ворот форменной куртки и прямым ударом в челюсть отправил его на треснувшую дверь каюты.

Дверь сложилась как книжка, и матрос, смешавшись с щепками, ввалился в каюту. Я подобрал с пола обломки карабина, посмотрел по сторонам и, убедившись, что свидетелей нашей разборки не оказалось, юркнул в каюту, протиснувшись между косяком и острыми краями поломанной двери.

Матрос сидел на полу, держась за челюсть и тряся головой. Из его носа хлестала кровь, и несколько вишневых капель уже попали на белую куртку. Я обеспокоено покачал головой, сорвал полотенце с вешалки над диваном и намочил его в рукомойнике.

– Утрись! – сказал я ему.

Матрос поймал полотенце и прижал его к носу.

– Ты зря это сделал, – пробормотал он, шмыгая и сплевывая кровавую слюну. – Ты хоть понял, с кем имеешь дело? Ты представляешь, на кого замахнулся? Вы здесь ничто! Вас заживо скормят пираньям!

Я схватил матроса за волосы и дернул вверх, заставляя подняться на ноги, а потом схватил его за горло и, медленно сжимая пальцы, прижал его спиной к переборке.

– Да, – тихо сказал я, глядя в жестокие глаза матроса, – все это так. Ты прав. Но я сейчас тебя придушу… сейчас я выдавлю из тебя твои поганые глаза… сейчас у тебя вывалится язык…

Он меня разозлил, и я не жалел сил. Я чувствовал, как все слабее бьется артерия под моей ладонью. Я сжимал пальцы, словно хотел выдавить из апельсина сок. Матрос оскалил зубы, раскрыл рот и захрипел. Лицо его побагровело, в глазах вспыхнул страх смерти. Он слабо дернулся, попытался оторвать мою руку от своего горла, но я ударил его свободной рукой в солнечное сплетение. Матрос быстро тяжелел. Ноги уже не держали его, и он стал оседать на пол.

Чувствуя, что вот-вот отправлю его на тот свет, я разжал пальцы и толкнул матроса на диван. Он упал, захрипел, судорожно схватился за шею, потом за подушку, потом стал рвать на себе ворот.

– Ну? – спросил я его. – Что ты еще хочешь рассказать мне про пираний?

Матрос, хватая широко раскрытым ртом воздух, тяжело дышал и теребил синюю ленту, привязанную к воротнику на груди.

– Снимай брючной ремень, – сказал я.

Он вскинул на меня недоуменный взгляд.

– И побыстрее, – добавил я. – Пассажиры ждут.

Матрос сел на кровать и в нерешительности взялся за пряжку. Из кармана его брюк на пол с грохотом упал миниатюрный пистолет с рукояткой из полированного светлого дерева. Это был шестимиллиметровый "Таурус" – очень удобная штучка для незаметного ношения в карманах и проделывания дырок в черепных коробках. Я поднял его, провел пальцем по выпуклому гербу Бразилии, заглянул в ствол и с сочувствием глянул на матроса.

– Что ж ты ножками дрыгал, когда у тебя в штанах такая "пушка" лежала? Эх ты, чучело!

Я связал матросу руки, затолкал ему в рот скомканное полотенце и, вытирая салфеткой кровь с ладоней, вышел из каюты.

Сдвинув в сторону тугой металлический крюк, я с трудом открыл входную дверь, запуская пассажиров. Потомки конкистадоров, почему-то приняв меня за вахтенного, выплеснули на меня поток эмоций. Вместе с криками и ругательствами, которые я не успевал мысленно переводить, на меня хлынули пассажиры.

– Тихо!! – закричал я, когда некая пышная дама двинула меня по голове своим ридикюльчиком, отчего я едва на свалился на пол. – Соблюдать спокойствие! Самостоятельно разбирайте ключи от кают! Занимайте места согласно… Да что вы, блин, как в Москве!

Последнюю фразу я произнес по-русски, потому что по-испански она бы утратила свой самобытный эмоциональный окрас. Поток горячих людей оттеснил меня в самый дальний угол холла, и я, потеряв надежду навести строгий флотский порядок, махнул рукой и быстро ретировался на верхнюю палубу.

Хорошо, что я подслушал разговор носатого с матросом, иначе бы мне пришлось очень долго искать свою каюту, номера которой я не знал. Может быть, я слишком истосковался по комфорту, но те деньги, которые мы заплатили за первый класс, стоили поистине райских апартаментов. Правда, первое впечатление смазал Влад.

– Ты что, офонарел?! – закричал он, едва я переступил порог. – Я думал, тебя уже убили! Что ты улыбаешься, как кандидат в президенты?.. А что это ты в крови заляпался?

– Где? – я опустил голову. – Это не кровь. Это я стаканчик вина шарахнул.

– Ну, ботан! – покачал головой Влад. Он очень был похож на строгого папу, и я удивился, что он до сих пор не выдернул из джинсов ремень и не высек меня. – Он вино пьет, по теплоходу болтается, а друг в одиночку с голоду пухнет!

Чемодан лежал посреди белого ворсистого ковра. Я заметил, что Влад успел протереть его мокрым полотенцем.

– Давай, открывай! – сказал Влад, кивнув на чемодан. – Может быть, там уже черви, а не баксы.

– Давай сначала поедим. У меня от голода уже колени дрожат.

– Мозги у тебя дрожат от голода, а не колени! – угрюмо заметил Влад и, будто делая одолжение, добавил: – Черт с тобой, давай пожрем. Закажи там чего-нибудь. Только не долго! Скажи, пусть несут все, что уже готово!.. А это еще зачем?

Я снял с окна маленькую зеленую шторку и повязал ее на голову, как платок. Затем, глядя на себя в зеркало, примерил черные очки Влада. Обросший трехдневной щетиной, в непроницаемых очках и платке я не был похож ни на себя, ни на кого-либо конкретно. Набор предметов, манекен, демонстрирующий образец моды для постаревших рокеров.

– Для конспирации, – пояснил я.

Я вышел из каюты, свернул по коридору к дверям, ведущим на палубу, и по ней зашагал на корму, где располагался камбуз. "Пальмира" бесшумно рассекала желтую воду притока Амазонки. Казалось, что теплоход замер на месте, а вдоль бортов плавно движутся декорации: величественные леса, тяжелыми гроздьями нависающие над рекой, болотистые затоки, сверкающие золотой россыпью сквозь тростниковый частокол, и призрачные холмистые дали, тающие в голубом тумане.

Впрочем, у меня не было времени любоваться красотами окружающего мира. Чтобы не светиться перед широким полусферическим окном кормового ресторана, я нырнул в служебный отсек, откуда шел пьянящий запах варочного зала, и по крутой, скользкой от жира лестнице спустился в камбуз.

Едва я просунул голову в арочное окошко, из которой валил пар, мою голову чуть не снес тяжелый поварский тесак. Мужчина с залитым потом лицом и окровавленными руками кромсал баранину на мелкие кусочки, легко отсекая своим страшным орудием ребрышки, связанные тонкой пленкой мышц. Нарубив горку мяса вместе с костями, он сгреб ее и швырнул в большую алюминиевую кастрюлю, стоящую у него под ногами.

– Чего тебе?! – крикнул он, кидая на разделочный стол очередную тушку.

– Собери чего-нибудь поесть на четыре персоны, – ответил я, втягивая носом тяжелый запах свеженины.

– Все заказы через официантку в ресторане, – ответил он и опять застучал тесаком.

– Я же тебе объясняю – человек с голоду умирает! – сказал я и полез в карман за деньгами. Увидев у меня в руке двадцатидолларовую купюру, мясник воткнул тесак в тушку, вытер руки о невообразимо грязный фартук и протянул волосатую руку.

– Давай. Хорошо. Что хочешь? Мясо? Птица? Рыба?

– Мясо, овощи и вино, – ответил я, сглатывая слюну. Разговор о еде стал настоящей пыткой.

– Хорошо, – кивнул мясник, растворяясь в облаке пара. – Посуды у меня нет, я все заверну в фольгу.

Через несколько минут он подал мне два тугих пакета, доверху наполненных едой. Представляя, какое счастье испытает Влад, когда я выложу все содержимое на стол, и чувствуя от этих мыслей прилив сил, я круто повернулся и побежал к лестнице. Я уже поднялся на несколько ступенек вверх, как у меня над головой лязгнула дверь и мне навстречу стал спускаться мужчина лет сорока в белой форме с синим ромбом, окаймленным двумя волнистыми линиями на груди.

Лестница была слишком узкой, а мои пакеты занимали много места, и где-то на средине мы остановились. Я интуитивно почувствовал, что обладатель ромба приставлен к камбузу, чтобы следить за порядком и постарался расстаться с ним как можно быстрее. Незнакомец скользнул по пакетам, которые я нес, взглядом, губы его скривились, он дернул головой и с выражением глубочайшего недоумения на лице прошел мимо меня. Перешагивая через ступени и рискуя поскользнуться, я пулей взлетел вверх, но не успел взяться за ручку двери, как услышал:

– Эй! Ну-ка постой!

Я обернулся. Обладатель ромба смотрел на меня снизу вверх и с подозрением щурил глаза.

– Это ты мне? – зачем-то уточнил я, медленно открывая дверь.

– Не притворяйся идиотом! Кто разрешил сюда зайти?

Ну точно, как в Москве! – подумал я, выходя на палубу и оставляя дверь распахнутой настежь. Раз, два, три, четыре, мысленно отсчитал я и на счет "пять" с силой толкнул дверь вперед.

Раздался глухой удар. Стальная дверь загудела от контакта с головой незнакомца. Не устояв, он кубарем полетел вниз. Я не стал выяснять, насколько удачно он вернулся к окошку варочного зала, плотнее прикрыл дверь и, подхватив драгоценные пакеты с едой и бутылками, быстро пошел по палубе.

Не дойдя до музыкального салона, рядом с которым находилась наша каюта, я свернул в холл, расположенный по центру судна. Там, на диване под пальмами в черных кашпо, курили два господина в белых костюмах. Своими полированными головами с гладко зачесанными и смазанными гелем волосами они мешали мне внимательно рассмотреть схему эвакуации, висящую за ними на переборке. Я переминался с ноги на ногу, вставал на цыпочки, и мои горячие пакеты елозили по коленям господ.

– Я вам не мешаю? – теряя терпение, спросил я.

Господа перестали курить и куда-то послали меня на сложном патагонийском диалекте, но это не помешало мне ознакомиться со схемой судна. Аптеки, которую я искал, на борту не было, лишь на нижней палубе была обозначена каюта судового врача.

По винтовой лестнице я спустился на нижнюю палубу и без стука вошел в каюту врача. Очень полная дама в белом халате и с тяжелыми перламутровыми губами что-то высматривала в маленьком круглом зеркальце, низко склонившись над столом. Мои перемещения в пространстве для нее ровным счетом ничего не значили, так как женщина при моем появлении продолжала жить сугубо личными интересами. От такой манеры встречать посетителя повеяло чем-то родным и, расслабившись, я полез в карман за деньгами. Как назло, у меня остались только сотенные купюры, и раскидываться ими по каждому поводу было слишком дорогим удовольствием, но иного выхода у меня не было.

Я опустил пакет на пол. Звякнули бутылки.

– У меня обед, – ответила женщина тихо, осторожно нажимая пальцем на кончик носа.

Я положил на стол купюру, причем так, чтобы ее край наполовину закрывал зеркальце.

– Что это? – спросила женщина, оставив нос в покое и принявшись за мешки под глазами.

– Мой друг мается от бессонницы, вторые сутки уснуть не может.

– Разве в баре перевелись джин и ром? – спросила женщина, зачем-то делая вид, что не замечает купюры и обрекая себя тем самым на танталовы муки.

Я не знал, что лекарства на борту теплохода стоят так дорого. Пришлось выложить еще одну сотню, но это был самый крайний минимум. Судовой врач тяжело вздохнула, словно хотела сказать: "Ох, и утомили же вы меня своими просьбами!", встала из-за стола, подошла к стеклянному шкафу и взяла с полки пачку таблеток.

– По одной на ночь, – сказала она, кидая упаковку на стол.

– А максимум за один раз сколько можно принять? – на всякий случай уточнил я.

– Если вес до двухсот двадцати фунтов, то три, а если больше, то четыре.

По дороге в каюту я вычислял вес Влада в фунтах. Мой друг ждал меня лежа на диване и глядя в потолок. Пока я выкладывал на стол большие куски запеченной говядины, пучки салата, помидоры, серые лепешки и тонкие копченые колбаски, Влад не проронил ни слова и не пошевелился. Казалось, он испытывал свою волю. Мясо, нашпигованное специями, разваливалось у меня в руках, источая совершенно безумный запах. Я едва сумел вскрыть бутылки с вином, наполнить до краев два стакана и незаметно бросить в один из них четыре таблетки снотворного.

– Ты не заболел? – спросил я, когда все было готово к пиршеству, а Влад по-прежнему не проявлял признаков жизни.

– Нет, – мрачным голосом отозвался он. – Со мной, как раз, все в порядке.

Он медленно поднялся с дивана и, избегая смотреть мне в глаза, подошел к столу, взял кусок мяса размером с мою голову и с утробным урчанием вонзил в него зубы.

Я насторожился и незаметно пробежал взглядом по каюте. Чемодан, который перед моим уходом лежал на полу, теперь стоял между креслом и журнальным столиком. Влад, зажмурясь, рвал зубами говядину и глотал, не успевая прожевать.

Я придвинул к нему бокал с вином. Влад поднял его и, продолжая жевать, долгим взглядом посмотрел мне в глаза.

– Что в чемодане? – спросил он таким голосом, от которого у меня мурашки по спине побежали.

– Без малого миллион баксов, – ответил я, поперхнулся и закашлялся.

Влад двумя глотками осушил бокал, вытер рукой губы и снова уставился на меня. Все это очень напоминало сцену из популярного фильма, и я был почти уверен, что Влад сейчас скажет: "Не умеешь ты врать, Сеня!"

Но Влад сказал другое:

– Тогда почему ты не хочешь его открыть?

Я мельком взглянул на бокал Влада. На его дне остались едва заметные нерастворившиеся крошки от таблеток. Для такого бугая, подумал я, и пяти штук будет мало.

– Я хочу его открыть, – ответил я, энергично двигая челюстями. – Только надо собраться с мыслями и вспомнить два кода.

– Один код, – поправил Влад, хитро глядя на меня, приблизив к глазу бокал. Через гнутое стекло его глаз казался огромным и узким, как у китайца-великана.

Я налил себе еще вина и закрыл напряженные губы бокалом. Что это значит? Если Влад взломал замки и увидел содержимое чемодана, то дальнейшая игра бесполезна, и пришло время раскрыть карты. Но зачем он в таком случае задает ненужные вопросы, вместо того, чтобы спросить напрямую: "Где баксы, ботан?!"

Я скосил глаза и еще раз посмотрел на чемодан. Этот проклятый сундук, этот ящик Пандоры создавал такой душевный дискомфорт, что на его фоне даже проделки мафиози казались мне мелким хулиганством. Я находился в постоянном напряжении, ожидании унизительной процедуры обвинения во лжи.

– Не вспомнил? – спросил Влад, заворачивая в лепешку ломтик овечьего сыра и фиолетовый капустный лист. – Может быть, это тебе поможет?

И тут к моему величайшему ужасу от положил передо мной обрывок обложки журнала "Elle" с номером квартиры Анны, написанным в углу химическим карандашом.

Все, подумал я, не в силах оторвать взгляда от обрывка. Сейчас я буду хлопать глазами и нескладно лгать, пытаясь объяснить Владу, куда подевались баксы.

Влад, как матерый энкавэдэшник, молча смотрел мне в глаза, наблюдая за моей реакцией. Я встал из-за стола, быстро подошел к чемодану, выволок его из-за кресла и кинул посреди комнаты.

Правый замок был открыт. Как Владу это удалось сделать, я не понимал. Или он случайно набрал код, беспорядочно вращая цифровые колесики, что было маловероятно, или же расковырял замок гвоздем. Как бы то ни было, правый край крышки можно было приподнять, приоткрыв миллиметровую щель. Заглянуть через нее внутрь было невозможно, и Влад сумел лишь вытряхнуть и вытянуть страницу журнала.

У меня отлегло от сердца. Владу ничего не было известно о содержимом чемодана, он брал меня на пушку. Стараясь не показывать ему свою счастливую физиономию, я сел на ковер к Владу спиной и стал сосредоточенно крутить левый замок.

– Молодец, – бормотал я, – как тебе удалось открыть один?.. На втором, по-моему, четыреста двадцать четыре…

– Я тебя не о том спрашиваю! – стремительно теряя надо мной власть спросил Влад. – Что это за бумажка?

– Это не бумажка, – медленно произнес я, массируя лоб для улучшения мыслительного процесса. – Это обложка журнала. Я на всякий случай прикрыл баксы журналами, чтоб на таможне… Нет, четыреста двадцать четыре не подходит. Послушай, проще его взломать!

– Ладно, оставь, – буркнул Влад. Подозрение его улеглось одновременно с чувством голода. Он быстро насыщал желудок, хмелел и расслаблялся. – Купим в каком-нибудь порту новый чемодан, тогда этот и взломаем… Что-то я уже ничего не хочу.

Он откинулся на спинку кресла. Его глаза с поволокой стремительно тяжелели. Прикрыв рот, Влад сладко зевнул. Я защелкнул правый замок и поставил чемодан на прежнее место.

– Хрен им тертый, а не баксы, – сказал Влад вялым голосом и поднял над головой кулак. – А неплохо у них все отработано, да?.. Ты чего не пьешь? Меня что-то развезло от усталости… Ты понял, да? Мафия держит на контроле коммерческие авиарейсы. Как только какие-нибудь богатые лохи вроде нас арендуют самолет в Южную Америку, они сажают его в джунглях, грабят пассажиров и уходят в заросли. Ищи-свищи их потом! Экипаж, естественно, имеет свою долю и алиби… Слушай, этот пароход меня укачал. Спать хочу, умираю.

Влад все глубже уходил в кресло. Он положил ноги на стул и скрестил руки на груди. Глаз его уже почти не было видно.

– А я думаю, что нас посадили в джунглях не только ради чемодана, – сказал я, с удовольствием выпивая еще бокал вина. – Кто-то очень не хочет, чтобы мы купили остров.

– Да брось ты, – безжизненно возразил Влад. – При чем тут остров? Баксы! Все беды на свете из-за них.

Зевота разрывала его рот.

– Чего мучаешься? Приляг на диван, – предложил я ненавязчиво.

– Да не буду я спать! – самоуверенно произнес Влад и закрыл глаза.

Я отрезал тонкий ломтик розового мяса и щедро намазал его какой-то зверской амазонской аджикой. Влад дернулся во сне и поменял позу. Дыхание его было ровным и глубоким. Он уже порхал в царстве сна, покупал остров, сажал на нем персиковые сады и строил пятизвездочные отели.

Я залил огонь во рту глотком вина, затем взвалил Влада на плечи, отнес во вторую комнату и положил его на кровать. Прости, родной, подумал я, опуская на окно жалюзи, чтобы яркий солнечный свет не обжигал его лица.

Я намочил голову под краном, чтобы немного протрезветь. Расчесал челку, напуская ее на лоб, снова повязал платок, причем так, чтобы он оттопырил уши. Затем нацепил на нос очки и полюбовался собой в зеркале. Идиот идиотом. Мама родная не узнала бы.

На цыпочках зайдя в спальню, я тихо разворошил постельное белье на своей кровати, примял подушку и откинул одеяло. Вернувшись в гостиную, открыл запоры и поднял оконное стекло. Вещей у нас с Владом не было, и создать иллюзию погрома было очень непросто, особенно если учесть то обстоятельство, что почти вся мебель была привинчена к полу. Я ограничился тем, что скинул со столика остатки еды и положил на пол, на самое видное место, окурок сигары, который подобрал в холле.

С Богом! – подумал я, взял чемодан и вылез через окно на палубу. Я пробежал мимо окон музыкального салона, в котором, к счастью, никого не было, и поднялся по металлической лестнице на белоснежную крышу носовой надстройки.

Отсюда весь теплоход был как на ладони. Знойный ветер, как из горячего фена, накатывал на меня плотными волнами. Казалось, нос теплохода бесшумно летит над поверхностью реки, даже не касаясь воды. Несколько мгновений я неподвижно стоял, раскинув руки в стороны, и чувствовал себя птицей, парящей над джунглями.

Прыгая с крыши на крышу, перелезая через бортики и растяжки, я добрался до основания трубы, дымящей, как Везувий. Пройдя мимо кранов с лебедками, на которых висели спасательные шлюпки, я спрыгнул на узкую крышу верхней палубы, по ней добежал до кормы и, опустившись на корточки, посмотрел вниз.

Сбитая в кучу, как на митинге, подо мной пестрела толпа пассажиров, тех самых, которые купили билеты последнего класса и заняли всю кормовую палубу. После утомительной борьбы при погрузке на теплоход люди отдыхали, создав в этом котиковом лежбище своеобразный комфорт и уют. Одни спали, подстелив под себя тростниковые циновки и закрыв лица шляпами или платками. Другие, объединившись в группы, пиршествовали, свалив еду в середину круга, передавали друг другу бутылки с вином, зеленые стручки салата, плошки с рисом. Третьи играли в карты, бросали кости, ругались, отчаянно жестикулируя и размахивая винтовками.

Я наблюдал за пассажирами довольно долго, пока сумел найти коротышку. Он пристроился на самом дальнем краю палубы, у леера, и, в отличие от большинства пассажиров, не делал ничего. Иначе говоря, сидел на палубе, прислонившись к лееру спиной, и безучастным взглядом смотрел в одну точку.

Я спрыгнул на палубу не совсем удачно, отдавив бурой овце копыто и задев чемоданом по голове молодого ранчера в большом широкополом сомбреро и в коротком жакете, украшенном галунами, что делало его похожим на мексиканского вакуэро.[2] Парень тотчас вскочил на ноги, схватился за огромную кобуру, болтающуюся на боку, и его черные, свисающие к подбородку усы, хищно ощетинились.

– От этих янки нигде нет покоя! – хриплым голосом крикнул он, потрясая у моего лица кулаком. В его глазах горело такое неутолимое желание ввязаться в драку, что мне стало ясно: избежать стычки с этим невротиком мне будет намного труднее, чем уложить его на пол хорошим ударом в челюсть. И все же я не пошел по легкому пути.

– Извини, дружище, дела! – примирительно сказал я.

– Знаешь, где я видал твои дела?! – хрипел вакуэро. – Ты меня ударил чемоданом по голове!

Народ медленно расходился во все стороны от нас, освобождая место для ринга.

– По-моему, по твоей голове чем не бей, все равно ей не станет хуже, – предположил я и посмотрел вокруг себя, надеясь увидеть в морщинистых копченых лицах понимание того, что я не хотел конфликта.

– Что?! – дрожа от сладостного предчувствия вскрикнул вакуэро. – Что ты сказал?! А ну, повтори!!

Он уже сжал кулаки и принял боевую стойку. Я сразу понял, что передо мной стоит тертый калач, прошедший хорошую школу пьяных драк в дешевых салунах, во всяком случае, об этом красноречиво говорил его свернутый набок нос. Он отнимал у меня время и создавал ненужный шум. Я привстал на цыпочки, чтобы взглянуть на конец палубы, где у леера сидел коротышка, но с удивлением увидел, что его там уже нет. Посмотрев в другую сторону, я заметил, как за белой балкой, поддерживающей тент, мелькнула и исчезла желтая фетровая шляпа.

Вакуэро очень не вовремя преградил мне дорогу, и у меня появился повод. Я тоже сжал кулаки и встал в боксерскую стойку.

– Ну, давай! Давай! – подзадоривал он меня, отставив полусогнутую ногу назад и нервно постукивая пяткой по полу.

Я понял, на какую дешевую приманку он хотел меня поймать. Сейчас я ударю его по лицу, а он присядет и, пропустив кулак над своей головой, с хорошего замаха врежет мне по открытой скуле. Видимо, все, кто когда-либо дрался с вакуэро, начинали с прямого удара в челюсть, и за это были наказаны. Нет, все беды на земле не из-за баксов, как утверждал Влад. Все беды из-за стереотипов, из-за повальных привычек.

Делая вид, что целюсь в подбородок, я запустил свой кулак крюком вниз и ударил ниже пояса. Вакуэро, в самом деле, машинально присел, и мой кулак угодил ему в солнечное сплетение. Мой соперник беззвучно согнулся, раскрыл рот и, прижав руки к животу, стал пятиться назад. Толпа, не ожидавшая такой скоротечности поединка, разочарованно ахнула.

Исчерпав все лимиты времени, я подхватил свой чемодан и быстро пошел по прогулочной палубе вдоль кают второго класса. Дойдя до сквозного холла, я зашел в него и вышел на противоположный борт. Коротышка, не ожидая от меня такого коварства, спокойно шел мне навстречу, сунув руки в карманы. Он меня узнал только тогда, когда нас разделяло всего несколько шагов, застыл передо мной, как соляной столб, потом попытался убежать, но я схватил его за пончо и притянул к себе, как бычка, угодившего рогами в петлю лэриэта.[3]

– Тихо! – шепнул я, деформируя щеку коротышки стволом "Тауруса". Облупившиеся щеки моего старого знакомого стали малиновыми, и без того близко посаженные черные глаза сползли к переносице. Он перестал упираться, лишь часто и шумно задышал.

Я не смог найти поблизости ничего более подходящего, чем темный, наполненный гулом дизеля люк, на двери которого был нарисован человечек, перечеркнутый красной линией. Убедившись, что до нас никому нет дела, я втолкнул коротышку в люк, залез туда следом за ним и прикрыл за собой дверь.

– Ну? – поторопил я, почесывая стволом пистолета затылок. – Чего молчишь?

Он не был трусом, но жизнью своей дорожил, а потому за словом в карман не полез.

– Мне приказали только сопровождать вас до теплохода, – тоном, каким заклятые воришки оправдываются на суде, сказал коротышка. – Я больше ничего не знаю! Что плохого я вам сделал?

– А это? – я ткнул ногой по чемодану.

– Что – это? – не понял коротышка.

Он в самом деле не понял, при чем здесь чемодан. Видимо, судьбой нашего багажа распоряжались только бронзоволицые.

– Кто приказал тебе сопровождать нас? – для проформы спросил я, думая, что ответ мне известен.

– Мой хозяин.

– Он на теплоходе?

– Нет, он остался в Майо.

– Путаешь меня! – рассердился я. – А кто приказал твоему хозяину?

– Не знаю! – затряс головой коротышка, и его жуликоватые глазки забегали. – Я их никогда не видел. Это люди из Боливии.

– А нас как ты узнал?

– Мне дали фотографии… Я не собирался делать вам что-нибудь плохое! – с удвоенной энергией стал оправдываться коротышка. – У меня не было с собой даже оружия! Мне ничего не рассказали про вас. Я даже подумал, что меня приставили к вам в качестве незаметной охраны. Я спас вас от полиции!

– А зачем ты поплыл с нами? – не унимался я. Коротышку было трудно ухватить, он выскальзывал из рук, как обмылок.

– Почему с вами? Я получил деньги за работу и плыву в Пасто. Там живет моя семья.

– Врешь ведь? – недоверчиво произнес я.

– Не вру! Богом клянусь, не вру!

– А почему убежал от меня?

– Мне приказали не попадаться вам на глаза, – тотчас ответил коротышка.

Он отвечал складно, но чего только не сделаешь ради доказательства собственной невиновности!

– Ладно, – сказал я, подводя черту, и посмотрел на чемодан. – Возьмешь его и спрячешь в трюме. Тихо и быстро, чтобы никто не заметил. Я буду идти за тобой и говорить, куда нести. Задача ясна?

Коротышка с опаской покосился на чемодан.

– Что там? – спросил он.

– Этого тебе лучше не знать… Ну?

Я передернул затвор, опустил руку с пистолетом вниз так, чтобы его не было заметно со стороны.

– Не советую тебе валять дурака, – предупредил я. – И постарайся его не уронить, иначе тебя разорвет на части.

Похоже было, что коротышке не хватает воздуха. Он дышал часто и неровно, затем схватился за горло и стал скрести его ногтями.

– Я боюсь, – прошептал он.

– Напрасно. Я намного страшней.

Он вытер вспотевшую ладонь о пончо и взялся за ручку чемодана.

– Раз, два, три! – скомандовал я и распахнул дверь. Коротышка выпрямил ноги, отрывая чемодан от пола, и вышел на палубу. Я прихватил с собой пустое ведро и щетку для мойки окон на длинном черенке.

Мы шли вдоль борта по нижней палубе. Я молил Бога, чтобы сейчас мы не наткнулись на бронзоволицых, на матроса, которого я оставил связанным в каюте, и с его начальником, помеченным голубым ромбом. Каждый из них был для меня опасен в равной степени.

– Направо! – шепнул я коротышке.

Он свернул в гостевой холл. Я следовал за ним в трех шагах. Длинный черенок от щетки прошелся по пышному платью немолодой дамы. Я ожидал, что она закатит скандал, но дама почему-то мне улыбнулась и помахала высохшей рукой.

По винтовой лестнице мы поднялись на среднюю палубу и вышли к борту.

– Стой! – скомандовал я.

Узкая прогулочная палуба была пуста. Пассажиры прятались от полуденного зноя в каютах с кондиционерами. Я свесился за борт, посмотрел, как корпус теплохода мягко режет гладкую поверхность реки, словно нож вонзался в брикет сливочного масла, сплюнул вниз и, повернувшись к коротышке, сказал:

– Видишь, висит колокол? Ты будешь стоять здесь до тех пор, пока я не дойду до него и не начну мыть окно. Только после этого вместе с чемоданом пойдешь в мою сторону. Не останавливаясь, проследуешь дальше. Я тебя догоню. Понятно?

Коротышка кивнул.

– Но не вздумай шутить! – напомнил я и украдкой показал ему пистолет.

Я не успел сделать и шага, как из холла на меня вылетело что-то небритое, горячее, смердящее табаком и дешевым виски.

– А-а-а!! Вот ты где!!

Я не сразу узнал вакуэро, но машинально выставил вперед черенок щетки. Мой горячий соперник наткнулся на него грудью. Черенок с коротким хрустом переломился надвое. Испуганный таким непредвиденным прессингом, коротышка в страхе замер рядом со мной, не зная, что делать: или пускаться наутек, или прикрываться от вакуэро чемоданом. Убедившись, что черенок не проткнул его насквозь, вислоусый драчун снова кинулся на меня, но забыл про свой коронный прием и не успел увернуться от бокового удара в скулу. Его откинуло спиной на дверные створки, отделяющие от нас холл. Они распахнулись точь-в-точь как салуне, не препятствуя влету тела, и тотчас снова закрылись.

– Ты все понял? – в последний раз уточнил я у коротышки.

Кажется, он уже ничего не понимал и морально готовился к тому, что с этой минуты его будут бить в разных местах разные люди. Я нахлобучил ему шляпу на нос и, положив щетку с обломанным черенком на плечо, матросской походкой с развальцей пошел к горящему надраенной медью колоколу.

Остановившись рядом с ним, я повернулся к окну, зашторенному изнутри прозрачной тюлью, плеснул из ведра на стекло плевок воды и стал его старательно размазывать щеткой. Я боялся ошибиться; отсюда, снаружи, каюта почти не просматривалась, я видел лишь свое отражение, да контуры дивана и стола, едва проступающие в глубине. Была ли это каюта бронзоволицых?

Краем глаза я заметил, как коротышка на ватных шагах медленно пошел в мою сторону. Я стал тереть стекло еще более энергично. Моя добросовестность перешла все границы. Я дышал на стекло, протирал его рукавом, соскребал ногтем только мне заметные пятнышки и снова неистово тер щеткой. Мне уже казалось, что из этой затеи ничего не выйдет, что я задарма вымою стекло, так и не добившись цели. Но вдруг из темноты материализовалось смуглое лицо носатого. Он отдернул тюль, постучал по стеклу золотым перстнем и махнул рукой, словно хотел отогнать муху:

– Пошел вон!

Не останавливаясь, я глупо улыбнулся, кивнул и счастливым голосом поздоровался:

– Здравствуйте, господин!

– Убирайся к черту! – еще громче крикнул носатый.

Я почувствовал за своей спиной коротышку. Он пытался пройти мимо меня, но я мешал ему обломком черенка.

– Слушаюсь! – ответил я, сделал шаг назад и наступил на ногу коротышке.

Носатый, удовлетворившись моим послушанием, хотел было задернуть тюль, как вдруг замер, затем припал к стеклу, провожая взглядом коротышку с чемоданом. Я поднял с пола ведро и водрузил щетку на плечо. Как только носатый исчез в глубине каюты, я швырнул свой инвентарь за борт и кинулся за коротышкой.

– Беги в трюм! – крикнул я ему, подталкивая в спину. – Прячься в машинном отделении, в гальюне или еще где-нибудь, но чтобы тебя на борту никто не нашел! Давай!

Я напутствующим пинком послал его в люк, на двери которого было написано "Служебное помещение", а сам, на ходу срывая с себя платок, очки и снимая через голову майку, побежал к лестнице, ведущей на верхнюю палубу.

Я влез в окно своей каюты, заглянул в спальню, которая содрогалась от богатырского храпа Влада, и закрылся в душевой. Очки и пистолет я затолкал под душевой поддон и заткнул щель мочалкой. В шкафчике перед зеркалом очень кстати я нашел баллончик с пеной для бритья и упаковку одноразовых станков. Я успел соскоблить с лица щетину, как в дверь каюты постучали.

Наскоро ополоснув лицо, вытираясь на ходу, я прошел в спальню, лег на свою кровать и накрылся простыней с головой. В дверь снова постучали. Затем стали барабанить безостановочно. Влад перестал храпеть, но не пошевелился и глаза не открыл. Я, сдерживая дыхание, ждал, чем эта игра, которую я сам затеял, кончится.

На несколько мгновений все стихло. Затем раздался сильный удар, треск и топот ног. Окно же было открыто! – подумал я. От шума Влад вздрогнул, перевернулся на другой бок и снова замер. Мне бы такие нервы!

Я услышал, как дверь в спальню распахнулась. От напряжения меня стало колотить, словно знобило. Простыня слетела с меня, словно ее сорвало ураганным ветром. Я, как мог, сыграл пробуждение после крепкого сна, взвился, дурными глазами глядя на парней в пятнистых комбинезонах и с автоматическими винтовками в руках. Надо мной возвышался носатый. Влад скрипел кроватью за его спиной, тряс головой и тер глаза.

– В чем дело, мужики? – невнятно и по-русски спросил он, протяжно зевая.

На него, как на несмышленого ребенка, никто не обращал внимания.

– Где чемодан? – спокойным голосом спросил меня носатый.

Профессиональный артист отреагировал бы сходу и убедительно. Мне же нужно было время. Как воспринять вопрос Палача, если я уверен, что чемодан по-прежнему стоит в гостевой за креслом?

– Подождите, – пробормотал я, дергая себя за волосы, словно страдал от тяжелого похмелья. – Не пойму, о чем вы говорите?

Удар кулаком в голову. Я повалился на подушку.

– Э-э! – медведем взревел Влад. – Что за обращение с подданным великой державы!

Он попытался встать, но парень в камуфляже круто повернулся и приставил к его голове дуло винтовки.

– Кретины! – пробормотал носатый. Лицо его исказилось, словно от боли.

Я потянулся за джинсами. Влад, почесывая грудь, зевал и приглушенно возмущался:

– Что за жизнь!

Я чувствовал, как его взгляд тыкается мне в темечко, лучом скользит по лбу, щекам, пытаясь попасть мне в глаза. Влад хотел узнать о чемодане. Не поднимая головы, я натягивал на себя джинсы. Носатый вышел в гостевую. С нами остались двое парней в камуфляже.

– Где он? – сквозь зубы спросил Влад по-русски.

– Там, где был, – так же ответил я. – За креслом.

Влад шумно встал с кровати, заправляя майку в джинсы. Он что-то бормотал, но я не понял ни слова. Он вышел из спальни, и парень с винтовкой, как его дистрофичная тень, проследовал за ним.

– Значит, так! – услышал я сумбурную речь Влада на английском. – Мне это надоело! Капитана сюда! Полицию! Я должен понять, что все это значит!

Когда я вошел в гостиную, Влад, красный от возмущения, стоял рядом с креслом, за которым когда-то хранился чемодан. Носатый ходил от окна к двери и обратно. Бессловесные истуканы с оружием, четыре скуластых индейца, застыли по углам, как статисты в балете.

– Кретины, – повторил Палач, поддевая носком ботинка окурок сигары, лежащий на полу, и покачал головой. – Матрацы, подушки, – непонятно к кому конкретно обращаясь, бубнил он. – Унитаз, сливной сифон под раковиной…

Индейцы начали обыск. Влад, закрыв ладонью лицо, тихо мычал и покачивался, словно пытался вспомнить какой-то сложный мотивчик. Легкий сквозняк принес из спальни в гостевую перья из подушек. Носатый продолжал мерить шагами каюту, не проявляя любопытства. Очки тоже надо было выкинуть за борт, подумал я, когда индейцы, разделавшись со спальней, зашли в душевую. Я услышал, как зажурчала вода в рукомойнике, затем забулькал слив в унитазе. Индейцы вышли и отрицательно покачали головами, но носатый даже не взглянул на них. Он знал, что денег в каюте нет.

– Так где чемодан? – уже без всякого интереса спросил он меня.

– Был там, – ответил я и кивнул на кресло.

Носатый буравил меня своими черными глазками. Игра в гляделки продолжалась с полминуты, затем он снова опустил голову.

– Что ж вы, кретины, окно не закрыли, когда спать пошли? – спросил он с усталым и беззлобным укором.

– Да-а па-ашел ты!! – едва ли не с плачем завыл Влад. Он был убит горем и не мог понять, чего этот успевший надоесть мужик от нас хочет. Я ждал, когда мой друг начнет думать о спасении своей жизни, а не о чемодане.

Бронзоволицый мельком взглянул на него, как на собаку, позволяющую себе тявкать в присутствии хозяина.

– Команду запереть в кают-компании. Теплоход обыскать, – жестко проговорил носатый, глядя на ноги боевиков. – Проверить трюм, машинное отделение! Перетрясти пассажиров, все мешки, корзины, сумки, ящики! Все!! Деньги найти!!

Последние слова он прокричал. Затем снова наступила тишина. Колыхалась тюль перед открытым окном. Какая-то серая птица, раскинув крылья, парила рядом с теплоходом. Казалось, что это игрушка, подвешенная на веревочке.

Наступив на обломки сброшенной на пол керамической вазочки, носатый первым вышел из каюты. Индеец подтолкнул Влада прикладом в спину. На моего друга было страшно смотреть. Он казался слабым и безвольным и не понимал, что происходит; все его мысли, ощущения и чувства были заполнены скорбью по исчезнувшему чемодану. Он прошел мимо меня, даже не подняв глаз.

– Я хочу в туалет, – сказал я индейцу, который выразительно качнул перед моим лицом стволом винтовки.

Он не успел разрешить или запретить, как я быстро нырнул в душевую, закрыл за собой дверь и задвинул бронзовый шпингалет. Мгновение – и я вытащил из-под поддона и сунул за пояс пистолет.

Хрупкая дверь с треском разлетелась от удара ногой. Щепки, норовя наградить меня занозами, хлестнули по лицу.

– Убью!! – истерично закричал индеец, пугая меня винтовкой.

Я демонстративно вжикнул молнией на джинсах и пожал плечами: нельзя, так нельзя.

Нас вывели на палубу. Я недооценил сплоченность и массовость боливийской мафии, полагая, что кроме двух бронзоволицых, четырех индейцев с оружием и сумасшедшего вакуэро, на теплоходе больше нет потенциально опасных типов. Оказалось, что индейцы, одетые в камуфляж, выполняли роль личных телохранителей носатого. А вооруженных людей, которые взад-вперед носились по палубе и выполняли приказы бронзоволицего, было столько, что у меня стало рябить в глазах.

Нас с Владом конвоировали к корме. Чем ближе мы подходили к большой палубе, на которой теснились пассажиры последнего класса, тем отчетливей слышались крики и вопли. Мне становилось не по себе. Начиная игру с чемоданом, я не мог предположить, что мафиози будут вести себя так нагло. Одно дело – посадить в джунглях самолет с двумя пассажирами на борту, но совсем другое – устроить повальный обыск на речном теплоходе, где пассажиров не меньше двух сотен.

Мы остановились на краю палубы. Носатый, покуривая сигару, сверкал стеклами черных очков и спокойно созерцал работу своих подчиненных.

Крик стоял невообразимый, как перед отправлением теплохода из Майо. Несколько худощавых индейцев в кожаных безрукавках и обрезанных снизу штанах прикладами винтовок загоняли толпу в узкий коридор прогулочной палубы. Тех, кто пытался унести с собой вещи, били прикладами по голове. Обезумевшие от ужаса, по палубе носились поросята и собаки, спотыкаясь о раскиданные ящики. Человек в белой форме матроса, кривляясь, как клоун, бегал кругами за поросенком, пытаясь поймать его за ноги. Грохнул выстрел. Большая рыжая спина, надрывно лающая на индейцев, заскулила, и брызгая кровью, упала по пол.

К носатому подошел мой старый знакомый с лошадиной губой и негромко сказал:

– В машинном отделении ничего.

– Машинистов допросили? – спросил носатый, с интересом глядя на то, как матрос, лежа на полу, держит поросенка за задние ноги, а животное, продолжая стучать по железу передними копытами, истошно визжит и хлопает розовыми ушами.

– М-да, – многозначительно протянул Лошадиная Губа и посмотрел за борт.

– Осматривайте каюты, – сказал Палач. – Все ценное оставлять, остальное – за борт.

Толпа пассажиров, деформируясь и сжимаясь, битком заполнила прогулочную палубу. Люди давили друг друга, толкались, хватались за поручни, завоевывая для себя пространство; женщины сажали детей себе на головы или поднимали их на вытянутых руках, мужчины, что покрепче, влезали на верхние перекладины леера и оттуда взбирались на спасательные шлюпки. Откуда-то доносились выстрелы, звон битого стекла и треск ломаемых дверей. Вооруженные индейцы с видом хозяев ходили по опустевшей палубе и потрошили вещи. Они с треском взламывали клетки и ящики, давили ногами картонные коробки с фруктами. Одежда, одеяла, обувь летели за борт незамедлительно. Более дорогие вещи – утварь, часы, аппаратуру – мародеры складывали в кучу посреди палубы. За теплоходом, над пенным следом, летела черная туча птиц; время от времени она смерчем устремлялась к воде, пожирая плоды, лепешки, заглатывая пуговицы и все то, что блестело.

В это время к носатому подвели низкорослого человека с окровавленным, опухшим лицом. Я с ужасом узнал в нем коротышку. Без своей шляпы он выглядел еще более низким, его разбитые губы казались вывернутыми наизнанку, а страшная рваная рана на щеке делала его похожим на улыбающегося монстра из фильма ужасов. Под ноги носатому грохнулся черный чемодан.

– Ну? – спросил носатый, выдувая в лицо коротышке сигарный дым.

– Я не открывал его. Клянусь, я не брал никаких денег, – с трудом произнес коротышка и, вытянув в мою сторону дрожащую руку, добавил: – Это он заставил меня отнести его в трюм. Допроси его, хозяин, отрежь ему уши, и он сознается!

Носатый перевел взгляд на меня. Я увидел свое отражение в его черных очках.

– Что скажешь? – спросил он.

– Ничего, – ответил я и слабо сыграл ва-банк: – Дождись, когда твои люди обыщут судно, и все вопросы отпадут сами собой.

Носатый усмехнулся и отрицательно покачал головой.

– Нет. Я очень нетерпелив. Я не умею ждать.

Он качнул рукой. Матово блеснул перстень. Индеец подтолкнул коротышку к лееру, обвязал его такелажной веревкой вокруг пояса и вытащил из кожаных ножен мачете.

– Не делай этого! – диким голосом закричал коротышка и повалился на колени перед носатым. – Умоляю, хозяин, не делай этого!! Я не знаю, Богом клянусь, я не знаю, где деньги!!

Ужас, который испытывал коротышка, ожидая наказания, передался мне. Влад оставался вялым и безучастным. Действие снотворного еще продолжалось, и все, что сейчас с нами происходило, он воспринимал, как дурной сон.

У меня по спине прошел холодок. Я заварил такую кашу, которую оказалось не по силам расхлебать, ибо эта каша оказалась расплавленным металлом. Носатый повернул голову ко мне. Должно быть, он очень много раз видел эту страшную амазонскую казнь, и ему куда интереснее было наблюдать за мной, как будут расширяться мои зрачки и на лбу выступать крупные капли пота.

Индеец резким движением наступил на руку коротышке, который пытался целовать туфли хозяина, и с сильного замаха отрубил несчастному кисть. Невыносимый вопль ударил меня по ушам. Коротышка взмахнул обрубком, разбрызгивая кровь, и она веером плеснула на переборку, оставив рисунок красной пальмовой ветви. Я отшатнулся. Кровь толчками выплескивалась из оголенных, распустившихся обрезков вен, торчащих из обрубка. Вопль сошел на нет, коротышка замолчал, но рот его, источающий пену, все еще был широко раскрыт, а дурные побагровевшие глаза, словно под давлением, выползали из орбит. Он вскочил с колен и, ничего не соображая, схватил свою омерзительную кисть и приставил ее к обрубку.

Меня едва не вывернуло. Но это была лишь прелюдия. Двое индейцев ловко схватили коротышку, оторвали его от пола и бросили за борт. Веревка, к которой он был привязан, быстро раскручивалась и, размотав последнюю спираль, натянулась тугой струной.

Коротышка ненадолго скрылся под водой, а когда снова появился на поверхности, вспенивая воду грудью, на его лице уже не было ничего человеческого. Отчаянно ударяя обрубком и ладонью по воде, он пытался удержаться на поверхности. Волны захлестывали его лицо, он глотал, сплевывал воду и снова широко открывал черный рот, но его крика не было слышно. Когда он в очередной раз вскинул над водой кровоточащий обрубок, я успел заметить, что вокруг него серебристо блеснули какие-то странные лепестки, а когда до меня дошел смысл всей этой гнусной казни, мне стало по-настоящему страшно.

Коротышку заживо поедали пираньи. Их почти не было видно, но вода вокруг несчастного шевелилась и вспенивалась от тысяч черных спинок и плавников. Кровавый шлейф тянулся за жертвой. Коротышка уже дергался в агонии и в последний раз поднял над головой начисто обглоданную лучевую кость. Словно от боли его тело перевернулось на спину, и из воды показался отвратительный выеденный живот с белыми фишками позвоночника, похожего на ствол бамбука и полосками ребер…

Я отвернулся, стараясь не увидеть лица Влада, чтобы к своему шоку не добавить отпечаток его впечатлений. Конец двадцатого века, думал я, но не словами, а понятиями в виде громоздких серых картинок и бегущих титров. В Москве слякотный март. Люди толпятся у входа в метро. Как всегда, пробки на Садовом и на Рижской эстакаде. Грязные "Москвичи" и "Жигули" почтительно уступают полосу темным, как акулы на глубине, "шестисотым". Наивные водители думают, что самое страшное в жизни – столкнуться с такой акулой. И в это же время, на той же планете, запросто выкинули с теплохода человека и скормили его рыбам на глазах у сотен пассажиров.

– Неужели не вспомнил? – спросил меня носатый.

Я чуть повел плечами и почувствовал, как мокрый от моего пота "Таурус" нежно царапнул меня стволом по пояснице.

Носатый щелкнул пальцами. Индеец стал выбирать веревку. Скелет в ботинках застрял в петле, и индеец долго дергал за веревку, ослабляя и натягивая ее, пока останки коротышки не вывалились из убийственного лэриэта и не ушли на глубину.

– Ты следующий, – предупредил меня носатый.

Влад вдруг разразился русским матом. Он дернулся, глядя безумными глазами на носатого, но в грудь ему уперся ствол винтовки.

Индеец, выжимая мокрую петлю, подошел ко мне, с тупым выражением на лице развязывая узел. Я чувствовал, что Влад сейчас кинется на носатого, вбирая в себя рой пуль.

Негромко щелкнули два выстрела подряд. "Таурус" давал маленькую отдачу, и я почти не почувствовал его в своей ладони. Носатый и индеец рухнули на пол. Не дожидаясь, пока телохранители придут в себя и откроют по нам огонь из винтовок, я кинулся на Влада, схватил его за руку и что есть духу побежал по палубе. Мне казалось, что теплоход стал раскачиваться под нашими ногами. Ветер шумел в ушах, сердце вырывалось из груди, спина, казалось, морщится и сжимается в ожидании пули, но холл, где мы могли хоть ненадолго укрыться, был еще так далеко…

Я едва не налетел на дверцу люка, открывшуюся передо мной, и почувствовал, как за штанину крепко ухватилась чья-то рука.

– Сюда! – услышал я голос, доносящийся из темного колодца люка.

Влада, этого большого, неповоротливого, засыпающего на ходу слона я затолкал в люк первым, потом нырнул в темноту сам, даже не обратив внимания на человека, который закрыл за мной массивную герметическую дверь и заблокировал ручку задрайки. Ничего не видя в темноте, оглушенный ударами собственного сердца, я сделал два шага по крутой лестнице, но не удержался и полетел вниз. Я упал на что-то мягкое, что оказалось ягодицами Влада, и это обстоятельство сохранило мои руки и ноги целыми. Поднявшись на ноги, я посмотрел наверх, откуда спускался наш спаситель. В сумрачном отсеке я не разглядел его лица. Из темноты на меня надвинулось что-то большое и пахучее.

– Извини, но прежде, чем тебя сожрут пираньи, я должен с тобой расквитаться…

Удар кулаком в нос, как мне показалось, на мгновение разорвал темноту отсека яркой вспышкой. Я снова полетел на пол, и снова упал на Влада.

– Да что ты на ногах не стоишь, черт бы тебя подрал! – проворчал Влад, засыпая.

Вспыхнул огонек зажигалки. Прикуривая сигару, в коротком жакете с галунами, одетом поверх бумажной рубашки, надо мной стоял вакуэро.

– Признайся, что ты был неправ, когда ударил меня чемоданом по голове, – сказал вакуэро, пуская кольца под потолок. – Дьявол! Здесь нечем дышать, но курить хочется так, что под лопаткой чешется… А твой друг случайно не помер?

Мой друг, словно возражая, хрюкнул и перевернулся на бок. Я поднялся на ноги, потирая челюсть. Удар был красивым, но, к счастью, не достаточно сильный, чтобы нарушить природную симметрию моего лица.

– Где мы? – спросил я.

– В трюме, – ответил вакуэро. – Не беспокойся, эти садоводы сюда не пролезут. Здесь самый глубокий люк на судне и самые крепкие двери. Это отсек для хранения запасов мазута и смазки. Только ничего здесь сейчас нет… Когда он успел так нажраться?

Он думал, что Влад пьян. Я не стал ничего объяснять этому малознакомому мексиканцу и, всматриваясь в полумрак, пошел по трюму, на ощупь отыскивая днищевые поперечные балки. Они были шероховатыми от ржавчины, которая порошком осыпалась под моей ладонью.

– Отсюда есть еще выход? – спросил я, и мой голос отозвался гулким эхом.

– У другого борта есть дверь в машинное отделение, – ответил вакуэро, – но она, по-моему, заварена. Послушай, мы с тобой так давно знакомы, а не знаем друг друга по имени!

Я представился и сел на флор – выступающее, как рельс, ребро корпуса. Исследовать этот душным трюмный отсек уже не было смысла. Мои глаза достаточно привыкли к темноте, и я видел, что мы находимся в железной коробке, все швы которой были надежно сварены – клоп не пролезет, а выпуклая овальная дверь на противоположной переборке не имела даже ручек для задрайки.

– Интересно тебя нарекли, – произнес вакуэро, несколько раз вслух повторив моя имя. – А меня зовут просто – Диего. Мой друг из Штатов называет меня Диком… У меня есть пару глотков виски, не хочешь промочить горло?

Этот Дик навязывал знакомство. Я не испытывал к мексиканцу никаких отрицательных чувств, кроме недоверия. Жестокий переплет, в который мы с Владом угодили, вынуждал все время быть настороже и поменьше общаться с незнакомыми людьми.

Он вытащил из-под жакета маленькую плоскую флягу, обтянутую шкуркой оленя и украшенную индейскими геометрическими узорами и бисером, выдернул пробку и протянул мне. Я отхлебнул. Теплое, как чай, виски – это было что-то!

– Почему ты назвал их садоводами? – спросил я, возвращая флягу.

Дик долго держал во рту свое ужасное пойло, смакуя его, затем проглотил и ладонью прихлопнул пробку.

– Да потому что они и есть садоводы. В этих краях их все знают, и все к ним привыкли. Недели не пройдет, чтобы они какие-то свои разборки на теплоходе не устроили. А стрельба для наших мест – дело привычное, это не Вашингтон, здесь волчьи законы. Даже полиция против них бессильна!

– Здесь у них свои плантации? – спросил я, чувствуя, что Дик тоже не слишком торопится откровенничать со мной.

– Как тебе сказать? – произнес Дик и икнул. – За руку я их, конечно, не хватал, но только ребенок может не знать, что все они повязаны на кустиках… Они чувствуют себя хозяевами только потому, что ворочают огромными деньгами. А на чем еще в сельве можно сделать большие деньги, как не на кустиках?

– То есть, они выращивают коку?

– Уж конечно не бананы! – уклончиво ответил Дик. – Того господина, в которого ты отважился пальнуть из пистолета, я уже видел не раз. Вообще-то он эквадорец, но в здешних лесах у него есть приличная вилла.

– Ты там был?

– Боже упаси! – замахал руками Дик. – Соваться в этот волчий рай может только безумец. Об этой вилле мне рассказал мой друг американец. Он военный летчик, летает на "фантоме" с бортовым номером "восемнадцать-тридцать шесть", воевал во Вьетнаме и в Перу, отличный парень! Из окон его дома в Вашингтоне, между прочим, виден Белый дом…

– Так что твой друг рассказал? – перебил я Дика.

– Он как-то разыскивал американский пассажирский самолет, упавший в сельву, и случайно пролетел над виллой, не обозначенной ни на одной карте, – рассказывал Дик, расхаживая между мной и спящим Владом. – Он потом показывал мне снимки, когда я гостил у него в Вашингтоне. Мы сидели на террасе, пили холодный джин со льдом и смотрели на Капитолий. И я сказал: "Макс!" (а его зовут Макс Джеймс, пилот первого класса, между прочим!). Я говорю: "Макс! Я знаю эти места, я десятки раз проплывал вдоль этих берегов, я снабжаю репеллентом все деревушки и поселки, которыми напичкана сельва вдоль реки, но про виллу слышу впервые!" А он мне отвечает… Нет, он мудрый мужик, этот Макс! Квартира с видом на Белый дом, это, я тебе скажу…

– И что он ответил?

– Он ответил: "Дружище Дик!.." Он всегда называет меня "дружище Дик", я привык к этому американскому имени, хотя не слишком уважаю янки… Так вот, Макс говорит: "Дружище Дик! Чем меньше ты узнаешь об этой вилле, тем дольше проживешь!" А что я? Я работаю в сельве, туда-сюда вожу товар, и слухи, как мошки, жалят, никуда от них не денешься… А твой друг будет пить?

– Вряд ли мы сможем разбудить его, – ответил я.

– Ну, вот, – успокоившись, произнес Дик, снова откупоривая фляжку. – Я узнал, что хозяина виллы зовут Гонсалес.

– Гонсалес де Ульоа?! – вскричал я, вскакивая на ноги.

– Правильно, – удивленно произнес Дик. – А ты откуда знаешь?

– Черт возьми! Я об этом человеке слышал еще в Москве. Значит, я был прав – все дело не в деньгах, а в острове!

Дик морщился, не понимая, о чем я говорю. Потом он вдруг замер, поднеся фляжку к губам. Откуда-то сверху доносился громкий стук.

– Они ломятся в дверь, – сказал я, вынул из кармана пистолет и, отстегнув магазин, пересчитал патроны.

– Ничего у них не выйдет, – со знанием дела сказал Дик. – Я эту дверь знаю, не первый раз на "Пальмире" плаваю… А ты когда-нибудь бывал в Вашингтоне?

То, что я попал в "десятку", назвав вторую часть имени Гонсалеса, было для меня полной неожиданностью. Значит, носатый, которого я застрелил – тот самый Гонсалес де Ульоа, последний владелец острова Комайо, которого конституционный суд Эквадора лишил права собственности из-за конфликтов с властями! Предположить, что мы совершенно случайно столкнулись здесь с человеком, имя которого узнали еще в Москве – наивность беспредельная. Выходит, покупкой острова мы здорово прищемили хвост этому мафиози, и он следил за нами едва ли не от дверей посольства!

Тут я вспомнил про убийство дилера, про обыск в квартире Анны, ее исчезновение и сообщение, оставленное на автоответчике, и меня прошибло потом от осознания масштабности всех этих черных дел, которые накрыли собой два континента в разных концах света.

– Правильно сделал, что продырявил его! – сказал Дик, когда стук в дверь прекратился. – А чем это вы Гонсалесу так не угодили?

– Да вот задел его чемоданом по голове, как тебя, – ответил я, без всякой мысли высказать обиду на Дика, но тот понял мою фразу по-своему, широко улыбнулся, и нижние края его усов приподнялись, как крылья черной птицы.

– Ладно тебе! – сказал он, надвигая сомбреро на глаза. – Другого такого, как я, нет на свете… Обожаю подраться! Но только по делу. Надеюсь, ты понял, что я дерусь только по делу?

– О чем речь! – подтвердил я.

– Не задел бы ты меня чемоданом… Ну удар у тебя классный! – щедро похвалил меня Дик. – И как это ты меня обманул? Я просто из любопытства решил тебя разыскать!

– Да я так и понял! – постарался успокоить я его.

– Ну не сердись! – гнул свое Дик и, приближаясь ко мне, тряс флягу.

В общем, все шло к тому, чтобы нам крепко обняться и поклясться в вечной дружбе. К счастью, в это мгновение впереди, за переборкой, раздался оглушительный хлопок, ударная волна прокатилась по корпусу, и мы явственно ощутили, как корпус судна стал крениться влево.

Мы замерли. Ритмичный шум двигателей стал быстро затихать, и непривычную тишину стал заполнять тихий плеск воды.

– Чтоб этих садоводов крокодилы сожрали! – выкрикнул Дик и ударил кулаком по ржавому борту. – Кажется, они взорвали машинное отделение!

Он замолчал, и мы оба прислушались к тем звукам, которые пробивались в наш отсек. Корпус теплохода медленно раскачивался из стороны в сторону, все больше заваливаясь на правый борт. Откуда-то сверху до нас долетели редкие щелчки выстрелов.

– Если они испоганили мой товар, – запальчиво выкрикнул Дик, – я перегрызу им глотки!

Мое сердце наполняло предчувствие смутной тревоги. Я посмотрел на спящего Влада и как бы невзначай подумал про его сто килограммов "чистых мышц", шагнул к нему, и услышал, как под ногами хлюпает вода.

Я кинулся к лестнице, взбежал по ней, выдернул из ручки ломик и попытался надавить на ручку. Дверь была заперта изнутри.

– Что там? – крикнул снизу Дик.

– Нас заперли!

Он не поверил, поднялся ко мне, и мы налегли на ручку вдвоем.

– Скоты! – произнес Дик и ударил по двери ногой. – Внизу уже полно воды! Они решили нас утопить, как крыс!

С нас обоих градом катился пот, и мы только успевали вытираться рукавами. Дик еще несколько раз ударил по двери и крикнул:

– Эй, клопы вонючие!! Видит Бог, мое терпение сейчас лопнет!!

– Бесполезно! – сказал я. – На палубе сейчас такая паника, что нас никто не услышит.

– Что значит – никто не услышит?! – не смог смириться с моим выводом Дик. – Пальни пару раз из своего пистолета!

Я выстрелил в дверь – без всякой надежды на помощь, но для того, чтобы Дик не тешил себя иллюзиями, и снова спустился в трюм. Воды уже было по щиколотку. Она плоскими струями выбивалась из щелей двери, ведущей в машинное отделение. Я ударил по ней ногой. Мне показалось, что дверь чуть отошла, и вода пошла сильнее.

– Влад! – крикнул я, шлепая по воде. – Проснись, Влад, мы тонем!

Мой друг лежал на флоре, и вода еще не добралась до него. Он с трудом приподнял голову и широко раскрыл рот.

– Мне душно, – пробормотал он. – Открой окно!

Дик плечом выбивал дверь. Он был уже мокрым с головы до ног, с его жакета ручьями лилась вода, а поля сомбреро обвисли, как хвост у мокрого петуха.

– Помоги! – крикнул он мне. – Сейчас она откроется, и сюда хлынет вода, но, может быть, нам удастся заделать пробоину!

Гадкое это чувство – сидеть в наглухо задраенном трюме, куда стремительно прибывает вода, и ты воочию видишь, как долго еще протянется твоя жизнь.

Я несильно шлепнул Влада по щекам, зачерпнул воды и плеснул ему на лицо. Он с трудом открыл глаза.

– Где мы? – спросил он, озираясь по сторонам.

Я кинулся к Дику. Он прижался ко мне вплотную, мы взялись за руки и с криком бросились на дверь. Она сдвинулась сантиметров на десять, и вода хлынула, как из толстой трубы. Мы стояли уже по колено в воде.

– Давай еще раз!!

Мы снова крикнули и ударились о дверь плечами. Дверь скрипнула и отошла еще на несколько сантиметров. Дик качал головой, кряхтел от боли и поглаживал плечо.

– Разойдись! – вдруг ожил Влад, встал на ноги и, расплескивая воду, подошел к нам. Глаза его еще не до конца наполнились интеллектом, но тело уже было готово к действию.

Дик вопросительно взглянул на меня, словно хотел уточнить, правильно ли он понял иностранное слово, произнесенное этим большим человеком. Я кивнул, и Дик отошел.

Не разбегаясь, Влад обрушился всей своей тяжестью на дверь. Грохот заметался эхом по трюму. Мне показалось, что судно содрогнулось и накренилось еще сильнее. От удара дверь распахнулась, как книжная обложка, и на нас хлынула река. Поток сбил Дика с ног, и его крик заглушил шум воды. Влад, ухватившись за край проема, встал на пути воды, как пробка, и его тотчас накрыло волной с головой.

Уровень воды в двух отсеках быстро выравнивался, и сила потока слабела.

– Чтоб их крокодилы сожрали! – ругался Дик, сплевывая воду и разгребая ее вокруг себя. – Для полного счастья нам только не хватало заполучить кандиру в задницу!

Влад был уже во втором отсеке; я его не видел, только слышал, как он плескается, словно резвый бычок в реке.

– Что такое кандиру? – спросил я, подталкивая Дика к двери.

– Твое счастье, что ты о ней еще ничего не знаешь, – ответил он. – Здесь водится маленькая рыбка, которая любит влезать в дырки, которые есть в твоем теле, потом распускает шипы, чтобы ты не смог ее вытащить, и начинает высасывать кровь… – Он высоко поднимал колени и с силой шлепал ладонями по воде, пугая не столько кандиру, сколько меня. – Она сосет и раздувается, и шипы все глубже вонзаются в тело… Жертва слабеет от потери крови и боли, а она все сосет. Потому не советую никому мочиться в воду…

Дик не заметил под водой флора, споткнулся о него и плюхнулся в воду. На поверхности осталось плавать только сомбреро с фиолетовой веревкой. Я вытащил Дика за воротник жакета. Нахлобучив на голову мокрую шляпу, с полей которой тянулись водяные струи, Дик вытер усы и с угрозой произнес:

– Видит Бог, мое терпение сейчас лопнет!

– Эй! – крикнул откуда-то из темноты Влад. – Здесь выхода нет!

– Чушь собачья! – сказал Дик, когда я повторил по-испански слова Влада. – Не может такого быть!

Он тряс в руке зажигалку. Она отсырела и не давала огня. Слабый свет проникал через единственный иллюминатор, находящийся высоко под потолком, и можно было разглядеть исполинский коленвал и отходящие от него, как сталактиты, шатуны с отшлифованными светлыми ребрами.

Мы брели уже по пояс в воде. Влад, стоя на верхней ступени лестницы, уже лениво, без всякой надежды, стучал ногой по двери. Я машинально протянул руку вперед, чтобы отодвинуть со своего пути светлый продолговатый предмет, плывущий на меня, и коснулся мокрых волос. Я сдавленно вскрикнул.

– Что там? – объемно прозвучал голос Влада.

– Труп, – ответил я, брезгливо отходя в сторону и ополаскивая ладонь в воде.

– Я все могу им простить, – ворчал Влад. – Но только не чемодан. Из могилы встану, но спокойно жить им не дам.

– Здесь пробоина! – крикнул Дик. Он взялся за перила, едва выступающие над водой и, сделав глубокий вздох, на некоторое время погрузился с головой. Вынырнул, отдышался: – Я чувствую ее ногой! Огромная, быка протащить можно!

– О чем он говорит? – спросил Влад и еще раз ударил по двери. Вода дошла до верхней ступени и залила последний сухой островок.

Я уже не чувствовал дна и медленно поднимался вверх вместе с уровнем воды.

– Не нравится мне все это, – проворчал Влад, но намного громче, чем обычно. В его голосе мне послышались отдаленные предвестники паники. – Неужели в реке такая глубина, что теплоход может полностью скрыться под водой?

– Мы можем выбраться только через тот иллюминатор, – сказал я, показывая рукой вверх.

– Ты уверен, что я туда пролезу? – с сомнением произнес Влад.

– Уверен, – ответил я. – Тебе больше ничего не остается.

Дик понял, о чем мы говорили.

– Придется ждать, когда уровень воды дойдет до иллюминатора, – сказал он, задирая голову вверх. – Сколько тогда останется до потолка? Метр? В общем, минут пять. А потом…

Он издал скрипящий звук, который, по-видимому, означал летальный исход.

Мы все старались не показывать своего волнения, хотя ситуация была жуткой. Уровень воды повышался на глазах. Уже Влад, который до последнего момента стоял на лестнице, оказался в воде. Мы, как на лифте, плавно поднимались вверх, к спасительному иллюминатору, выпуклое стекло которого вместе с металлическим кольцом рамы было привинчено к корпусу четырьмя ушастыми гайками. По мере приближения к нему мы все меньше говорили, сосредоточенно глядя на белый круг.

– Сейчас его закроет, – произнес Влад, энергично разгребая вокруг себя воду и лягая меня ногами.

– Кого закроет? – не понял я.

Дик крутил головой, глядя на нас. Он чувствовал, что мы говорим о чем-то страшном, и ему было страшнее вдвойне, потому что он не понимал, чего ждать.

– Уровень воды за бортом поднимается быстрее, – прошептал Влад. – А здесь, под потолком, будет воздушная пробка.

Он был прав, но я не мог понять, хорошо это или плохо в нашем положении. Мы начинали толкать друг друга, держась на поверхности воды и инстинктивно стараясь находиться как можно ближе к иллюминатору. Это получалось как бы само собой, без всякого желания оттеснить другого и вырваться на свободу первым. Я не мог поверить в то, что рядом с иллюминатором может произойти какая-то борьба; во всяком случае, в благородстве и преданности Влада я не сомневался, а Дик до сих пор ничем себя не скомпрометировал. Вполне возможно, что наше гипертрофированное благородство становилось опаснее жестокой паники – мы попросту могли погибнуть, уступая друг другу место. Надо было все оговорить. Я мог говорить на двух языках и взял на себя эту роль:

– Как только мы сможем дотянуться до иллюминатора, так ты, Влад, сразу начинай свинчивать гайки. Снимай все, кроме одной.

– Я понял, – угрюмо отозвался Влад. – Когда я сниму последнюю, вода выдавит окно и хлынет сюда.

– Да, придется дожидаться, когда будет залита воздушная пробка. Ты выходишь первым, понял, да?

– Почему это я первый? – вяло возмутился Влад.

– Потому что ты самый толстый, и тебя придется подталкивать в зад.

– Не толстый, а накачанный, – поправил меня Влад.

Все, о чем говорил Владу, я переводил Дику. Тот в спор не вступал, кивал головой и лишь один раз заметил:

– Я могу на четыре минуты задержать дыхание.

– Ты выйдешь вслед за ним, – сказал я ему. Ничего другого я сказать не мог. Человек, который берется навести порядок в момент смертельной опасности, обязан поставить себя в последнюю очередь, иначе это уже не наведение порядка, а выбивание для себя привилегий.

– Хорошо, – ответил Дик, стащил с головы сомбреро и, вздохнув, кинул ее, как диск, в сторону. Шляпа красиво спланировала и мягко села на воду, вовсе не собираясь тонуть. – Боюсь, не пролезет, – пояснил Дик.

Мы смотрели на светлое пятно иллюминатора, как чукчи на солнце после полярной ночи. Когда между ним и уровнем воды оставалось не больше полутора метров, вдруг резко потемнело, словно иллюминатор снаружи закрыли плотной желтой шторой. Мы одновременно вскрикнули, настолько страшным было это зрелище. Наше спасительное окно, которое светило надеждой, придавая нам сил и мужества, с наружной стороны залило водой. Не успели мы отойти от первого удара, как последовал второй. Раздался жуткий гул, идущий откуда-то из недр судна; мы почувствовали, как корпус содрогнулся, вода, заполнившая трюм, вспенилась, словно рядом с нами начали резвиться тюлени, и мы почувствовали, что корпус медленно кренится на бок.

– Легли на грунт! – крикнул Влад.

Погружение судна в глубину прекратилось, но это обстоятельство вовсе не придало нам оптимизма. "Пальмира", коснувшись килем речного дна, начала заваливаться на бок, причем на тот бок, на котором находилось наше окно, лишая нас последней надежды на спасение.

Русская ругань и испанская молитва слились в один прощальный возглас. Мы расставались с жизнью, с ужасом ожидая, как вся масса воды, находящейся в трюме, хлынет на нас, мгновенно оторвав от нас воздушную пробку, этот последний источник воздуха, и мы еще несколько страшных мгновений будем барахтаться под водой, ударяясь головами о потолок, уже бессознательно, на уровне животного инстинкта, пытаясь отыскать хотя бы один глоток воздуха, поймать ртом хотя бы один перламутровый пузырек, несущий в себе жизнь.

Влад машинально схватил меня за руку, готовясь встретить смерть в тесной связке со мной; Дик зачем-то выловил свое сомбреро и напялил его на голову, будто намеревался предстать перед Господом во всей, так сказать, красе. Черная крыша, по которой скользили светлые блики, пошла на нас, как гигантский молот, намереваясь раздавить в лепешку. Мы одновременно вскинули руки вверх, защищаясь от удара. Нас накрыло волной. Я успел попросить у Господа прощения за то, что обманывал Влада, и проявить милость к Анне. В ушах загудело, застонало. Влад и Дик поочередно отвесили мне по одному пинку. Волна вдруг схлынула, и я увидел прямо над собой мокрый потолок, с которого срывались крупные капли. Нас потащило в обратную сторону. Вернувшись к противоположному борту, волна накатила на него и с грохотом разбилась, превратившись в пену и брызги.

– Еще живем!! – непонятно к чему крикнул Влад.

– Чтоб их крокодилы сожрали! – добавил на своем Дик.

Я ожидал, что сейчас последует второй накат волны, но шторм в нашем сумасшедшем бассейне внезапно прекратился. Корпус теплохода застыл, чуть накренившись на бок. Мы плавали под самым потолком. Круг иллюминатора слабо светился под водой.

– Нас держит течение, – предположил Влад. – Но это не надолго. Судно скоро развернется боком. И тогда нам труба.

Я подплыл как можно ближе к иллюминатору. Потолок по косой линии уходил в воду. Оттуда, где еще можно было дышать, запрокинув голову и вытянув трубочкой губы, я без труда достал ногой до иллюминатора. Мы занимались ерундой. Мы тратили бесценные секунды отсрочки от смертной казни на болтовню и эмоции.

Я вобрал в грудь как можно больше воздуха и, оттолкнувшись рукой от потолка, нырнул к иллюминатору. Когда голова пошла вниз, ноги тотчас всплыли, но так даже было удобнее работать: я висел в воде вниз головой, упираясь ногами в потолок и не давая себе всплыть. За один заход я успел снять одну гайку из четырех. Когда я высунул голову на поверхность, жадно хватая губами воздух, к иллюминатору устремился Дик, отдав на хранение Владу сомбреро. Он, действительно, мог надолго задерживать дыхание, и за один раз успел свинтить еще две гайки.

Чтобы поддержать солидарность, за последней гайкой хотел нырнуть Влад, но я удержал его под тем предлогом, что уровень воды от его ныряния резко повысится и затопит жалкую прослойку воздуха.

Дик снял четвертую гайку и без труда открыл иллюминатор. Он даже просунул голову наружу, и ему не стоило никаких усилий покинуть затопленное судно и всплыть на поверхности реки, но он оттолкнулся руками о борт и вынырнул между нами.

– Порядок, – сказал он, отдышавшись, и вежливо снял с головы Влада сомбреро. – Только аккуратно. Может быть, они только и ждут, что мы всплывем.

– Обниматься не будем, – сказал я Владу. – Смотри, не усни в иллюминаторе, а то закроешь нам последний выход.

Дик скрутил сомбреро в трубку и затолкал за пояс брюк.

– Вода прибывает, – сказал он. – Пусть поторопится.

Влад с ревом набрал в легкие воздуха и с шумом, волнами и брызгами ушел под воду. Он протиснулся в круглое отверстие с изящностью циркового дельфина, прыгающего через горящее кольцо, и напоследок махнул кроссовками.

Я хлопнул Дика по спине:

– Пошел!

Мексиканец пригладил мокрые усы, ободряюще кивнул мне и скрылся под водой. Только тогда я прочувствовал на собственной шкуре, что значит оставаться одному на затонувшем судне. Страх замкнутого пространства, напоминающего гигантский гроб, окатил меня ледяной волной. В мозгу молнией мелькнула мысль, что если я застряну в проеме, зацеплюсь за задраечные штыри, то этот саркофаг станет моим последним пристанищем. С силой оттолкнувшись от потолка, я ушел под воду ногами вниз, затем сложился, прицеливаясь в светлый круг, и, вытянув руки вперед, вошел в проем, как нитка в игольное ушко.

Я думал, что до поверхности далеко, и экономил силы, но меня так быстро выкинуло на воздух, что я не сразу понял, где нахожусь и, ослепленный нестерпимо ярким светом, закрыл глаза.

Где-то совсем рядом оглушительно грохотал вертолет, я лицом чувствовал, как лопасти рубят воздух, и он толчками ударяется о поверхность реки, распространяя прогорклый запах керосина. Кто-то с силой толкнул меня в грудь, прижимая спиной к борту теплохода. Я открыл глаза. На ресницах радужно блестели капли, оттого голова Дика в сомбреро троилась, и он был похож на кустик опят, изрядно политых дождем.

– Не высовывайся! – крикнул он, показывая глазами вверх.

Влад висел по грудь в воде, держась руками за снасть, свисающую с борта теплохода. Белая громада теплохода нависала над нашими головами, закрывая собой вертолет. Потоки воздуха морщили поверхность воды, и мелкие волны кольцами разбегались во все стороны.

– Это полиция? – крикнул я.

Дик отрицательно покачал головой и, приблизившись ко мне, уколол ухо своими усами.

– Это вертолет Гонсалеса!

Только сейчас я заметил, что Влад не просто висит на веревке, а пытается подняться на ней до ближайшего леера. Со зверским выражением на лице он медленно вытаскивал из воды свои двести двадцать фунтов.

– Куда!! – крикнул я и, как ватерполист за мячом, кинулся к Владу.

Я смог бы ухватить его за ногу, но Влад ловко врезал мне пяткой по лбу, выкинул вверх руку и ухватился за леер. Не знаю, что он увидел, но зрелище настолько его потрясло, что он забыл о свойствах гравитации и земного притяжения, разжал руки и, потрясая кулаками в воздухе, полетел вниз, успев крикнуть:

– Ну, бля, я вам устрою…

Он с шумом, достойным многотонного корабельного якоря, упал в воду, но купание в обществе пираний и кандиру не привело его в чувство. Вынырнув на поверхность, сморкаясь и плюясь во все стороны, оттолкнув меня, как морскую мину, он стал вспенивать вокруг себя воду и неистово ругаться:

– Я вам устрою вальпургиеву ночь! Не на того нарвались, клянусь своими животом! Ну, уроды, ублюдки, дерьмоеды!..

Рокот стал натужным, казалось, стала вибрировать вода, и над нами, медленно набирая высоту и разворачивая по большой окружности хвост, словно стрелку гигантских часов, пролетел вертолет. Его прозрачный пластиковый корпус сверкнул в лучах солнца, и я успел заметить в кабине носатого, то есть, Гонсалеса – живого и невредимого.

– Ты видел?! Ты видел?! – кричал Влад, потрясая кулаками и тотчас уходя в воду с головой. – Он увез с собой наш чемодан!!

Мне было плевать на чемодан. Я провожал взглядом вертолет, который через минуту скрылся за деревьями, а затем угас его рокот.

– Да, это Гонсалес, – подтвердил Дик и лег на воду грудью. – Поплыли к берегу! На борту не обошлось без крови, и сюда может нагрянуть косяк пираний.

– Значит, я его только ранил? – рассеянно произнес я и поплыл вслед за Диком.

– Он уволок мой чемодан!! – все еще надрывался сзади Влад и бил кулаками по воде. – Он еще не знает, что уже сел задницей на атомную бомбу!! Я сожгу все вертолеты этой поганой страны!!

– Я думаю, что Гонсалес был в бронежилете, – не оборачиваясь, сказал Дик. – Надо было целить в голову.

– У меня не было времени думать над тем, куда целить, – пробормотал я.

– Что с твоим другом? Он радуется спасению?

Я повернул голову. Лицо Влада было мокрым, но не от речной воды, а от слез. Мой друг плакал от злости и бессилия.

Конечно больно, думал я, ликуя в душе. Жалко мужика. Одно утешает: украли все же чемодан с журналами, а не с долларами – нет худа без добра. Ничего, выберемся на берег, обсохнем, просушим оставшиеся в карманах баксы. Три дня Влад поплачет, попьет рома, а когда смирится, я ему напомню, что по соглашению остров на целый год переходит в нашу аренду, а за этот год многое что изменится, богатые станут бедными, а бедные – богатыми, а там смотришь – и удасться отобрать у Гонсалеса украденное.

Я вдруг мучительно затосковал по Москве, и желание быстрее окунуться в ее грязные, заполненные талым снегом и смогом улицы было столь велико, что я ненароком хлебнул воды и закашлялся.

Дик, в самом деле, хорошо ориентировался в здешних лесах. Час мы продирались сквозь непролазные заросли, а затем вышли на тропу, которая довела нас до небольшого селения. Его составлял десяток домов, спрятанных за крепкими глинобитными заборами. Единственная грунтовая дорога обеими концами упиралась в сельву. Селение казалось необитаемым, но Дик заверил, что здесь живут отличные парни, которые с одинаковой точностью плюют на государственные законы и местных наркобаронов, занимаясь своим скромным бизнесом, и его здесь все знают.

Он не преувеличил, хотя я был уверен, что его здесь так же хорошо знают, как и в доме американского летчика с видом на Белый дом. Подойдя к массивным воротам, встроенным в забор, Дик постучал тяжелым медным кольцом. Откуда-то из глубины двора донесся хриплый лай собаки. В створке ворот открылось маленькое окошко, и в нем, как в портретной рамке, показалось малиновое, украшенное большими усами, лицо.

– А-а, Диего!! – приветливо произнесло лицо. Окошко закрылось, лязгнул засов, и створка ворот со скрипом отъехала в сторону.

– Привет, дядюшка Ромэно! – отозвался Дик, протягивая руку хозяину дома.

Я еще никогда не видел, чтобы человек в своем доме носил при себе такое количество оружия. Дядюшка Ромэно, коренастый мужчина, лет пятидесяти, носил допотопный поясной ремень со множеством кожаных петлей и карманчиков для пуль и двумя кобурами, из которых выглядывали отполированные рукоятки револьверов. В узких голенищах коротких армейских сапог торчали ножи с костяными ручками, обшитыми кожей с бахромой, а за спиной пригрелось внушительного размера мачете с зазубренным, как у ножовки, лезвием.

– Ты снова привез сигары и репеллент? – спросил Ромэно, поочередно протягивая руку нам с Владом и жестом приглашая войти во двор.

– Поганец Гонсалес утопил "Пальмиру" вместе с моим товаром! – нарочито хриплым голосом, который придавал словам особо зловещий оттенок, сказал Дик. – Видит Бог, мое терпение лопнет, и сделаю дырку в его пустой голове!

Я понял, что Ромэно не только знает Дика в лицо, но и прекрасно разбирается в особенностях его характера.

– Не слушайте его! – усмехнувшись, сказал мне Ромэно, закрывая створку ворот. – Он так говорит уже пять лет, с тех пор, как здесь начал хозяйничать Гонсалес. Никакой дырки в голове Гонсалеса он не сделает. Он даже по морде не рискнет ему дать… Идемте в дом, вы, наверное, хотите жрать, как черти?

– Я вез товара на три тысячи долларов! – огрызнулся Дик, обиженный тем, что Ромэно так сильно опустил его в наших глазах. – И он за это ответит!

– О чем они говорят? – спросил меня Влад, чувствуя себя лишним в нашей компании оттого, что не понимал ни слова.

Я махнул рукой и отрицательно покачал головой, давая понять, что эта болтовня не стоит того, чтобы ее переводить. Это было очень кстати, что Влад не понимал по-испански. Не ручаюсь, что мой друг повел бы себя осмотрительно и с умом, если бы узнал о том, что Дику известно нахождение виллы Гонсалеса.

Агрессивный вид хозяина дома предполагал милитаризованное убранство двора, и я был готов увидеть как минимум стодвадцатимиллиметровую гаубицу, безоткатное орудие и легкий танк. Однако, ничего военного, кроме темно-зеленой маскировочной сети, закрывающую открытую веранду, во дворе не было. Напротив, небольшая территория, огороженная глухим забором, напоминала райский уголок. Подобно оранжерее, она была разбита на овальные клумбы, густо поросшие разнообразными цветами, кактусами, тонкими побегами с разлапистыми листьями. Такого ботанического изобилия, собранного на небольшом участке, я еще никогда не видел.

Ромэно, польщенный удивлением в моих глазах, пояснил:

– Это мое хобби! Когда я возвращаюсь из сельвы, я обязательно приношу с собой какой-нибудь цветок или травку. Сельва неисчерпаема. Вы не найдете у меня двух одинаковых растений… Взгляните, чудесные орхидеи, не правда ли? Я тоже их очень люблю! А это, рядом с вами, побеги лианы лонхокарпус, очень ядовитые, между прочим.

– Хватит хвастать своими колючками, я на них в сельве налюбовался! Неси мясо и вино! – сердито прервал Дик. Он был обижен на Ромэно, за то, что тот всегда говорил правду.

– Не торопись, – усмехнулся Ромэно. – Никуда Гонсалес не денется. Раз уже за него решил взяться сам Диего, гроза приамазонской мошкары, то, можно считать, наш барон уже покойник.

– Пошел к черту! – отмахнулся Дик, садясь за широкий стол из некрашеного дерева.

Мне даже стало его жалко. Должно быть Дик принадлежал к числу тех людей, которых в компаниях всегда выбирают в качестве объекта для шуток и подтрунивания. Зато где-нибудь на стороне Дик отводил душу, размахивая кулаками по поводу и без повода, потому при первой встрече показался мне таким агрессивным.

– Ты бы лучше пожаловался своему американскому другу, который живет в Белом доме, – продолжал в том же духе Ромэно, полагая, что таким образом развлекает нас с Владом. Он взгромоздил на стол большую бутыль в оплетке, с глубинным гулом выдернул пробку, и сразу повеяло крепким духом тростникового рома. – Он бы сделал заход на цель и – ба-бах! – стер бы с лица земли виллу Гонсалеса.

– Он не в Белом доме живет, – буркнул Дик, нахлобучив сомбреро на самые глаза. – Я тебе уже тысячи раз говорил, что он живет неподалеку от него.

– Все в мире относительно, – философски заметил Ромэно, разливая ром в кружки. – И я тоже живу недалеко от Вашингтона, если мерить мерками сверхзвукового истребителя.

– Кишка у тебя тонка жить неподалеку от Вашингтона, – огрызнулся Дик. – Ты дальше сельвы носа не показывал! А я сидел на балконе у Макса и смотрел на Белый дом так, как ты каждое утро смотришь на сарай своего соседа!

– А президент не махал тебе шляпой из окна?

Было смешно. Я сначала боялся своим смехом обидеть Дика, но потом заметил, что к подобному отношению он привык, и вовсе не принимает шутки близко к сердцу.

– Нет, – ответил Дик, осушив кружку, – президент не махал мне шляпой. Зачем ему это надо было делать, если он сидел с нами за столом и отмечал свой день рождения.

Мы все снова рассмеялись. Естественно, кроме Влада. Мой друг, убитый горем, ни слова не понимающий по-испански, смотрел в кружку и думал о своем.

– А как ты объяснялся с ним? При помощи мимики и жестов? – спросил Ромэно, – раскрывая коробку с сигарами.

– Зачем? – пожал плечами Дик, протягивая руку за сигарой. – Я разговаривал с ними по-английски. Я сказал президенту: "Mister president! Many happy returns of the day!"[4]

Вот это новость! Дик, похоже, выдал фразу на английском. Ограничивались ли его лингвистические способности этой единственной фразой, или же он в самом деле неплохо знал английский, я не мог сказать однозначно. Тем не менее Влад, словно услышав родную речь, пробудился от спячки и оторвал взгляд от кружки. Я насторожился. Английский был тем мостиком, который мог связать коммуникативными узами Дика и Влада. А я совсем не был заинтересован в этом.

К счастью, Дик замолчал и, к моему удивлению, залился юношеским румянцем. Я не сразу понял, что причиной того была молодая, рослая и вполне привлекательная особа, которая зашла на веранду с большим подносом в руках и стала сервировать стол. Она была одета в длинное светлое платье с розовыми узорами, сильно приталенное, с большим вырезом на груди; обнаженные сильные плечи прикрывала шелковая ткань, напоминающая мантилью; темные волосы девушки были расчесаны на прямой пробор и сплетены в две прямые косы. Она производила впечатление сильного, но нежного создания, как раз предназначенного для жизни в жестоких условиях сельвы.

– Здравствуй, Мария! – сказал Дик, распрямляя плечи, и коснулся руки девушки.

Девушка улыбнулась и молча кивнула Дику, опуская посреди стола большую тарелку с крупно нарезанными овощами. Она сделала это с таким сосредоточенным видом, словно хотела показать, что не намерена отвлекаться на пустые разговоры.

– Я вез ей подарок из Манауса, – продолжал Дик, обращаясь уже к Ромэно. – Но негодяй Гонсалес утопил теплоход.

– Как всегда, – ничуть не сомневаясь в трагической судьбе подарка, ответил Ромэно.

– Клянусь! – не особенно рьяно попытался доказать свою честность Дик.

– Это ваша дочь? – спросил я Ромэно, когда девушка зашла в дом.

– У меня четыре дочери, – ответил Ромэно. – Три вышли замуж и разъехались, а Мария пока со мной.

– Отдай Марию за меня! – вдруг горячо заговорил Дик, налегая грудью на стол. – Ты же видишь, как она любит меня! У нее даже агути подгорело, потому что все ее мысли были заняты мной!

Ромэно от души расхохотался.

– Вот как схватишь Гонсалеса за ухо и сделаешь ему дырку во лбу, тогда отдам, – пообещал он и подмигнул мне.

– Клянусь Богом, я сделаю ему две дырки!! – хрипло заговорил Дик и стукнул кулаком по столу.

– Только для начала научись стрелять, – посоветовал Ромэно.

– Что?! – вспылил Дик. – Это ты мне говоришь, дядюшка Ромэно? Да я с пятидесяти шагов попадаю в глаз какаду!

Ромэно не преминул воспользоваться случаем и тотчас протянул Дику руку.

– Пари?

– На что хочешь! – безрассудно согласился Дик.

– Ставлю двести долларов против твоей шляпы, что ты не попадешь с пятидесяти шагов в бутылку виски!

– Я?! Не попаду?! Ставлю свое сомбреро против одного поцелуя Марии, что с трех выстрелов срежу стебель вот той красной орхидеи!

– Идет! – тотчас согласился Ромэно. Они ударили по рукам. – Мария! – сказал Ромэно, когда дочь снова появилась на веранде и принялась расставлять на столе тарелки. – Принеси нам, пожалуйста, еще пару револьверов.

Дик, по-моему, сильно преувеличил свои возможности. Срезать пулей тонкий стебель орхидеи, которая росла в самом дальнем углу цветника и, кроме того, покачивалась от ветра, на мой взгляд было очень непросто. Хитрый Ромэно нарочно пригласил свою дочь принять участие в состязаниях, чтобы она стала свидетелем позорного поражения Дика и его конфуза.

Увлекшись спором, я на время забыл про Влада. Мой друг совсем заскучал. Он даже отказался от еды и, отпивая из кружки ром, рассеянно смотрел то на цветник, то на темную полосу джунглей.

Мария вынесла два тяжелых револьвера и с глухим стуком положила их на стол. Ромэно обеими руками ловко вытащил еще два револьвера, болтающиеся на поясе в кобурах, один протянул дочери, а другой мне. Дик взял "магнум", лежащий на столе. Оставшееся оружие взял Ромэно и, крутнув барабан, встал из-за стола.

– Красная орхидея! – скомандовал он, стволом револьвера сдвигая шляпу на затылок. – Диего первый!

Меня втянули в спор, и я почувствовал, что могу опозориться. Дик выстрелил. "Магнум" дрогнул в его руке, извергая огонь и дым. Орхидея продолжала стоять на тонком стебле.

– Мария! – скомандовал Ромэно и рукой подал сигнал дочери.

Девушка, высоко подняв предплечье, эффектно вскинула револьвер. Грохнул второй выстрел, до боли раздирая нервы. Цветок, словно конферансье после концерта, откланялся нам, опустив вниз свою роскошную голову. Вот тебе и младшая дочурка!

– Правее желтая орхидея! – перенацелил огонь Ромэно и кивнул мне.

Я выстрелил и промахнулся.

– Диего!

Снова выстрел и опять мимо!

– Две дырки! – иронично проворчал Ромэно и своим выстрелом срезал второй цветок.

– Синяя орхидея!

Желая реабилитироваться, я не стал дожидаться команды и выстрелил первым. Ура! Цветок, словно прячась, мгновенно залег в траву.

– Красная левее!

И началось что-то невообразимое! Мы уже не слушали команды и открыли беспорядочную стрельбу по цветам. Дик стрелял широко расставив ноги и сжимая "магнум" двумя руками. Ромэно палил из-за его спины, не отходя от стола. Его дочь косила цветы частыми выстрелами, встав к цветнику боком и слегка прищурив левый глаз. Я выбирал цветы покрасивее. Грохот стоял такой, что закладывало уши. Сизый дым облаком налип к маскировочной сети.

– Все, хватит! – дал отбой Ромэно.

Выстрелы затихли. Раздосадованный Дик кинул револьвер на стол и покрепче натянул сомбреро на голову.

– Так нечестно! – сказал он, хватая кружку. – Я сказал, что срежу его с третьего раза! Вы мне помешали. Это не спор! Я так не согласен. Третьим выстрелом я срезал вот тот полосатый цветок! Кто свидетель? Кирилл, ты же видел, да?

Я неопределенно пожал плечами. Плакал поцелуй Марии!

Девушка, улыбаясь, пошла в цветник и стала собирать срезанные цветы. К столу она вернулась с огромным и прекрасным букетом.

– Вот! – возбужденно кричал Дик, еще на что-то надеясь. – Вот этот полосатый мой! И вот этот! И этот!

Он лез руками в букет и тыкал пальцем в тяжелые бутоны. Ромэно хитро посмеивался, и вокруг его глаз собрались пучки морщинок. Мне тоже было весело, я воспринимал все происходящее с естественным юмором, но, тем не менее, невольно отыскивал в букете, который Мария прижимала к лицу, срезанные мной цветы.

– Все это детские забавы, дядюшка, – ворчал Дик, нервно расхаживая по двору. – Это несерьезный разговор. Но почему ты не хочешь отдать за меня Марию?

Девушка поставила букет в большую банку с водой. Меня удивляло, что никто не спрашивает ее мнения по этому вопросу, и она вела себя так, словно речь шла не о ней. Если бы я был трезвым, то эта проблема вряд ли заинтересовала бы меня так сильно. Воспользовавшись тем, что Ромэно и Дик были увлечены спором и стояли в нескольких шагах от меня, я тихо спросил Марию:

– Скажите, а вы хотите, чтобы Дик стал вашим мужем?

Девушка собирала тарелки и, казалось, не услышала моего вопроса. Или, может быть, попросту не захотела на не отвечать. Обескураженный ее немногословием, я откашлялся и громче спросил:

– А где вы научились так метко стрелять?

В этот момент Мария подняла голову и вопросительно взглянула на меня. Может быть, она не понимала меня из-за сильного акцента? Улыбнувшись, я взял со стола револьвер и повторил вопрос. Мария кивнула на отца.

– Она глухонемая, – крикнул мне Ромэно, заметив мои тщетные попытки наладить контакт с девушкой. – С рождения ничего не слышит, а читает по губам. Зато зрение – от Бога. У нее не глаза, а бинокли.

Он подошел к нам, обнял дочь. Мария опустила на стол стопку тарелок и положила руки на плечи отцу. Они так счастливо смотрели друг другу в глаза, что я едва не прослезился.

– Что ж, – пробормотал я, чувствуя, как меня неудержимо тянет на глупое философствование. – Способность говорить, может быть, не самое важное качество для жены. Я бы сказал, что это может обернуться даже достоинством… Зато она очень красива и прекрасно стреляет…

– Она не только прекрасно стреляет, – с нескрываемой гордостью произнес Ромэно, все еще не сводя глаз с дочери. – Мария ходит по сельве наравне со мной. Она в одиночку отправляется на ночную охоту, и я сплю спокойно. Это настоящая амазонка. Отсутствие слуха в ней восполняется совершенно невероятной интуицией и предчувствием.

Я смотрел на девушку уже другими глазами. Теперь мне стало понятно, почему Дик так упорно добивается руки Марии. Да с ней он будет как за каменной стеной!

– И поэтому, – отвечая на мой вопрос, который давно светился в моих глазах, добавил Ромэно, – в роли мужа моей дочери я вижу достойного человека, у которого, как минимум, есть дом в городе и стабильный доход, не зависящий от проделок Гонсалеса.

Увлекшись семейными проблемами, я не сразу заметил, что Дик и Влад стоят у бамбуковых дверей сарая и о чем-то говорят по-английски. Извинившись перед Ромэно, я быстро подошел к Владу, взял его под руку и, пытаясь увести в сторону, заговорщицки шепнул:

– Сейчас я тебе расскажу кое-что любопытное про Марию.

Влад, будто мстил мне за то, что я не посвящал его в содержание разговоров, которые велись на испанском, выдернул руку и, как ни в чем не бывало, продолжал о чем-то говорить Дику. Мои скромные познания в английском не позволяли вникнуть в суть беседы, и все же мои худшие опасения оправдались: Влад и Дик говорили о Гонсалесе.

– Эй, Ромэно! – крикнул Дик после того, как крепко пожал руку Владу, и пошел к веранде. – Я согласен на твои условия.

Влад, наконец, одарил меня взглядом. Впервые с того момента, как мы выбрались из реки на берег, глаза моего друга вновь обрели азартный блеск. Он долго смотрел мне в глаза, словно испытывая мое терпение, и, наконец, произнес:

– Значит так: этот парень за пятьдесят тысяч долларов пообещал привести нас к вилле Гонсалеса.

У меня все оборвалось внутри. Боясь, что выражение на моем лице выдаст Владу все мои сокровенные мысли, я тряхнул головой и принялся тереть ладонями лицо.

– Постой! – поморщился я, словно ничего не понял. – Какие пятьдесят тысяч долларов? У нас в карманах, если не ошибаюсь, не больше семи тысяч осталось.

– Да, – с легкой улыбкой согласился Влад, по-прежнему прожигая меня своим взглядом. – У нас в карманах не больше семи тысяч. Но у нас в чемодане почти миллион.

От возмущения и ужаса я даже не смог произнести ни слова. Оттянув ворот майки, словно мне стало трудно дышать, я смотрел на Влада безумными глазами и медленно качал головой.

– Послушай, Влад, – наконец сумел произнести я. – Да, в нашем чемодане когда-то был миллион долларов. Но почему ты думаешь, что деньги по-прежнему лежат там?

– Хорошо, пусть не в чемодане, – согласился Влад, и с его лица все не сходила странная ухмылочка. – Они могут лежать в сейфе Гонсалеса. Под матрацем Гонсалеса. В сливном бачке Гонсалеса. Где угодно, но в пределах виллы.

– Ты сумасшедший, – произнес я. – Гонсалес мог положить их в банк на свой счет.

Влад чмокнул губами и отрицательно покачал головой.

– Нет, не мог. Ближайший банк, в который можно положить такую сумму, находится в Кали, а это почти восемьсот километров на запад, что для маленького вертолета непреодолимо. Кроме того, он полетел строго на север. И это не главное. Прежде чем положить миллион на банковский счет, Гонсалес должен легализовать его, "отмыть", проще говоря. А для этого нужно время.

– Ты что же – намерен устроить обыск на вилле этого мафиози?

– А почему бы и нет? Мы не за тысячей долларов отправляемся, а за миллионом. А эта сумма стоит того, чтобы рискнуть.

Я почувствовал, как стали слабеть мои ноги. Мне захотелось присесть на лавочку и выпить рома. Все провалилось! Все мои сложные и опасные манипуляции на "Пальмире", которые я устроил для того, чтобы Влад навсегда смирился с потерей денег, прошли впустую. Мой друг решил не только сам полезть в волчий рай, но и потащить туда несчастного Дика. И ради чего? Ради пустого чемодана!

– Я не пойду, – сказал я, лихорадочно думая над тем, какие аргументы способны заставить Влада отказаться от добровольного самоубийства. – И ты не пойдешь.

Влад отрицательно покачал головой.

– Ошибаешься, – ответил он.

Я схватил Влада за грудки, притянул его к себе и горячо заговорил:

– Послушай, откуда у тебя моральное право подставлять этого парня?

– Ему нужны деньги, чтобы купить дом в Боготе и жениться, – ответил Влад, ничуть не сопротивляясь. – Я силой его не тащу и не преуменьшаю степень опасности. Он лучше меня знает, насколько опасно соваться к Гонсалесу.

– Ты шантажируешь его баксами! Это нечестно, Влад! Шансы ничтожны, что тебе удастся заполучить миллион, а вероятность того, что вы оба потеряете головы, очень высока!

– Да что ты ко мне прицепился! – возмутился, наконец, Влад. – Я сказал ему: "Если отнимем у Гонсалеса наши бабки, то получишь пятьдесят тысяч". И он согласился.

– Он согласился! – воскликнул я. – Да этот вакуэро ради своей возлюбленной согласится исцарапать себя до крови и переплыть Амазонку! Он уже ничего не соображает! Любовь затмила ему мозги! Прикажи ему за пятьдесят тысяч сунуть голову в пасть крокодилу – сунет! С человеком, который находится в таком состоянии, нельзя разговаривать серьезно! Он не понимает, на что ты его толкаешь! Это жестоко и бесчеловечно с твоей стороны!

– Не преувеличивай, – спокойно возразил Влад. – Не преувеличивай опасность Гонсалеса, этого приамазонского хулигана. Надеюсь, ты не забыл, что я уже раз, на аэродроме, провел Гонсалеса за нос и отобрал у него чемодан без единого выстрела? – Взгляд Влада потеплел. Он положил руку мне на плечо и ободряюще произнес: – Кирилл, дружище! Чего ты так испугался этого козла? Мы же с тобой закалены российской действительностью!

– Да нет там никаких денег! – теряя терпение крикнул я, скидывая с плеча руку Влада. Кажется, я был готов сгоряча выболтать правду. – Я уверен, что там уже нет денег! Это безумие, Влад! Поверь мне, что это абсолютно гиблый путь!

Влад был непрошибаем. Он отрицательно качал головой и усмехался, словно был, как Мария, глухонемым и, кроме того, еще и дебилом.

– Я хочу купить остров, – медленно, отчетливо проговаривая каждое слово, произнес Влад. – Ты понял меня? Я, Влад Уваров, хочу купить остров! И я его куплю!

– Да купил ты его уже! Купил! Аванс уплатил? Значит, на целый год он в твоем распоряжении! Ходи по нему, ползай по нему, ешь его! А через год мы что-нибудь придумаем, мы найдем еще пятьсот тысяч, клянусь тебе!

– Разве они настолько легко тебе достаются, что ты готов простить Гонсалесу миллион долларов?

Я будто с каменной стеной разговаривал. Влад все время отрицательно крутил головой, не соглашаясь ни с одним моим доводом. У меня, как у Дика, чесались руки и ужасно хотелось треснуть Влада чем-нибудь тяжелым по голове. Вне себя от злости, я повернулся и быстро пошел на веранду, куда Мария уже подала кофе.

Дик и Ромэно были заняты тем, что боролись на руках. Дик явно продувал, но сопротивлялся отчаянно. Красный, как закатное солнце, со страшным выражением на лице, он пытался согнуть кисть Ромэно. Ему никак не удавалось найти опору, его ноги беспорядочно переступали с места на место, пока не сбили скамью. Стол закачался, звякнули чашки. Дик издал какой-то жуткий звук и сдался. Его рука с грохотом упала на стол как раз в тот момент, когда Мария вошла на веранду с большой медной кофеваркой и стала свидетелем очередного позора своего самоназванного жениха. На моих глазах человека убивали морально и физически – человека, который без всякого преувеличения спас нам с Владом жизнь!

– Все, иди! – махнул на него Ромэно. – И без уха Гонсалеса чтобы не смел ступить на порог моего дома!

– Ты упирался ногой в стену! – буркнул Дик, снова натягивая сомбреро на глаза. – Если бы все было по правилам, ты бы проиграл!

– Безусловно! Какой разговор! – ответил Ромэно, придвигая к себе чашку, до краев наполненную кофе.

Дик вставил себе в рот сигару, словно сам себя заткнул и, сунув руки в карманы, с гордым видом пошел в цветник. Над разноцветными бутонами, как летающая тарелка на низкой глиссаде, плыло его видавшее виды сомбреро. Над ним издеваются, как над дурачком, подумал я, провожая взглядом шляпу. А парень-то не плохой, во всяком случае мы с Владом обязаны ему многим.

Я сел напротив Ромэно и вызывающе водрузил локоть на стол.

– Хочешь побороться? – спросил Ромэно, маленькими глотками отпивая кофе.

– Хочу!

Хватка у него была железная. Он даже не дал мне собраться силами и сразу же навалился на мою руку своим тяжелым плечом. Опоздай я еще на мгновение – и поединок закончился бы очень быстро и не в мою пользу. Мне с огромным трудом удалось выровнять руку и удержать ее в вертикальном положении. Горячие и влажные пальцы Ромэно сжимали мою кисть до боли, заставляя стискивать зубы, чтобы не застонать. Он боролся незаметно, не напрягая лица и с легкой улыбкой смотрел на меня. Наши руки замерли. Казалось, что мы поздоровались и забыли разомкнуть рукопожатие. Я попытался сильным рывком сломать сопротивление, но, казалось, что я намерен повалить ствол бамбука. Прошла минута. И тогда я заметил, что по лбу Ромэно бегут капли пота, а его улыбка становится напряженной, постепенно превращаясь в оскал. Он зарычал. Его бесило то, что он никак не может справиться со мной. Стол задрожал под нами. Сцепив зубы, я подумал, что лучше умру, чем проиграю ему. Тень, которая падала на стол от наших рук, дрогнула и медленно поползла к чашке с кофе. Ромэно проигрывал. Его рука уже стояла под острым углом к поверхности стола. Собрав остатки сил, он дернул рукой, пытаясь спасти положение, но я давил его уже явно, и когда сопротивление было сломлено, с грохотом опустил его кулак на стол.

– Ты первый, кто смог меня побороть, – признался Ромэно, потирая предплечье. – Наверное, я потратил много сил на Диего.

– Отговорите его от этой затеи, – сказал я негромко, так, чтобы меня слышал только Ромэно.

– Что? – спросил он и нахмурил брови. – Отговорить от затеи? От какой затеи?

– Диего погибнет. Вы же прекрасно знаете, что он не сможет убить Гонсалеса!

Было хорошо заметно, что Ромэно не понравилось то, что я ему говорил.

– Моя дочь выйдет замуж только за настоящего мужчину, а не за размазню! – ответил Ромэно, тяжело опуская ладонь на стол. – Диего сам творец своего счастья, и если решил добиться руки Марии, то я не вправе ему запретить это делать!

– Но вы же прекрасно знаете, что Диего не по силам свалить Гонсалеса! Вы просто избавляете свою дочь от надоевшего ей ухажера! Вы посылаете его на смерть!

– Он должен доказать, насколько сильно любит Марию! – стоял на своем Ромэно.

– Но вы же лукавите! – возмутился я. – С таким же успехом можно было послать его на Луну. Вам не нужны никакие доказательства. Вы просто не хотите отдавать Марию замуж за Диего. Это правда, а все остальное – жестокая и лукавая игра!

Ромэно вдруг схватил меня за руку и крепко сжал ее.

– Нет, парень, не то! – сказал он, прищуривая глаза. – Мое слово – закон. Мария будет женой Диего, и для этого не так уж много ему надо сделать. Гонсалес у всех плантаторов давно стоит поперек горла! Он душит нас налогами! Он не дает нам заниматься бизнесом! Этот мерзавец погряз в роскоши и крови! Его давно надо было отправить на тот свет!

– Тогда почему вы сами не отправили его туда?

– А если со мной что случиться, кто будет кормить мою дочь? Чем она, красивая, но глухонемая, сможет зарабатывать себе на хлеб? Знаешь? И я знаю. И потому предпочитаю не рисковать собой.

Решение было окончательным и обжалованию не подлежало. Никогда еще я не чувствовал себя таким бессильным и опустошенным. И какого черта Гонсалесу понадобился пустой чемодан? Чтобы показать своему боссу и тем самым подтвердить, что русские его перехитрили? Не взял бы он его с собой, не увидел бы Влад его в руках мафиози – и все могло бы сложиться иначе.

Ромэно, поглядывая на меня, недовольно зарычал, поднялся из-за стола и вошел в дом. Через минуту он вынес оттуда уже знакомые мне револьверы, кинул их на стол и сверху бросил связку ключей.

– Поедете на моем джипе, – сказал он, всем своим видом показывая, что недоволен разговором со мной. – Мария подвезет вас к вилле как можно ближе, насколько это будет возможно, и будет ждать вашего возвращения. Запомни одно: Гонсалес не боится никого и ничего, но на дух не выносит змей. Я дам вам мешок с лабариями. Все они беззубы и способны только, как кошки, ловить мышей и крыс, но Гонсалеса можете ими здорово напугать. И еще…

Он поставил на стол рядом со мной темную стеклянный флакон из-под лекарства.

– Это специальная настойка сока гуао. Попадая на кожу, она через несколько минут разъедает ее, как кислота и отравляет кровь. Летальный исход гарантируют даже несколько капель. Когда у вас кончатся патроны, воспользуйтесь этой штукой.

Вздохнув, я взял со стола револьвер, откинул барабан, проверяя патроны, и затолкал оружие за пояс. С этими озабоченными типами все было ясно. Влад шел за виртуальными долларами, Дик – за рукой и сердцем любимой девушки. А меня куда несло? Увязался с ними за компанию, как идиот. Но все мосты уже были сожжены, и отступать было некуда.

Сгущались сумерки. Я смотрел, как Мария убирает со стола, разглядывал ее гладкие смуглые руки, ее обнаженные плечи, длинную шею и черные косы с вплетенными в них золотистыми нитями. Что ж, думал я, совершить благое дело ради такой девушки – не самый глупый поступок, тем более, для Дика. Мария для него, в самом деле, станет наградой, которой он сможет гордиться всю жизнь. Если, конечно, его жизнь очень скоро не оборвет пуля Гонсалеса.

Тут я вспомнил об Анне. А пошел бы я на смертельный риск ради нее? Но что значит – ради нее? Ради ее жизни? Или ради ее богатства? Ради ее любви? Или ради ее бесчестья?

Я долго думал над этими вопросами, но так и не понял, ради чего я заварил всю эту горелую и пересоленную кашу с чемоданом.

– Стой! – крикнул Дик и сложил руки крест-накрест, чтобы Мария его поняла.

Девушка затормозила и заглушила мотор. После двухчасовой гонки в открытом джипе по бездорожью сквозь заросли, что было равносильно наказанию плетями, неподвижное состояние казалось райским наслаждением. Некоторое время мы, замерев, продолжали сидеть на своих местах, глядя на зеленую мешанину вокруг нас, похожую на огромный брикет шпината.

Дик первым вылез из машины, похлопал ладонью по шляпе и ловко покрутил на указательном пальце револьвер.

– Дальше пойдем пешком, – сказал он тихо, озираясь по сторонам. – Не больше мили осталось… Прощай, Мария! – добавил он, обращаясь к девушке. – Если со мной что случится, то знай, что я любил тебя до последнего мгновения.

Он произнес эти слова с трогательным пафосом, но я едва сдержал улыбку. Любовные откровения из уст этого необразованного драчуна звучали как монолог юмориста, а сам Дик выглядел как кинокомедийный герой. Мария смотрела на Дика, но ее лицо ничего не выражало, и потому трудно было сказать, поняла она, что Дик признался ей в любви, или нет.

Не оглядываясь, он решительно пошел в заросли, размахивая перед собой мачете и разрубая лианы. Лес быстро редел, и сквозь кроны стало проглядывать небо.

– Давай договоримся, – сказал Влад, идя за мной с мешком на плече, в котором копошились змеи. – У нас с Диком свои интересы на этой вилле. Так что ты напрасно не рискуй и на пулю не нарывайся.

Я обернулся, мельком глянув на своего излишне заботливого друга, и ответил:

– Послушай, Влад, а ты не знаешь, какого черта я пошел с вами? Какого черта я вообще прилетел в эту долбанную Южную Америку? Остался бы в Москве с Анной!

– В самом деле, – буркнул Влад.

Мы услышали сзади короткий свист. Дик остановился столь резко, что я налетел на его спину.

– Хорошая девушка, – пробормотал Влад.

Мария, держа в руках скорострельную винтовку, конвоировала смуглолицего индейца в защитном комбинезоне. Индеец держал руки высоко над головой, и задевал ветки и лианы. На его лице застыло выражение легкого недоумения – должно быть, такое же, как и на моем лице. Как девушке удалось быстро и бесшумно разоружить этого человека, осталось для меня загадкой.

Дик даже подскочил от восторга. Столкнув нас с Владом с тропы, он подлетел к своей возлюбленной, схватил индейца за ворот и прижал к стволу бананового дерева.

– А-а-а! – протянул он. – Сторожевая собака Гонсалеса! Что-то мне твоя морда знакома! Не ты ли мои сигары за борт кинул, креветка копченая?

Я все еще был под впечатлением тихого подвига Марии и, не скрывая своих чувств, смотрел на нее. Девушка обладала завидной выдержкой и с будничным равнодушием относилась к результатам своего таланта. Потеряв к пленному всякий интерес, она опустила трофейную винтовку прикладом вниз и присела, любуясь заинтересовавшим ее цветком. Мы, конечно, много потеряли, не увидев, как она обработала индейца.

– Разговор у нас будет короткий, – торопливо и с заметным оптимизмом в голосе сказал Дик, приставляя ствол "магнума" к голове индейца. – На счет "три" идешь собирать свои мозги с соседних кустов. Итак, раз…

– Что вы от меня хотите? – с готовностью служить крикнул индеец.

– Какой сознательный! – похвалил Дик и, опустив пистолет, крутанул его на пальце. Как он красовался перед Марией! Только она не смотрела на своего ухажера, а осторожно, как сапер мину, выкапывала из земли цветок вместе с корнями.

Мы с Владом не вмешивались в процесс допроса, предоставив Дику возможность заработать себе баллы. А Дик изгалялся вовсю, не зная, чем еще привлечь внимание Марии.

– Где твой хозяин, паскудник? – тараторил он, не давая индейцу даже рта раскрыть, и все время косился на девушку. – За что он тебе деньги платит? Дармоед ты, а не охранник! Проморгал четырех киллеров, а мы сейчас всю вашу поганую виллу вспашем и кокой засадим. А тебя, если будешь себя хорошо вести, я возьму к себе на службу. Не робей, малыш!

"Малыш", который был почти на голову выше Дика и едва ли не вдвое шире его в плечах, в самом деле, оробел. То ли он одичал в сельве, то ли, действительно, принял нас за профессиональных убийц. Может быть, наша амазонка произвела на него сильное впечатление – раз девушка способна за несколько секунд разоружить плечистого вояку, на что тогда способны мужчины!

– Что ж ты молчишь? – продолжал свой безостановочный треп Дик. – Или все-таки развесить твои мозги на ветках для просушки? Смотри, доиграешься у меня!

– Гонсалес на вилле, – перебил Дика индеец. На каждом слове он кивал, словно помогал словам выходить наружу. – Не убивайте меня, я проведу вас!

– Не убивайте! – проворчал Дик. – Все так просят! Но как же вас, пауков двуногих, не убивать?.. Что ж, веди! Посмотрим на твое поведение.

Гонсалес поскупился на охране, подумал я, глядя на сутулую спину индейца и его затравленные черные глазки. Нанял местных поблано[5], которые ничего толком не умеют, кроме как хорошо ориентироваться в сельве, платит им, наверняка, жалкие гроши, и из-за этого, возможно, сегодня пострадает.

Лес быстро редел, и вскоре в мачете исчезла необходимость. Между стволами деревьев проглядывала большая зеленая лужайка, блестел на солнце пластиковый фонарь вертолета, а чуть дальше, окруженный шарами постриженных кустов, высился тонкий и белый, как мечеть, дом, покрытый несимметричной крышей из красной кровельной меди.

Индеец остановился, сел на корточки и накрыл голову руками.

– Дальше я не пойду, – сказал он обреченно. – Хозяин меня убьет.

– Ах, вот ты какой! – воскликнул Дик, подбоченив руки.

Влад не перенес бы еще одного "остроумного" монолога и, тронув Дика за плечо, сказал ему по-английски приблизительно следующее:

– Спроси у него, где окна апартаментов Гонсалеса?

– Я как раз собирался об этом спросить! – кивнул Дик и повторил вопрос по-испански.

Индеец неуверенно показал пальцем на мансардное окно, которое коричневым квадратом сверкало в середине крыши. Расплывчатые ответы о количестве и нахождении в доме охранников мало прояснили обстановку. Инициативность Дика стремительно падала. Хорошо, что рядом с нами не было Марии, иначе Дик стал бы конфузиться и нести полный бред. Он сдвинул сомбреро на затылок и, почесывая взопревшее темечко, сел на землю.

– В дом мы не зайдем, там нас перестреляют, как агути, – сказал он. – Надо выкурить Гонсалеса, чтобы он сам к нам вышел. – Он поднял голову, посмотрел на индейца и добавил: – Иди к хозяину и скажи, что его срочно хотят видеть три господина. А мы будем здесь ждать.

– Ладно, помолчи! – сказал я Дику. Большей глупости трудно было придумать.

– А что ты предлагаешь? – спросил он таким тоном, словно других решений не было и в принципе быть не могло.

– Вертолет! – сказал Влад, вскидывая руку.

Только сейчас мы заметили, что у стоящего на лужайке вертолета начали вращаться лопасти. Обе двери были открыты, но сколько человек находятся в кабине, увидеть было невозможно.

Я недвусмысленно взглянул на Влада. Он знал, что такой взгляд означал, но сделал вид, что ничего не понял и опустил глаза.

– Тебе, может быть, лучше вернуться к машине?

Какой же он все-таки зануда! До сих пор не мог простить мне, что я отговаривал его идти на виллу.

– Хватит артачиться! – сказал я. – С этим великим стратегом, – я кивнул на Дика, – ты таких дров наломаешь, что отсюда никто из нас живым не выберется. Пошли!

С видом, что делает мне великое одолжение, Влад оценивающе осмотрел меня с головы до ног, вытащил из-за пояса револьвер и закинул за спину мешок со змеями. Он так грубо с ним обращался, что я очень сомневался в жизнеспособности ползучих тварей.

– Куда вы? – спросил Дик.

– Выкуривать Гонсалеса, – ответил я. – Сиди здесь и не спускай глаз с этого поблано. И на дом поглядывай.

– Гонсалеса не убивайте! – напутствовал нас Дик. – Он мой.

– О чем разговор! – подтвердил я и протянул Дику флакон с ядовитым зельем из гуао. – Это тебе на всякий случай.

Пригибаясь, мы с Владом побежали к лужайке. У большого кустарника мы повалились на землю и, сдвинув ветки в сторону, некоторое время рассматривали виллу.

– В одном он прав, – вслух подумал Влад. – Как только мы зайдем в дом, из нас сделают решето. Посмотри, в каждом окне стволы торчат.

– И не только в окнах, – ответил я и кивнул на площадку для гольфа, где лицом к лицу стояли два вооруженных человека. – Ты надеешься, что под мансардным окном тебя ждет чемодан с долларами?

– Я ни на что не надеюсь! – огрызнулся Влад. – Не трави душу! Но туда я все равно влезу!

– Уверен, что пролезешь?

Влад стрельнул в меня глазами и процедил:

– Да пошел ты!

Вдвоем с Владом мы могли горы перевернуть. Для этого нам надо было лишь постоянно подтрунивать друг над другом. Вся наша дружба основывалась на перманентном стремлении что-либо доказывать и соперничать перед тенью, именуемой Анной.

Можно было бы предварительно оговорить план действий, но Влад, показывая, что здесь все решает он, а я лишь мешаю ему и путаюсь под ногами, прицелился взглядом в вертолет и, вскочив на ноги, быстро пошел к нему. Большой, небритый, с мешком на плече, он чем-то отдаленно напоминал Деда Мороза, и меня не вовремя стал разбирать смех. Это была больше нервная реакция, чем насмешка, и все же я мысленно пристыдил себя, силясь скомкать улыбку: а он, между прочим, рискует головой ради придуманного тобой миллиона, и если с ним что-нибудь случится…

Пройти незамеченным по открытой лужайке можно было с уверенностью пятьдесят на пятьдесят, но Владу это, кажется, удалось. Дойдя до хвостовой балки, он остановился, прячась за круглым брюшком вертолета, на мгновение остановил взгляд на мне и, пригнувшись ловко нырнул в кабину, отчего тонкие полозья мягко врезались в грунт.

Ничего у нас не выйдет, вдруг пессимистично подумал я, бегом устремляясь по следам Влада. Положат нас на этой лужайке, и этим закончится наша эпопея.

Мы как бы поменялись ролями с Владом. Взбалмошные мысли намного чаще посещали мою голову, нежели его. Я принимал самые авантюрные идеи и с головой кидался в них, в то время как более расчетливый и осторожный Влад шел по моим следам. Теперь же я плелся за ним без всякой надежды на удачу. А все потому, что не видел цели – той лучезарной звезды, ради которой можно было пойти на риск.

Несущий винт с пронзительным свистом вращался у меня над головой, словно меч палача, намеревающегося снести мне голову. Пригибаясь, я обошел хвостовую балку и, прежде чем прыгнуть в кабину, кинул взгляд на площадку для гольфа. Два охранника повернули головы и смотрели на меня. Я улыбнулся им, приветливо махнул рукой и полез в вертолет.

Его внутренность очень напоминала салон легкового автомобиля. Влад сидел на заднем сидении, приставив ствол револьвера к затылку пилота. В кабине было душно, солнце сильно раскалило корпус вертолета, и оттого, наверное, лицо Влада было неимоверно красным. Пилот из-за своей неподвижности напоминал муляж, сидящий в макете вертолета. Это был сухощавый молодой парень с затылком, выбритым по-армейски. Лица его я не видел. Руки с растопыренными пальцами лежали на панели управления.

– Скажи ему, пусть зависнет над окном! – крикнул Влад. – Этот дебил не понимает по-английски!

Ага, вот что так взволновало Влада и вогнало его в краску! Он вынужден был обратиться ко мне с просьбой, то есть, признавать, что без моей помощи он тонет в проблемах.

Для начала я снял с головы пилота наушники с микрофоном, похлопал его по плечу и сказал:

– Полетели! Над домом зависнешь!

И, проявляя солидарность с Владом, коснулся стволом револьвера щеки пилота. Пилот оказался столь же послушным, как и охранник, но в этом не было ничего удивительного. Люди работали у Гонсалеса, чтобы получать деньги. А деньги, как известно, можно потратить только при жизни. Два револьвера сорок пятого калибра, нацеленные в голову, были мощным и вполне достаточным аргументом.

Пилот протащил влажные ладони по приборной панели и опустил их на ручку управления. Медленно потянул вверх рычаг шаг-газа. Мы оторвались от земли. Шарообразные кусты, белый дом с тонированными стеклами и охранники, бегущие в нашу сторону, ухнули куда-то вниз. Солнечные лучи брызнули в кабину и короткими вспышками заиграли на лопастях. Всего одно мгновение – и под нами закачалась крыша дома цвета запекшейся крови.

– Ниже! – крикнул я, выглядывая наружу. – Еще!.. Еще!..

Полозья зависли в метре от окна.

– Присмотри за ним! – сказал Влад, будто я сам не знал, что нужно делать и, сунув револьвер за пояс, стал выбираться из кабины. Он ухватился за крепежный крюк в полу, опустился на колено и, свесив ногу вниз, наступил на полоз. Вертолет раскачивался, как лодка на волне. Влад опустился еще ниже. Мне казалось, что он все делает очень медленно, что мы давно исчерпали лимит отведенного нам времени.

– Мешок! – крикнул Влад.

Я не слишком верил в эффективность этого экзотического пугала. Я привык больше доверять оружию и кулаку – двум вещам, которыми владел сравнительно неплохо. Но спорить с Владом сейчас было бессмысленно, он шел к своей цели напролом, не столько полагаясь на расчет, сколько на наглость. Я не брезглив по своей натуре, и все же внутри у меня что-то сжалось, а к горлу подкатил комок, когда Влад, опустив руку в мешок, вытащил оттуда несколько извивающихся гадов. Сжав их в кулаке, он спрыгнул с полоза на крышу и, ударом ноги выбив раму, полез в окно.

Пилот, чуть повернув голову, крикнул мне:

– Куда теперь?

Он думал, что мы прилетели сюда для того, чтобы сбросить на крышу десантника.

– Висим! – ответил я ему и пнул ногой мешок, лежащий на полу. Завязывать горловину было поздно. Ярко-зеленые с оранжевыми ромбами болотные лабарии медленно выползали из мешка, распутывали клубки, сплетенные своими скользкими телами и, корчась на рифленом полу, пытались заползти под сидения. Им было трудно передвигаться по металлической поверхности, и они нервно крутили кольца, разжимались, как пружины, и снова скручивались в омерзительные спирали. Пилот не видел, какие пассажиры осваивали кабину, он держал вертолет над окном, покусывал губы и обливался потом. Мерзкие создания, думал я, поглядывая на змей. А вдруг Ромэно что-то напутал и у какой-нибудь одной особи не выдернул ядовитые зубки?

Я не ожидал, что Влад так быстро появится в оконном проеме, причем с чемоданом в руках. С тем самым проклятым чемоданом! Казалось совершенно невероятным, что он смог его найти! Меня преследовал злой рок, и приключения чемодана становились просто анекдотичными. Никакие мои ухищрения не позволяли избавиться от этого балласта, и даже кровожадные колумбийские мафиози не стали для Влада преградой.

– Держи!! – закричал Влад, подавая мне чемодан.

Я только сейчас заметил, что лоб Влада рассечен, и из раны, заливая лицо, хлещет кровь. Пилот, сволочь, словно нарочно принялся раскачивать вертолет. От треска лопастей у меня раскалывалась голова. Для того, чтобы схватиться за чемодан, я должен был убрать руку с револьвером от головы пилота и свесится с борта. Не знаю, понял Влад или нет, почему я медлил. С криком он закинул чемодан в кабину, словно баскетбольный мяч в сетку, потерял равновесие и едва не провалился с головой в оконный проем, как в полынью.

Он не мог забраться в вертолет самостоятельно. Мы слишком долго светились над крышей, и я даже боялся предположить, какое оживление сейчас творилось на лужайке. Влад тянул руку, стараясь ухватиться за полоз, и всякий раз промазывал. Пнув ногой чемодан, загоняя его в глубь кабины, я крепко схватил пилота за волосы и крикнул ему в ухо:

– Пристрелю, если будешь раскачиваться!

Надеясь на то, что две-три секунды пилот не будет оборачиваться, я кинулся к краю борта, схватился, как это делал Влад, за крюк, встал ногой на полоз и, свесившись, протянул Владу руку.

– Хватайся! – заорал я, чувствуя, что у меня начинает кружиться голова, и я теряю равновесие.

Влад высунулся из оконного проема насколько мог, лег животом на крышу и схватил меня за руку. Дальше произошло самое худшее из того, что вообще могло произойти. Я недооценил вес Влада, кроме того, вертолет вдруг дал сильный крен и, обвалив на нас поток горячего воздуха, резко ушел в сторону, разворачивая хвостовую балку. Меня сорвало с полоза, как муху с кончика хлыста. Я грохнулся на самый край крыши, не удержался на нем и съехал вниз, в последний момент успев схватиться руками за водосточный карниз, повиснув на нем, как большая сосулька. Надо мной вентилятором пронесся рулевой винт, чудом не срезав мне голову.

– Ты что сделал?! – страшным голосом закричал Влад, кидаясь ко мне чтобы помочь забраться на крышу или же, наоборот, в наказание скинуть, но он не успел сделать ни того, ни другого. Мои потные пальцы соскользнули с карниза, и я, полетел вниз. За те несколько мгновений падения, когда у меня замерло сердце и в животе образовалась пустота, я успел подумать, что мы с Владом продули по всем статьям…

Удара не было. Я почувствовал что-то очень похожее на то, когда меня в детстве бабка высекла сухим можжевеловым веником. Раздался треск, шелест, и тысячи иголок впились мне в ноги, спину и грудь. Пробив собой большой круглый куст, я вонзился в его внутренности, где мой полет прекратился, и это спасло мне жизнь.

Когда шок, который журналисты любят называть легким испугом, прошел, я почувствовал острую боль. Мое лицо и руки, не прикрытые одеждой, были безжалостно исцарапаны ветками, царапины горели огнем и кровоточили.

Я вслух произнес несколько междометий и стал выбираться из куста, внутри которого было полусумрачно и жутко, словно в самых непролазных дебрях сельвы. Выбраться наружу столь же красиво, как упасть с крыши, не удалось. Я зацепился ногой за сплетение корней и вывалился на лужайку, как вратарь в прыжке за мячом.

Вертолет по большой дуге облетал вокруг виллы, унося в своем брюхе вожделенный для Влада чемодан. Я снова мысленно перекрестился, с ужасом понимая, что посвящаю этой игре в кошки-мышки значительную часть своей жизни, а финала игры все еще не видно.

Я кинулся к стене дома, прижался к ней и вытащил из-за пояса револьвер. Где-то за углом раздавались редкие щелчки выстрелов и отрывистые крики. Прижавшись грудью к водосточной трубе и прикрывая сердце револьвером, я осторожно заглянул за угол и тотчас увидел, как из дома вышел Гонсалес с молодой женщиной в темных очках, на голове которой был повязан белый шелковый платок, обвивающий также и шею. Трое мужчин, пятясь, смотрели на крышу, высоко задрав голову и размахивали винтовками.

– Где он? – спросил Гонсалес, лишь на мгновение посмотрев верх.

Охранники наперебой стали объяснять ему, что человек спрятался на изломе крыши, но они обязательно его достанут, потому как два охранника уже выламывают двери мансардной комнаты и с минуты на минуту выберутся на крышу.

Краем глаза я заметил, как вертолет, зависнув над площадкой, стал стремительно снижаться и, накренившись, тяжело сел сначала на один полоз, а затем на другой, едва не перевернувшись на бок. Лопасти еще продолжали бешено вращаться, трава ходила волнами под потоками воздуха, а пилот выскочил из кабины с такой прытью, словно в вертолете начался пожар, и с диким криком, беспрестанно хлопая себя по груди и ляжкам, кинулся на площадку для гольфа. Даже отсюда было видно, как, переваливаясь через край борта, в траву падают омерзительные лабарии.

– Стреляйте в него! Стреляйте! – вдруг крикнул Гонсалес охранникам, махая рукой в сторону вертолета.

Сначала я не понял, почему он приказал стрелять в пилота, до смерти напуганного лабариями, но когда грянули выстрелы, увидел, как к вертолету с невообразимой скоростью мчится Дик. Его короткие ноги мельтешили столь быстро, что превратились в туманный треугольник. Сомбреро на его голове не было, что придавало вакуэро особую обтекаемость. Охранники не столько стреляли по бегущему, сколько выбирали позицию, переходя от куста к кусту – они опасались попасть в вертолет.

– Чего вы ждете, идиоты! – кричал Гонсалес. – Не подпускайте его к вертолету!

Громыхнуло несколько выстрелов. У меня оборвалось сердце: Дик упал у самой двери.

– Готов! – крикнул кто-то, но, к счастью, поторопился. Дик снова вскочил на ноги, вытащил из кабины чемодан, с удивительной ловкостью взгромоздил его себе на голову, попутно стряхнув с себя прицепившихся к нему лабарий, и скрылся за округлым брюшком вертолета.

– Догнать!! – до хрипоты заорал Гонсалес. – Бегите за ним, идиоты!

Охранники, безрезультатно стреляя на ходу, кинулись за Диком, который торпедой несся по полю к зеленой стене сельвы, наверняка давая форы по скорости Пеле и Марадоне вместе взятым. Вдруг из сельвы один за другим последовали частые винтовочные выстрелы. В первое мгновение я подумал, что Дика засекли охранники из внешнего оцепления, и открыли по нему ураганный огонь. Но вакуэро продолжал молотить ногами, стремительно приближаясь к спасительным зарослям, а четверо охранников, которые бежали за ним, почти одновременно рухнули в траву и остались лежать без движения.

Мария! – понял я, потрясенный высочайшим классом стрельбы. Четыре выстрела – четыре трупа! И как вовремя!

Ошеломленные потерями в своих рядах, оставшиеся трое охранников стали пятиться вприсядку, боясь повернуться к сельве спиной. Гонсалес, бормоча ругательства, прямо по клумбе с цветами пошел к дому, на всякий случай прижался к стене и стал медленно двигаться в мою сторону.

Я отпрянул назад, взвел курок и затаил дыхание.

– Прикройте нас! – обозлено крикнул Гонсалес. Голос его показался мне каким-то жалким. Я уже его не видел, но понял, что он уже совсем близко от угла дома и водосточной трубы, за которой я прятался. – Где пилот? Найдите этого кретина и скажите, что с завтрашнего дня он свободен!

Ну что? – подумал я, медленно приподнимая руку с револьвером. Сделать подарок Дику? Женить его на Марии?

То, что произошло мгновение спустя, не укладывалось в моем сознании. Я уже был готов выстрелить Гонсалесу в голову, но вместо него из-за угла вышла дама в белом платке, словно нарочно прикрывая Гонсалеса собой.

Я чуть не заорал. Дама оказалась так близко от меня, что я мог ее поцеловать. Собственно, я много раз целовал ее в своей жизни.

Это была Анна.

– Убери пистолет, – тихо сказала она. – И дай нам уйти.

– Куда уйти? – пробормотал я, отчаянно раздумывая над тем, что происходит и что еще может произойти.

– Не задавай вопросов! – зашипела Анна и сверкнула очками.

Мы медленно расходились, не спуская друг с друга глаз.

– Деньги где? – спросил я. – Ты представляешь, как ты меня подвела?

– Не вздумай стрелять, – совсем тихо произнесла Анна. – Скоро ты все узнаешь и получишь свои деньги обратно… Не делай глупостей!

Я не мог опустить руку с револьвером, но и не мог выстрелить. Анна закрывала собой Гонсалеса. Мафиози, чувствуя себя за женской спиной вполне комфортно, крикнул мне:

– Ты разве еще живой? Ну-ну! – И быстро, насколько позволял ему высокий ранг, пошел к вертолету.

Пилот, вооружившись палкой-рогулиной, с опаской заглянул в кабину вертолета. Охранники, перебегая с место на место, целились в заросли, но сельва молчала. Анна, повернувшись, побежала вслед за Гонсалесом. Я медленно опускал руку с пистолетом. Лопасти, загребая воздух, выгнулись конусом. Вертолет, едва оторвавшись от земли, повернулся вокруг своей оси и встал к Гонсалесу боком, закрывая его от возможных выстрелов из сельвы. Мафиози, не останавливаясь, запрыгнул в кабину и оттуда подал руку Анне.

Тут на меня свалился Влад. Точнее, он, как и я, упал на куст, но ветки, согнувшись под тяжестью его тела, хлестнули меня по спине.

– Ты почему не стрелял?! – страшным голосом крикнул он, выбравшись из куста и вытягивая из волос листья и ветки. – Он же вышел прямо на тебя! С двух шагов ты бы не промазал!

Я промолчал, глядя, как вертолет стремительно взмыл в небо и, накренившись, с грохотом пронесся над нами.

– Что это была за баба?! – все еще хрипел Влад. Лицо его, залитое кровью, было страшным. – Ты почему молчишь, отмороженный?! Да тебе до конца жизни прощения не будет за то, что упустил Гонсалеса! Лох! Ботан! Физик!

– Заткнись, – ответил я устало.

Он не узнал Анну, понял я. И это очень хорошо.

– Все! Уносим ноги! – со страдальческим выражением на лице произнес Влад, погрозил мне кулаком и выглянул из-за куста. – Эти каманчи сюда бегут!

Прячась за кустами, Влад первым побежал по лужайке к лесу. Охранники, проводив вертолет, переключили все внимание на нас, и Влад вскоре повалился на землю и закрыл голову руками. Пули подрезали траву вокруг него и взрыхлили дерн. Я опустился на колени перед кустом и, используя в качестве опоры собственное предплечье, разрядил в "каманчей" барабан. Попасть со ста метров было невозможно, но моя беспорядочная стрельба заставила охранников поберечься, и пока они лежали в траве, не смея поднять головы, Влад успел покрыть половину расстояния до леса.

У меня не было никаких шансов уйти с виллы живым без посторонней помощи. Я израсходовал весь боекомплект "Тауруса", удерживая охранников на почтительном расстоянии от себя, и когда пистолет тихо клацнул ударником, я отшвырнул его в сторону и, безрадостно пробормотав: "Погибоша аки обре", попытался отползти на несколько метров от дома, но какая-то сволочь выстрелила в меня с крыши, и пуля перебила фалангу мизинца.

Для масштаба нынешнего сражения моя рана могла бы квалифицироваться как пустяковая, но кровь хлынула из пальца, как из крана. Скрипя зубами, я обмотал палец подолом майки и подумал, что все мои беды начались оттого, что в мире нарушилась целостность закономерности и логики, что все перевернулось кверху ногами, и потому люди стали идти под пули ради пустых чемоданов и неразделенной любви, бороться с наркомафией при помощи беззубых змей; лучшая подруга, исчезнув в Москве, внезапно обозначилась в Южной Америке, едва ли не в объятиях заклятого мафиози; а малознакомая глухонемая девушка, ничего не видевшая в жизни, кроме жестокого папочки и револьверов, утерла нос опытным мужикам в мастерстве стрельбы.

Мария, должно быть, нарочно выжидала, когда "каманчи" подойдут ко мне почти вплотную, чтобы я успел прочувствовать ценность жизни, особенно ее последних минут, и только тогда подключила тяжелую артиллерию своего редкостного дарования. Пули срезали охранников, как цветы во дворе у дядюшки Ромэно. Ни одного промаха! Я вскочил на ноги и что есть духу помчался к лесу, надеясь, что меня никто не станет преследовать, и кровопролитие на этом закончится.

Когда я забежал под кроны деревьев, Мария, стоящая за стволом дерева с винтовкой наизготове, приветственно кивнула мне, закинула винтовку за спину и, наклонившись, бережно подняла с земли букет цветов, которые успела между делом накопать.

Я не чувствовал ни облегчения, ни ликования. Раненый палец полыхал огнем, и в нем тяжелыми толчками пульсировала кровь. В голове носились какие-то безрадостные мысли о бессмысленности моей жизни. Я не мог видеть спокойного и одухотворенного лица Марии, которая бережно, как ребенка, несла в руках цветы, придерживая их лохматые корни. Я не мог думать о том, что будет, когда Влад вскроет чемодан, и какое несчастное выражение появится на лице Дика, справедливо ожидающего вознаграждения. Я не знал, что буду делать сегодня, завтра и всю дальнейшую жизнь, мне неприятно было об этом думать, потому что все отравили мысли об Анне.

Мы подошли к машине. Влад, крепко обиженный на меня за бездействие в самый ответственный момент, демонстративно повернулся ко мне спиной. Дик, снова водрузив на голову сомбреро и обретя привычный вид, с подчеркнутым любопытством рассматривал чемодан, лежащий на заднем сидении, стучал пальцем по его бокам, выдувал несуществующие песчинки из замков, словом, ждал вознаграждения.

Мы все молчали, но только Мария – по понятным причинам. После сумбурного штурма виллы, которая неминуемо закончилась бы нашим полным поражением, если бы не меткий огонь Марии, наступил коммуникабельный провал.

Мария взяла мою руку, посмотрела на палец, но едва потянулась за какой-то целебной травкой, как до нас донесся нарастающий рокот вертолета. Замерев, мы подняли головы. Рокот усиливался, к нему добавился свист лопастей, и в рваном пологе показалось белое брюхо вертолета. Мария схватила винтовку, вскинула ее, и я едва успел ударить по цевью. Мелькнула тень, вспорхнули птицы, закачались лианы. Потом все затихло.

Девушка опустила винтовку на сидение и вопросительно посмотрела на меня.

– Все правильно, – за меня ответил Дик и, поймав взгляд Марии, кивнул. – Это моя проблема. Если бы ты выстрелила, понимаешь?.. если бы ты сбила вертолет, то Ромэно не засчитал бы этого мне. Понимаешь? И тебя мне было бы не видать, как своих ушей. Но подождем еще…

Влад понял Дика по жестикуляции и перебил его.

– Конечно! – причмокнув губами сказал мой друг. – Кругом одни принципы! Один не стреляет, потому что ему стало жалко какую-то тетю. Второй – потому что хочет жениться. И Гонсалес преспокойно улетает на вертолете прямо из-под нашего носа. Теперь он снова будет резать всех подряд, как поросят, а народ будет вздыхать и сетовать, какой же он нехороший.

Дик терпеливо дожидался, когда Влад замолчит. Он хотел сказать что-то важное, но не столько мне, сколько Марии. Но девушка снова занялась моим пальцем. Она выдавила на него сок красных ягод, а затем перевязала длинным и тонким листом, похожим на ивовый.

– Мария! – сказал он, когда девушка закончила заниматься мной и подняла глаза. – Конечно, тебя мне было бы не видать, как своих ушей. Но надо немного подождать. Я думаю, что еще десять-пятнадцать минут. И в нашей жизни очень многое изменится…

Не знаю, понимала ли она его дословно, но от слов Дика мне почему-то стало не по себе. А когда он вынул из кармана пустой флакон из-под настойки гуао и недвусмысленно подкинул его на ладони, то от дурного предчувствия меня прошибло холодным потом.

– Хватит болтать! – сказал мне Влад, хотя я молчал, как Мария. – Поехали!

– Ты думаешь, что из-за этого чемодана я стал бы бежать под пули? – спросил меня Дик, поглядывая на Марию. – Ошибаешься! Я облил настойкой ручку управления, и пилоту осталось жить считанные минуты. Потом вертолет упадет в сельву, и останки Гонсалеса съедят черви.

Я схватил его за плечо с такой силой, что Дик поморщился и толкнул меня в грудь.

– Ты что!? – закричал он. – Аккуратнее! А то понаставишь мне синяков перед свадьбой!

– Ты, тупица! – бормотал я, сжимая ворот его жакета. – Кто тебя просил это делать? Кто тебе разрешил? Ты понимаешь, сволочь, что наделал?

Я прижал Дика к капоту джипа. Глядя на меня, как на сумасшедшего, он с испугом оттолкнул меня и, поправляя на себе жакет, пробормотал:

– Переволновался, парень! Возьми в машине бутылку рома, выпей, полегчает.

Даже Влад участливо взглянул на меня и спросил:

– Обиделся, что ли? Чего на всех кидаешься?

Я шарахнул кулаком по капоту и, чтобы никто не увидел слез, выступивших на глазах, быстро пошел напролом через заросли. Но почему, почему Анна оказалась рядом с Гонсалесом? – думал я. Что за роковое совпадение! Будто судьба посмеивается над нами и нарочно подставляет под удар самых близких людей. Я виноват во всем. Я отдал Дику настойку. А этому тупому торгашу нельзя было доверять.

Мокрые ветки хлестали меня по лицу, смешивая слезы с росой. Повязка, которую соорудила на моем пальце Мария, сорвалась вместе с корочкой подсохшей крови, и алые капли, разбиваясь о листья, точечным пунктиром отмечали мой путь. Куда несли меня ноги – не знаю. Перед глазами стояло лицо Анны – знакомое, изученное в деталях, давно ставшее родным. Я был разбалован ее любовью и преданностью и не ценил так, как она того заслуживала. Я думал, что совершаю великий подвиг, скрывая от Влада пропажу денег, тем самым якобы спасая чистоту ее имени, будто чистота может быть спасена только ложью и молчанием. Но не смог сделать главного – спасти ей жизнь, которая вдруг оказалась в моих руках.

Меня догнал Влад. Тяжело дыша, он опустил руку мне на плечо и повернул к себе лицом.

– Кирилл, ты обиделся? – спросил он, виновато глядя на меня. – Прости меня! Видит Бог, не хотел!

– Нет, – произнес я, – это ты меня прости. За то, что я тебе лгал.

– Все мы немножко лжем друг другу, – заметил Влад и протянул мне руку. – Ну! Давай все обиды оставим в этом лесу и поедем к Ромэно лакать ром!

– Влад, я тебя обманывал, – повторил я. – Все из-за меня. Я негодяй, я заставлял тебя рисковать ради этого чемодана. Но я так больше не могу. Пришло время все открыть и расставить по своим местам…

Влад слегка склонил голову набок, глядя на меня с легким недоумением.

– В чемодане нет денег, – с трудом произнес я. – Он забит макулатурой. Тебе предстоит пережить шок, но постарайся…

Влад не дал мне договорить и, обняв одной рукой, повел по узкому коридору, пробитому нами в зарослях. Я еще не сказал ему всего, но уже почувствовал огромное облегчение, словно долго нес и, наконец, скинул с плеч чемодан, наполненный старыми журналами. Он меня поймет, думал я. Сначала будет кричать, размахивать руками, ломать деревья и рвать лианы, а потом успокоится и простит меня. И мы сегодня напьемся, оплакивая Анну, которую никто из нас так и не сумел сделать счастливой.

Мы вышли к машине. Дик и Мария сидели на своих местах и смотрели на нас. Джип тихо урчал и обволакивал кусты сизым выхлопом. Влад легко подтолкнул меня в спину. Я подошел к машине, взялся за дверку, но открыть ее не смог. Мой взгляд намертво прирос к чемодану, лежащему на заднем сидении.

Он был открыт и доверху наполнен пачками долларов.

Если бы я был точно уверен, что это сумасшествие, то не пожелал бы для себя иного способа ухода в царство Божье. Открывшаяся моим глазам картина была не просто удивительной. Она было совершенно невероятной, абсолютно недопустимой, но приятной, и я любовался ею, как красочным сновидением, в котором без крыльев летаю над миром, утопающем в цветах и в тысячах лучезарных солнцах.

– Садись, ботан, – ласково укорил меня Влад. – Чего пялишься, будто в первый раз видишь? Назвать баксы макулатурой – это вершина кощунства!

Он тронул Марию за плечо и махнул рукой. Я едва успел заскочить в машину. Мы рванули с места, и передний бампер, как сенокосилка, срезал молодой ствол звенящего от воды бамбука. Дик бережно прикрыл чемодан сорванной с петель крышкой, чтобы баксы не унесло ветром, но я, постепенно приходя в себя, приподнял крышку, вытащил плотную пачку и, разорвав бумажную ленту, поднес купюру к глазам.

Доллары были похожи на настоящие, во всяком случае, если на них смотреть невооруженным глазом, да еще сидя в скачущей по ухабам машине. Правда, то ли из-за сырости, то ли из-за освещения цифра "100" почему-то не меняла цвет с зеленого на серый. Произошло какое-то недоразумение. Случилась какая-то ошибка, которую нельзя было назвать досадной, но она однозначно не сулила нам ничего хорошего. Не обладая никакой информацией, я не мог дать какого-либо объяснения этому чудесному фокусу, когда старые журналы после некоторых перетрубаций превращаются в новые баксы. А когда подобному чуду нет сколь-нибудь логического объяснения, то следует вспомнить добрую истину: бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

– Где ты его взял? – крикнул я Владу, который, опустив голову, прикрывался от веток, норовящих высечь его лицо.

– Где-где! – отозвался Влад, и я подумал, что он ответит грубо, в рифму. – В кабинете Гонсалеса! А где по-твоему еще могут храниться чемоданы с долларами?

Я нервничал. Мы переезжали вброд ручей, и вой машины, которая плыла по грунту, напоминающему коричневый крем для обуви, раздражал, словно монотонный шепот, доносящийся из партера во время спектакля. Мне хотелось, чтобы машина хотя бы на минуту заглохла. Чтобы мы остановились и минуту слушали тишину.

– Такое впечатление, – крикнул Влад, подскакивая вместе с машиной на ухабах, словно находился в седле дикого мустанга, – что ты чем-то недоволен. Я, конечно, еще не пересчитывал, но то, что здесь около миллиона, можешь не сомневаться… А ты ожидал увидеть здесь что-нибудь другое?

Я не стал объяснять Владу, что я ожидал увидеть. Все те проблемы, которые мучили меня от самого Внуково, вдруг растаяли, как утренний туман. Теперь о них можно было забыть навеки. Теперь мы с Владом составляли тандем, потому как цели и средства их достижения у нас становились общими.

– Он что, просто так лежал на столе? – спросил я.

– Кто лежал? – не понял Влад. – Гонсалес?

– Нет, чемодан!

– Почему на столе? Он стоял между стеной и сейфом. Я сначала кинул в Гонсалеса лабарий, а когда тот вылетел из кабинета, запер за ним дверь и спокойно все обыскал… Все просто, друг мой! Жизнь тебе видится слишком сложной. Как у нас увели чемодан, ты сразу подумал про банки и счета. А люди, дружище, на самом деле простые и ленивые. Гонсалес даже не переложил доллары в другую тару. А зачем? Чемодан еще вполне приличный, мэйд ин Россия, сувенир из далекой северной державы. Может быть, в этом чемодане он хотел преподнести деньги своему шефу. Трофей, так сказать, в натуральной оболочке…

Стоп! – сказал я сам себе. Трофей в натуральной оболочке. Гонсалес ведь здорово сел в лужу с этим чемоданом! Я же сам слышал, как он говорил ночью в сельве о том, что утром сообщит боссу, что деньги, якобы, в его руках. И он прокололся! Чтобы выправить положение и спасти свой авторитет, Гонсалесу ничего не оставалось, как наполнить чемодан собственными долларами. И он уже подготовил этот "подарочек" к отправке, как в апартаменты вломился Влад.

Мой друг болтал без умолку. Я с опаской косился на чемодан, словно он был заполнен зубастыми лабариями. Если мы приедем к Ромэно, думал я, откроем чемодан, а там окажутся журналы, то я уже не удивлюсь. Может быть, и Анна – плод моего больного воображения? Почему Влад не узнал ее? Смотрел на нее с крыши? Ну и что? Это неубедительный аргумент.

Я толкнул Дика в плечо.

– Как я выгляжу?

Дик внимательно рассмотрел мое лицо, поочередно изучил каждый глаз и, нагнав на лоб морщин, покачал головой.

– Неважно.

– А глаза? Какой у меня взгляд – осмысленный или не очень?

– Не очень, – ответил Дик, цвиркнув губами.

Это хорошо, подумал я. Чем хуже, тем лучше.

Я уже всерьез сомневался в том, что видел Анну. Какая же это Анна? – думал я. Она никогда не носила высокой прически, а у той бабы платок покрывал высокий зачес. Говорила по-русски? А во всей Южной Америке только Анна может говорить по-русски?

С души скатывался тяжелый камень. Где-то в глубине души сидел оппонент, который пытался доказать, что молодая женщина, которая была с Гонсалесом – не кто иная, как Анна, но этому оппоненту я быстро заткнул рот. Защитная реакция организма спасала меня от жесточайшей хандры, ибо ничто так не угнетало психику, как мысли о возможной гибели Анны – и это открытие удивляло меня не меньше, чем появление в чемодане долларов.

Мы вернулись в деревню затемно, но в приподнятом настроении. Дик танцевал в машине, держась за борта и рискуя вывалиться наружу. Когда Ромэно открыл нам ворота, счастливый вакуэро спрыгнул на землю и, подбежав к отцу своей возлюбленной, заключил его в объятия.

– Мы с тобой теперь родственники, дядюшка Ромэно! – воскликнул он. – Доставай ром, готовь приданное для дочери! Завтра гуляем свадьбу!

– Тебя не контузило часом, Диего? – хладнокровно ответил Ромэно, и все же я заметил, что руки дядюшки предательски дрогнули, когда он закрывал ворота и навешивал замок.

– Какая контузия! О чем ты говоришь! Мое состояние на этот момент составляет пятьдесят тысяч американских долларов и… – Он сунул руку в карман, выгребая оттуда какую-то мелочь. – И четыре песо! Дом куплю в Боготе, машину и кроватку для нашей маленькой дочурки!

– Что за бред? – нахмурился Ромэно и посмотрел на меня, надеясь получить разъяснение.

Я рассказал дядюшке обо всем, что сегодня с нами приключилось.

– Иди в дом! – сердито сказал Ромэно дочери и махнул на нее рукой, потом повернулся к Дику. – Все это хорошо. Но мне нужны доказательства, что Гонсалес разбился. Насколько мне известно, он прекрасно пилотирует вертолеты любого класса, и ему не составило бы большого труда перехватить ручку управления у умирающего пилота.

– Быть такого не может! – категорически отмахнулся Дик. – Останки Гонсалеса уже доедают мухи. Даже если он взял на себя управление, все равно его постигла участь пилота. Я вылил на ручку весь флакон, там должно было хватить всем… А ты что же? Испугался? Хочешь забрать свои слова обратно?

– Ромэно никогда еще не отказывался от своих слов! – твердо произнес дядюшка. – Как только я получу подтверждение, что Гонсалес разбился на вертолете, так Мария тотчас пойдет с тобой под венец! А пока все остается по-прежнему.

Влад стал выкладывать на стол перед Диком пачки долларов. Я заметил, как округлились глаза у Ромэно.

– Все! – сказал Влад, кидая на стол десятую пачку. – Ровно пятьдесят тысяч.

Дик с размаху шлепнул ладонью по его ладони.

– Люблю иметь дело с настоящими мужчинами! – нарочито хриплым голосом сказал он и, стащив с головы сомбреро, стал закидывать в нее пачки. Последнюю он покрутил в руках, пошлепал ею по ладони, отсчитал несколько купюр и кинул на середину стола. – Жертвую на пропой! Ромэно, я еще разок воспользуюсь твоей машиной, прокачусь по деревне и куплю хорошей рыбы, барана, овощей и выпивки. Тебе ведь не жалко машины для своего зятя?

– А зачем тебе куда-то ездить? – пожал плечами Ромэно, кидая взгляды на доллары, лежащие на столе. – Я продам тебе все, что нужно, и по отличной цене!

– Знаю я твои цены, старый жмот! – погрозил пальцем Дик. – Но будь по-твоему!

Я даже не заметил, как купюры исчезли в руках Ромэно. Влад покачал головой и подмигнул мне. Я сидел в плетеном кресле-качалке и боролся со сном. Душный вечер опустился на деревню. На остывающем и быстро темнеющем небе цвета аквамарина застыл темный контур леса, а над ним повисли крупные звезды. Где-то в кустах надрывалось какое-то насекомое, которое в России называют сверчком. Только сейчас, когда сумасшедший день, полный стрессов и переживаний, остался позади, я понял, как устал.

Влад толкнул меня и придвинул бокал с золотистой жидкостью.

– За победу! – сказал он. – Мы выиграли у них, Кирилл! Мы надавали им тумаков! Мы постояли за себя и показали, что не лыком шиты! Давай, до дна! И не держи на меня зла.

– Как ты думаешь, – пробормотал я. – Она его любит?

– Э-э-эй! – вздохнул Влад с сожалением. – Ты все о своем!

Наверное, я провалился в сон минут на пятнадцать или на полчаса. Когда открыл глаза, то увидел, что по веранде с подносами, полными яств, носятся две тучные смуглолицые женщины. За столом сидело множество народу, и в густых облаках табачного дыма покачивались, как летающие тарелки над Калифорнией, разномастные широкополые шляпы. Помимо бутылок, посреди стола восседал пузатый, из темного дерева, винный бочонок. Отблески костра красными полосами скользили по забору и стенам дома. Над огнем, пронзенный вертелом и растопырив четыре обугленные ноги, жарился барашек.

Мужчины в неимоверных количествах поглощали спиртное и спорили. Стоял такой гомон, как на рынке в час самой оживленной торговли. Худой колумбиец с лоснящимся лицом, словно поджаренным на костре, кричал громче всех: "Не верю! Режьте меня на куски – не верю!" Дик сидел напротив него, точнее, стоял, нависая над столом, и отчаянно бил кулаками по столу, отчего подпрыгивали стаканы и тарелки. "Да я своей честью клянусь! Спросите у русских! У дочери Ромэно спроси, она подтвердит! Вот, пять тысяч баксов против твоего одного вшивого песо, что я сказал правду!" – кричал Дик и размахивал пачкой долларов. "Давай! Давай! – захохотала толпа, спешно принимая пари, и несколько рук сразу выхватили у Дика деньги.

Я встал с кресла и через перекладину с балясинами вылез из веранды. Я хотел найти Влада, хотя подозревал, что мой друг успел хорошо надраться ромом, и сейчас оглашал храпом какой-нибудь уютный уголок в сарае.

Я ходил по сумрачному двору вокруг костра, на котором круглопузый, как арбуз, индеец жарил барана, и натыкался на незнакомых мужчин. В их одежде не было никакой фантазии и оригинальности. Все поголовно носили широкополые шляпы, короткие курточки и узкие брюки, подпоясанные широкими ремнями. Оружия при каждом было так много, словно я попал в расположение южан перед решающим боем с гвардией Линкольна эпохи гражданской войны.

Во дворе Влада не было. Я заглянул в дом, самая большая комната которого была занята стряпухами, проверил комнаты, рискуя выбить дверью из рук какой-нибудь женщины поднос с блюдами, и снова вышел во двор. Владения Ромэно не были столь обширными, чтобы в них мог бесследно потеряться человек, и я пошел в цветник, подальше от костра и криков толпы, ставшими особенно громкими оттого, что Дик, взобравшись на стол с ногами, стал кидаться деньгами.

Почти без всякой надежды найти Влада, я заглянул через приоткрытую дверь в сарай, где хранился джип Ромэно, и к своему удивлению услышал приглушенный стон, причиной которого были явно не болевые ощущения и не кошмарные сны. Когда мои глаза освоились в темноте, мне открылось зрелище, которое вызвало во мне одновременно возмущение, восторг и удивление. У автомобильного колеса, лежа на соломенной подстилке, отчаянно тискали, царапали и кусали друг друга Влад и Мария.

Когда первые эмоции во мне улеглись, на их место пришло чувство страха за жизнь моего легкомысленного друга. Бесшумно прикрыв за собой дверь, я вернулся к столу, сел у самого края, чтобы не упускать из виду совершенно пьяного Дика и подходы к сараю, намереваясь в непредвиденном случае замять скандал и не допустить кровопролития.

Однако Дик, по всем признакам, начисто забыл о том, какова изначальная причина ночной гулянки. Свалившись со стола на руки своих многочисленных доброжелателей, он заплетающимся языком принялся строить планы на будущее:

– Где? В Боготе? В этом пристанище наркоделов и бедняков? Да ни за что! Я уеду в США! Я уеду к своему лучшему другу Максу Джеймсу, летчику первого класса! Он живет в Вашингтоне. Рядом с Белым домом, между прочим. И он поможет мне купить там дом… Я скажу ему: "Макс! Ты мне друг?" А он мне ответит: "Какой разговор, Дик!"

Кто-то высказал сомнение, что у Дика хватит денег на покупку дома. Дик, не осушив до дна стакан, швырнул его в голову скептику, но, к счастью, промазал. Стакан угодил в окно, с оглушительным звоном выбил его и влетел к стряпухам.

– Это ты кому сказал? – покачиваясь, но, тем не менее, желая драки, произнес Дик. – Это ты мне сказал? У меня не хватит денег? Да у меня их столько, сколько ты за всю свою жизнь не видел! – В доказательство своих слов он полез в карман и, вытащив горсть смятых купюр, попытался прилепить их к лицу оппонента. Вдрызг пьяный оппонент не удержался на стуле и вместе с долларами грохнулся на пол, каким-то чудом прихватив с собой большую бутыль в оплетке с ромом.

– Я вас тут всех куплю! – орал Дик, размахивая руками во все стороны и пытаясь попасть кулаком кому-нибудь в лицо. – Вы меня еще не знаете! Гонсалес в сравнении со мной младенец! Доро-о-огу мне!!

Деньги сыпались из его карманов, как конфетти. Вокруг Дика образовалась толчея. Послышались звуки ударов и ругань. Кто-то засветил Дику в челюсть, и он, пролетев метра два, упал спиной на стол, скидывая на пол стаканы, тарелки и бутылки.

– А-а-а!! – закричал Дик, выползая из-под стола. – Видит Бог, мое терпение лопнуло!

Он выхватил из-за пояса револьвер и выстрелил куда-то в темноту. Вслед за этим, словно первый выстрел был командой к бою, со всех сторон загрохотали выстрелы. Я машинально упал на дорожку между клумбами. Зазвенели битые стекла, душераздирающе прозвучал женский визг, воздух быстро пропитался кислой пороховой вонью. По низкой глиссаде надо мной пролетел стул, ударился о подпирающее навес веранды бревно и рассыпался на кусочки. Откуда-то с крыши в толпу дерущихся, спрыгнул какой-то свеженький и, врезав первому попавшемуся в челюсть, тотчас угодил ногой в костер. Горящие головешки, как болиды, полетели в одну сторону, фейерверком рассыпая искры, а недожаренный барашек – в другую. Индеец-повар, накрыв голову пустым ведром из-под угля, на полусогнутых ногах кинулся в темноту.

Мне выпала великая честь увидеть не в кино, а в жизни рядовую разборку латиноамериканских ковбоев. Зрелище было просто потрясающим, постановочные трюки в подметки не годились тому, что люди вытворяли в натуре. Когда мордобой и стрельба достигли своей кульминации, а театр боевых действий вышел за пределы двора, рядом со мной вдруг зашуршал гравий, и я увидел пару изящных сапожек для верховой езды. Я не успел поднял глаза, как над моей головой прогремел ружейный выстрел. Мария, широко расставив ноги, выстрелила, как мне показалось, не целясь, от бедра, но пуля тотчас срезала веревку, которой к навесу было подвязано большое деревянное колесо от телеги, используемое в качестве люстры для свечей. Со страшным грохотом колесо упало на дерущихся. Свечи загасли, и полная темнота, словно рефери, мгновенно объявила "брек".

Выстрелы затихли, только откуда-то из-под стола еще доносились стоны и приглушенная ругань.

– Тихо!! – крикнул Ромэно, неожиданно появившийся на веранде с переносной магнитолой в руках и покрутил регулятор настройки. – Слушайте все!

Из динамиков магнитолы раздалось шипение, затем в его глубине запищал тонкий голос диктора. Волна плыла, и голос то ослабевал, то становился громче:

– "…прибывших сегодня вечером в Кито на похороны главы наркосиндиката Маркеса Лопеса, запрудили всю проезжую часть, и усиленным нарядам конных полицейских пришлось приложить немало усилий к тому, чтобы ликвидировать автомобильные пробки. Среди прибывших на похороны криминальных боссов особенно выделялась фигура кокаинового короля восточных комиссарий страны Марсело Родригеса, известного больше под кличкой Гонсалеса де Ульоа. Почтив память покойного, Гонсалес беспрепятственно покинул кладбище и уехал в белом "мерседесе" в неизвестном направлении. Как объяснил нашему корреспонденту комиссар полиции Кито Леонардо Маттос, законодательные власти не располагают достаточными уликами для того, чтобы арестовать Гонсалеса и поместить его под стражу."

Взрыв хохота и аплодисментов заглушил последние слова диктора. На веранде снова началось оживление, но уже без выстрелов. Опять тропическим ливнем полилось вино и пошли тосты "за здоровье и бессмертие Гонсалеса". А я подумал о другом: "Значит, и Анна жива!"

Я так и не заметил, куда ушла Мария.

Среди раскиданных по двору дымящихся головешек ходил одноглазый петух и, гордо вскидывая голову, сытым взглядом пялился на кости, давленные овощи, рыбьи хвосты, огрызки хлебных лепешек, и никак не мог выбрать, что бы ему еще склевать.

Покосившийся стол был убран, лишь проломанная в середине доска напоминала о ночном побоище. С одного края сидел выспавшийся, гладко выбритый и неестественно высокий Влад и, словно пасьянс, раскладывал перед собой изрядно помятые, покрытые подозрительными пятнами листки соглашения. Я не сразу заметил, что мой друг сидит на нашем добром черном чемодане и на листе бумаги складывает столбиком цифры.

На другом конце стола, перед кружкой с чаем, сидел Дик. На него было жалко смотреть. Нос, распухший до размеров неспелого манго, вместе с лиловым синяком под глазом придавал лицу вакуэро клоунское выражение. Сомбреро с оторванным от полей лоскутом, висела на затылке, словно уши побитой хозяином собаки. Втянув голову в плечи, Дик смолил сигару и шумно прихлебывал чай. Увидев меня, он вяло вскинул руку.

Влад меня не принял, он был слишком занят арифметикой и лишь коротко буркнул:

– Привет! Тихо, не сбей меня!.. Триста пятьдесят по сто, плюс двести двадцать пять по двадцать…

Я подошел к Дику. Тот, не глядя на меня, просунул под мышкой руку для приветствия и выпустил струйку дыма на стол перед собой.

– Голова болит? – сочувствующе спросил я.

Дик скривился и цвиркнул губами.

– Если бы только голова… Слушай, а ты не заметил, куда я мог подевать все свои деньги? Только шестьсот долларов осталось. Я все обыскал – нет нигде.

Я промолчал, сел рядом и опустил руку ему на плечо.

– Ты про Гонсалеса знаешь? – спросил я.

Дик кивнул и проворчал:

– Сволочь. Наверное, он успел надеть перчатки и перехватил ручку управления, когда пилот загнулся… Ладно! Я его все равно достану.

К нам вышла Мария. Она была одета в то же легкомысленное белое платье с розовыми узорами, в каком я увидел ее впервые. Боясь, что ее природная наблюдательность и интуиция легко расшифрует мой взгляд, полный осведомленности и иронии, я опустил глаза.

– Мари! – позвал девушку Дик, касаясь ее обнаженного локтя и кивнул на кружку. – Принеси еще чая, ладно? Чая! Очень крепкого! – И он, чтобы было понятнее, постучал себя по лбу.

Мария усмехнулась, взяла у него чашку и зашла в дом. Я исподлобья следил за Владом. Тот продолжал умножать и складывать до того мгновения, пока за Марией не закрылась дверь, а потом он так же, исподлобья, глянул ей вслед и сразу же – на меня. Словом, как в песне: он обернулся посмотреть, не обернулся ли я… Наши взгляды встретились. Не знаю, получилось ли, но я изо всех сил старался придать лицу бессмысленное выражение, подавляя на нем ухмылку.

Влад покраснел и опустил глаза. Я тотчас оставил Дика наедине со своими невеселыми мыслями и пересел к Владу. Тот молча вскинул руку, мол, не мешай, и продолжил считать.

Я не сводил глаз с его наглой холеной рожи. Влад под моим взглядом стал нервничать, сбился со счету и кинул ручку на стол. Только после этого он поднял на меня свои невинные глаза, шумно выдохнул через ноздри, поджал губы, словно хотел сказать: "Как же ты мне надоел, братец!" и выпалил:

– Да не любит она его! Не любит!

Я ответил ему его же словами:

– Э-э-эй! Ты все о своем!

Влад не выдержал и рассмеялся. В этом смехе было возвращение к своему "я" и мягкое покаяние. Он придвинул ко мне листок с цифрами, обвел кружком число "920000", пририсовал к нему пальму и сказал:

– Знаешь, что это? Это наш остров!

С шумом отодвинув табуретку, к нам подошел Дик. Влад, не желая встречаться с ним взглядом, словно боялся, что ему придется давать в долг, снова принялся за подсчет, но Дик внешне не проявил к цифрам на бумаге никакого интереса.

– Вот что я скажу вам, парни, – произнес он, нервно стряхивая пепел с сигары на пол. – Свой выбор я сделал. Другого пути у меня нет. Как, собственно, и всего остального… Я слышал, что вы идете в Кито. Не бросайте меня, возьмите с собой. Я должен убить Гонсалеса, и я это сделаю. Без Марии жизни у меня нет…

От таких слов у меня ком подступил к горлу, а когда я перевел просьбу на русский, Влад сбился со счету.

Провожать нас вышла вся деревня. По опухшим лицам и синякам под глазами я узнавал участников вчерашнего застолья. Дядюшка Ромэно подарил нам по паре револьверов и сотню патронов к ним. Почесывая свой тугой животик и сыто сверкая глазами, как кот, побывавший на сметанном заводе, он признался нам, что таких хороших гостей у него отродясь не было, и он всегда с радостью примет нас снова.

Мария взялась проводить нас до Пасто, откуда в столицу Эквадора регулярно летали маленькие частные самолеты. Дик сидел рядом со мной на заднем сидении, много болтал, комментировал все, что мы проезжали и совсем не замечал, как Влад, сидящий рядом с Марией, время от времени касается ее руки, лежащей на рычаге скоростей, и ее пальцы оживают от ласки.

Мне было искренне жалко этого недалекого, но честного парня, особенно в тот момент, когда мы прощались с Марией на маленьком полевом аэродроме в Пасто. Дик попытался заключить девушку в объятия и поцеловать ее, но когда он приблизился к ней вплотную, оказалось, он был почти на треть головы ниже ее и потому промахнулся. Губы Марии, полыхающие огнем от пронзительной помады, пришлись как раз на скривленный в драках нос Дика, и она чмокнула его в это не самое лучшее место на его лице. Вакуэро в мгновение превратился в клоуна с красным носом, и выражение недоумения придало его лицу совершенно идиотское и комическое выражение. Ни о чем не подозревая, Дик смотрел на Влада и Марию, которые заливались смехом, и вопросительно поглядывал на меня, чтобы я разъяснил ему суть юмора.

Я не стал смотреть на это издевательство и пошел в палатку за пепси-колой, даже не простившись с Марией.

Во время полета на маленьком допотопном самолете, напоминающий наш отечественный Ан-2, Влад с чистой совестью спал, сидя на подаренном ему Ромэно армейском зеленом рюкзаке, туго набитом долларами, и положив ноги на спинку соседнего кресла; я делал вид, что изучаю карту Эквадора, а Дик, стараясь не привлекать мое внимание, пересчитывал оставшиеся у него после "свадьбы" доллары, разглаживая их на колене. Что-то у него не сходилось, и он, не закончив подсчета, принимался за него вновь, шевелил губами и писал пальцем какие-то замысловатые цифры на запотевшем стекле иллюминатора.

Мы приземлились в аэропорту Кито на исходе дня двадцатого марта, ровно на шесть суток позже запланированного срока, пережив за эти дни столько событий, что их с лихвой хватило бы на весь год, чтобы он не казался скучным.

Но тогда мы еще не знали, что эти события были всего лишь прелюдией к более тяжким испытаниям и потрясениям, которые определила нам судьба.

– Не занимайся ерундой, – сказал Влад.

Он сидел в кресле на широкой лоджии гостиничного номера, лениво пил из бутылки пиво и поглядывал на город, покрытый душными сумерками. Под нами, на оживленном перекрестке, неистово сигналили автомобили; между ними, по желтой пешеходной "зебре" сновали торговцы с тележками, полными фруктов; в нелепых, выкрашенных в разные яркие цвета, не похожих друг на друга двух-, трехэтажных домах-коробках вспыхивали тусклым светом маленькие окна; откуда-то доносилась джазовая музыка; люди в ярких канареечных или оранжевых рубашках медленно шли в обе стороны по тротуару, и как горох через пальцы обходили припаркованные у домов автомобили – уродливые горбатые малолитражки с круглыми фарами, похожими на выпученные глаза, разбитые донельзя грузовики, фургоны и давно отслужившее свое американские "форды", похожие на жестяные чемоданы.

Влад отдыхал и готовил силы для завтрашнего дня, потому не хотел растрачивать умственную энергию на те дела, которые, по его мнению, не способствовали приближению к главной цели. Сегодня мы не смогли попасть в земельный комитет, так как он закрылся сразу же после обеденной сиесты, и все манипуляции, связанные с покупкой острова, пришлось перенести на завтра. Дик, соблюдая субординацию, снял номер в гостинице подешевле, лишив нас на вечер своего шумного общества. Купив ящик пива и корзину вареных омаров, Влад объявил мне, что нуждается в отдыхе. Я примкнул к его трапезе, но прихватил с собой на лоджию толстый телефонный справочник и, листая его, между делом раскалывал камнем крепкие хитиновые клешни.

– Не занимайся ерундой, – повторил Влад. – Отдыхай.

Я просматривал все фамилии на букву "D".

– Ты помнишь, кто такая Жоржет Дайк? – спросил я.

– Ну! – ответил Влад неопределенно.

Я на всякий случай напомнил:

– Это сестра Генри Леблана, которой остров достался по наследству после исчезновения брата. Спустя некоторое время она добровольно отказалась от наследства в пользу государства, вышла замуж и сменила фамилию.

– Значит, она уже не Жоржет Дайк, – произнес Влад и медленно поднес к губам горлышко бутылки. – А зачем она тебе вообще нужна?

– Я хочу узнать у нее, что все-таки случилось с ее братом.

– Тебе это очень интересно?

– Если он наступил на грабли, – ответил я, замахиваясь камнем на красный, в белых острых пупырышках панцирь, – то я предпочитаю обойти их стороной.

Камень в аккурат попал по раненому пальцу. Я взвыл от боли.

– Эти заморские деликатесы – гадкая вещь! – в сердцах сказал я, глядя на свой несчастный мизинец. – Нет чтобы заказать котлет или борща! Омаров ему захотелось!

Я встал с кресла и вышел с лоджии. Влад не придал этому значения, полагая, что мне надо решить проблему с производственной травмой. Едва я появился в коридоре, как меня тотчас заметила горничная, встала из-за стола и подошла ко мне.

– У господина появились какие-нибудь проблемы? – спросила она, сверкая улыбкой.

– Этот справочник, – сказал я, – новый. Он выпущен в этом году.

Горничная, полагая, что у меня есть претензии к новизне справочника, поторопилась объяснить:

– Да, это последний выпуск. Мы специально заказываем в издательстве самые свежие справочники для наших клиентов.

Я закивал головой.

– Вы меня не так поняли. Я хочу сказать, что мне нужен старый справочник. Скажем, двухгодичной давности.

Моя просьба несколько озадачила горничную. Не привыкшая отказывать клиентам, какой бы странной, на первый взгляд, просьба ни казалась, она сначала кивнула головой, а затем задумалась.

– Я постараюсь решить вашу проблему, – сказала она.

Я не стал возвращаться в номер и дождался возвращения горничной в холле. Она принесла мне справочник, датированный тысяча девятьсот девяносто пятым годом. Он был настолько ветхим, что листы вываливались из него, как из папки, к тому же они были перепутаны, и я потратил минут пятнадцать только на то, чтобы сложить их по номерам.

Удача мне улыбнулась. Я нашел абонента с фамилией Дайк, запомнил шестизначный номер и, вернув справочник горничной, поблагодарил ее и извинился:

– К сожалению, я не нашел то, что искал… И еще одна просьба: не найдется ли у вас бинт?

Я поступал настолько осмотрительно и осторожно, что стал сам себе противен. С замотанным пальцем я вернулся в номер. Влад не дождался меня и уснул в кресле. Голову он высоко запрокинул, и из открытого рта раздавался негромкий гортанный храп. Бутылку пива он, видимо, выронил во сне; она лежала на боку, сделав под собой пенную лужу.

Я тихо приблизился к Владу, постоял над ним, негромко позвал его, но мой друг не отреагировал. Конечно, можно было дождаться более удобного случая, но соблазн был настолько велик, что я решился и, вернувшись в комнату, плотно прикрыл за собой дверь.

– Я хотел бы поговорить с госпожой Дайк, – сказал я в трубку, как только на другом конце провода ответил женский голос.

Возникла пауза. Затем тот же голос поинтересовался:

– А вы, простите, кто?

– Я агент страховой компании "Майо" Ромэно Родригес, – сходу сочинял я, наобум называя те имена, которые первыми приходили мне в голову.

– Что вы хотите?

– Я уже вам сказал. Мне надо поговорить с госпожой Дайк.

Снова пауза.

– Она здесь больше не живет.

– А где? Мне нужен ее телефон.

– Я не уполномочена давать его вам.

Я понял – эта женщина может мне помочь.

– Очень жаль, – ответил я. – Дело в том, что брат госпожи Дайк – Генри застраховал свою жизнь на двести тысяч долларов. Прошло два года, как он пропал без вести, и мы обязаны выплатить страховку его родственникам.

– Что вы говорите! – воскликнула женщина и тотчас выдала себя с головой. – Я ничего не знала о страховке. Я первый раз об этом слышу!

– В этом нет ничего удивительного, – заверил я. – Многие наши клиенты в целях собственной безопасности страхуют свою жизнь, не посвящая в это никого, даже ближайших родственников.

– И что? Что теперь надо делать? – заволновалась женщина.

– Теперь мне надо встретиться с госпожой Дайк и обсудить с ней некоторые юридические нюансы.

– Хорошо, – произнесла она спешно. – Я… я передам ей. Скажите ваш номер, она вам перезвонит буквально через минуту.

Я скорчил гримасу и на мгновение оторвал трубку от уха. Черт знает, какой номер у этого аппарата! Почему же я раньше не подумал о таком пустяке?

– Вы знаете, – стал объяснять я. – Уже поздно, и я звоню вам не из офиса. Лучше будет, если госпожа Дайк…

– Госпожа Гарсиа, – поправила женщина. – Она сменила фамилию.

– Будет лучше, если госпожа Гарсиа встретится со мной где-нибудь в городе, – предложил я.

– Хорошо, хорошо! – тотчас согласилась женщина. – Она подъедет немедленно. Скажите, где вы будете ее ждать?

– Гостиницу "Пасифик" знаете?

– Конечно.

– Я буду ждать вас у главного входа.

Я нарочно сказал "ждать вас", но женщина меня не поправила и раскрылась окончательно:

– Хорошо. Я подъеду через пятнадцать минут.

– Какая у вас машина?

– Красный "фиат-палио".

Прекрасно, подумал я, опуская трубку. Полдела сделано. Осталось всего ничего – как следует разговорить ее.

Надеясь на то, что Влад не слишком расстроится, если случайно проснется и не найдет меня, я нацарапал на листке бумаги "Ушел за текилой", вышел из номера и спустился вниз. По обе стороны от парадного подъезда, в свете фонарей расположилось открытое кафе, в котором я намеревался дождаться приезда Жоржет. Но я едва успел выпить кофе, как барбарисовый хэтчбек с узкими фарами и круто поднимающимся вверх капотом бесшумно подкатил к главному входу и припарковался, как водится в Южной Америке, прямо под запрещающим знаком.

Служащий гостиницы оказался проворнее меня. Он быстро подскочил к "фиату", склонился над опущенным стеклом и, получив откат, поклонился и отошел. Я посчитал для себя унизительным повторить его движения, и без всякого приглашения открыл дверь и сел в машину рядом с водительским сидением, и только потом посмотрел на хозяйку "фиата".

Это была женщина лет тридцати, одетая в броский костюм красного цвета, точь-в-точь под цвет машины, с пышной гривой смоляно-черных волос, собранных внизу в тонкие пряди, перевязанные красными лентами. В общем, в моей деревне, помнится, так украшали свадебных лошадей. Она взглянула на меня таким взглядом, после которого я, скромный служащий страхового агентства, должен был упасть замертво, разомкнула ярко накрашенные губы и нетерпеливо сказала:

– Ну? Давайте документы!

Я сразу понял, что переоценил свои возможности, и разговорить эту даму будет намного труднее, чем мне казалось.

– Что вы молчите? – начала сердиться она и скользнула взглядом по моим рукам. – Вы кто?

Я смотрел в черные кофейные глаза Жоржет и думал над тем, как выйти из дурацкого положения.

– Успокойтесь, – сказал я ей. – Меня зовут Кирилл Вацура. Я частный детектив, защищающий интересы нового владельца острова Комайо.

Только одно упоминание острова превратило Жоржет в разъяренную львицу.

– Немедленно выйдите из машины! – угрожающе зашипел она. – Убирайтесь вон! Иначе я позову полицию!

Она была уже готова залепить мне пощечину своей тяжелой от перстней ладонью, как я предупредил:

– За вами, между прочим, наблюдает весь персонал гостиницы!

Рука Жоржет замерла в воздухе и спикировала на рычаг скоростей. Пискнув колесами, "фиат" сорвался с места и понесся по узкой темной улице, наезжая на раскиданные повсюду пустые коробки из-под товара, которые лопались, как петарды.

– Сейчас я отвезу вас к своему мужу, и тогда вам не поздоровится, – пригрозила она.

– Вам это надо? – спросил я, на всякий случай морально готовясь к встрече с ее мужем. – Вам очень нужно привлечь к себе внимание?

Жоржет так ударила по тормозам, что я едва не стукнулся головой о ветровое стекло.

– Мне как раз не надо внимания! – сказала она, повернувшись ко мне. Мимика попросту полоскала ее лицо. – Запомните: ни с кем и никогда я не буду говорить об этом острове! А если вы начнете меня преследовать, то вам будет очень худо! Поверьте моим словам!

– Вы даже не хотите меня выслушать?

– Нет!!

– Может быть, вам дать денег!

– Убирайтесь!

– Жоржет! – сделал я отчаянную попытку спасти положение. – То, что вы мне расскажете, может…

– Я не желаю вас слушать! – закричала женщина и закрыла уши ладонями. – Убирайтесь отсюда! Немедленно убирайтесь!

– Дура! – крикнул я по-русски, вышел из машины и с силой захлопнул за собой дверь. Потом все же повернулся, склонился над окном и сказал, на каждом слове ударяя кулаком по краю оконного проема:

– Я купил этот остров! Я наведу там порядок, чего бы мне этого не стоило! У меня есть деньги, сила и власть! Твоего брата, может быть, держат на цепи, как заложника, и от меня будет зависеть, увидишь ты его когда-нибудь или нет. А ты продолжай держать язык за зубами и производить впечатление на лакеев!

Сказав это, я повернулся и быстро пошел по улице, отфутболивая налево-направо пустые коробки. Крепкий орешек, этот остров, думал я. Никак не колется. Никак не хочет раскрывать свои тайны. И почему Жоржет так упорно хранит молчание? Точнее, орала она на меня как ненормальная, да все не по существу. Видимо, ее здорово припугнули.

Я вышел на центральную площадь, как спутник дважды обогнул клумбу, погруженный в свои мысли, и не сразу обратил внимание на короткие вспышки автомобильных фар. "Фиат-палио" стоял на гостевой стоянке под пышной ветвью исполинского дерева.

Я пропустил несколько автомобилей, которые на бешеной скорости промчались мимо, перешел дорогу, неспеша приблизился к машине и, склонившись над окном, спросил:

– Вы что-нибудь хотели, мадам?

Жоржет не ответила и не повернула в мою сторону голову, лишь нервно ударила по педали акселератора. Машина взвыла и заглохла. Я понял, что предстоит долгий разговор.

Прежде чем сесть в машину, я поднял глаза и нашел светящееся красными шторами окно нашего номера. Влад уже проснулся и зажег в комнате свет. Дверь на лоджию была открыта, и в проеме легко колыхалась противомоскитная сеть. Влад показался на лоджии с бутылкой и тарелкой в руках. Похоже, что он сервировал стол.

С чего бы это? – подумал я, открыл дверь и сел рядом с Жоржет.

– Мама была против покупки острова. Она обладала огромной интуицией, и когда Генри загорелся этой идеей, мама сказала: «Теперь жди несчастья.»

– Почему она так решила?

– Не знаю. Я сначала думала, что она считает покупку острова напрасной тратой денег, которые оставил моему брату отец. Отец был эквадорец, он владел крупным медицинским центром в Кито. А мать – американка из Небраски. После смерти отца большая часть наследства перешла Генри, и он решил вложить деньги в покупку острова, чтобы там, в память об отце, построить несколько санаториев. У него было американское гражданство, и это было большим плюсом.

– В каком смысле? – спросил я.

Жоржет изящным движением достала из пачки тонкую и длинную сигарету.

– Эквадорские чиновники, в ведении которых находился остров, выставили его на продажу с одним странным условием: Комайо мог купить либо иностранец, либо официальная международная организация. Гражданин Эквадора приобрести его в собственность не мог. Это условие и насторожило маму.

– А вы не пытались отговорить Генри?

– Зачем? – Жоржет пожала плечами и подкурила сигарету. – Во-первых, он был вправе сам распоряжаться своей долей наследства, а во-вторых, я не видела в его затее ничего предосудительного.

По лицу женщины скользили разноцветные блики от неоновых ламп, и мне казалось, что выражение на нем меняется с клоунской быстротой.

– У брата не возникло никаких проблем при покупке острова? – спросил я, время от времени поглядывая на лоджию, где, как в театре теней, маячил профиль Влада.

– Он не посвящал меня в свои дела, – ответила Жоржет. – И вообще, Генри довольно скрытный человек, и если бы у него случились неприятности, то все равно я не узнала бы об этом. Лишь один раз, на приеме по случаю семинара эпидемиологов, я спросила у брата, как идут дела с приобретением острова. Он, усмехнувшись, как-то странно ответил: "У меня такое ощущение, что я покупаю троянского коня." Тогда я не придала особого значения этой фразе, и вспомнила о ней только тогда, когда Генри пропал без вести.

– Вы можете рассказать об этом подробнее?

Жоржет, отвернувшись от меня, выпускала дым через опущенное окно. На лоджии, рядом с орлиным профилем Влада мелькнул тонкий женский силуэт. Оказывается, у нас были гости!

– Было много странных совпадений, – произнесла Жоржет медленно. – Тогда, во всяком случае, они казались мне странными. Генри собирался высадиться на острове с большой командой, куда входили геологи, медики, экологи, словом, представители заинтересованных компаний, в союзе с которыми Генри намеревался строить медицинский центр. Но неожиданно он получил письмо от какого-то господина, представляющего "Гринпис" в том регионе Тихого океана, где находится Комайо. Этот господин просил Генри о встрече в открытом море, чтобы передать ему какие-то очень важные документы, касающиеся острова.

Жоржет сделала паузу, покачала головой.

– Я узнала о том, что Генри собирается выйти в море в одиночку, только за час до его отплытия. Брат был весел, очень оживлен, и отговаривать его было совершенно бессмысленно… К вечеру этого же дня связь с яхтой прервалась. Потом начался шторм.

– Это письмо у вас? – спросил я.

– Да, оно у меня дома.

– Вы его показывали кому-нибудь? Скажем, полиции?

– Я бы показала его полиции, если бы она заинтересовалась исчезновением Генри, как происшествием криминального характера. Но там мне ответили, что Генри вышел в море, игнорируя штормовое предупреждение, и потому мне следует обратиться в службу спасения.

– А господин из "Гринписа" когда-нибудь еще напоминал о себе?

– Нет. Он не напоминал… Извините, я хочу что-нибудь выпить, но боюсь выйти из машины. Я уже всего боюсь.

Я понял ее, открыл дверь и вышел наружу. В ночном кафе я купил охлажденное шампанское и прихватил два бокала. Влад, по-моему, неплохо проводил время с девушкой, но я не задумывался над тем, кем была гостья – проституткой или честной соседкой по гостиничному этажу. Жоржет увлекла меня своим рассказом настолько, что я потерял счет времени, и Влад, если бы у него было не столь легкое отношение к моей свободе и моим запискам, давно бы поднял тревогу и объявил розыск.

– Откройте его на улице, – сказала Жоржет устало, глядя на бутылку шампанского в моих руках. – Иначе вы обольете мне костюм.

Она пила маленькими глотками, словно боясь обжечься или же нарочно тянула время, чтобы собраться мыслями.

– Неделю поисков ничего не принесли, – продолжала она. – Спасатели выловили лишь пробковый круг с яхты Генри. У матери было слабое сердце. Она слегла в больницу и через несколько дней умерла… Я сама не знаю, зачем обо всем этом рассказываю вам.

Опасаясь, как бы Жоржет снова не замолчала и не высадила меня из машины, я взялся за бутылку и долил в бокал шампанского.

– Шторм, в который попал ваш брат, действительно представлял опасность для яхты? – спросил я.

Жоржет думала о другом, она не расслышала меня, и мне пришлось повторить вопрос.

– Генри увлекался яхтами с самого детства, – произнесла она, рассеянно глядя на полный шампанского бокал и не зная, что с ним делать и куда поставить, чтобы не пролить. – Он был вице-президентом национального эквадорского яхт-клуба, в море чувствовал себя лучше, чем мы с вами в машине. А шторм… Подобные штормы в период дождей – самое обычное дело, они случаются по два раза на неделе, и для Генри, с его опытом и смелостью, они были детской забавой. Я не верю, что пятибалльная волна могла причинить яхте непоправимый вред… Я и тогда не верила, а теперь просто уверена, что на Генри напали.

– А почему вы уверены?

– Вы разве не догадываетесь? – спросила Жоржет, вскинув глаза. – Вы задаете такие вопросы, будто прикидываетесь наивным мальчиком!

– Я задаю такие вопросы, – пояснил я, – потому что не знаю, что произошло потом. Вы сами сказали: теперь вы уверены, что на Генри напали. Значит, после его исчезновения с вами случилось нечто неординарное?

– Неординарное! – усмехнулась Жоржет и после короткой паузы нервно добавила: – Да заберите вы этот бокал! У меня уже рука устала его держать!

Я едва успел схватить за тонкую ножку бокала. Немного шампанского пролилось мне на джинсы.

– Через полгода меня пригласили в земельный департамент, где сказали, что я, как гражданка США, должна немедленно принимать наследство и оформлять остров в собственность. Я поручила вести все дела своему адвокату, а заодно продлила договоры с теми фирмами, которые брат хотел привлечь к строительству медицинского центра. Я еще надеялась довести до конца дело, начатое Генри. Но не прошло и недели, как начались анонимные звонки и пошли письма с угрозами.

– Вы обратились в полицию?

Жоржет посмотрела на меня, как на некое наивное существо, совершенно не разбирающееся в жизни.

– Что вы так уповаете на эту полицию! Вы думаете, от нее есть какая-то польза?.. Полиция! Если бы все это происходило в Европе или, на худший случай, в США! Мне прислали фотоснимки моего сына, который живет у родственников в Небраске. Рядом с ним стоял незнакомый мужчина и держал сына за руку. Мой мальчик смеялся… Тогда я поняла: они могут сделать с ним все, что захотят.

Жоржет своим снисходительным взглядом заставляла меня комплексовать и стыдиться собственной недогадливости, и все же я спросил:

– Кто – они?

– Я же вам сказала: письма и звонки были анонимными! – нахмурилась Жоржет. – Вы что – плохо меня понимаете? Куда вы все время смотрите?

Я вынужден был работать на два фронта: смотреть в ярко накрашенный рот женщины и время от времени кидать взгляды на лоджию. Жоржет, которая подавала мне каждое свое слово как бесценный подарок, это не могло нравиться.

– Я беспокоюсь о вашей безопасности, – соврал я, чтобы не быть выкинутым из машины. – И потому вынужден смотреть по сторонам.

– Если бы вы беспокоились о моей безопасности, – поджав губы, заявила Жоржет, – то не звонили бы мне домой и не искали бы со мной встречи, что уже само по себе компрометирует меня… Что вас еще интересует?

С этой нервной бестией надо было говорить ласково и заискивающе, потому как любая мелочь выводила ее из себя. Я не мог завершить наш разговор, потому как самого главного еще не узнал.

– Что они от вас требовали? – спросил я.

Она опять поджала губы и насупила брови.

– Наверное, вы устали? – послал я вдогон второй вопрос, который должен был сгладить дурное впечатление обо мне.

– От вас – чрезвычайно! – подтвердила Жоржет. – Вы не хотите думать головой, и я, как педагог в спецшколе для умственно отсталых детей, вынуждена разжевывать элементарные вещи! Что они от меня хотели? Интимной близости, черт вас подери!

– Извините, – сказал я, наступая на горло своему и без того растоптанному достоинству. – Я хотел спросить: они требовали, чтобы вы продали остров Гонсалесу де Ульоа или же отказались от наследства в пользу государства?

– Не знаю никакого Гонсалеса! – резко ответила Жоржет. – Дайте сюда бокал, шампанское сейчас закипит в вашей руке!.. Естественно, они требовали, чтобы я отказалась от наследства.

– И вы сразу приняли их требование?

– А вы что, стали бы рисковать своим ребенком? Если, конечно, у вас есть ребенок…

– Скажите, а в земельном департаменте как восприняли ваше решение?

Это был первый вопрос, на который Жоржет ответила не то что с удовольствием, но без словесных судорог.

– О! Там разразился настоящий скандал. У меня сложилось такое впечатление, словно они намеревались затолкать этот остров мне в горло.

– То есть, – уточнил я, – чиновники были заинтересованы в том, чтобы остров принадлежал частному лицу, причем иностранцу?

– Я разве неясно выразилась? – покосилась на меня Жоржет и отхлебнула шампанского. – Государство, расписываясь в своем полном бессилии, не хочет огласки и скандала. Когда остров находится в собственности правительства, то, разумеется, само правительство обязано следить за соблюдением конституции и международных договоров на острове. А как оно может это делать, если куплено с потрохами и само контролирует все темные делишки, которые творятся в Эквадоре? Не признаваться же в собственной коррупции! А если остров принадлежит частному лицу, то на это лицо можно всех собак повесить, обвинив владельца в преступных связях с мафией… Вы понимаете? Частное лицо – это ширма, за которой правительство хочет скрыть свою подлую натуру!

Жоржет разошлась. Она полагала, что сверкает своим острым умом в моих глазах, как бриллиант.

– Но кому же в таком случае было выгодно, чтобы вы отказались от острова в пользу государства? – спросил я.

– Как кому? Как кому? – выпучила глаза Жоржет. – Пошевелите мозгами! Напрягитесь!

– Честно говоря, я затрудняюсь…

– Хозяевам! – ответила Жоржет, близко приблизив ко мне свое лицо, отчего я рассмотрел под толстым слоем пудры морщины и глубокие, как на апельсиновой корке, поры. – Тем, кто сейчас хозяйничает на острове. Им выгодно, чтобы Комайо "висел" на государственном балансе. И они не допустят, чтобы остров перешел в частное владение и, тем более, чтобы на нем началось широкомасштабное строительство.

– Хозяевам? – повторил я, вкладывая в интонацию как можно больше суеверного страха. – Как это понять?

Жоржет победно посмотрела на меня и покачала головой.

– Вы безнадежен, если до сих пор не поняли, о ком я говорю. У нас младенцы знают, кто хозяйничает в Приамазонии, кто подкупает полицию, суд и армию. Они превратили остров в перевалочную базу, в гигантский оптовый рынок наркотиков и сырья. Мало того! Они сотрудничают с перуанскими повстанцами и перерабатывают ядропальмовое масло в сильнейшее отравляющее вещество! Не суйте туда свой нос во избежание больших неприятностей. Откажитесь от покупки Комайо, это я вам по-дружески советую.

– А если я его уже купил? – обронил я.

– Тогда примите мои соболезнования.

Жоржет выдохлась. Похоже, что она рассказала мне все, что знала.

– Я хочу помочь вам узнать о судьбе Генри, – сказал я.

– Я надеюсь, что вы сдержите слово, которое дали мне в начале нашего разговора, – тоном приказа ответила Жоржет.

– Того, что вы рассказали, мне недостаточно. Во-первых, мне нужно письмо из "Гринписа", которое получил ваш брат.

– Что еще? – быстро спросила Жоржет.

– Я хочу, чтобы вы подали иск в суд на восстановление ваших прав собственника на остров. И дали интервью в газету, в котором недвусмысленно бы заявили, что намерены выиграть судебный процесс и в ближайшее время начать на острове строительство медицинского центра.

– Вы с ума сошли! – воскликнула Жоржет. – Вы представляете, на что вы меня толкаете!?

– Я беру на себя все расходы, связанные с судебным производством.

– Я говорю не о том!! – взвизгнула Жоржет. – Только идиотка может претендовать на остров, от которого сама же отказалась!

– Вы заявите в суде и в прессе, что сделали это под нажимом криминальных структур, что вас почти физически вынудили подписать отказную.

– Вы хотите, чтобы меня прибили где-нибудь за углом? Чтоб мой расчлененный труп нашли рано утром на железнодорожных путях?

– Я отвезу вас в такое место, где вы будете в полной безопасности, – пообещал я, имея ввиду дом Ромэно. – Зато шум, который вы создадите, заставит мафию высунуть уши, за которые можно будет крепко ухватиться.

– Вы ухватитесь не за уши, а за клыки льва, – с ухмылкой и едким скептицизмом в голосе ответила Жоржет. – И останетесь не только без руки, но и без головы.

– Но я не вижу иного пути, по которому можно было бы выйти на следы вашего брата.

– Если не видите, – зло ответила Жоржет, – тогда не надо было сыпать обещаниями.

– Я надеялся на вашу помощь! – сказал я.

– Вы надеялись, что я добровольно отдам себя на растерзание этим мастодонтам, а вы будете в это время искать какие-то уши? Нет, этого не будет! Даже не мечтайте! Найдите какую-нибудь другую идиотку на эту роль! Закройте чем-нибудь вашу дурацкую бутылку, я не выношу запаха шампанского!

Я взял от этой женщины все, что мог. Может быть, это и хорошо, что она отказалась от сомнительного и опасного эксперимента. Я хотел пустить мафиозных церберов по ложному следу, и когда они, высунув языки, принялись бы разыскивать и запугивать Жоржет, мы (т. е. Влад, Дик и я), начали бы охоту, добираясь до Гонсалеса с той стороны, откуда он нас не мог ждать. Но в этой задумке был один серьезный минус: в самом деле, я подвергал Жоржет большой опасности.

Я выкинул шампанское через окно. Бутылка, упав на газон, как огнетушитель изошла пеной.

– Где и когда я могу с вами встретиться, чтобы получить письмо? – спросил я, понимая, что пора ставить точку.

Жоржет подумала и ответила:

– Завтра в полдень в парке Святого Луки у часовни.

– Простите, я не очень хорошо знаю город, – признался я, но Жоржет, взявшись за ключ зажигания, безапелляционно прервала:

– Найдете!

Выходя из машины, я подумал, что завтра утром, после того, как мы оформим остров в собственность, наша с Владом жизнь утратит всякую ценность.

"Фиат-палио", взяв резкий старт, быстро растаял в конце темной улочки. Его красные габаритные огни напоминали капли крови на черном бархате.

Влад распахнул передо мной дверь нараспашку и сделал широкий приглашающий жест. Лицо его напоминало спелый гранат, но не только по цвету. Оно просто трещало от переполнившего его внутреннего счастья.

– А у нас гости, – сказал он, подталкивая меня в спину, словно я сам не мог идти. – На лоджию! А где обещанная баба, ботан?

– Какая баба? – не понял я.

– Ты же сам написал: "Пошел за телкой".

– Да не за телкой, чучело! А за текилой! Разницу улавливаешь?

– Ну, хорошо! – махнул рукой Влад. – А текила где?

– Текилу продают только инвалидам и ветеранам войны с испанскими колонизаторами, – ответил я, выходя на лоджию.

После грубой Жоржет с выпачканным в косметике лицом, гостья показалась мне просто красавицей. Она была молода, с тонким лисьим лицом, очень приветлива и легка на улыбку. Ее темные волосы по старой моде были зачесаны на бок и скручены в замысловатый крендель. Небольшие и темные глаза, между тем, очень привлекали внимание своими роскошными пышными ресницами, от взмаха которых, казалось, начинается ветер; кроме того, они были несколько вздернуты по краям кверху, что придавало лицу таинственный и, вместе с тем, лукавый вид. Ее хрупкая шея была отягощена жемчужным ожерельем, а черное платье на тонких бретельках, плотно облегающее фигуру, было украшено массивной золотой брошью в виде разлапистого паука.

– Знакомься, – представил мне девушку Влад. – Элиза Дориа, самая красивая жительница Кито!

– Здравствуйте, – сказал я, отвешивая легкий поклон.

– Она совершенно не понимает по-русски, – зачем-то шепнул Влад.

Я повторил приветствие по-испански. Элиза неожиданно протянула мне ладонь для поцелуя. Ладонь была узкая, тонкая и холодная, и под нежной кожей прощупывались косточки, как ребра у тощей кошки. В общем, я поцеловал руку, как кошку.

– Откуда ты ее выкопал? – спросил я, продолжая с улыбкой смотреть на девушку и присаживаясь к столику.

– Выкопал! – проворчал Влад. – Да это же светская дама с манерами принцессы! Ты что, забыл это имя?.. А я, братец, о таких вещах никогда не забываю… Помнишь – душная эквадорская ночь, тонкие стволы куэо, терпкий запах баррингтонии, и ты лежишь на шелковой простыне рядом со стройной, как статуэтка, Элизой Дориа…

– Вспомнил! – кивнул я и опустил ладонь на столик. – Подруга секретарши из посольства в Москве! Как же ты ее нашел?

– Э-эх, ботан! – покачал головой Влад и протянул бутылку, чтобы налить мне вина. – Ничего ты не понимаешь… в колбасных обрезках! Однако, этикет не позволяет говорить в присутствии дамы на непонятном ей языке.

– Вы не подскажете, где в вашем городе находится парк Святого Луки? – спросил я Элизу.

– Там же, где площадь Двенадцати Апостолов, – ответила Элиза.

– Так я и думал!

Влад наступил мне на ногу, мол, кончай базарить, на чужую бабу не разевай пасть, и принялся мягко ворковать с девушкой по-английски. Элиза вела себя так, словно присутствовала на приеме у английской королевы, и оттого я быстро заскучал и принялся нарушать все общепринятые нормы этикета. Не замечая круглых глаз и немой артикуляции, которую производил мой друг, я выпил подряд два бокала вина, с хорошим аппетитом умял тарелку салата и изрядно покусал баранью ногу.

За то время, когда я все это проделывал, Элиза съела половинку маслины, отпила глоток вина и раз сто взмахнула в мою сторону своими роскошными ресницами.

– Вы, наверное, работаете в российском посольстве? – спросил я у нее, вытирая губы салфеткой.

– В посольстве? – удивилась Элиза и сдержанно рассмеялась. – Нет! Я учусь в колледже международного права.

– Жаль, – ответил я.

– Почему?

– В посольстве всегда можно найти карту города.

– О! – произнесла Элиза с трогательной заботой. – Простите! Я не думала, что вы так плохо знаете наш город.

– Я его вообще не знаю.

– Вам не нужна карта, – многообещающе произнесла Элиза. – Я вам помогу. Вы говорите, парк Святого Луки?

– Да, мне завтра в полдень надо быть у часовни в этом парке.

– В полдень, – произнесла Элиза и посмотрела на потолок. – Пожалуй, завтра первая половина дня у меня свободна, и я с удовольствием отвезу вас в парк.

Я нарочно не смотрел в сторону Влада, зная, что он не сводит с меня глаз, полных испепеляющего огня. Элиза вдруг вскрикнула и вместе со стулом отодвинулась от стола. Я понял, что Влад, намереваясь снова наступить мне на ногу, нечаянно промахнулся.

– Давайте выпьем! – быстренько предложил Влад, чтобы чем-то покрыть ужасный конфуз и отвлечь мое сострадание от скорчившейся и покрасневшей принцессы. Повернув голову в мою сторону, он сквозь зубы, по-русски, процедил:

– Ботан! Уйди куда-нибудь на пару часов!

Элиза торопливо взяла бокал и, оправдываясь передо мной за свой несветский откат от стола, с придыхом сказала:

– Что-то стало душно за столом, вы не находите?

От ее нестерпимого манерничанья мне стало совсем хреново. Я скривился и покачал головой.

– Не только за столом, – сказал я, покусывая кончик спички. – Вообще на лоджии душно. Я бы на вашем месте принял прохладный душ. Хотите, мы сделаем это вдвоем?

Не знаю, как эти гадкие слова вырвались из моего рта. Я думал, Элиза меня сейчас убьет или, в лучшем случае, грохнется в обморок. Но девушка, к моему величайшему изумлению, лишь нервно хихикнула, бросила на меня кроткий и непорочный взгляд и тихо произнесла:

– Почему же? Почему же вдвоем? Это можно сделать и втроем.

– О чем вы базарите? – не выдержал Влад и не по-светски толкнул меня в плечо.

– О любви, – сказал я и зевнул. – Девушка приглашает нас всех принять душ.

Светало. Мы с Владом сидели в кровати, завернувшись в простыни. Между нами проходила граница: ровная спина с гладкой смуглой кожей, плавно переходящая в два замечательных полушария, по которым, если нанести на них контуры материков и океанов, запросто можно изучить географию. Влад граничил с западным полушарием, а я – с восточным.

Я, конечно, испортил Владу настроение своим рассказом о вчерашней встрече с Жоржет. Он предпочитал поделиться впечатлениями о прошедшей ночи, но я в этот диспут не ввязывался.

– Теперь мне все ясно! – произнес Влад, читая мелкую надпись на яркой цветной коробочке с изображением обнаженной девушки, сидящей верхом на гоночном мотоцикле. – Слушай! "Стойкое к проявлениям турбулентности покрытие в виде продольных и зигзагообразных складок придает "Пилоту" целенаправленное и поступательное движение, что значительно упрощает процесс управления внутри тела и намного ускоряет наступление оргазма." А то я понять никак не мог, почему это мне так легко управлялось сегодня ночью, несмотря на жуткую турбулентность!

– Хочешь, я поеду на встречу сам? – спросил я. – А ты будешь спокойно заниматься оформлением острова.

Влад отрицательно покачал головой.

– Нет, ты мне понадобишься. К тому же, мне тоже хочется взглянуть на твою Жоржет и задать ей пару вопросов.

Завернувшись в простыню, он встал с кровати, вышел на лоджию, потянулся и спел "Как ярко светит после бури солнце." Элиза что-то пробормотала, повернулась на бок и открыла глаза.

– Салют! – сказал я ей. – Ты отвезешь нас в земельный департамент, а потом в парк Святого Луки?

Элиза вздохнула, зажмурилась и обиженно ответила:

– Ты меня разочаровал. Я думала, что русские по утрам говорят какие-то другие слова. А ты, как янки, – о делах, деньгах и бизнесе.

Какие еще другие слова! Я вообще с трудом смотрел в ее раскосые глаза, полуприкрытые веером ресниц. Влад, в отличие от меня, умел целовать женщин по утрам. А я был похож на янки, и если с дамой ночью меня связывали только плотские чувства, то к утру в душе не оставалось уже ничего джентльменского, и я обычно не лицемерил.

Мои джинсовый костюм и майка, которые я отдал на ночь в прачечную, уже висели в прихожей, источая чистоту и свежесть. В душевой я долго смотрел на уже вполне оформившуюся бородку, любовно гладил ее и чесал, но все же приговорил и пустил под двойной нож "жилетта". Элиза ломилась ко мне, ей что-то было нужно, но из-за шума воды я не разобрал ее слов, потому и не открыл.

За завтраком я был по-деловому сосредоточен и тороплив, в отличие от моего друга, который, приближая лоснящиеся от арахисового масла губы к уху светской дамы, "айкал" и "юкал" ей по-английски.

Мы договорились, что Дик будет ждать нас у входа в гостиницу, но вакуэро там не оказалось. Мы постояли на лестнице, посмотрели по сторонам, выпили по бутылке кока-колы. Элиза стала нервничать и демонстративно поглядывать на часы. Влад вопросительно смотрел на меня, я – на него.

– Сам виноват, – первым определился Влад. – За опоздание сам себя и наказал.

Захочет – найдет, утешил я себя. После встречи с Жоржет мы все равно вернемся в гостиницу.

У Элизы был старенький серебристый "Рено" аргентинского производства, который глубоко просел на рыхлых рессорах, едва Влад втиснулся на переднее сидение, взгромоздив себе на колени рюкзак с долларами. Наша молодая особа, прежде чем сесть за руль, сняла босоножки с каблуками-шпильками и закинула их на заднее сидение, едва не пробив стальными набойками мне голову. Затем она вернулась в тот прежний образ, в котором пребывала в первые часы нашего знакомства, лицо ее стало неподвижным, излучающим холодный и немного надменный взгляд, обращалась она исключительно с Владом, медленно и немногословно рассказывая об уникальной архитектуре Дворца правительства и частной картинной галерее госпожи Жерве.

Она припарковалась, по местному обычаю, прямо на тротуаре, в тени дерева и сказала, что будет нас ждать здесь сколько потребуется.

Мы с Владом вошли в старинное трехэтажное здание с некрашеной шлемообразной крышей, увенчанной крестом, и сразу окунулись во влажную атмосферу кондиционеров и гулкого эха наших шагов. Невольно остановившись у мраморной лестницы, мы задрали головы, любуясь на потолочную лепнину, мозаику и фрески, и стояли до тех пор, пока к нам не подошел полицейский и не проводил нас на второй этаж.

В приемной я объяснил секретарше, кто мы такие и чего хотим. Женщина долго изучала наши паспорта, прежде чем включила селекторную связь и объявила о нашем прибытии.

Влад подтолкнул меня к обитой черной кожей двери, тем самым доверяя мне ведение переговоров и оформление документов, и напутственно шепнул:

– Смотри, ботан, ничего не напутай.

Мы вошли в кабинет. Во главе длинного стола сидел сухощавый пожилой мужчина в очках и прихлебывал из стакана в серебряном подстаканнике чай. Он жестом пригласил нас сесть, отодвинул стакан на край стола, вытер губы платочком и спросил:

– Чем могу быть полезен?

Его глаза за очками с толстыми линзами казались огромными, словно широко раскрытыми от удивления. И все равно он мне понравился. Приятный, учтивый и предусмотрительный бюрократ, не чета нашим российским. Помощник, сидевший у окна за компьютером, ловко развернулся на крутящемся офисном кресле, подкатил на нем к шефу, словно инвалид, и положил перед ним только что отпечатанный лист.

– Остров Комайо… – сказал я, и тут горло "село". Я откашлялся. Возникла минутная пауза. Чиновник продолжал смотреть на нас своими циклопическими глазами, но помощник, услышав мои первые слова, удивленно вскинул вверх черные брови.

– Мы по поводу острова Комайо, – по-новому начал я и довольно бодро. – В российском представительстве "Эквадор-терра" мы подписали предварительное соглашение о покупке острова с вашим официальным диллером господином Гильермо. Теперь мы готовы внести оставшуюся сумму и подписать договор о передачи острова в нашу полную собственность.

С этими словами я встал, подошел к чиновнику и положил перед ним изрядно потрепанный текст соглашения и платежные документы.

В кабинете происходило что-то не то. Чиновник посмотрел на соглашение, перевернул его, пробежал глазами сверху-вниз и посмотрел на помощника. Помощник вытянул лицо, пожал плечами, встал и навис над столом, неестественно вывернув шею, чтобы легче было смотреть на соглашение.

Я почувствовал, как рядом со мной начинает неистово потеть Влад.

– Подпись Гильермо, – тихо говорил помощник, тыча пальцем в соглашение. – Печать "Эквадор-терры" и посольская печать.

– Да все я вижу! – нервно сказал чиновник, снял и тотчас одел очки. – Какого числа?

– Девятого марта этого года.

– Я не о том! Когда это случилось с Гильермо?

– М-м-м… – наморщил лоб помощник. – Десятого… Да, десятого марта.

– Значит, на следующий день. Но почему он не успел отправить соглашение по факсу?

Помощник опять пожал плечами. Какой-то бестолковый помощник попался чиновнику. Влад посмотрел на меня, вымученно улыбнулся и как бы невзначай спросил:

– Что он сказал?

– Да подожди! – отмахнулся я от него.

– Черт возьми! – пробормотал чиновник, еще раз просматривая соглашение. – Люди заплатили деньги… Как нехорошо получилось…

Ситуация была просто идиотской. Мы с Владом прожигали чиновников глазами, а они смотрели в соглашение и непонятно что там видели.

Влад стал нервно стучать кулаком по столу. Сначала он делал это тихо, но затем графин, стоящий на краю стола, стал тонко позвякивать. Спасая инвентарную мебель, я громко кашлянул и спросил:

– Какие-нибудь проблемы?

Чиновник с огромным трудом оторвал взгляд от документов и посмотрел на меня.

– Видите ли, – произнес он, – произошла досадная ошибка. Господин Гильермо, заключив с вами соглашение, на следующий день был убит… Это форс-мажорная ситуация, никто из нас даже не предполагал, что его может постигнуть столь страшная участь… Словом, вышло так, что Гильермо не смог сообщить нам о состоявшейся сделке, и потому в отношении продажи Комайо у нас были развязаны руки. Буквально два дня назад мы продали землю острова в собственность вашей соотечественнице, гражданке России… э-э-э… Как ее фамилия? – спросил чиновник у помощника.

– Госпожа Рощина. Анна Рощина, – ответил помощник.

Это были единственные слова, которые Влад понял без перевода, и они, почему-то, его успокоили. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу за ногу и стал помахивать перед лицом пластиковой папкой.

– Скажи им, – небрежно кивнул он мне, – что Рощина не входит в число собственников.

– И что вы теперь предлагаете нам делать? – невнятно спросил я, чувствуя, как во рту онемел язык.

Чиновник тяжело вздохнул и снова углубился в чтение соглашения, словно видел этот документ впервые.

– Пишите заявление с требованием вернуть вам аванс, – сказал он. – И я отнесу его на рассмотрение в правительство. В месячный срок, я думаю, решение будет принято.

– Нам нужен остров, а не деньги, – сказал я.

– Я все понимаю, – закивал чиновник, и с каждым кивком голова его опускалась все ниже и ниже. Если бы он кивнул еще раз пять, то неминуемо треснулся бы лбом о столешницу. – Я все понимаю. Но это уже невозможно. Госпожа Рощина получила правительственное свидетельство о собственности на Комайо. Теперь она владелец острова, и лишить ее собственности может только конституционный суд. Но на каком основании суд вправе это сделать?.. Попытайтесь поговорить с ней, чтобы она уступила вам Комайо. По нашим сведениям, она вчера улетела на остров.

Мне больше нечего было сказать. Если бы Влад знал испанский, то сейчас здесь творилось бы что-то невообразимое. Красивые антикварные стулья с гнутыми ножкам порхали бы по кабинету, как голуби, а чиновник вместе с помощником сидели бы под столом и громко клацали зубами.

Я встал, взял под руку Влада и вместе с ним вышел из кабинета, даже не представляя, что ему сказать, как объяснить случившееся. Влад хлопал глазами, глядя на меня и ожидая комментариев. Анна сыпалась, как резидент на провалившейся явочной квартире. Я уже не мог ее спасти. Все теряло смысл. В мешке невозможно утаить даже одного шила, а я нес в нем десяток ежей.

Мы вышли в приемную.

– Что случилось? – тревожно спрашивал меня Влад.

– Господин Вацура! – позвала меня секретарша и протянула маленький бумажный квадрат. – Срочно позвоните по этому телефону комиссару полиции!

Сейчас! – подумал я, сминая в ладони картонный квадратик.

– Они требуют присутствия Анны? – домогался Влад, загораживая собой путь к выходу. – Но откуда они про нее знают? В соглашении упоминаются только наши с тобой фамилии!

Я не мог сообразить, что происходит, что все от меня хотят. В голове был полный хаос. Я незаметно швырнул визитку, которую дала секретарша, в мусорную корзину.

– Почему ты не сказал им, что в число собственников будем входить только мы? – громче спросил Влад. – Постой! Давай вернемся!

Я силой вытолкнул его в коридор. Надо было что-то говорить – врать или признаваться, но я молчал и толкал своего друга, как полицейский демонстранта. Какая ловкая и умная женщина! – мысленно восторгался я. Значит, я не ошибся! Я ее вычислил с первого раза, когда узнал, что она улетела в Южную Америку! И все эти фокусы с деньгами, обыском в квартире, голосом на автоответчике она устроила ради того, чтобы единолично купить остров! Она обвела нас с Владом вокруг пальца! Она связалась со своими бывшими хозяевами, на которых когда-то работала, и купила для них остров!

Мы вышли на улицу. Влад, наконец, сумел остановить мое бессознательное движение вперед, схватил меня за плечо и замахнулся на меня рюкзаком с долларами.

– Ты можешь мне сказать что-нибудь вразумительное, или тебя огреть миллионом? – сердито спросил он, намереваясь осуществить свое намерение.

Сейчас я скажу ему всю правду, подумал я, но в последнее мгновение поймал и раздавил эту правду в кулаке.

– Остров уже продан. Какому-то русскому по фамилии Виллис.

– А-а! – вскричал Влад. – Мерзкий конкурент! Так я и думал! Печенкой чувствовал!

Я ожидал от него другой реакции. Влад вовсе не был убит этим известием. Напротив, оно, казалось, придало ему сил.

– Я сверну башку этому Виллису! – размахивал он руками, и мне приходилось пригибаться, чтобы ненароком не получить по лбу кулаком. – Я этого говнюка из-под земли выкопаю!

– Не надо его выкапывать. Он на острове.

– Прекрасно! – приплясывал от возбуждения Влад. – Значит, русская мафия слилась с эквадорской! Мы отправимся с тобой на остров, прихватив с собой Дика и нашу кошку, и накроем мафию в ее же логове. Кирилл, скажи, ты готов на подвиг во имя расширения границ государства Российского?

Неожиданное известие чуть-чуть свернуло ему мозги, и как всякий ненормальный Влад стал мыслить категориями геополитики и империалистической экспансии. Слава Богу, думал я, что он не придал большого значения тому, что в разговоре с чиновниками так часто упоминалось имя Анны!

– Вот соглашение! – тряс Влад бумагой перед моим лицом. – Согласно его, остров на целый год переходит к нам в аренду. Значит, сейчас мы такие же хозяева, как этот вшивый Виллис! Я не пожалею денег, Кирилл! Я найму батальон головорезов, да впридачу "фантом" американского друга Дика, который живет напротив Белого дома. Мы спалим остров до тла, а потом начнем выращивать на нем березы. И пусть кто-нибудь посмеет сказать, что мы не имеем на это права!

Элиза посигналила нам из машины. Но Влад, желая, чтобы я его выслушал, чтобы зарядился той же энергией мести, преградил собой путь и закричал пуще прежнего:

– Нет, подожди! Я хочу, чтобы ты ответил: согласен ли ты вместе со мной наказать этих мартышек? Пойдешь ли ты со мной на праведный бой против этих кокаиновых царьков? Я должен знать, позволишь ли ты, русский парень, представитель великой державы, чтобы какие-то хитрозадые доны педры водили тебя вокруг пальца?

– Не позволю, – ответил я, теряя терпение. – Но оттого, что ты так орешь, мало что изменится.

– Нет, – с горечью произнес Влад, закидывая рюкзак в машину. – Я вижу, что ты еще не созрел. Ты намерен простить им это гнусное мошенничество, утереться и укатить в Москву под теплый бочок Анюты.

– Без четверти двенадцать, – напомнил я. – Мы опаздываем.

– А! – вспомнил Влад и обрадовался. – Прекрасно! На ловца и зверь бежит! Начнем с этого долбанного "Гринписа"! Сейчас мы этих борцов за чистые пруды выведем на чистую воду! Я научу их мыть руки после туалета! Поехали!

Влад обладал редкостной способностью в считанные минуты утомить так, что не оставалось сил на возражения и споры. Я послушно сел на заднее сидение и уставился в окно. Влад, не чувствуя сопротивления, приумолк, потрепал за щечку Элизу и пристегнулся ремнем безопасности.

Мы грациозно тронулись с места. Мелькнули массивные двери земельного департамента, разбитая телефонная будка без двери, гора ящиков из-под бутылок… Мне показалось, что за углом дома мелькнуло сомбреро и знакомая дужка черных усов Дика. Я обернулся, чтобы посмотреть через заднее стекло, но мы проскочили перекресток так быстро, что на угол дома тотчас наслоились машины, деревья, новые дома, а потом все скрылось за поворотом.

Элиза поглядывала на часы. Должно быть, Влад сказал ей, что в парке у нас встреча ровно в двенадцать, и кошка, подчеркивая светскую педантичность, не жалела скорости.

Мы выскочили к большой объездной клумбе, посреди которой торчала выгнутая, как древко лука, пальма. Все местные водители, конечно, очень условно соблюдали правила движения, не отличалась прилежностью и наша утонченная кошка. Ей всего-то надо было пропустить машины, входящие на круг справа, но она этого почему-то не сделала и притерлась бортом к огромному колесу дребезжащего жестью армейского грузовика. Раздался скрежет, нас тряхнуло и кинуло на невысокий бордюр.

Пришлось остановиться, включить аварийку и разбираться с небритым худым водителем в обвислой майке. Собственно, разбирался Влад, размахивая перед лицом ни в чем не повинного эквадорца кулаками и матеря его по-русски на чем свет стоит. Я, не вмешиваясь в воспитательный процесс, ходил вокруг помятого "Рено", постукивая ногой по колесам. Кошка, опустив свои полушария на горячий капот, нервно скрестила ножки и закурила, часто затягиваясь и шумно выдувая дым.

– Ну ты, мужик, попал на бабки! – орал Влад, и мне сразу вспомнилось не меньше десяти анекдотов, которые начинаются этими словами. – Ну ты вляпался со своим дерьмовым грузовиком!

Водитель пытался кое-как защитить свое честное имя, куда-то показывал, бил кулаком в ладонь, имитируя столкновение, но Влад не давал ему рта раскрыть. Машины, неистово сигналя, объезжали нас с двух сторон, некоторые остановились, и водители, высунувшись из окон, с интересом слушали Влада, ни слова не понимая.

– Скажи ему, что виновата я, – сказала кошка.

– А ты думаешь, он об этом не знает? – ответил я и похлопал Влада по плечу, призывая к совести.

С призывом я немного опоздал. Влад уже взял из рук перепуганного водителя купюру достоинством в несколько сукре с явным намерением сунуть ее себе в карман, но я успел выхватить у него деньги и вернуть ее без вины виноватому.

– Не надо обдирать своих новых соотечественников, – посоветовал я. – Они тебе еще пригодятся.

Задняя боковая дверь из-за вмятины стала плохо закрываться, и Влад принялся с видом знатока ковыряться в замке. У меня часто в жизни бывали мгновения, когда мне нестерпимо хотелось треснуть своего друга чем-нибудь тяжелым по голове. Кошка проявляла высокосветскую сдержанность, равнодушно покуривая сигаретку, но я не смог совладать со своей плебейской нервозностью и стал пинать Влада коленом.

– Ты понимаешь, что мы опаздываем уже на семь минут!

Мы поехали дальше. Улица стала шире, по обе стороны от нее потянулись заборы, из-за которых выбивалась буйная зелень, словно тугой букет из тесной вазы. Затем мы свернули на пустынную улочку и по ней въехали в парковую зону.

Кошка затормозила у "кирпича" и заглушила мотор.

– Приехали, – сказала она. – Вас ждать?

– Подожди, – попросил я, выходя из машины. – А где здесь часовня?

– Часовня? – переспросила кошка и задумалась. – Кажется, в глубине парка есть какая-то небольшая постройка… Вот что! Пройдите по этой тропе. По ней иногда прогуливаются туристы.

Влад закинул лямку рюкзака на плечо и первым направился по тропе. Парк был великолепным. Казалось, мы с другом снова попали в сельву, но не в ту, дикую, где густо сплелись между собой колючки, стволы бамбука, лианы и змеи, а в рафинированную, созданную человеком по закону красоты, похожую на голливудскую бутафорию. Тропинка, огороженная белым арочным бордюром, завела нас в плотную тень, где было свежо и легко дышалось. Неистово пели птицы, кричали павлины, свешивая свои хвосты-занавески с веток. Короткие трубки, торчащие из травы, с шипением разбрызгивали водяную пыль, и в солнечных лучах загоралась пастельная радуга.

Мы прошли метров триста и, наконец, увидели маленькую, сложенную из замшелых булыжников, часовню. Она была плотно овита лианами, словно цветочный горшок в макраме. Из серой стены по черному желобу с тихим журчанием лилась родниковая вода. От часовни веяло сыростью и прохладой.

Мы невольно притихли и сбавили шаги. Опасаясь, как бы своим внезапным и беззвучным появлением не напугать Жоржет, я несколько раз кашлянул.

Мы обошли часовню вокруг. На полянке, прикрытой сверху сводом из сросшихся крон, никого не было.

– Зря торопились, – сказал Влад. – Она еще не пришла.

– Или уже ушла, – предположил я.

– Вряд ли.

Влад подошел к деревянной двери, обитой чугунными пластинами и поднял голову, читая выбитые в камне цифры.

– Тысяча семьсот восемьдесят третий год. Больше двухсот лет… Представляешь, сколько покойников за это время здесь побывало?

Мне становилось не по себе. Я не мог понять, почему душа стремительно наполняется тревогой. Зеленый свод давил на нервы. Тишина обостряла слух, и биение собственного сердца становилось навязчивым. Его хотелось выключить.

Влад кинул на меня короткий взгляд. Я не успел отвести глаза.

– О чем думаешь? – спросил он.

Я пожал плечами. Мое настроение передавалось Владу. Он стал озираться по сторонам. Я видел, что ему тоже стало здесь неуютно.

– Чисто здесь, – сказал он, маскируя свой встревоженный взгляд. – У нас бы давно все вокруг обгадили. А уж внутри точно бы сделали туалет.

Он взялся за дверную ручку. У меня внутри все похолодело. Тяжелая дверь со скрипом отошла в сторону. Влад смотрел в темноту и не двигался. Это продолжалось слишком долго, и я все понял.

– Пришла, но не ушла, – едва слышно пробормотал Влад.

Я кинулся к двери и остановился, как вкопанный. Жоржет в красном костюме лежала на мощенном полу ничком, вытянув руки вперед, словно ее тащили за руки волоком. Лужа крови под головой, почти совпадающая по цвету с костюмом, смотрелась гармонично. Рядом валялась раскрытая белая сумочка, помада и флакон с лаком выкатились из нее. Я с ужасом заметил, что лужа еще не застыла, она еще движется и медленно увеличивается в диаметре.

– Быстро уходим, – пробормотал я, озираясь по сторонам.

Влад словно прирос к порогу. Мне пришлось схватить его за руку и оттащить от двери. Тишина парка наполнялась каким-то фоном. Казалось, что только-только начался дождь, и редкие крупные капли шлепают по широким листьям и крепкому грунту. Прошло мгновение, и до меня дошло, что по тропе сюда бегут люди.

Я спас то, что в нашем положении еще можно было спасти – сорвал с плеча Влада рюкзак и закинул его в квадратный лючок под черепичной конусообразной крышей, как мяч в баскетбольное кольцо.

Мы успели лишь на несколько шагов отойти от часовни, как были окружены по меньшей мере десятью полицейскими в светло-голубой форме и темных фуражках.

– Стоять!! – крикнул тяжеловесный и губастый мулат, наставив на нас ствол револьвера. – На землю!! Лицом вниз!!

Влад не нуждался в переводе. Во всем мире люди с оружием обычно требуют одно и то же.

Когда думать о предательстве невыносимо, то лучше вообще ни о чем не думать. Так спокойнее. Чувствуешь себя дураком, который лоханулся – значит, на то воля Божья. В этом плане Влад был в более выгодном положении, чем я. Он мог подозревать кого угодно: Гонсалеса, Дика, Ромэно с его малообщительной дочкой, кошку, чиновника из земельного комитета, словом, большое количество людей. Он мог подозревать кого угодно, но в его голове никогда не всплыло бы имя Анны.

В моей же несчастной голове оно всплыло сразу. Все сложилось логично, как последнее слово в кроссворде. Анна присвоила себе мои деньги, связалась со старым дружком Гонсалесом, раньше нас приехала в Кито, купила остров, подстроила убийство Жоржет и навела на нас полицию. Я уже не сомневался в том, что она сделала все это. А вот какая метаморфоза произошла в ее мозгах, заставившая пойти на такую гнусность – для меня оставалось загадкой. Когда бабе двадцать восемь, а у нее нет и никогда не может быть ребенка, то она начинает медленно сходить с ума.

Трудно передать чувства, которые я испытывал, когда нас под конвоем вели по тропе на шоссе. Все случившееся я воспринимал не столько как предательство Анны, сколько как ее потерю. Казалось, что Анна умерла, а ее отвратительный двойник строит нам козни, намереваясь изгадить память о верном и добром друге.

Влад шел впереди меня. Он оборачивался и пытался что-то сказать мне, но тотчас получал прикладом карабина между лопаток. Он хотел бороться, он надеялся, что нам удастся обговорить план действий, чтобы потом доказать свою невиновность. Я смотрел на его широкую спину и чувствовал, как к горлу подкатывает комок.

Нас посадили в разные машины. Аллея была пуста. "Рено" вместе с кошкой бесследно исчезло. Захлопнулась дверь с зарешеченным окном, и рафинированная сельва, как декорации в театре, поплыли в сторону.

С Владом нам не только не удалось переговорить, но мы даже не увидели друг друга. Меня вывели из машины, заломили руки за спину, высоко подняли локти, чтобы я не смог смотреть по сторонам, завели в смрадный дом и спустили по лестнице вниз. В маленькой каморке мне вымазали пальцы в типографской краске и сняли отпечатки. Потом отвели еще ниже и заперли в маленькой тесной камере с круглым отверстием для вентиляции, в которое не пролезла бы даже рука.

Я был удивительно спокоен, с любопытством осмотрел крепкие стены, видавшие на своем веку немало мерзавцев и невинных лохов вроде меня, с прыжка плюнул в вентиляционную дырку, измерил площадь камеры в квадратных метрах, а потом упал на пол и много раз отжался.

На удивление быстро обитые железом двери скрипнули и отворились, и я едва успел вскочить на ноги и отряхнуть руки. Полицейский кивнул мне головой, приглашая на выход. Меня провели по уже знакомому коридору, в торце которого находился овальная комната.

Совершенно лысый человек в белой сорочке с короткими рукавами сидел за столом со стесанными краями и безотрывно смотрел на свои короткопалые руки, лежащие на столе. Не поднимая головы и не глядя на меня, он спросил, говорю ли я по-испански и нужны ли мне государственный адвокат и представитель посольства. Не дослушав ответа на второй вопрос, он быстро и невнятно начал задавать вопросы, при этом ни разу не пошевелился и не поднял на меня глаза. Я понял, что следственный процесс, как и судебный, будет проведен в рекордно короткий срок, достойным занесения в книгу Гинесса.

– Тринадцатого марта вы летели на самолете, принадлежащем эквадорской авиакомпании, по маршруту Москва-Кито?

– Да.

– Вы принудили экипаж совершить посадку на запасном военном аэродроме, принадлежащем ВВС США?

– Нет.

Для этого говорящего сфинкса ответы "да" и "нет" имели одинаковый смысловой оттенок.

– Вы убили штурмана самолета Джулиана Мэйо?

– Нет.

– Вы незаконно проникли на территорию Эквадора?

– Нет. У меня открыта виза.

– Вы убили Жоржет Гарсиа?

– Нет.

Сфинкс с грохотом положил на стол револьвер. Я узнал в нем подарок от Ромэно. Револьвер я не брал с собой, оставив его в гостиничном номере.

– Это ваше оружие?

– Нет.

– На нем ваши отпечатки пальцев. Из этого револьвера сегодня в полдень была убита госпожа Гарсиа. Вы признаете себя виновным?

– Нет.

И тут случилось чудо: сфинкс поднял глаза. Они были маленькие, подслеповатые, как у старой свинки.

– Вам грозит пожизненное тюремное заключение. Все улики собраны. Отпирательство бесполезно… Уведите!

Вот блестящий образец правосудия! Никакой волокиты, никакой многолетней тяжбы! Раз, два, и пожизненное заключение!

Меня подняли под локти и вытолкнули в коридор. Интересно, думал я, Влада уже допросили или еще нет? Скорее всего, еще нет. Иначе бы я услышал его крик и треск мебели. И вообще, давать Владу пожизненное заключение невыгодно. Он много ест и много производит шума.

Меня увели. Я старался серьезно относиться к тому, что происходило, но у меня ничего не получалось. Нелепое обвинение, нелепая суета. Все это больше напоминало плохой спектакль с плохим сценарием и бездарной актерской игрой.

Полицейский подвел меня к двери камеры и стал ковыряться в карманах в поисках ключа. Он даже не заставил меня встать лицом к стене и поднять руки, и я подумал, что мог бы без труда свалить его на пол одним точным ударом в челюсть, потом вытащить из кобуры револьвером и с его помощью расчистить себе путь на свободу. А потом пусть ищут меня в сельве или у дядюшки Ромэно. Но разве можно бить актеров, даже если их игра бездарна?

Я снова принялся пересчитывать площадь камеры. За мое отсутствие она стала короче на несколько сантиметров. Потом я стучал ногой по стене, но мягкие кроссовки не производили нормального стука. Потом я просто стал орать все песни подряд, которые знал.

Это была не камера, а какой-то проходной двор. Не успел я спеть "Гори, гори, моя звезда" и "Где-то, где-то посредине лета", как дверь распахнулась, и уже знакомый мне полицейский качнул мне головой, приглашая на выход.

– Если так всю жизнь, – проворчал я, – то я не согласен. Что я тебе – мальчик, чтобы по десять раз на день туда-сюда ходить?

Наш, российский милиционер, на это замечание как минимум огрел бы меня дубинкой между лопаток. Эквадорский полисмен промолчал, отошел в сторону, выпуская меня.

В коридоре меня ждал еще один полицейский. Судя по эмблемам на погонах, рангом повыше, чем сфинкс. Мне он сразу понравился. У него было умное лицо, тем не менее, он был похож на боксера и неплохо играл.

– Кирилл Вацура? – уточнил он.

Я кивнул. Мы пошли наверх. На выходе, прячась под шиферным козырьком от полуденного солнца, стоял Влад.

– Здорово! – сказал я ему и протянул руку.

Влад был не в духе и на мою клоунаду не отреагировал.

– Куда нас? – спросил он меня сквозь зубы.

– На расстрел, – ответил я. – Разве тебе не огласили приговор?

– Пошел ты со своими шутками!

Нам предложили сесть на заднее сидение закрытого джипа. Боксер, устроившись рядом с водителем, повернулся к нам.

– Я комиссар полиции Леонардо Маттос, – представился он нам. – Случилось недоразумение. Точнее…

Он не смог подобрать нужного слова или же предпочел не говорить в присутствии водителя.

– В гостиницу! – приказал он ему и, снова повернувшись к нам, закончил свою мысль:

– Не возражаете, если мы поговорим у вас в номере?

Лично я не возражал, потому что там, в холодильнике, стояло несколько бутылок ледяного пива. Влад, оскорбленный в лучших чувствах, демонстративно отвернулся к окну. Мы поехали. Декорации пошли в обратном порядке. Скоротечность событий утомляла и раздражала. Не прошло и двух часов, как мы на круге столкнулись с грузовиком, но за это время нас с Владом успели задержать, посадить в следственный изолятор, вынести обвинение и пригрозить пожизненным заключением, из которого я отсидел в общей сложности не больше получаса. Теперь мы мчались в машине комиссара полиции, и я не мог сказать даже приблизительно, как жизнь повернется в ближайшее время, готовый с одинаковым равнодушием воспринять новость о замене пожизненного заключения высшей мерой или о полной реабилитации с принесением извинений от президента страны и финансовой компенсации за моральный ущерб.

На ступеньках перед входом в гостиницу сидел Дик. Когда мы вышли из машины, он встал и вытянулся, как солдат перед генералом.

– Встречай своих друзей! – сказал ему комиссар и первым пошел по лестнице вверх.

– Ну, парни… – начал было выражать свой восторг Дик, но Влад, нахмурив лицо, перебил его:

– Только тебя еще здесь не хватало!

Получив незаслуженный пинок, Дик застыл на лестнице с приподнятыми руками, рассеянно глядя на меня.

– Ты что-то хотел? – спросил я его.

– Как тебе сказать, – замялся Дик. – В общем, дел особых у меня нет…

– Извини, мы сейчас заняты, – на ходу бросил я и вслед за комиссаром и Владом зашел в фойе.

Комиссар чувствовал себя в гостинице хозяином, как в полицейском участке. Здесь его знали все – от портье до администратора.

– Желаете видеть директора, господин комиссар? – спросил администратор, торопливо выходя из-за стойки.

– Я сам зайду к нему, когда мне это будет нужно, – ответил комиссар, и в его голосе послушалась скрытая угроза.

– Слушаюсь, – поклонился администратор и спрятал хитрые лживые глазки.

Мы зашли в лифт. Кабина для рослого Влада и плечистого комиссара была явно мала, и мне с трудом удалось втиснуться внутрь. Как только дверь закрылась, то стала напоминать то темное помещение, в котором я совсем недавно был. Комиссар, глядя на цифровое табло, почему-то спросил:

– Здесь кормят нормально?

Мог бы сказать что-нибудь другое, подумал я. Например: "Не волнуйтесь, парни, все в порядке. Я только объясню вам суть ситуации." Или: "Чего приуныли? Все худшее позади!" А он про еду!

– Нормально, – ответил я.

– Закажешь яичницу со шпинатом? – попросил комиссар. – Только предупреди, чтобы мне на кукурузном поджарили, хорошо?

Мы прошли по коридору к номеру. Горничная, увидев комиссара, прижалась спиной к стене и тихо поздоровалась:

– Здравствуйте, господин комиссар!

Я объяснил ей на ушко, чего, на чем и сколько поджарить. Она кивнула:

– Немедленно приготовлю!

Комиссар придирчиво осмотрел наш номер, заглянул на лоджию, в душевую, приоткрыл створки стенного шкафа и, удовлетворившись обыском, тяжело опустился в кресло.

– А бродягу вы прогнали? – спросил он, только сейчас заметив, что кроме нас с Владом в номере больше нет никого. – Правильно сделали. Разговор не для посторонних.

Мы сели напротив комиссара. Ему было жарко. Он до пупа расстегнул рубашку и, взяв со столика журнал, стал помахивать им у лица.

– Почему не позвонили сразу, как вышли из земельного департамента? – спросил он меня, давно догадавшись, что Влад не понимает по-испански. – Я же оставил у секретарши свою визитку!

Я только сейчас вспомнил о том, как секретарша сунула мне в руку бумажку с телефоном полицейского управления, а я сгоряча выкинул ее в корзину.

– Мне не объяснили, в связи с чем я должен звонить в полицию, – ответил я.

– Эх! – махнул рукой комиссар. – Позвонил бы, меньше было бы проблем… Ладно, все неплохо кончилось. Только два человека из полиции знают, что вы на воле. А так, по всем документам, сидите в изоляторе. А это большой плюс, друзья!

Глаза Влада, как уже бывало в подобных ситуациях, кричали от информативного голода, но у меня не было желания повторять для него по-русски все то, о чем мы говорили. Пусть наберется терпения, подумал я, сам ни черта не понимаю.

– Признаюсь, мне не совсем ясно, в чем тут, собственно, плюс, – сказал я, открывая холодильник и выставляя на стол пиво.

Комиссар на мгновение замер, осознавая, что начинать разговор надо с нуля.

– Разве этот бродяга вам ничего не сказал? – уточнил он.

– Он сказал, что у него сегодня нет никаких дел, – ответил я.

– Ну, это понятно, – согласился комиссар, наливая себе в бокал пиво. – Тогда я вам сейчас все объясню.

Он встал, подошел к двери, ведущей на лоджию, и плотно закрыл ее.

– В общем, этот ваш друг или слуга – кто он там? – проспал встречу с вами и кинулся по вашим следам, – стал объяснять комиссар. – В земельный департамент он приехал минут пять спустя после того, как вы оттуда уехали в парк Святого Луки. Догадался подняться к секретарше и спросить у нее, в каком направлении вы исчезли. Секретарша решила, что вы созвонились со мной и едете в полицейское управление, и дала ему мои координаты. Бродяга завалился ко мне в кабинет, когда у меня шло совещание, и с порога: "Русские к вам уже приехали?" Непосредственный парень, как мой трехлетний сын… В общем, я у него узнал, что вы около полудня вышли из департамента. Ждал вас час, второй, третий. Мне стало ясно: что-то случилось. Потом мне принесли сводку происшествий, и я нашел вас в изоляторе.

Я вообще перестал что-либо понимать.

– А для чего мы вам были нужны? – спросил я. – И вообще, откуда вы знали, что мы должны появиться в земельном департаменте?

Комиссар выждал паузу, отпил пива из бокала. На его усах осталась пена. Казалось, полицейский вдруг поседел. Он расстегнул пуговицу кармана на рубашке и вынул из него плотный сверток, сложенный вдвое.

– Прочитайте сначала вот это.

Он положил сверток на стол рядом со мной. Я развернул его. Это был почтовый конверт, плотно набитый листками, исписанными мелким почерком.

– Что это? – спросил Влад, заглядывая мне через плечо и читая первую строчку: – "Дорогие парни!" Это кому мы с тобой дорогие?

Он не знал почерка Анны.

[Начало курсива]

Дик был непривычно молчалив, и я не сразу понял, что он голоден, и потому не может думать ни о чем другом, кроме как о еде. Только умяв тарелку макарон с креветками и выпив залпом несколько бутылок пива, он ожил, как заправленный бензином двигатель, отвалился на спинку кресла и, обкусив с двух сторон сигару, сказал:

– Я многое успел выяснить. Во-первых, Гонсалес на вертолете отправился на острова залива Гуаякиль, там с какой-то молодой женщиной пересел на быстроходную яхту и отправился в океан. Рыбаки, которые его видели, сказали мне, что в сторону Комайо. Во-вторых…

Дик прервался, подкуривая сигару, сделал несколько глубоких затяжек, выпустил дым под потолок.

– Во-вторых, я поговорил с несколькими рыбаками, имеющими яхты и катера на побережье, но ни один из них не согласился отвезти меня на этот остров. Ни за какие деньги.

– Ты где ночевал? – спросил я Дика, с подозрением глядя на его небритое и подпухшее лицо.

– А вот это в-третьих, – кивнул Дик. – Ночевал я в парке на скамейке, потому что расплатиться за гостиницу оказалось нечем. Вот это… – он вынул из кармана горсть смятых купюр, – это просто бумажки. Грубая подделка. Гонсалес обвел нас вокруг пальца.

– Извини, – сказал я. – Мы не хотели тебя обмануть. Мы сами думали, что доллары настоящие.

– Да я все понял! – отмахнулся Дик. – Вы сели в калошу. Никакой обиды нет и быть не может. Это я к тому, что мой зуб на Гонсалеса вырос до умопомрачительных размеров. Видит Бог, мое терпение лопнет, и я выпущу этому Фигаро кишки!.. А твой друг куда пропал?

Я не знал, как объяснить Дику нашу размолвку с Владом. Я сам еще не во всем разобрался и не определился в отношении Влада. Он не ночевал в гостинице, похоже, провел ночь в компании своего нового друга комиссара Маттоса. Я чувствовал, что Влад удаляется от меня, и даже не пытается остановить этот разрушительный процесс, и трещина в наших отношениях увеличивается с угрожающей быстротой. Судьба острова, а значит и Анны, переходила в руки комиссара, в котором Влад увидел более надежного партнера, чем я.

Деньги, настоящие деньги, живые, которые я вез из Москвы в карманах джинсов, таяли, как снег в ладонях. Я вывалил на стол все, что у меня было. Дик следил за тем, как я пересчитываю купюры.

– Вот тебе три тысячи долларов, – сказал я, протягивая Дику стопку купюр. – Немедленно отправляйся поездом в Гуаякиль, нанимай яхту, но не говори, что на Комайо, а на Галапагосы, делай запас продуктов и боеприпасов и телеграфируй мне. Все понял?

– На сколько человек закупать продукты? – уточнил Дик.

Хитрый малый! – подумал я. Двумя килограммами риса больше или меньше – не суть важно. Он понял, что между нами с Владом пробежала черная кошка, и своим вопросом хотел выяснить, насколько эта кошка черна.

– На двоих, – ответил я. – На тебя и меня.

– Понятно! – ответил Дик как ни в чем не бывало и встал с кресла. – На тебя и меня.

Влад пришел, когда за окнами уже стемнело, и вокруг площади яркими пятнами расцвели зонты ночных кафе. Не поздоровавшись и не глядя на меня, он стал собирать свои вещи, раскиданные по кровати. Я жевал тонкие канапе на поджаренном хлебе с маринованным рыбным мясом и ломтиком лимона. Мне было очень вкусно, и Влад шумно втягивал ноздрями аппетитный запах.

– Есть хочешь? – примирительно спросил я его.

– Не хочу, – буркнул Влад и насупился еще больше.

Ну точно, как пацан!

– А выпить?

– Я за рулем, – в том же духе ответил Влад.

– За рулем? – взволнованным шепотом переспросил я и, поднявшись с кресла, вышел на лоджию. Внизу, под окнами, стоял полицейский "форд".

Я вернулся в комнату уже другим человеком, глядя на Влада с благоговейным трепетом. Влад, прилагая неимоверные усилия к тому, чтобы не посмотреть на меня, продолжал бесцельно двигаться по комнате, с деланной озабоченностью глядя по углам.

– И что, – с почтительным придыхом спросил я его, – форму тоже дадут? И фуражку с бляшкой?

Влад понимал, что я над ним издеваюсь. Он не мог справиться с дурацким смешком, который пер из него, и это его злило.

– Бах! Бах! – вдруг закричал я, вытащив из-за пояса револьвер и схватив его двумя руками. – Всем лечь на пол лицом вниз! Вы имеете право молчать, потому что каждое ваше слово может быть использовано против вас!

Смех корежил лицо Влада. Он меня ненавидел. Для Влада, оказывается, самое страшное было показаться смешным, и он стал мстить, ударяя в самые болезненные места.

– Очень смешно! – выпалил он, повернувшись ко мне. – Страшно смешно! Только я посмотрю, как ты будешь смеяться, когда авиация накроет все катера, стоящие у берегов Комайо, вместе с твоей Анной!

Я все еще держал револьвер, направляя его в голову Влада. Я заметил, как лицо моего друга побледнело, как лоб стал стремительно покрываться бисером пота. Он не мог отвести взгляда от моего пальца, лежащего на спусковом крючке.

– Надеюсь, что в самолете, который накроет катера, тебя не будет? – тихо спросил я.

– Может быть, – произнес Влад и сквозь зубы процедил: – С меня довольно! Поищи кого-нибудь другого на роль дурака.

Я медленно опустил руку с револьвером, вдруг забыв, шутил я или в самом деле собирался выстрелить. Закинув сумку на плечо, Влад повернулся, чтобы выйти из номера, но я схватил его за руку и, развернув, подтолкнул к стене.

– Послушай меня! – сказал я спокойно. – Лучшего друга, чем ты, у меня никогда не было. Но я тебя убью, если по твоей вине что-нибудь случится с Анной.

Он поверил. Он хорошо знал, что я никогда и никому не угрожал смертью просто так.

– Идиот!! – вдруг крикнул он, оттолкнув меня от себя, и принялся стучать себя по лбу кулаком. – Ты втемяшил себе в голову свою Анну!! Ты молишься на нее, забыв о том, что она давно продала тебя вместе с потрохами!! Ты вообще ей не нужен, Вацура!! В гробу она тебя видала!!

– Может быть, ты просто ревнуешь ее ко мне? Тогда давай лучше объяснимся, чтобы не наделать ошибок.

– Что?! Ревную?! Не смеши меня, дорогой! Она мне нужна, как собаке пятая нога! Я давно ее понял и на дух не переношу! Это хитрая бестия, поверь мне! Она кинула нас, как двух лохов, а ты по-прежнему распускаешь сопли и хочешь меня убить!

Он тряхнул головой, пригладил взмокшей ладонью волосы.

– Ты ничего не знаешь! – с победным восторгом добавил Влад, приблизив ко мне свое горячее лицо. – Ты сидишь тут и лакаешь вино. Сегодня Анна по радио вышла на связь с комиссаром – об этом они заранее договорились. И твоя возлюбленная сказала, что никаких наркотиков на острове нет и не было, никакие катера к берегам не подходили, а потом заявила, что она, как хозяйка острова, больше не намерена подробно отчитываться о том, что происходит в ее доме. Понял, да?! А самолет-разведчик с военно-морской базы США передал, что к Комайо постоянно подходят и отчаливают быстроходные катера, а вертолеты над ним летают, как стрекозы. Понял, да?! А когда Маттос передал мне микрофон, так Анна вообще отказалась со мной говорить. Я спросил: "Что передать Кириллу?" А она только фыркнула: "Не вмешивайтесь в мою личную жизнь!" и оборвала связь… Все, дорогой! Конец фильма! Лоханулись мы с тобой по полной программе!

– Я не верю, – произнес я.

Влад театрально развел руками.

– Это твой серьезный недостаток. Я бы сказал – порок. Или болезнь.

– И что твой комиссар намерен делать?

– Мой комиссар, – громко ответил Влад, – возглавляет объединенный антитеррористический комитет. В его ведении находятся специальные подразделения, созданные для борьбы с контрабандистами и террористами. Без всякой санкции ООН комиссар имеет право отдавать приказы на уничтожение любого объекта, который находится в этой акватории океана, если он незаконно перевозит наркотики и оружие – будь то шхуна, яхта или вертолет. Остров тоже относится к числу таких объектов.

– У него есть доказательства, что на острове производится наркотик?

– Будут! – кивнул Влад.

– И его не остановит, что остров продан физическому лицу и является объектом частной собственности?

Влад как-то нехорошо усмехнулся.

– В общем, так, дружище, я тебе скажу все. Твоя Анна прокололась на одном маленьком пустячке. Я подал иск в суд и проконсультировался у юристов. Местные законы однозначно стоят на моей стороне. Соглашение, которое я подписал в Москве, имеет юридическое преимущество над ее договором о купле-продаже, потому что подписано на несколько дней раньше. Мне ответили так: в течение года я являюсь полноправным арендатором острова, и только по истечению этого срока к Анне переходит право на собственность. Значит, пока остров мой. И я, на правах арендатора, даю все карты в руки антитеррористическому комитету.

Если раньше у меня и была некоторая власть над Владом, то я, кажется, упустил ее безнадежно. Орать, махать руками было бесполезно. Он слишком глубоко заехал в свою идею. Он уже вжился в нее, сроднился с ней, и вывести его на мою позицию можно было только долгим и кропотливым убеждением.

– Влад, – сказал я, опуская руку ему на плечо и глядя в глаза. – Что с нами случилось? Почему мы перестали понимать друг друга?

– Я не знаю, почему ты встал на сторону бабы и предал меня, – резко ответил Влад, скидывая с плеча мою руку.

– Это не так, Влад. Мы просто не разобрались в том, что происходит.

– Разобрались! – взмахнул рукой Влад. – Очень даже разобрались! Все уже ясно, как днем! Твоя возлюбленная принимает меня за полного идиота, который будет с умным видом чесать затылок и ковыряться в носу. Черта с два! На должность комиссара, наконец, пришел человек, который не берет взяток и никого не боится. А на место хозяина острова, наконец, пришел я. И мы с ним наведем порядок, можешь в этом не сомневаться!

– Не впутывай в это дело комиссара, – пытался убедить я Влада. – Мы с тобой всегда решали все проблемы сами. Давай поплывем на Комайо, встретимся с Анной и во всем разберемся. Зачем тебе Маттос? Он чужой для нас человек, а с Анной мы не один пуд соли съели.

– Дрянь твоя Анна, – процедил Влад.

– Зря ты так, – упавшим голосом ответил я и ударил Влада ладонью по лицу.

Он даже не увернулся и не закрылся рукой. Половина его и без того красной физиономии запылала ветреным закатом. Он криво усмехнулся, и глаза его стали холодными и жестокими. Он ничего не ответил, многообещающе кивнул и вышел из номера.

Я с трудом представлял, как найду яхту «Пилигрим» по координатам, которые дал в своей телеграмме Дик. Видимо, вакуэро здорово страдал филологическим кретинизмом, и даже с учетом того, что его текст наверняка выправила телеграфистка, выглядел он так:

"ПРОДУКТЫ ОСТАЛЬНОЕ ЗАГРУЖЕНО ТЧК ОБО ВСЕМ ДОГОВОРИЛСЯ ТЧК КАПИТАН НОРМАЛЬНЫЙ ПРАВДА ПЛОХО ДЕРЕТСЯ ТЧК РОМ ОДИН ЯЩИК ТУШЕНКА ДВЕ КОРОБКИ И ПРОЧ ТЧК НАЗЫВАЕТСЯ "ПИЛИГРИМ" ТЧК ПОЙДЕШЬ ПРАВЫЙ БЕРЕГ ГУАЯС УВИДИШЬ БУХТУ ЭСТЕРО-САЛАДО ЗАХВАТИ ТАБАК ИДИ СТОЯНКА СТО ШЕСТЬДЕСЯТ ОДИН ТЧК ЖДУ НЕТЕРПЕНИЕМ ДИК".

Сидя на жесткой, отполированной задницами скамейке вагона и прикрыв лицо широкополой шляпой, я внимательно изучал телеграмму. Времени у меня было навалом. Нигде, кроме как в поезде, его можно тратить без сожаления. Поезду предстояло тащиться по выжженной степи вдоль предгорий туманных Анд без малого восемь часов, и за это время я надеялся навести порядок в своей голове и разложить мысли, доводы, подозрения и гипотезы по виртуальным файлам и директориям.

Я расстелил на коленях карту Гуаякиля, включающую схему порта. Крупнейший морской порт Эквадора, оказывается, размещался не на берегу океана, и даже не в заливе, как я предполагал, а на берегах реки Гуаяс, километрах в пятидесяти от того места, где река впадала в залив. Значит, Дик ориентировал меня на правый берег реки, который шлюзовым каналом был связан с бухтой Эстеро-Саладо. В этой бухте мне и следовало искать гавань для маломерных судов и сто шестьдесят первую стоянку.

Я сложил карту, воткнул телеграмму между страниц журнала, положил все это рядом и, откинувшись на жесткую спинку, уставился в окно. Ожидание предстоящего путешествия на Комайо несколько сгладило тягостное впечатление от пребывания в Кито. В этом городе произошла рокировка, которую ни я, ни Влад не могли предвидеть. Когда мы чудесным образом спаслись от Гонсалеса, зарываясь на джипе в сельву, нам казалось, что наш союз представляет собой крепко сжатый кулак, и ничто не сделает нас врагами.

Но получилось все по-другому. Как это часто бывает, нас разлучила женщина. Каюсь, я не был до конца искренним с Владом, я долгое время лгал ему, невольно заставлял его рисковать собой ради чемодана, набитого старыми журналами, но видит Бог, моя ложь была святой, но Влад этого не понял и не захотел понимать.

Об Анне мне было еще труднее думать. Я знал ее намного больше, чем Влад, и у меня было намного меньше оснований говорить и думать о ней плохо. В нашем затянувшемся поединке за ее сердце победителем не стал никто. Был период, когда Анна увлеклась Владом, она жила с ним в лагере археологов на Карадаге, ныряла за амфорами и читала старинные манускрипты периода генуэзского правления в Крыму. Ей там нравилось, как нравилось все новое, таящее в себе риск, тайны и приключения. И все же она вернулась ко мне, как к своему берегу, к которому всегда, в любой шторм, можно пристать. Мы с ней были родными людьми, но Влад этого не понимал и не придал значения уходу Анны; он думал, что это всего лишь очередной каприз богатой, умной и своенравной женщины. Он с легкостью простил ей, что она все лето жила у меня в Крыму и вкладывала свои деньги в ремонт моей гостиницы, словно был уверен, что нас связывают только деловые отношения. Он не придал значения тому, что Анна доверила ключ от своей квартиры и домашнего сейфа мне, а не ему. Он совершенно не понимал намеков, которыми Анна показывала ему, что он третий, а значит – лишний, не умел читать ее взглядов и никогда не задумывался о ее будущем. И потому он был просто потрясен и убит наповал, когда Анна открыто показала ему на дверь, оставив у себя на ночь меня.

Влад мог простить нам все, что угодно, но не унижение поверженного самца. Но Анне он был настолько безразличен, что она не увидела в нем врага и, естественно, не могла предположить, что от Влада может исходить какая-либо угроза для нее. Она вершила свои дела, не посвящая в них ни отвергнутого Влада, ни приближенного к себе меня. Следить за делами Анны и делать выводы, не дождавшись завершения, – смешное занятие. Мы, со своими кулаками и меткими револьверами, безнадежно отстали от ее незаметного и стремительного движения к цели. Настолько отстали, что Анна впервые отказалась от нас, как от компаньонов.

Что она делает? О чем сейчас думает? Знает ли, что человек, к которому она относилась с симпатией, готовит страшный удар по острову и по ней самой?..

– Прохладительные напитки, господин!

Я вздрогнул и оторвал взгляд от окна. По проходу, заваленному чемоданами и сумками, шел мужчина в белой рубашке навыпуск, имитирующей халат, и с трудом проталкивал впереди себя тележку, заставленную бутылками с газировкой.

Я достал из кармана какую-то мелочь и попросил бутылку "фанты".

– Вам открыть? – услужливо предложил продавец и с ловкостью фокусника достал откуда-то металлический крючок, похожий на вопросительный знак.

Я не успел ничего ответить. По проходу, нервно отстранив рукой продавца, прошла дама с тонким лисьим лицом и черными волосами, уложенными сбоку в крендель, в кожаной безрукавке и коротких, чуть ниже колен, обтягивающих джинсах. На ее шее лунным блеском сверкало жемчужное ожерелье. Элиза Дориа!

Машинально вернув продавцу бутылку, я встал и, не сводя глаз с грациозной спины кошки, пошел за ней, не слишком аккуратно обходя чемоданы и сумки. Элиза словно плыла в проходе, раскачиваясь от движения вагона, но, несмотря на риск свалиться кому-нибудь на колени, не прикасалась к отполированным и засаленным ручкам, брезгливо отдергивая руки и даже поднимая их над головой. Перед дверью, ведущей в тамбур, она остановилась и выжидающе посмотрела на старика в дырявой соломенной шляпе, который, опершись о палку, курил трубку, выдувая дым в открытое окно. Старик с поклоном открыл перед ней дверь.

Тут я, пренебрегая осторожностью, кинулся за Элизой, прыгая по вещам пассажиров, как по болотным кочкам. Вежливый старик вовремя успел раскрыть передо мной дверь, иначе от нее остались бы щепки. Я ввалился в тамбур и схватил Элизу за плечо в тот момент, когда она уже шагнула на переходной мостик между вагонами.

Кошка пискнула, обернулась, и когда я увидел в ее глазах свое отражение, громко закричала:

– Что вы от меня хотите?! Немедленно отпустите меня, или я позову полицию!!

– Вот тебе раз! – печальным голосом сказал я, продолжая между тем крепко сжимать запястье Элизы. – Мы провели такую незабываемую ночь, а ты не хочешь меня узнавать. Как дела, кошка? Куда это ты собралась?

– Я вас не знаю!! – тем же пронзительным голосом крикнула Элиза и замахнулась на меня свободной рукой. – Немедленно отпустите меня.

Я легонько подтолкнул Элизу к перегородке. Леди была настолько хрупкой, что не нужно было прилагать даже минимальных усилий. Казалось, дунь на нее, и Элиза как пушинка отлетит в сторону.

Она крутила головой, глядя то на дверь, ведущую в вагон, то на меня. Мне показалось, что Элиза ждет кого-то и на всякий случай прижался к двери спиной и уперся ногой в противоположную перегородку, перекрыв кошке все пути для бегства.

– Давай! – кивнул я. – Зови полицию! Она тебя давно ищет. И комиссар Маттос в том числе. Вот обрадуется, когда я познакомлю тебя с ним!

– Дерьмо! Сволочь! – уже другим тоном произнесла Элиза, плюнула в меня, но промахнулась.

– Фу! – поморщился я. – Этот поступок совсем не красит леди. Ты куда дела мой револьвер, дитя порока?

Элиза замолчала, насупилась и отвернулась к окну.

– Можешь молчать, – великодушно разрешил ей я. – Через несколько минут будет станция, и я отведу тебя в полицейский участок. А там тебе быстро развяжут язык.

Мне было легко с ней говорить. Это был тот редкий случай общения с преступницами, когда не было необходимости брать на пушку и блефовать. Элиза, надеюсь, понимала, что ее не без основания может разыскивать полиция, а имя комиссара Маттоса стало известно мне не случайно. Так что я не сомневался – контакты с полицией ей были вовсе ни к чему.

Но я ничего не выигрывал, передавая Элизу в руки блюстителей правопорядка. Мне было ни горячо, ни холодно оттого, что это хрупкое создание попадет за решетку, я не испытывал к ней слишком выраженных отрицательных чувств, чтобы желать ей жестокого наказания. Но мне была нужна информация, я должен был знать, какое место в большой дьявольской игре с островом Комайо было отведено этой двуликой леди.

Кто-то попытался открыть дверь, но я покрепче уперся ногой в перегородку. За дверью звякнули бутылки, затем несколько раз опустилась и поднялась ручка.

– Меня ждут, – сказала Элиза. – Если через полминуты ты меня не выпустишь, то сюда придут мои люди.

– Пусть приходят, – равнодушно ответил я, вытаскивая из-за пояса револьвер. – Комиссар дал мне неограниченные полномочия.

Мы молчали. Поезд стал сбавлять скорость, колеса дружно застучали на стыках и стрелках. До прибытия на станцию осталось всего ничего.

– Что ты от меня хочешь? – спросила Элиза, не выдержав моего молчания.

– Правды, – ответил я и уточнил: – Правды взамен свободы.

– Ты меня отпустишь? – недоверчиво спросила Элиза и покосилась на револьвер.

– Конечно. Ты мне не нужна.

– А какую ты хочешь знать правду?

Это был правомочный вопрос. На месте Элизы я бы тоже растерялся перед таким глобальным словом "правда".

– Кто приказал тебе похитить у меня револьвер и передать его убийце Жоржет?

Элиза скривила тонкие губы в усмешке и послала мне встречный вопрос:

– А кто дал вам мой телефон?

– Ты имеешь ввиду свою подругу из посольства в Москве?

– Подруга – сказано слишком громко. Она скорее мой начальник.

– Что она тебе сказала?

– Она передала по факсу кодированное письмо. Сообщила, что в Кито ожидается приезд двух русских, и я должна выяснить их намерения в отношении Комайо и сделать все, чтобы удержать их от острова на расстоянии.

– И для этого ты решила убить Жоржет?

– Во-первых, – холодно поправила Элиза, – Жоржет убила не я. А во-вторых, ты виновен в ее смерти не в меньшей степени, чем я. Зачем заставил женщину рассказывать о том, о чем ей очень не хотелось говорить? Не вытащил бы ты из нее признание о письме из "Гринписа", была бы Жоржет сейчас жива.

– О чем говорилось в этом письме?

– Не знаю, – ответила Элиза.

Я не сводил с ее лица вопросительного взгляда, и кошка спрятала свои миндалевидные лживые глазки. Заскрипели тормоза. Вагон тряхнуло, и он остановился. Я дернул за ручку и открыл входную дверь.

– Ну, что? – произнес я, кивая на залитый солнцем грязный перрон. – Пойдем?

В глазах Элизы сверкнул испуг. Она попятилась и прижалась к противоположной двери. Свесившись с вагона, я выглянул наружу. По платформе, вальяжно выкидывая вперед ноги, шла пара патрульных.

– Ну как? – спросил я, повернувшись к Элизе.

– Закрой дверь, – сквозь зубы произнесла она.

– Ты скажешь?

– Да!

Я захлопнул дверь перед самым носом одного из патрульных. Жест был не совсем вежливым, но на дверь вагона никто не посягнул. Несколько секунд Элиза напряженно думала, глядя внутрь себя.

– Я не помню его имени, – произнесла Элиза. – Кажется, Обуар. Это француз, который представлял "Гринпис" в акватории Галапагос и Комайо. Он накопал какие-то сведения, касающиеся острова… Может быть, там были снимки… или результаты анализов морской воды… Я не знаю! Я не знаю, какие важные документы он мог собрать!

Она плохо лгала. Чтобы говорить убедительно, достаточно было поднять голову и смотреть мне в глаза. Элизе оказался не под силу даже такой пустяк.

– Дальше! – поторопил я. Чем большим временем располагает лжец, тем легче ему дается обман.

– Клянусь, я не была посвящена в тонкости этого дела! – вскрикнула Элиза, прижимая руки к груди.

Поезд тронулся и стал быстро набирать скорость. Элиза почувствовала себя в безопасности. Теперь я мог вырвать из нее признание разве что раскаленными клещами.

Я кинулся к двери и распахнул ее. Горячий ветер ворвался в тамбур вместе с оглушительным лязгом колес и крепким запахом мазута. Я выглянул наружу, подставляя фёну разгоряченное лицо. Я почувствовал, как вздыбились волосы и по лбу в разные стороны побежали капли пота.

Рывком я притянул к себе Элизу, опустил на ее тонкую шею ладонь и стал медленно подталкивать ее к проему, в котором мельтешили черные смоляные столбы и корявые, усаженные колючками ветви. Она инстинктивно расставила руки в стороны, как делал герой русской народной сказки, не желавший отправиться в печь бабы Яги, и негромко заскулила.

– Четче! – крикнул я ей в самое ухо. – Ничего не понимаю!

– Там были снимки!! – закричала Элиза, чувствуя, что сейчас свалится под колеса поезда.

Я потянул леди на себя. Обалдев от такого несветского обращения, она часто и глубоко дышала и смотрела на меня совершенно безумными глазами, обрамленными красным невротическим ореолом.

– Там были снимки, – повторила она, облизывая пересохшие губы. – И описание береговых построек на Комайо. Судну "Гринписа" не позволили подойти близко к берегу люди Гонсалеса. Они обстреливали его из орудий.

– А что на снимках? – отрывисто спросил я.

– То же! Вид береговой полосы. Возможно он снимал мощным телевиком…

В этот момент открылась дверь и в тамбур въехала тележка с бутылками. Продавец, ничуть не смутившись того, что я держал девушку за горло у распахнутой настежь входной двери, вежливо поинтересовался:

– Водички не желаете?

– Да! – крикнул я. – Две бутылки!

И кинул ему какую-то купюру. Продавец, по-видимому привыкший к подобному обращению к дамам, бесстрастно вскрыл две бутылки, поставил их на скамейку рядом со мной и, стараясь не нервировать меня своим присутствием, быстро перешел в соседний вагон.

Я протянул бутылку Элизе и сам жадно припал к горлышку.

– Дальше, – сказал я, переведя дух. – Как письмо попало к тебе?

– Оно не попадало ко мне, – ответила Элиза, с трудом отрывая губы от бутылки. – На борту "Гринписа" был человек, который работал на Гонсалеса. Он и сообщил хозяину, что Обуар намерен отправить письмо Генри Леблану, который унаследовал остров после смерти своего отца.

– Отец погиб в автокатастрофе?

– Да.

– Катастрофу подстроил Гонсалес?

– М-м-м… Да.

– Генри успел встретиться с Обуаром?

– Да. Гонсалес не трогал Генри до тех пор, пока тот не отшвартовался от судна "Гринписа". Это он сделал нарочно, чтобы потом кинуть на экологов тень: ведь яхта Генри исчезла сразу после того, как она встретилась в море с судном Обуара. А теперь он держит француза на крепком якоре.

– Почему только теперь?

– Гонсалес не знал, что письмо Обуара, в котором он предлагал Генри встретиться в море, сохранилось. Теперь, когда письмо у него в руках, Гонсалес может вить из эколога веревки. Письмо – это очень серьезная улика. В нем назначены координаты и время встречи. Именно в этом месте и приблизительно в это время яхта Генри исчезла. Если бы письмо попало в полицию, Обуара вполне могли бы обвинить в убийстве Генри, так как все хорошо помнят, как Обуар раздувал кампанию в поддержку того, чтобы создать в районе Комайо заповедную зону мирового значения под эгидой ООН. И было вполне логично, что собственник Генри ему мешал.

– Значит, ты передала письмо Гонсалесу?

Элиза усмехнулась.

– Я слишком мелкая пешка, чтобы подниматься до такого уровня. Повторяю: я взяла у тебя револьвер, отвезла вас в земельный департамент, и пока вы там пропадали, передала пистолет киллеру и сказала, где и в котором часу он найдет Жоржет. Потом я нарочно подстроила столкновение с грузовиком, чтобы киллер успел отработать и скрыться с места преступления. Он же и вынул из сумочки Жоржет письмо. Не позднее вечера оно уже было в руках Гонсалеса. Киллера я никогда раньше не знала, и вряд ли еще когда-нибудь увижу.

– Что Гонсалес делает на острове?

– Этого я не знаю, – ответила Элиза. – И не пытайся выкинуть меня из вагона, я все равно не смогу ответить на этот вопрос.

– Наркотики?

Она помолчала и ответила:

– Не думаю. Но ты зря забиваешь этим свою голову. Запомни… – Элиза прищурила свои и без того узкие глаза и медленно произнесла: – Запомни! Твой комиссар Маттос зубы обломает о Комайо. Так и передай ему мои слова. До него уже многие пытались раскусить этот орешек. И что? Где они? Кто куплен с потрохами и эмигрировал из страны, а кто не продался, тот лежит в земле и кормит червей. А с вами, чужеземцами, вообще никто считаться не будет. Вы здесь вне закона, и ваши жизни стоят меньше этой бутылки воды!

Молодец кошка! Сумела закончить допрос на оптимистической ноте. Она хоть и рассказала мне все, что я хотел знать, но в конце припугнула островом, этим неодушевленным бабайкой, и тотчас поставила точку, повернувшись ко мне спиной, тем самым реабилитировав свою растоптанную женскую гордость и высокосветское происхождение.

Мне ничего не оставалось, как тоже повернуться к ней спиной и зайти в вагон.

Я сел на свое место, закинул ногу на ногу, снова водрузил на голову шляпу и хотел было спокойно переварить все то, что услышал от Элизы, как взгляд мой упал на сложенную вчетверо карту Гуаякиля, которую я изучал незадолго перед встречей с кошкой. Если не ошибаюсь, я вложил в нее телеграмму от Дика, и ее голубой кончик торчал оттуда.

Я схватил карту и перетряхнул ее. Телеграммы не было. Я на всякий случай проверил сумку, карманы и даже заглянул в шляпу.

Слепая злость стремительно наполняла меня. Я исподлобья посмотрел вокруг себя, словно сидел в кругу подвыпившей компании, которая нехорошо подшутила надо мной. Средних лет мужчина, который сидел напротив меня, тяжело опирался локтями о подоконник и спал, выдыхая воздух в щель между толстыми губами. Справа, крепко прижимая к себе мелкую собачонку с плоской мордой и выпученными глазами, расположилась дебелая индианка.

– Вы не заметили, кто трогал мои вещи? – спросил я ее.

Женщина кинула на меня недобрый взгляд и, ничего не ответив, отвернулась. Собачка презрительно тявкнула. Пришлось будить мужчину. Тот резко поднял голову, заморгал дурными красными глазами, посмотрел в окно, вскочил и чуть было не кинулся к выходу.

– А? Что? Гуаякиль? – забормотал он.

– Нет-нет! – успокоил я его. – Мы еще не приехали. Извините, я только хотел спросить вас, не видели ли вы того, кто трогал мои вещи?

Мужчина очень медленно выходил из сна. Я подумал, что ему снилась какая-то гадость, и он в лучшем случае станет сейчас нести непереводимый бред. Но мужчина, с шумом выдохнув воздух, вытер несвежим платком взмокшее лицо и абсолютно уверенным тоном произнес:

– Видел. Продавец лимонада интересовался вашей картой. Он раскрыл ее, посмотрел и положил на место.

Сука! – подумал я. Выкину его из поезда вместе с Элизой!

Я дважды прошел весь состав из конца в конец, но ни продавца лимонадом, ни Элизы не нашел. Они словно испарились.

– Ты только взгляни на эту красавицу! – первым делом крикнул Дик, завидев меня на причале, и кивнул на некогда белую, покрытую ржавыми подтеками яхту, на носу которой неровными буквами было выведено: «PILIGRIM».

Он сидел на шляпке причального кнехта, дымил сигарой, и его вечное сомбреро кидало на бетон большую круглую тень. Я подошел к нему, кинул под ноги сумку и через голову стянул майку, насквозь пропотевшую.

– Какой номер стоянки ты указал мне в телеграмме? – спросил я.

– Сто шестьдесят один, – заморгал глазами Дик, чувствуя, что сделал что-то не то.

– А это какой? – показал я рукой на цифру, написанные белой краской на кнехте.

Дик опустил голову и посмотрел у себя между ног.

– Сто шестьдесят… Ах, черт! Я все время смотрел сюда вниз головой! Конечно же сто девяносто один! Прости!

Ухватившись за штаг, я прыгнул на корму яхты, прошелся по палубе, похлопал по мачте, заглянул в черный проем, ведущий в каюту, откуда шел сильный запах тухлой рыбы и водорослей. Дик молча наблюдал за мной и нервно качал ногой. Он чувствовал, что я недоволен его выбором.

– А получше яхты не было? – спросил я.

– Так я выбирал, чтоб подешевле, – пожал плечами Дик. – А чем тебе эта не нравится? Нормальная кастрюля, при попутном ветре за сутки до ста миль может пройти.

– В том-то и дело, что кастрюля. Где капитан?

– Пошел за лоциями… А вот он, кстати, бежит.

Капитан, судя по внешности, был достоин своего "Пилигрима". Он был одет в выцветшую грубую рубаху с накладными карманами, под которой торчал несвежий ворот белой майки. Грубое, изборожденное глубокими морщинами лицо, напоминающее выжатую резиновую маску, казалось черным от давней щетины. Волосы, растущие неровными прядями, торчали во все стороны, послушно подчинялись воле ветра и путались с лохматыми бровями.

– Эй! – посаженным голосом крикнул мне капитан и махнул длинной, костлявой рукой. – Выметайся!

Я сначала подумал, что он принял меня за постороннего, и потому не спешил вернуться на причал. Но капитан, поравнявшись с Диком, которого не мог не знать, глянул на него и повторил:

– Выметайся!

Я посмотрел на Дика, ожидая от него каких-либо комментариев. Вакуэро, уже получивший от меня мягкую взбучку, начал активно исправлять положение.

– Аккуратнее в выражениях! – сказал он, хватая капитана за ворот рубашки. – Видит Бог, мое терпение лопнет, и я отделаю тебя как следует!

– Смотри, чтобы я не огрел тебя лотом по голове! – огрызнулся капитан и попытался оторвать кулак Дика от своей груди. Под ноги упало несколько пуговиц от его рубашки.

– Ты еще смеешь угрожать! – обрадовался Дик. Прекрасный повод для драки сам шел к нему в руки. – Это ты меня хотел огреть лотом?

Вакуэро взмахнул рукой и заехал кулаком в ухо капитану. Тот мелкими шажками попятился по причалу и едва не свалился в воду.

– Не поможет! – крикнул он. – Все равно никуда с вами не поплыву!

– Не поможет?! – засомневался Дик и, подскочив к капитану петушком, врезал ему в другое ухо.

Капитана повело в другую сторону. Теперь до меня дошел смысл слов, которые Дик отпечатал в телеграмме: "Капитан нормальный, правда, плохо дерется".

– Нет! Ни за что! – проявил невиданную стойкость хозяин "Пилигрима". – Поищите дурака, который бы отвез вас на Комайо! Мне моя жизнь дороже!

Мы с Диком переглянулись. Вакуэро пожал плечами и коромыслом выгнул губы, мол, не понимаю, откуда он узнал про Комайо.

– Послушай, капитан! – наконец вмешался я, спрыгивая на причал. Темнить уже не было смысла, и приходилось играть в открытую. – Я заплачу тебе вдвое больше.

– Нет! – категорически замахал он руками.

– Втрое больше!

– Ни за какие деньги! Вытаскивайте вещи и продукты.

Ситуация становилась неразрешимой. Я стал припоминать, сколько у меня осталось денег.

– Четыре тысячи долларов, – сказал я, и от такой баснословной суммы Дик схватился за голову.

– Хоть четыреста тысяч! Выносите вещи!

Меня уже стало разбирать любопытство. Для владельцев дешевых яхт, которые перебивались случайными заработками, четыре тысячи баксов были фантастической суммой. Я даже не мог вообразить, что могло напугать капитана "Пилигрима" до такой степени, что он отказался от таких денег.

– Да что ты его уговариваешь! – крикнул Дик, еще не остывший от короткого боя и жаждущий продолжения. – Пересчитаем ему ребра, и повезет он нас хоть в пасть самого дьявола!

Я щелкнул пальцами и подал Дику знак, чтобы он немного угомонился. Затем подошел к капитану, который ковырял пальцем в красном, как цветок мака, ухе и тряс головой, опустил руку ему на плечо и примирительно спросил:

– Неужели такого опытного морского волка может так сильно напугать какой-то остров?

– Остров! – насмешливо повторил капитан. – Если бы это был просто остров! Твой друг прав – это пасть дьявола, и отправляйтесь туда сами, если вам так этого хочется!

– А что значит – пасть дьявола? – попросил уточнить я.

– Что ты у меня спрашиваешь, в душу лезешь? Что я тебе – мормон или проповедник? Иди к священнику, поинтересуйся, а меня оставь в покое!

– Кто ж тебе сказал, что мы собираемся на Комайо?

– Кто сказал? – улыбнулся капитан, показывая редкие порченые зубы. – Да весь порт об этом говорит!

Дик с надеждой поглядывал на меня, как служебная собака, ожидающая команду "Взять!". Но я сказал ему другое:

– Ну что? Начнем разгружаться?

Конечно, это был мой прокол, и я, с чувством вины, всякий раз опускал глаза, когда Дик, надрываясь под коробками с провиантом и ящиками с водой, громко ругался:

– Узнать бы, кто пустил слух про Комайо – морду бы намылил!

Мне не хватало мужества сознаться, что по моей оплошности пропала телеграмма, из которой Элизе и ее сообщнику стало известно, с какого причала и каким бортом мы с Диком намеревались отплыть на Комайо.

Недельный запас продуктов и воды на трех человек (местные моряки ввели правило: пассажиры обеспечивают провиантом не только себя, но и капитанов яхт) занял пять ящиков с бутылками с питьевой водой, коробку сублимированного мяса, с десяток килограмм разных круп, два ящика свежих фруктов и овощей, плюс к этому кофе, чай, сахар, табак и спиртное.

Мы с Диком, злые как черти, провозились не меньше часа, пока не разгрузили яхту полностью. Оставив рядом с коробками вакуэро, уже каким-то образом успевшего напиться рома, я пошел по причалу и пирсам, подыскивая внушающую доверие яхту и капитана, который бы согласился отвезти нас на Галапагосы – про Комайо я решил вообще не заикаться. И тут выяснилось, что все капитаны яхт словно сговорились. Едва я раскрывал рот, они либо отворачивались от меня, не желая слушать, либо начинали махать руками и крутить головой. При этом в их глазах вспыхивал такой суеверный страх, что я ненароком подумал о том, в достаточной ли степени мы с Диком представляем, куда собираемся плыть.

Чем больше мне отказывали, тем менее придирчивым и требовательным я становился и подходил уже ко всем яхтам подряд, не пропуская даже самые утлые и потрепанные ветрами и штормами.

Это был какой-то заколдованный круг. Мне отказывали все подряд. Я уже не упоминал Галапагосы, а прозрачно намекал о прогулке по океану – безрезультатно. У меня создалось ощущение, что владельцы яхт отказывают мне именно по каким-то внешним признакам: они сначала внимательно осматривали меня с ног до головы, а потом, не дослушав просьбу, отрицательно качали головой и повторяли почти одно и то же: "Нет, не могу. Яхта не готова к выходу в море".

Я прошел по набережной всю гавань, пока не закончился мачтовый частокол. Там меня увидела группа смуглых девушек в пестрых сарафанах и купальниках. Одна из них увязалась за мной. Она ничего не говорила, шла молча, бесшумно ступая по горячему асфальту босыми ногами и глядя на меня голодными глазами. Когда я останавливался, она замирала в нескольких шагах от меня, и в ее застывшей позе угадывалась готовность дать стрекача.

Дик спал, лежа на коробках и прикрыв голову панамой. Рядом с ним стояла недопитая бутылка рома. Я приподнял мешок с крупами и посмотрел на стратегический запас спиртного. Он здорово истощился за то время, пока я ходил по причалу.

– Иди домой! – ласково сказал я девушке и только сейчас рассмотрел ее как следует.

Она была тонкой, изящной, но низкорослой, как подросток. Может быть, это и был подросток, правда на ее лице уже успели отпечататься следы грубых матросских кулаков, алкоголя, табака и бессонных ночей. Девушка повернулась, сделал несколько шагов и села на кнехт напротив, выставив свои смуглые поцарапанные коленки.

– Ну? – пробурчал Дик, когда я растолкал его. Не открывая глаз он сел, напялил на голову сомбреро, поковырялся пальцами в нагрудном кармане рубашке, вытащил сигарный окурок и сунул его в рот.

– Бесполезно, – ответил я, садясь с ним рядом.

Солнце опускалось за лес на противоположной стороне реки. Дневная жара пошла на убыль. Небо замусорили тучи чаек, и оно стало напоминать мою душу: хотел навести порядок и все вычистить, да не мог.

Мы ужинали втроем: я, Дик и худенькая бродяжка. Мы с вакуэро сами напоминали бродяг, потому что нашей крышей в эту ночь стало звездное небо с Южным крестом в зените, но девушка все равно прибилась к нам, как бездомная собачонка – у портовых девушек, как и у дворняжек, дом там, где кормит хозяин, даже если он хозяин на пять минут. Мы с Диком отрывали куски лепешки и отрезали от большого куска копченой говядины тонкие ломти и по очереди протягивали Нике – так она назвала себя. Она ела жадно, с двух рук, то и дело поправляя тощую черную челку, которая все время падала ей на глаза. Ее загорелые, насквозь пропитанные солнцем руки, в сумерках казались черными, и лишь тонкий налет высохшей морской соли отливал призрачным инеем.

– Моряки туда не плавают, – рассказывала Ника, часто замолкая, чтоб я проглотить очередной кусок. – Года два или три, как не плавают. Боятся. Про этот остров слухи разные ходят.

– Какие слухи? – спросил я.

– Разные, – уточнила девушка. – Говорят, что там живут сектанты, и у них есть обряд: они режут себе вены, спускают в большой чан кровь, а потом пьют ее, передавая чан по кругу. А еще…

Голос ее стал тише, и сошел на шепот. Оглядевшись по сторонам, Ника продолжила:

– А еще говорят, что на острове живут рыбы-женщины. В полнолуние они выходят из воды, взбираются на яхты и суда, которые причалили к острову, и превращают моряков в белых червей, а потом поедают их.

– Почему именно в белых? – спросил я.

– Не знаю! – пожала плечами Ника. – Так говорят.

– Вранье! – излишне бодрым голосом произнес Дик, нанизывая на конец мачете кусок мяса.

– Никакое не вранье! – заступилась за свои легенды девушка. – Все знают, что там пропадают яхты! Сколько уже было случаев, что матросы заходили на остров за водой и не возвращались. Меня много раз брали с собой китобойцы. Так однажды мы на "Либерии" прошли мимо Комайо в нескольких милях. Ночью! Вот я страху натерпелась!

– Что же тебя, интересно, испугало?

– Горящие глаза белых червей! – с суеверным страхом ответила девчонка. – Остров темный, похожий на голову утопленника с водорослями вместо волос, а на нем красными углями глаза червей горят!

– Слушай ее больше! – вмешался Дик.

– А ты не видел, так и не говори! – рассердилась Ника.

Чем больше я слушал ее бредни, тем больше мне хотелось попасть на остров. Мало того, что он был окутан матросскими легендами и слухами, так в них окунулась Анна, и в моих глазах сама стала источником тайны.

– А зачем вам туда надо? – спросила Ника.

– Мы ученые, – ответил я. – Биологи.

– И зоологи тоже, – добавил Дик, поднес бутылку к глазам и поплескал оставшимся в ней ромом.

– Понятно, – поверила Ника. – Значит, будете исследовать зверей?

– Ну да, – кивнул Дик. – Зверей, червей и прочую гадость.

Ника задумалась, встала с ящика и сказала:

– Я попробую вам помочь. Здесь у меня много друзей, может быть, я кого-нибудь уговорю.

– Правильно! Иди, иди с Богом! – кивнул Дик, не расслышав ее слов.

Наша ночная гостья неслышно растворилась в темноте. Я сел на ящик с бутылками, опустил голову на мешок с гречкой и уставился в черное небо. В белом напылении созвездий мне виделось очертание острова, похожего на голову утопленника, на которой вместо волос росли черные водоросли, и в них кишели отвратительные белые черви с красными, как угли, глазами, и голова приближалась ко мне, покачивалась, и я уже почувствовал запах водорослей и гнилой рыбы, и черви, почуяв добычу, приподняли свои холодные кольчатые тела, зашевелились, издавая тихий резиновый писк, и я вытянул вперед руки, чтобы оттолкнуть от себя эту мерзость, как вдруг весь мир пошатнулся, и теплый асфальт хлопнул меня по плечу, накрыв, как одеялом…

– Ты чего? – тряс меня за плечо Дик.

Кажется, я уснул и свалился с ящика. Проверив первым делом, на месте ли револьвер, я поднялся на ноги и огляделся.

Светлый круг, образовавшийся на причале от тусклого фонаря, пересекла тонкая бесшумная тень. Я увидел Нику. Она шла к нам, размахивая руками и растопырив пальцы, чем-то напоминая рисунок греческого атлета на древней амфоре. Приблизившись, девушка взяла меня за руку и шепнула:

– Пойдем!

– Только недолго! – предупредил кого-то из нас Дик, почуяв неладное.

Мы прошли по причалу мимо ночного матросского бара, откуда раздавались музыка и крики, свернули на пирс и подошли к его дальнему краю. Я не сразу заметил человека, стоящего лицом к бухте.

– Иди! – сказал он Нике, повернувшись к нам лицом.

Мы остались одни. Передо мной стоял коренастый, зрелого возраста мужчина, почти наголо бритый, с короткой черной бородкой, одетый в белые шорты и кожаную безрукавку. На его груди болтался какой-то амулет.

– Сколько дашь? – тихо спросил незнакомец.

– Три тысячи, – ответил я.

Незнакомец молча раскуривал сигарету. Теплый ветер помогал раздувать малиновый уголек.

– А ты знаешь, что это очень опасно? – спросил незнакомец.

– Предполагаю.

На мой ответ он покрутил головой и тихо хмыкнул.

– Говоришь, ученый?

В его голосе сквозили насмешка и недоверие. Мне это не понравилось.

– Вот что, – сказал я ему. – Хочешь – вези, не хочешь – расстанемся. У меня нет желания трепать с тобой языком.

– Ладно, не горячись, – ответил незнакомец, попыхивая сигаретой. – Я с тобой не на каталки собираюсь, а в пасть к дьяволу.

Меня уже достал этот термин, словно взятый из дешевого американского боевика или из сленга какого-нибудь дикого племени папуасов. Я опустил голову, ожидая конкретного предложения.

– Ладно, – произнес незнакомец. – Будем считать, что договорились. Мои условия: деньги вперед. Это первое. И второе: если у острова что случится, я пальцем не пошевелю, чтобы спасти ваши жизни. Будем жить по закону шакалов – каждый за себя. Понял?

– Понял, шакал, – ответил я и, повернувшись, пошел в обратную сторону.

– Где ваши шмотки, ученый? – крикнул мне в спину незнакомец.

– У сто девяносто первой стоянки!

«Фарис», яхта незнакомца, который представился Луисом, представляла собой двухмачтовый кэч, сделанный из многослойного пластика, достигающий в длину почти семнадцати метров. Внутри, симметрично вдоль бортов, находились две жилые каюты, разделенные коридором, который с одной стороны упирался к носовой гальюн, а другой – в кают-компанию с обустроенным в ее углу камбузом.

Прежде чем мы начали погрузку провианта, Луис потребовал, чтобы я с ним рассчитался. Мы спустились с ним в кают-компанию, и я при свете дежурного освещения отслюнявил ему тридцать стодолларовых купюр. Луис недоверчиво косился на деньги, несколько раз пересчитал их, а затем каждую проверил на свет.

– Влажные они какие-то, – недовольным голосом буркнул он.

– Просушишь на солнце, – ответил я.

– Не фальшивые? – зачем-то спросил Луис.

Мы загружались молча и торопливо, привлекая ночных патрульных, которые несколько раз проверили наши паспорта, а у капитана – удостоверение на яхту. Ника, угадывая приближение полицейских, таяла в темноте, а потом снова появлялась рядом с нами и тотчас принималась помогать нам.

– Иди домой, – говорил я ей, но разве существо, которое допустили к себе и накормили, может так просто уйти?

– Дожидаться рассвета не будем, – сказал Луис, стоя на корме и глядя в ночь. – Отправимся сразу же, как загрузитесь. Ночью фарватер свободнее.

– Все, девочка, прощай! – сказал Дик, хватаясь за последний ящик с бутылками. – Жди нашего возвращения, ладно? У меня на душе спокойнее будет от мысли, что меня кто-то ждет на берегу.

– Возьмите меня с собой, – шепнула мне Ника и дернула за рукав майки.

– Уходи, – ответил я ей. – Тебе еще жить и жить. Иди к подругам!

Я даже не заметил, как она растаяла в темноте.

Дик отвязал от причального кнехта швартовы и закинул их на палубу. Капитан запустил оба мотора, и вода между кормой яхты и причалом забулькала, задымилась, словно вскипела. "Фарис" медленно отчалил, мягко проскользнул между другими яхтами и вышел на ровную и гладкую поверхность бухты. На грот-мачте вспыхнули зеленая и красная лампочки. Нос яхты медленно поворачивался в сторону, устремляясь в узкий канал, соединяющий бухту с рекой Гуаяс. Подул прохладный ветер. Дорога к острову Комайо началась.

Капитан медленно вращал штурвал и, чувствуя наши с Диком взгляды, вовсю старался казаться этаким морским волком, который в море провел большую часть своей жизни.

– Если будем делать в сутки по сто шестьдесят узлов, – громко сказал он, – то через пять дней подойдем к острову… Правда, "Фарис" иногда любит шалить и дает большой крен, к тому же он неважно уравновешен… Я предупреждаю, чтобы вы знали: при сильных порывах ветра яхту трудно удерживать на курсе, и чтобы ее вернуть, нам всем придется упираться в кокпит и ногами нажимать на румпель…

– Чего? – переспросил Дик.

Когда-то у меня была яхта, доставшаяся мне после развала феодосийского яхт-клуба. Маленькое суденышко с косым парусом и стакселем вынудило меня засесть за морские науки. Потому, в отличие от Дика, я понял, что сказал Луис, но тоже сделал вид, что знаю в яхте только мачту, зад и перед. Знание – сила, а силу до поры до времени лучше не демонстрировать.

– Понятно, – скривился в ухмылке Луис, бросив взгляд на наши недоуменные физиономии. – Первый раз выходите на яхте в море?

– Да! – кивнул я. – Первый!

– Это заметно… В общем, ничего руками не трогать, если что нужно – спрашивать меня.

– Где тут сортир? – тотчас воспользовался советом Дик.

– Иди вниз и по коридору в самый конец, – ответил Луис и перевел взгляд на меня. – А тебе что не понятно?

– Какую каюту ты нам дашь?

– Выбирайте любую, какая понравится. Но только спать будете оба в одной.

– Договорились, – согласился я. – Только мне не понятна еще одна вещь: ты собираешься крутить штурвал все пять суток? Или все-таки доверишь вахту нам?

– Как-нибудь без вас обойдусь, – после небольшой паузы ответил Луис.

На палубу поднялся Дик. По выражению на его лице я понял, что с ним произошел какой-то конфуз.

– Дверь никак не открывается, – произнес он и развел руками.

Луис вздохнул и покачал головой.

– На ручке есть кнопочка, – стал терпеливо объяснять он. – Сначала нажимаешь на ручку, а потом большим пальцем давишь на кнопочку. Понятно, ковбой? Не описался еще?

Вакуэро передернуло от такой фамильярности. Он вежливо постучал капитана по плечу и многообещающим тоном произнес:

– Так не хорошо говорить. Больше так не делай.

И снова спустился вниз. Я пошел следом за ним.

– Все я нажимал, – бормотал Дик, переходя через темную кают-компанию, в углах которой, словно спящие животные, стояли дутые кожаные диваны. – А если он собирается пять дней так с нами разговаривать, то все пять дней я буду бить его по физиономии.

На этот раз дверь в гальюн открылась. Прежде чем зайти, вакуэро заглянул внутрь, скользнул взглядом по унитазу, рукомойнику.

– Жить можно, – резюмировал он и закрылся.

Я остановился посреди коридора, между двух дверей, раздумывая, какую каюту выбрать. Как раз в этот момент яхта слегка накренилась влево, и я оперся рукой о левую дверь.

Судьба подсказывает, подумал я, заходя внутрь. Крохотный иллюминатор, через который едва пролезет голова, встроенный шкаф с полками, двухъярусная кровать со шторками, съемный пластиковый столик-откидушка, кресло и пара складных стульчиков – вот вся обстановка.

Я прикрыл за собой дверь, зажег над кроватью маленький светильник, кинул под ноги сумку и опустился в кресло, чувствуя себя если не дома, то, во всяком случае, в уютном месте, вдалеке от амбициозного Влада, вдалеке от загадочной Анны, где целых пять суток можно бить баклуши, отсыпаться и не отравлять свое сознание тяжелыми мыслями.

В этом кресле я и заснул. Дик перетащил меня на кровать, снял с меня кроссовки и задернул шторку, но я этого не видел и не слышал.

Скрип канатов, всплеск волн, бьющихся о борт яхты, хлопки парусов, с которыми играл мягкий ветер, и плавное покачивание действовали не просто убаюкивающе. Все это должно было придавать сну коньячную крепость, но я уже находился на пороге между сном и бодрствованием и быстро выходил из райской ауры. Я уже отчетливо слышал все звуки и чувствовал солнечный свет, падающий мне на лицо. Что-то меня разбудило. Не шум, не голоса, а почти незаметное изменение ритма, которое почти не поддается объяснению.

Я открыл глаза, приподнял голову с подушки и отдернул шторку. По полу и стенам каюты скользили солнечные блики, отраженные от воды. Опустив ноги на пол, я встал и, почесывая грудь, подошел к иллюминатору. Голубая вода, пенясь и брызгаясь, тонким гребнем проносилась под иллюминатором, омывая его, словно ветровое стекло автомобиля в автомойке. Яхта поднялась на волну, и я увидел ровную полосу горизонта, ограничивающее пустынное пространство океана.

Я зевнул и хотел было вернуться на кровать, чтобы подремать до тех пор, пока Дик не встанет и не приготовит кофе, как вдруг застыл, превратившись в слух.

Сверху, с палубы, доносился тихий ритмичный звон. Так звенеть могли только раксы – дюралевые кольца, связывающие кромку паруса с мачтой. Значит, Луис убирал паруса. Прошла минута, и я услышал резкое шипение. Прислонившись к стеклу иллюминатора лбом, я увидел, как в небо взвилась сигнальная ракета, оставляя за собой дымный шлейф, затем вспыхнула зеленым огнем, сделала дугу и погасла.

Скорость резко упала. Слегка накренившись, яхта медленно пошла по окружности. Прошла еще минута-вторая, и в иллюминатор вплыл залитый солнцем белый силуэт небольшого моторного катера. Не веря своим глазам, я увидел стоящую на скошенной крыше каюты Элизу Дориа. Она махала руками, подавая сигналы Луису.

Я отшатнулся от иллюминатора, машинально похлопал себя по бокам в поисках револьвера и, согнувшись, словно находился под обстрелом, метнулся к кровати.

– Дик! – шепотом позвал я. – Проснись!

Вакуэро невнятно забормотал, чмокнул губами и приоткрыл один глаз.

– Револьвер где? – шепнул я. – Где мой револьвер?

– Под матрацем, – пробормотал Дик. – И ради этого надо было будить?

Я хлопнул его ладонью по спине.

– Быстро вставай! Кажется, мы уже приплыли.

– Как приплыли? – возмутился Дик и вскочил так резво, что ударился головой о потолок. Раздался глухой удар. И словно в ответ до нас долетел голос Луиса:

– Доброе утро, синьора! Ваш товар доставлен в целости и сохранности! Кидайте швартовы, только не упадите в воду, здесь полно акул!

Дик сунул руку под матрац и один за другим вытащил оттуда два револьвера, спрыгнул с кровати, осторожно приблизился к иллюминатору, встал перед ним на колени и прошептал:

– Видит Бог, мое терпение лопнет… Надо же, как она в тебя вцепилась!

– Я жалею, что еще в порту не посадил Луиса под замок, – произнес я, откидывая барабан и проверяя патроны. – Интуиции всегда надо доверять, этот шакал мне сразу не понравился.

Моторная лодка медленно приближалась к яхте. Элиза, держась рукой за леер, кинула моток швартовочной веревки, но та упала в воду. Луис по этому поводу пробормотал что-то насчет своего ранчо, где Элизе стоило бы потренироваться на необъезженных мустангах.

Я подошел к двери, прижал палец к губам и шепнул Дику:

– Я попробую обойтись без оружия и связать его. Если с катера начнут стрелять, тогда прикроешь.

– Хорошо, – кивнул Дик. – Не беспокойся.

Я взялся за ручку и потянул на себя. Дверь не открылась.

– Проклятие! – крикнул я и ударил по двери кулаком. – Это надо было предвидеть! Он нас запер!

– Есть! Отлично! – донесся сверху голос Луиса. Он поймал швартовы; было видно, как веревка повисла между катером и яхтой, прогнувшись до поверхности воды.

– Тяните швартовы на себя! – донесся мужской голос с катера.

– Секундочку! – отозвался Луис. – Сначала я хотел бы получить причитающееся мне вознаграждение.

– Вы хотите, чтобы мы кинули вам деньги?

– Вы правы!

– А чем вы докажете, что русский у вас на борту?

– Спуститесь в каюту и увидите… Не волнуйтесь, я все равно никуда не денусь со своим парусом от ваших пятидесяти узлов.

Я разбежался, насколько позволяла площадь каюты, и бросил свой вес на дверь. Она мягко спружинила и даже не треснула. Я кинулся на нее еще раз. Пластиковая дверь стояла, словно стальная.

– Слышите? – крикнул Луис. – Это мои пассажиры буянят… Хорошенько заверните в полиэтилен, чтобы не промокли, если упадут в воду. Кидайте, я готов!

– Интересно, – произнес Дик. – За сколько эта сволочь нас продала?

Я ходил по каюте, как лев по клетке, и в моих движениях было столько сконцентрированной энергии, что Дик на всякий случай прижался к перегородке, чтобы не угодить мне под ноги.

– Эй!! – крикнул я и постучал кулаком по потолку. – Шакал!! Не забудь предупредить своих покупателей, что в нагрузку с нами они получат по барабану пуль калибра сорок пять долей дюйма. Надеюсь, ты хорошо представляешь себе размер такой дыры в черепе?

Луис некоторое время переваривал звуки, долетевшие до него из-под палубы, и нехотя отозвался:

– Кто это подал голос из могилы?

– Я тебе пальцами глаза выдавлю, говнюк!! – крикнул Дик, с трудом совладая со своими нервами. – Покажи свою поганую харю в нашем иллюминаторе!

Катер и яхта медленно сближались. Швартовочный канат натянулся тугой струной. Мужчина на катере замахнулся и кинул на яхту сверток.

– Пересчитывать не буду! – крикнул Луис. – Верю!

Я выстрелил в потолок. Грохот ударил по ушам. Пуля проделала в пластике дырку и увязла в многослойной обшивке.

– Поторопитесь, господа! – озабоченным голосом крикнул Луис. – Не то они мне яхту испортят.

Мне понравилось, и я выпустил еще несколько пуль в дверной замок. Они раскрошили начинку двери, но та все равно не открылась. Похоже, Луис соорудил снаружи запор.

– Не беспокойся! – ответил мужчина с катера и поднял над головой красный баллон, похожий на огнетушитель. – Сейчас мы уложим их спать с помощью газа.

– Лопнет мое терпение, лопнет! – бормотал Дик, почесывая стволом револьвера затылок.

Я снова принялся ходить из угла в угол, испытывая уже не столько злость, сколько досаду и стыд оттого, что мы попались в такую элементарную ловушку. Расслабился! – мысленно ругал я себя. Словно забыл, что это не Крым и не моя яхта. Теперь нас усыпят газом, как бешеных собак, перенесут на катер или сразу утопят. Я не должен был отпускать Элизу – вот в чем заключается моя главная ошибка.

Белоснежный борт катера надвигался на нас, и полоска воды между двумя судами становилась все уже.

– Держи! – крикнул мужчина и кинул баллон.

Борта катера и яхты ходили ходуном, как ножи какого-то исполинского резака. Улучив момент, когда катер по волне пошел вверх, а яхта провалилась, словно в яму, мужчина прыгнул к нам на борт, и над головой раздался гулкий удар его ног.

Я схватил полотенце и посмотрел по сторонам, отыскивая, чем его можно смочить, чтобы использовать как респиратор.

– В общем так, – сказал я Дику, недвусмысленно глядя на иллюминатор. – Придется выбить стекло. Через дыру хлынет вода, и яхту станет заливать. В этом случае они либо откроют дверь, чтобы задраить дыру и спасти яхту, либо отправят ее вместе с нами ко дну.

– Понятно, – ответил Дик. – Что-то похожее у нас с тобой уже было.

– Жизнь идет по спирали, – не к месту стал философствовать я, наматывая полотенце на кулак. – Все повторяется, но уже как фарс.

– Видит Бог… – бормотал Дик. Это уже было похоже на молитву.

Я, словно пробуя удар, несильно стукнул его обмотанным кулаком в плечо.

– Ну! Выше нос!

От моего пионерского оптимизма мне самому стало плохо. Я расставил пошире ноги, поднес кулак к лицу, готовясь выстрелить им в стекло и пробить дыру.

В это мгновение за дверью раздался негромкий скрип. Мы с Диком не успели даже отскочить в сторону и вскинуть стволы, как дверь медленно открылась и в образовавшемся проеме показалось испуганное лицо Ники!

В той ситуации, в которой мы с Диком находились, даже инопланетяне не вызвали бы удивления или шока. Все вопросы, касающиеся появления здесь девушки с оцарапанными коленками, казались ничтожными, пустяковыми в сравнении с решением главной проблемы: мы получили свободу и вместе с ней шанс.

Я схватил Нику за руку, втянул ее в каюту, толкнул на кровать и зашипел, делая страшные глаза:

– Закройся здесь и никому не открывай!

Дик, дрожа от жажды мести, выскользнул в коридор. Он был слишком нетерпелив и мог наломать дров. Я схватил его за плечо и толкнул в соседнюю каюту. Едва мы зашли туда и прикрыли за собой дверь, как в коридоре раздались шаги. У Дика, похоже, чесались руки, ноги и туловище. Он не мог спокойно стоять и все время пытался оттолкнуть меня, выскочить в коридор и начать крушить челюсти.

Пришлось показать кулак и выразительно заглянуть ему в глаза. Шаги приближались. Мы замерли. С колокольным звоном о перегородку ударился баллон. Затаив дыхание, я посмотрел в щель. Хозяин катера, стоя к нам спиной, прилаживал к замочной скважине резиновую трубку.

Бесшумно открыв дверь, я схватил незнакомца за плечо, развернул к себе и сильным ударом в лицо послал в противоположный конец коридора. Тот грохнулся на спину, выронив баллон, и попытался что-то извлечь из-за пояса, но я прыгнул ему на грудь, опустился на колено и добавил тыльной стороной ладони ему по лбу. Голова незнакомца с глухим стуком ударилась о пол.

– Что ты там гремишь? – донесся до нас равнодушный голос Луиса.

Я поднялся с обмякшего тела незнакомца и с сомнением посмотрел на Дика, который, прижимаясь к полированным перилам, медленно поднимался по лестнице на палубу, держа револьвер на уровне лица. Подчеркнутые спокойствие и доверительность в голосе Луиса показались мне подозрительными, и я бы на месте Дика сначала высунул из люка какой-нибудь платок на палке, а потом свою голову. Не успел я подумать об этом, как громыхнул выстрел, и Дик, слишком резко пригнувшись, не удержался и кубарем покатился по лестнице вниз.

Я кинулся вперед, готовясь стрелять с локтя, поднялся на несколько ступенек вверх, и как только голова Луиса показалась в голубом квадрате люка, разрядил в нее половину барабана.

Дик вскочил на ноги и бормоча про Бога, который что-то видит, оттолкнул меня и первым выскочил на палубу. В этот момент я услышал рев мотора; Дик что-то крикнул и исчез из поля моего зрения.

Я слишком много внимания сосредоточил на том, что происходило на палубе, и лишь какая-то нечеловеческая интуиция заставила меня обернуться. Незнакомец, который, казалось, будет валяться в "отключке" не меньше получаса, стоял совсем близко от меня, на расстоянии протянутой руки, и давил на спусковой крючок пистолета. Сам не пойму, как я успел опередить его и выстрелить первым. Удар пули в грудь снова швырнул его на пол. Не интересуясь результатами стрельбы, я кинулся наверх, наступил на руку лежащего у самого люка Луиса и увидел, как катер, сделав крутой вираж и вспенив волну, задрал нос и помчался куда-то в океан, а вместе с ним волочится, скачет по волнам Дик, каким-то чудом ухватившийся обеими руками за борт.

Прошло всего несколько секунд, и катер уменьшился в размерах настолько, что я уже потерял из виду вакуэро. Досадуя, чувствуя страшное неудовлетворение от этого скомканного боя, я издал какой-то звериный рев и погрозил удаляющемуся судну кулаком.

Гул взрыва заставил меня вздрогнуть. Над морем, в том месте, где был катер, вдруг вспыхнул красный огненный шар. Быстро чернея, он развалился, превратившись в столб дыма, и я увидел, как среди падающих на воду обломков корпуса, быстро погружается в пучину острый передок катера, похожий на хвост чайки, нырнувшей за рыбой. Прошла минута, и над водой остались лишь рваные клочья черного дыма.

Я завыл раненым зверем, схватился за волосы и ткнулся головой в мачту. Вакуэро! Несчастный вакуэро!

Все произошло так быстро, что я не мог поверить в свое одиночество. Если бы не два трупа, лежащих неподалеку от меня, то короткую перестрелку и разорвавшийся катер можно было бы воспринять, как плод богатого воображения.

Опустошенный, словно я был ранен в душу, и из нее вылились все эмоции и чувства, я сидел на борту, свесив ноги вниз, и медленно качался на волнах вместе с яхтой. Черт возьми, думал я, отчаянно сопротивляясь слезам, стоящим в глазах, ведь каких-нибудь полчаса назад так же скрипели снасти, так же ударялись волны в борта, отбрасывая солнечные блики, и Дик рвался в драку… Жаль вакуэро, очень жаль!

Я сидел без движения, без мыслей и желаний долго, и лишь усилием воли вырвался из оцепенения, заставив себя спуститься в кают-компанию и поднять наверх тело хозяина катера. Оба трупа, за неимением другой возможности, я похоронил по морскому обычаю, скинув их в воду и выпустив оставшиеся в барабане пули в воздух.

– Что ж ты мне на голову эту гадость кидаешь? – вдруг услышал я где-то совсем рядом голос Дика и, не сдержавшись, заорал во всю глотку.

Дик был ранен в плечо. Рана уже не кровоточила; промытая соленой водой, она побелела и казалась неопасной. Вакуэро, вяло разгребая воду здоровой рукой, плескался у самого борта яхты, пытаясь ухватиться рукой за леер.

Я опустился на колени и, упираясь грудью в леер, схватил Дика под мышки и вытащил из воды.

– Живой! Черт подери, Дик, я уже тебя мысленно похоронил, уже слезы на глаза нагнал! – громко говорил я, искренне радуясь, что все обошлось более-менее благополучно.

Дику было приятно мое внимание ко мне. Он удовлетворил свое тщеславие и получил от меня высшую оценку.

– Я взорвал бензобак, – обыденным голосом рассказывал он, в то время как я выволок на палубу чемодан с медикаментами и стал вынимать из него бутылочки с йодом, перекисью водорода и упаковки бинта. – Эта мадам заперлась в рулевом отсеке, и я испугался, что она увезет меня слишком далеко от тебя. Пришлось прострелить бензобак. Меня выкинуло взрывной волной, и в полете я задел плечом кусок обшивки… Ты знаешь, я больше всего боялся, чтобы акулы не оттяпали мне то, что у меня между ног. Зачем я такой был бы нужен Марии, правда?.. Ты лучше не йод на меня лей, а принеси стаканчик рома. Что-то в глотке пересохло.

– Да какой стаканчик, дружище! – рисовал я радужные перспективы, туго стягивая предплечье Дика бинтом. – Я тебе сейчас ящик вынесу! Пей на здоровье, только не лезь под дурные пули…

Я замолк, увидев, как из люка медленно высунулась голова Ники. Она испуганно посмотрела на нас и с облегчением выдохнула воздух.

– Как вы меня напугали!

Я сплюнул и хлопнул себя по лбу.

– Совсем забыл про это чудо!

– Ну-ка, ты! – грозным голосом произнес Дик и нахмурил брови. – Откуда здесь взялась? Почему без разрешения? На кого работаешь? Отвечать быстро!

Я сложил медикаменты в чемодан, закрыл его и поманил Нику пальцем.

– Ну-ка, матрос в юбке, иди сюда!

Она осторожно, как одичалая кошка, приблизилась ко мне, готовая в любой момент отпрыгнуть в сторону.

– Где ты нашла этого Луиса, черт тебя подери? Ты нарочно навела на нас этого шакала?

Никогда я еще не видел, чтобы из человека можно было так быстро вышибить слезу. Глаза Ники стремительно наполнились влагой.

– Что? – ослабевшим голосом спросила она, моргнула, и тяжелая слеза скатилась по щеке. – Ничего я нарочно не делала! Я хотела как лучше! Я для вас старалась!

– Плохо старалась, – смягчился я. – Говорила, что у тебя много знакомых матросов, а свела меня с самой последней сволочью.

– Я его не знала, – покачала головой девчонка, прикладывая худые руки к груди. – Он стоял в стороне и слушал, как я уговаривала своих знакомых плыть на Комайо. Потом отвел меня в сторону и сказал, чтобы я привела к нему клиента… Я хотела помочь!

Дик не выдержал первым, встал, подошел к ней и опустил руку ей на плечо.

– Хватит добавлять в океан соли! Пойди умой лицо и приготовь нам что-нибудь поесть. А мы подумаем, что с тобой делать.

Ника послушно кивнула и пошла в кают-компанию.

Мы с Диком переглянулись. Вакуэро своим взглядом дал мне понять, что отдает мне все бразды правления, признает во мне капитана яхты и ждет указаний. Я так и застыл с открытым ртом, не успев задать вопрос: "Что будем делать, дружище?"

Яхта тихо покачивалась на волнах и медленно дрейфовала в сторону собственной тени. Вокруг нас, насколько хватало глаз, простиралась океанская пустыня. Горизонт, слегка смазанный легкой дымкой, был ровным, словно его прочертили синим карандашом по линейке. Большими кругами над мачтой кружилась пара чаек. Птицы склоняли головы набок, высматривая на палубе что-нибудь съестное. Говорят, что чайки – верный признак близости земли. Но близость эта была относительна. За ночь яхта успела выйти из устья Гуаяса и с попутным ветром пробороздила не меньше восьмидесяти миль по океану.

Я с досадой покачал головой и сплюнул за борт. Эта Ника теперь – как заноза в теле. Возвращаться из-за нее на берег, значило потерять еще сутки. К тому же, мы здорово рисковали нарваться на береговую охрану, которой пришлось бы объяснять причину отсутствия на яхте хозяина, что повлекло бы весьма ощутимые неприятности. Но тащить Нику с собой на Комайо было просто безумием.

– Плывем назад, – сказал я и, демонстрируя покорность перед этим неразумным решением, лег на палубу и натянул на лицо шкаторину паруса, сложенного под мачтой гармошкой.

– Между прочим, – произнес Дик, – мы обязаны Нике жизнью.

– И что прикажешь теперь делать? – пробурчал я из-под паруса.

– Определить, где мы находимся, – ответил Дик, подкуривая сигару. – Затем проложить курс на Комайо и поднять паруса.

Знал бы он, какая гора свалилась с моих плеч!

Мне пришлось искать в завалах своей памяти знания по кораблевождению, разбираться в предназначении такелажа и системе управления парусами, в который раз убеждаясь в том, что в жизни надо знать понемногу обо всем. Больше всего меня пугало ориентирование, так как секстантом я никогда не пользовался и не знал, как к нему подступиться. К счастью, необходимость этого отпала. Когда я зашел в кокпит, то увидел, что яхта была оснащена новейшим радиооборудованием, в том числе армейским прибором глобальной системы ориентации GSP, которым я научился пользоваться еще во время службы в спецназе. С его помощью можно было определить свое местонахождение с точностью до пятидесяти метров, что я и сделал в считанные минуты.

Хуже обстояло дело с навигацией. Я знал точные координаты Комайо, но проложить к нему курс с учетом поправок на ветер, течения и волнения не умел – вдоль крымских берегов, где я плавал на своей яхте, необходимости в детальной навигации не было. После нескольких попыток что-то изобразить на морской карте, я закинул в угол линейку и карандаш и решил огород не городить, а плыть по компасу, два-три раза в сутки определяя свое местонахождение и делая поправки.

Зато с парусами у меня проблем не было, и я без трудностей поднял все вооружение. Яхта, слегка накренившись, резво заскользила по воде, разрезая носом волны. Я скорректировал курс по компасу и закрепил румпель веревкой. С этой минуты расстояние между нами и островом Комайо стало сокращаться.

Очень скоро как-то сама по себе сложилась наша команда. Непутевое существо или неразумное дитя, как я мысленно называл Нику, занималась стряпней, хотя привередливому Дику страшно не нравилось, как она готовит. Зато он нашел чем убивать время и подолгу объяснял девушке, как надо готовить спагетти, чтобы они не слипались, или перечислял ингредиенты для чесночного соуса, которым следовало поливать баночные сосиски. В перерывах между уроками кулинарии он дотошно выяснял у Ники, где она родилась, кто ее родители и какому великому делу она намерена посвятить свою жизнь.

В этом воспитательном процессе я не принимал участия, решив, что одного опекуна для Ники вполне достаточно, но в часы вынужденного безделья с интересом слушал ответы Ники, сидя в шезлонге в тени парусов.

Девушка спала во второй каюте, и самым забавным было то, что Дик, уподобляясь строгому отцу пуританских нравов, каждый вечер, ровно в девять часов, провожал Нику до двери каюты и, помахивая пальцем, предупреждал:

– Чтоб через минуту уже спала! И никаких ночных прогулок по палубе!

После чего он прихватывал с собой бутылку, поднимался наверх и, устроившись на носу у самого бушприта, долго и безотрывно смотрел в ночное море.

С того момента, как мы с Владом вылетели из Внуково в Кито, и началась вся дальнейшая свистопляска, не было прекраснее дней, которые я провел на яхте. Измотанные нервы получили тайм-аут. У меня появилось время и возможность отоспаться, остыть и на свежую голову осмыслить все то, что со мной случилось. Величественные океан и одиночество, которые нас окружали, способствовали тому, что голова наполнялась философскими мыслями о жизни и смерти, добре и зле. Мне казалось, что нечто подобное испытывают и мои спутники. Дик вдруг стал интересоваться религией и часто задавал мне вопросы о Боге, хотя я вовсе не был крупным специалистом в области теологии. А Нику океан вообще преобразил. Куда девалась ее неуклюжесть, которая делала ее похожей на подростка? В ее движениях появилась какая-то очаровательная грациозность и плавность, а в глазах – тайна и лукавство, и я иной раз ловил себя на том, что вопреки своей воле любуюсь ею.

С погодой нам везло. Только на третий день плавания на горизонте появились перистые облака и усилился ветер, который не позволял яхте идти самостоятельно, и мы с Диком, сменяя друг друга, ни на минуту не выпускали румпель из рук. Правда, к полудню небо опять расчистилось и ветер угомонился.

Мы не были озабочены проблемами, и мне порой казалось, что Дик настолько соскучился по ним, что создавал их искусственно.

– Сколько можно повторять, – ворчал он за обедом, из-под насупленных бровей глядя на Нику. – Капитану положено подавать тарелку первому! Придется после обедом заняться с тобой изучением морского этикета.

И, в самом деле, занялся. Где он понахватался этого – я затруднялся ответить. Из вечно растрепанного и взбалмошного вакуэро мой друг превратился в терпеливого учителя и не меньше двух часов растолковывал Нике, как надо сервировать стол, где должны лежать вилки, ножи, бокалы и салфетки.

Или вдруг ему взбрело в голову заняться генеральной уборкой яхты.

– Сегодня будем драить палубу, – объявил он Нике. – Неси ведро, швабру и мыло.

Девушка принесла ведро и швабру, но мыло не нашла, и Дик вместе с ней несколько часов кряду обыскивал яхту, начиная с трюма и заканчивая кокпитом.

Яхта, к слову, сверкала девственной чистотой и вовсе не нуждалась в том, чтобы ее намыливали, но я не вмешивался в причуды Дика, догадываясь, что в душе этого человека живет неосознанное желание воспитывать своего ребенка.

Мы пребывали в полной гармонии с океаном, и затишье было хоть и обманчивым и недолговременным, все же оно дало возможность мне и Дику перевести дух и подготовиться к встрече с островом.

На пятый день, как мы и планировали, на горизонте показался темно-синий контур земли. Мы убрали паруса, кинули за борт плавучий якорь и, встав на носу, долго всматривались в призрачный силуэт.

– К берегу пристанем ночью, – сказал я и вполголоса добавил: – Хотя не думаю, что это нам поможет.

В поведении Ники появилась какая-то странная нетерпеливость. Она расстроилась, что высадка на остров откладывается до ночи. Казалось, она приехала к себе домой – вот он, совсем рядом, в десяти километрах, но приходится ждать еще несколько утомительных часов.

– Ты торопишься на берег? – спросил я ее, когда Ника, затаив дыхание, смотрела на остров в бинокль.

– Нет, – не совсем искренне ответила она, отрывая окуляры от глаз. – Зачем мне туда торопиться?.. Просто интересно.

– А не страшно?

– Немного страшно.

– Зачем тогда забралась на яхту? – назидательным голосом вставил Дик. – Бродила бы сейчас по берегу с подругами или с китобойцами гонялась бы за дичью.

Быстро стемнело. Я погасил сигнальные огни. В сумерках не хотелось говорить громко, и мы, сидя на палубе, невольно перешли на шепот, а потом и вовсе замолчали. Все вокруг нас погрузилось в непроглядную темноту. Остров растворился в ночи и ничем не выдавал себя.

– Что-то сегодня не горят глаза белых червей, – зевнув, сказал Дик.

– Рано, – едва слышно отозвалась Ника.

– Ну да! – согласился Дик. – Черви живут строго по часам.

Я поднялся с шезлонга и ухватился за снасть. Яхта, распустив паруса, медленно и бесшумно двинулась к острову. Я определял направление движение по компасу. Золотистая стрелка с подсветкой покачивалась напротив буквы N. Вода тихо журчала вдоль бортов. Паруса лениво трепыхались на слабом ветру. Дик, стоя на носу, чиркнул зажигалкой, поднес пламя к сигаре, но вдруг ухватился за штаг и свесил туловище за борт.

– Стой! – крикнул он. – Долой паруса! Человек за бортом!

Пока я убирал стаксель и грот, яхта успела проплыть еще с десяток метров, и Дик, с пробковым кругом в руках, пробежал по палубе от носа до кормы, крикнул «Держи!» и швырнул круг в воду.

В океане даже ночью не бывает абсолютной темноты, и все же я не сразу разглядел человека за бортом, удивляясь необыкновенной остроте зрения вакуэро. Дик стащил с себя майку, прыгнул в воду, сделал несколько шумных гребков, и только тогда я увидел совершенно лысую голову человека, запрокинутую лицом вверх. Мне показалось, что это всплывший на поверхность утопленник, потому как он не пытался приблизиться к кругу, плавающему рядом. Но едва Дик подплыл к нему, как "утопленник" ожил и схватился за его шею.

– Эй, эй! Полегче! – крикнул Дик, едва не уйдя под воду с головой. – За круг хватайся!

Я намотал на руку конец веревки, привязанный к кругу, готовый тянуть на себя, но Дику никак не удавалось заставить "утопленника" схватиться или, на крайний случай, лечь грудью на круг.

– Это женщина, – прошептала стоящая рядом со мной Ника.

Сначала я подумал, что девушка ошиблась, но когда Дику все же удалось заарканить лысого кругом, и я подтащил обоих к корме, то убедился, что Ника, как это ни странно, была права.

Не без труда мы с Диком втащили на корму молодую женщину со скуластым лицом, с бритой наголо головой, одетой в голубые просторные шорты и голубую мужскую рубаху из хлопка. Как она оказалась в океане и долго ли провела в воде, мы могли узнать только из ее слов, но женщина была настолько слаба, что ни передвигаться самостоятельно, ни отвечать на наши вопросы не могла.

– Найди сухую одежду и подогрей рома! – сказал я Нике.

Мы перенесли несчастную в кают-компанию и уложили на диван. Дик зажег свет. Из-за лысой головы и мертвенно-бледного лица женщина напоминала гипсовый манекен, который выставляют на витринах магазинов одежды. Я взял ее холодную и тонкую руку за запястье. Пульс едва прослушивался.

Ника принесла шерстяное одеяло и накрыла незнакомку. Я взял стакан горячего рома и осторожно влил несколько капель ей в рот. Я не стал произносить вслух свои прогнозы, но Ника и Дик все поняли по моим глазам.

– Вы меня слышите? – спросил я, склонившись над ее лицом.

– Мамочка… – едва слышно прошептала незнакомка.

– Что? – покрутил головой Дик. – Что она сказала?

– Я мамочка… – повторила женщина. – Я… не хочу, чтобы отобрали…

– Откуда вы? – громче спросил я, чувствуя, что начавшийся бред может стать последними словами несчастной. – Почему вы оказались в воде?

– Комайо… – одними губами произнесла женщина. – Не хочу, чтобы…

– Что значит "мамочка"? – спросил Дик, словно я или Ника могли дать исчерпывающий ответ. – Это что – имя?

– Раздень ее и разотри водкой, – сказал я Нике и повернулся к Дику. – Идем, поставим паруса.

– Не нравится мне эта предвестница, – сказал Дик и поправил рукоятку револьвера, торчащую за поясом. – Как ты думаешь, она свалилась с какого-нибудь корабля или просто слишком далеко заплыла от острова?

– Не знаю, – ответил я, налегая на снасть и с тревогой поглядывая в темноту. Закружились такелажные блоки, пропуская вокруг себя веревку, с мелодичным звоном раксов взметнулся вверх парус.

– Что там? – спросил Дик, глядя туда же, куда смотрел я.

На этот раз его зрение проиграло моему. В темноте медленно двигался конусообразный луч, падающий отвесно на поверхность воды и высвечивая круг. Источник света, ровно двигаясь на небольшой высоте, быстро приближался к нам.

– НЛО!! – вскричал Дик, зачем-то хватая меня за плечо, хотя я и без этого все достаточно хорошо видел.

– Вертолет, – поправил я, и тотчас до нас долетел рокот мотора.

– Эй, сюда! – негромко крикнула нам Ника, высунув голову из люка. – Она умерла!

Мы с Диком кинулись по лестнице вниз. Несчастная лежала под простыней, и на ее лице отпечатался след предсмертной агонии. Ника отвернула край простыни и молча показала на посиневшую язву под мышкой, как раз на уровне груди.

– Это пулевая рана, – произнес я.

Дик и Ника одновременно кинули на меня вопросительные взгляды.

– А ты не ошибаешься? – с сомнением спросил вакуэро.

– В чем-либо другом мог бы и ошибиться, – ответил я, выключая свет. – А сейчас быстро все наверх!

– Она бормотала: "Спасите мамочек!", – говорила мне в спину Ника, складывая голубые шорты и рубашку покойницы в полиэтиленовый пакет.

Столб света плыл по косой линии, пересекая наш курс метрах в ста впереди. Самого вертолета не было видно, и странное, фантасмагоричное зрелище, которое представлял из себя вертикально стоящий луч прожектора, заставляло нервы сжаться в комок.

Мы невольно прижались друг к другу. Дик вытащил револьвер и стал постукивать стволом по ладони. Ника ухватилась за шкаторину паруса и встала за ним, словно хотела спрятаться за тонкой холщовой перегородкой в случае опасности. Я не мог решиться отправить людей за борт, туда, откуда мы только что вытащили умирающую женщину с пулей в боку, но обмануть себя не мог.

Вертолет начал облетать вокруг нас, но световой круг еще не набежал на яхту.

– Что это он задумал? – крикнул Дик.

Прожектор обрисовал гигантскую восьмерку и неожиданно направил ослепительный луч прямо на нас, залив яхту мертвенно-лунным светом. Теперь мы отчетливо видели вращающиеся лопасти и слабый красный огонь под прозрачным корпусом фюзеляжа.

– В воду всем!! В воду!! – крикнул я, понимая, что мы непозволительно долго любовались феерией, и едва успел подтолкнуть к краю борта Нику, как ночь разорвала тяжелая очередь крупнокалиберного пулемета. Распарывая обшивку, превращая мачту в щепки, пули прошлись смертоносным пунктиром по палубе от носа до кормы и вспенили воду уже за моей спиной. Переполненный азартом и ненавистью, я не сдержался, и когда черное брюшко вертолета с желтыми полосками полозьев пронеслось у меня над головой, едва не задев стеньгу с развевающимся на нем флагом Эквадора, я вскинул револьвер и разрядил весь барабан.

Эти комариные укусы не принесли вертолету вреда. Он спокойно ушел на разворот и, выключив прожектор, растворился в темноте. Пули, которыми с него стреляли, были либо разрывными, либо зажигательными, и яхта была уже ранена смертельно. Раскуроченная палуба дымилась, пробоины в бортах дали течь, и стремительно заполняясь водой, "Фарис" стал крениться на бок.

Я успел бросить моим спутникам, трепыхающимся в воде, все спасательные круги, которые попались мне под руку, и когда вертолет снова вышел на боевой курс, прыгнул в воду.

– Дальше! – кричал я, махал рукой и ударял ею по воде. – Уходите дальше!

Уходить в воде, причем в одежде, было проблематично, к счастью Ника, плыть впереди которой я не мог себе позволить, прекрасно чувствовала себя среди волн, даже учитывая то, что она, как собака, держала в зубах полиэтиленовый пакет с голубой одеждой. Дик плыл, словно дрался, кружился волчком, грозил револьвером, глотал воду и плевался. Задрав хвостовую балку, вертолет опустил вниз пластиковый фюзеляж, словно птица, высматривающая добычу на яхте, и вдруг со страшным шипением вогнал в гибнущий парусник два огненных болида. Мгновение спустя страшный взрыв разметал остатки яхты во все стороны. Смешавшись с клубами дыма, в воздух, как копье, взлетел обломок мачты; несколько покореженных кусков обшивки, вращаясь и рассеивая повсюду искры, пролетели над моей головой и с шипением плюхнулись на воду; обрывки веревок, путаясь на лету, ушли под воду, как клубок змей. Дым медленно относило в сторону легким ветром, и очень скоро на месте белоснежной красавицы осталась гора полузатопленных обломков, которые мерно покачивались на волнах.

Вертолет, опять слившись с ночью, полетел в сторону острова. Прошло две или три минуты, и вокруг нас повисла гробовая тишина.

– Все целы? – спросил я, опираясь рукой на обломок доски.

– Все, – отозвался Дик.

– Ника с тобой?

– Я здесь! – невнятно отозвалась девушка с другой стороны. Она продолжала держать в зубах пакет.

– Это будет для тебя хорошим уроком, – совсем как Дик проворчал я. – До берега доплывешь?

– А где он, берег? – спросил Дик.

Я вскинул руку и ткнул пальцем в Южный Крест, сияющий прямо над нашими головами, который, правда, больше напоминал не крест, а мухобойку.

– Самую нижнюю звезду все видят?

– Это которая слабо светит? – уточнила Ника.

– Да, которая слабо светит. Мысленно опустите ее еще ниже, на пять отрезков, длиной в созвездие. Там будет юг, а значит, остров. Другого ориентира я дать вам не могу.

– Считайте, мое терпение уже лопнуло, – проворчал Дик, толкая впереди себя спасательный круг. Гонсалес второй раз топит меня в воде… Это что там, подо мной? Это твои ноги, Ника?

– Это плавник акулы, – нехорошо пошутил я.

– Черта с два! – возмутился Дик. – Я погибать не намерен. Теперь уже нельзя погибать. Мы почти добрались до Гонсалеса. Осталось чуть-чуть, и я схвачу его за ухо!

Пробковые круги очень скоро намокли и стали крошиться. Не знаю, добрались бы мы до берега, если бы не обломок мачты, за который мы ухватились все трое, как персонажи картины Айвазовского "Девятый вал". Мы почти не работали руками. Во-первых, от этого было мало пользы, а во-вторых, сильное прибрежное течение и без того быстро тащило нас мимо острых рифов по большой дуге, и чем меньше расстояния оставалось до берега, тем дуга становилась круче и, в конце концов, мы вынуждены были оставить мачту, которую уже тащило вдоль берега.

Мы боролись с течением и прибоем. Накатывая на берег, волны давали затем задний ход и откидывали нас от суши, словно дразнили. Уже светало, когда мы, шатаясь и падая, выползли на узкий песчаный пляж, огороженный плотным строем деревьев.

Борьба с океаном вымотала нас так, что мы смогли сделать всего несколько шагов и замертво повалились на мокрый песок. Я лежал ничком, прижимаясь щекой к шероховатой поверхности укатанного приливом берега, и мне казалось, что подо мной продолжают бушевать волны, и ноги затягивает пучина. Вокруг нас гигантскими пауками застыли корявые, окаменевшие от соли плавуны. Я приподнял голову, рассматривая берег и испытывая странное чувство, словно нахожусь у себя дома.

– Ника, – невнятно произнес Дик, не поднимая головы. – Плесни-ка мне пару-тройку глотков рома для согрева… Чего молчишь? Хочешь сказать, что рома у нас нет? Как, собственно, и всего остального?

Я поднялся на ноги, стянул с себя майку и выжал ее. Матовый рассвет не давал теней, и береговые плавуны, как и стволы деревьев, казались рисованными, лишенными объема. Я прошел по берегу, оставляя на песке следы, которые тотчас затирали волны, смотрел по сторонам, в океан и на плотные заросли, и никак не мог поверить, что, в самом деле, нахожусь на Комайо, на том самом острове, с которым связана долгая череда преступлений и убийств, который так хотел приобрести в собственность Влад, и который стал приютом для моей Анны.

– Эгей! – крикнул Дик.

Я обернулся. Придерживая Нику под руку, вакуэро насколько мог быстро ковылял к лесу. Далеко от нас, напротив того места, где берег обрывался белым камнепадом, прыгала по волнам резиновая лодка с мотором.

– Исходя из увиденного, – сказал Дик, когда мы зашли в джунгли и спрятались за большим треугольным камнем, обросшим мхом, – можно сделать вывод, что остров обитаем.

– Сколько у тебя патронов осталось? – спросил я.

– Полный, – ответил Дик, отстегнув барабан и ловким движением загоняя его на место. – Возьми!

Он протянул мне револьвер. Я понял, что означал этот жест. Решение Дика было не самым лучшим, но меня настолько вымотал ночной заплыв, что у меня не осталось сил спорить с ним.

– Оставь себе, – ответил я, отводя в сторону его руку. – Он тебе нужен больше, чем мне.

– Как хочешь, – охотно согласился Дик, затолкал револьвер за пояс и встал. – Прощайте, друзья! Пойду за ухом Гонсалеса. Без этой гадости отсюда у меня пути нет. Даст Бог, свидимся!

Я не стал говорить ему громкие напутственные слова, пожал вакуэро руку и провожал его взглядом до тех пор, пока тот не исчез в плотных зарослях.

Ника ходила вокруг меня, рассматривая яркие оранжевые цветы, по форме напоминающие каплю. Она приседала, прикасалась к лепесткам пальцами и кидала на меня короткие взгляды. Я понял, что она хочет сказать мне что-то важное, но не уверена, что я отреагирую на это так, как ей бы того хотелось.

Цветы стали отвлекать от ее мыслей, и Ника, выпрямившись, повернулась ко мне спиной, обняла себя за плечи, превратившись в тонкую и хрупкую пацанку, у которой сквозь влажную рубашку проступают лопатки и бугорки позвонков.

И тут до меня стало доходить, что Ника, как и мы с вакуэро, приплыла сюда не случайно, не ради любопытства или по воле каприза. Ее цель была не менее определенной, чем цель Дика, и сейчас, оказавшись в непосредственной близости от нее, девушка стала другой. Я почувствовал, что не нужен больше Нике.

– Я тоже пойду, ладно? – спросила она и, упреждая мой вопрос, добавила: – Только не спрашивай ничего, ладно?

– Ты знаешь, куда идти? – все-таки спросил я.

– Остров не такой большой, чтобы заблудиться, – уклончиво ответила Ника и, сделав шаг, повернулась, лукаво глядя на меня, словно хотела проверить, намерен я побежать за ней или нет.

Все знают, зачем сюда приплыли, подумал я. Все, кроме меня.

Я смотрел, как Ника, хватаясь руками за крученые стволы карликовых деревьев, быстро поднимается по камням вверх, размахивая пакетом. Несколько белых булыжников с гулким стуком покатились вниз, раскидывая в сторону опавшую листву. Поднявшись на каменный карниз, девушка повернулась лицом ко мне, помахала рукой, полезла выше и скоро пропала из виду.

Дик ушел направо, в ту сторону, откуда выплыла моторная лодка, Ника – прямо, вглубь острова, где высилась поросшая густым лесом гора, мне оставалось пойти влево. Не знаю, какой логики я придерживался, когда выбирал направление движения. Похоже, что никакой. Я шел по острову, как слепой, отыскивая свое место, свою ячейку в этом игровом поле.

Джунгли, через который я шел, мало напоминал сельву. Они были более сухими и редкими, а основу составляли незнакомые мне деревья с крепкими гнутыми стволами и колючими зелеными ветками, похожие на можжевельник и на терновник одновременно. Но росли они не настолько плотно, чтобы заросли нельзя было преодолеть без мачете.

Дважды я спускался в неглубокие овраги, по дну которых проходили тонкие ручьи, поднялся на холм, разделяющий две бухты, и с его вершины увидел противоположную, южную часть острова.

Я часто оглядывался. Меня не покидало ощущение, что за мной следят, и это ощущение порой было настолько сильным, что я пару раз проверился, прячась за камнями и выжидая, когда преследователь пробежит мимо меня. Но лишь порывы ветра с шумом проходили над моей головой, расчесывая траву и приглаживая верхушки деревьев.

Вниз идти было легче. Лес поредел, все чаще попадались поляны с выжженной сухой травой, полной мелких прыгающих насекомых и белых, хрупких, как яичная скорлупа, ракушек. Они хрустели под моими ногами, и нельзя было шагу сделать, чтобы не раздавить их.

Вскоре я нашел тропу. Точнее сказать, это была полоса примятой травы, по которой прошли не так давно. Я остановился рядом с тропой, глядя по сторонам, предпочитая первым увидеть того, кто здесь ходил. Чувство тревоги нарастало столь стремительно, что я уже не мог двигаться дальше, и стоял как вкопанный, глядя по сторонам.

Интуиция редко обманывала меня. Мурашки побежали у меня по коже, когда я увидел стремительно приближающиеся ко мне кончики черных хвостов, торчащие из травы, и затем услышал сухой шелест.

Уже раз обжегшись на встрече с пумой, я и в этот раз готов был увидеть каких-нибудь аспидных кошек, намеревающихся позавтракать мною, но к моему удивлению и неоправданному облегчению увидел выскочивших на тропу собак.

Псы были огромными, едва ли уступающими по размеру пуме, а об их свирепом нраве красноречиво говорило низкое грозное рычание, которым они предупредили меня о своих намерениях. Я сначала застыл, как статуя, вспомнив одно из правил защиты от собак, но моя неподвижная фигура не поубавила у псов агрессивности.

Это уже было как проклятие: за короткий промежуток времени мне второй раз приходилось позорно уносить ноги от животных, и в этот раз, как и в первый, у меня не было с собой оружия.

Чтоб вы провалились! – подумал я, повернулся к волкодавам спиной и что есть духу побежал по тропе вниз. Обрадовавшись таким откровенным догонялкам, псы облаяли меня и молча кинулись вслед за мной.

Склон становился все круче, и это обстоятельство не столько придавало мне скорости, сколько повышало шансы споткнуться и зарыться носом в землю. Стараясь не частить и делать шаги как можно более широкими, я разъяренным орангутангом скакал вниз, ломая на своем пути ветки деревьев и вспугивая тучи кузнечиков. Конечно, надо было остановиться и залезть на дерево, но расстояние между мной и моими преследователями сократилось настолько, что я как минимум рисковал бы своими джинсами.

Наматывая на себя редкий лес и травяные заросли, я продолжал нестись во весь опор, и уже был готов к тому, что клыки волкодава вот-вот вцепятся мне в затылок, как вдруг прямо передо мной вырос белый забор, и я сходу взял его двухметровую высоту, услышав подо мной лязг зубов и раздосадованный скулеж.

Я перелетел через забор с той же легкостью, как если бы это была скамейка, грохнулся на газон и кубарем покатился по траве.

Чувство восторга от того, что мне удалось сохранить джинсы и все, что находилось в них, быстро развеялось, и на смену ему пришло уже успевшее надоесть чувство тревоги.

Между деревьев проглядывался особнячок цилиндрической формы, напоминающий маяк. Его белые и гладкие стены, лишенные какого бы то ни было рельефа или лепных украшений, имели лишь несколько несимметричных и узких оконных проема, закрытых тонированными стеклами. Верх особняка представлял собой стеклянный цилиндр, прикрытый конусовидной крышей. Особняк был неухоженным, несколько сегментов цилиндрического окна были заменены фанерой, на белых стенах желтели подтеки, а в зарослях, окружающих его, с трудом можно было угадать когда-то аккуратные газоны, цветочные клумбы, дорожки, выложенные из цветной тротуарной плитки.

Я медленно пошел вперед, замечая следы человеческих рук. Несколько кустов были пострижены, и срезанные ветки, лежащие на земле, еще не успели полностью засохнуть. У входа в особняк были прополоты круглые клумбы и до блеска вымыты два мраморных античных бога, словно от дождя спрятавшиеся под кручеными ионическими капителями колонн.

Я взялся за потускневшую от времени медную ручку двери и потянул на себя. Тяжелая пролаченая дверь со скрипом отворилась, и я почувствовал, как изнутри потянуло прохладой.

Надеясь, что особняк необитаем, я зашел внутрь, постоял на пороге, дожидаясь, когда глаза свыкнутся с полусумраком, и стал бесшумно подниматься по спиральной лестнице вверх. На каждом из трех этажей было всего по комнате. Сначала я прошел через гостиную, которую составляла дорогая антикварная мебель, круглый стол посредине, камин и стойка бара, повторяющая овал стены, затем поднялся на кухню, часть которой была отведена под машинное отделение, в котором стоял заржавелый и, по-видимому, давно вышедший из строя генератор. Шкафы кухни были пусты, но на полу стояло несколько коробок с всевозможными консервами, герметичными упаковками и крупами. Завершала особняк спальня, расположенная в самой светлой комнате, где стены были сделаны из стекла, и откуда открывался удивительно красивый вид на берег океана и дальнюю панораму острова.

Спальня была обжита больше, чем остальные комнаты. Большая часть ее занимала кровать овальной формы, вплотную придвинутая к окну. Простыни и подушки были застелены покрывалом, которое отчетливо сохранило контур человеческой фигуры, словно поверх него кто-то лежал.

Я присел рядом с прикроватной тумбочкой, и тотчас почувствовал, как учащенно забилось в груди сердце. На полу, друг на дружке, лежали кроссовки Анны, шорты и короткая маечка "боди", причем в таком виде, словно Анна только скинула их с себя и ушла в душевую. На тумбочке – расческа, резинка для волос, тональный крем, тушь для ресниц… Все эти предметы я знал слишком хорошо, чтобы ошибиться. Они тоже принадлежали Анне.

– Руки за голову! – услышал я за своей спиной негромкий мужской голос.

Не выпуская из руки расчески, я медленно отвел локти назад и прижал ладони к затылку. Предметы Анны и мужской голос в моем сознании смешались в одно целое и превратились в нечто напоминающее яблоко, которое упало мне на голову, помогая рождаться ответу на трудный вопрос.

– Повернись! Только медленно!

Я перестарался и, поворачиваясь очень медленно, успел внимательно рассмотреть платяной шкаф без дверки, на полках которого лежала одежда в упаковке, по всей видимости, новая, еще не ношеная. На второй тумбочке стояла магнитола, на кровати лежал подключенный к ней микрофон.

Наконец, в поле моего зрения въехал обладатель мужского голоса. Это был коренастый парень моего возраста, одетый в серые холщовые брюки и тельняшку без рукавов. Он был коротко пострижен, впалые щеки его были покрыты щетиной. Большими руками с толстыми короткими пальцами он держал на уровне бедра охотничью двустволку, направляя дуло мне в лицо.

– Ты кто? – без всякой агрессии в голосе спросил он, взводя оба курка.

Я уставился на его ладонь с татуировкой в виде якоря, парусника, солнца и еще какой-то глупости. Неужели это новый избранник Анны? – с недоверием подумал я и пожал плечами, тем самым отвечая на вопрос незнакомца.

– Ты что, в молчанки со мной играть вздумал? – спросил он, стараясь придать своему голосу страшный тон, но у него ничего не получилось. Отошел на шаг, мельком обернулся, кинув взгляд на ступени, спиралью уходящие вниз, словно хотел проверить, не идет ли кто следом за мной.

– Моя яхта затонула сегодня ночью, – сказал я. Руки затекли за головой, и мне очень хотелось их опустить.

– Сними майку! – коротко приказал незнакомец и еще отошел на шаг.

Какой-то ты запуганный, братец, подумал я, стаскивая майку через голову. На охранника Гонсалеса совсем не похож. Те мало говорят и много делают.

– Хорошо, – кивнул незнакомец, убедившись, что у меня нет никакого оружия. – Можешь опустить руки. Сядь!

Я опустился на кровать. Она тихо скрипнула подо мной.

– Что, сама по себе затонула? – с недоверием уточнил незнакомец.

– Почему сама по себе? – возразил я. – Ее расстреляли с вертолета.

– Под парусами шел или как?

Кажется, он видел с берега, как вертолет сжигал "Фарис" ракетами, и решил проверить меня.

– Я успел поднять только грот, – ответил я. – Вертолет сделал два захода и разнес яхту в щепки.

– Ты на ней был один?

Черт знает, кто он такой! На этот вопрос я предпочел не отвечать. Незнакомец не настаивал и задал новый вопрос:

– А зачем приплыл на Комайо?

– Подругу ищу, – ответил я. – Она купила этот остров три недели назад… Я уже вижу – это ее вещи.

– На пол!! – вдруг крикнул незнакомец и сам упал навзничь.

Я свалился с кровати быстрее, чем успел понять, что произошло. По комнате промчалась дрожащая тень, и над особняком с грохотом пролетел вертолет. Мы лежали на полу до тех пор, пока опять не стихло.

– Так по несколько раз на день, – сказал незнакомец, поднимаясь с пола. – Узнал? Это тот самый вертолет, который сжег твою яхту. А подруга твоя…

Он не договорил и опустил ружье себе на колени. Я сел на прежнее место, не сводя глаз с незнакомца.

– Что – подруга моя? – нервно спросил я.

– Странная она какая-то.

– Ты с ней говорил?

– Ты принимаешь меня за сумасшедшего? Я тут, братец, самое бесправное существо. И до сих пор жив только потому, что никто обо мне не знает… Но ты мне все-таки скажи, почему твою яхту сожгли? Если здесь жила, как ты говоришь, твоя подруга…

Незнакомец внушал мне доверие. Я не знал, кто этот человек и какая судьба закинула его на остров, но интуитивно чувствовал, что он говорит правду и не имеет никакого отношения к Гонсалесу и тем делишкам, которые здесь творятся.

– Понимаешь, мы с ней поссорились, – объяснил я. – Не спросив меня, она взяла мои деньги, купила остров и приплыла сюда. Обещала связаться со мной по радио, но прошли все сроки, а от нее не поступило никаких известий. И я решил приплыть сюда без приглашения.

– Это ты зря, – задумчиво произнес незнакомец. – Без приглашения на этот остров лучше не соваться… Ты меня, конечно, прости, но у меня сложилось такое мнение, что твоя подруга тебя не ждет.

Он выждал паузу, но я промолчал.

– В общем, в этом доме я до нее жил почти целый месяц. Провианта здесь не было никакого, зато ружьишко нашел, да и спокойнее как-то в стенах, зверье не тревожит. А вертолетная площадка вот там, на бугре. Если "стрекоза" садилась, я успевал незаметно скрыться в лесу.

– А как ты сюда попал? – повернул я рассказ к самому началу.

Незнакомец, похоже, не был готов ответить на этот вопрос, хотя он прозвучал к месту. Он замолчал, опустил голову, почесал ее и крякнул.

– Как тебе сказать? Нехорошая это история… Я работал матросом на китобойном судне. Мы ходили за добычей южнее, ближе к берегам Чили. Ну, как-то раз у судового бухгалтера деньги пропали, недельное жалование всей команды. Он поднял шум, капитан устроил допрос. Начались разборки, кто в это время в кубрике был, кто на вахте стоял, кто на камбузе, кто на палубе. И так вышло, что все подозрение упало на меня, потому что я один после вахты отдыхал в кубрике и, вроде как, мог незаметно подойти к служебным каютам. Прижали меня к стенке. Говорят: "Гони монету". А я Божьей матерью клянусь, что никаких денег не брал.

Он чмокнул губами, покрутил головой, по-прежнему не поднимая ее, словно боясь встретиться со мной взглядом.

– А в ту ночь мы мимо Комайо проходили. Не знаю по случаю чего свободная от вахты смена напилась водки, и самый задиристый моторист стал ко мне приставать: мол, колись, сука, а то морду бить будем. Ну, морду мне набить – дело не самое легкое. Накинулись они на меня всей сворой, и я кое-кому помял бока. В общем, этот моторист пригрозил: теперь тебе, говорит, жизни не будет…

Он снова замолчал. Было видно, что вспоминать эту историю ему очень неприятно.

– Не подумай, что я испугался этого моториста. И не таким рога обламывал. Дело в другом. Со мной девчонка в плавание пошла. В общем, как тебе сказать?.. Подруга. Мы с ней ладно жили весь месяц, она как собачонка ни на шаг от меня не отходила. Да и я к ней здорово привязался. Бальзам для души. А после этой истории с деньгами и она от меня отвернулась. Вор ты, говорит, своих же друзей обокрал. И нарочно стала у меня перед глазами с другими матросами фланировать. Естественно, сразу куча советчиков и провокаторов ко мне налипла, шепчут: "Прирежь эту шлюху, и за борт. А мы сделаем вид, что ничего не видели"… Дуреет команда в плавание, вот что я тебе скажу. Нормальные, вроде, парни за пару месяцев в море дураками и сволочами становятся… А я что – убийца или клоун? Вижу, что ни один человек на судне мне не верит, послал всех к чертям собачьим, спустил шлюпку на воду и той же ночью высадился на Комайо. Лодку спрятал в зарослях и ушел вглубь острова. А на утро нашел этот дом.

– Тебя не искали?

– Да брось ты! Я думаю, что спьяну о моем побеге лишь на второй или третий день узнали. А за это время судно не одну сотню миль отмахало… Я не спрашиваю тебя, веришь ты мне или нет. Твое дело. В друзья я к тебе не напрашиваюсь… А о чем вообще речь?

– Ты прожил в этом доме месяц, – напомнил я.

– Ну да! Почти месяц.

– А как собаки тебя сюда пропустили?

– Собаки – это ерунда. Нет такой собаки, которую нельзя было бы приручить… Слушай дальше, если интересно… Как-то на бугор сел вертолет, из него вышла молодая дама, еще несколько мужиков с сумками и чемоданами. Пару часов они тут все разгребали, мусор выносили, оставили дамочку одну и улетели. Мне пришлось переселиться в лес. А неделю назад, когда уже темнеть начало, эту дамочку в одном полотенце отсюда вынесли, и больше она здесь не появлялась. Ее на базу унесли, можешь не сомневаться.

– База? – спросил я. – Что за база?

– Да это я так, по-своему, называю. Я этот остров за месяц вдоль и попрек обошел. Процентов на восемьдесят здесь лес и скалы, а на западной стороне равнина, поросшая густым лесом. Там много домов, вертолетный ангар, заборы, сторожевые псы, охранка с автоматами, причал и очень много лысых женщин.

Я кинул на матроса встревоженный взгляд, и он понял, что упоминание о лысых женщинах меня взволновало.

– Да, – кивнул он. – Бритые наголо. Все молодые, приблизительно одного возраста. Одеты, как заключенные, одинаково: в голубые шорты и рубахи. Очень много среди них пузатых.

– В каком смысле – пузатых?

– Беременных!

– Что же это получается? Роддом? – удивился я.

– Не знаю, парень, – как-то странно ответил матрос, пряча глаза. – Может, и роддом. Только нехороший он. Я близко подойти не решился, с вершины горы смотрел. Там, перед колючей проволокой, ровное поле есть. Я служил наемником, когда была война с Перу, и глаз у меня наметан. Там минное поле… Словом, подруга твоя связалась с этими… с акушерами, черт бы их подрал! Боюсь я их.

– А почему ты их боишься? – спросил я и вдруг услышал, что голос мой дрогнул и почти перешел на шепот.

Матрос снова кинул на меня беглый взгляд и голосом, от которого у меня стала застывать кровь в жилах, произнес:

– К причалу почти каждый день подходят катера. Красивые, скоростные катера. Без флагов, без названий и портов приписки. Я сначала думал, что если есть беременные женщины, то должны быть и новорожденные дети, и за этими детьми, как и за своими женами, приплывают богатые мужья. Но я ни разу не видел, чтобы на катера заносили детей. Я вообще ни разу не видел на базе детей.

Он помолчал, а затем добавил:

– Когда твоя подруга здесь жила, я незаметно таскал из кухни продукты. Она каждое утро спускалась к океану и ходила по прибою. А я в это время выносил консервы. Понемногу собрал запас. Еще пару дней, и задует юго-восточный пассат. И я отчалю отсюда на своей лодке. Видишь эти простыни? Я сделаю из них парус, и ноги моей не будет на этом проклятом острове!

Он ждал от меня тех слов, которые произнес бы всякий нормальный человек. Он ждал, что я стану просить его взять меня с собой. Но я промолчал, и матрос предложил сам:

– Я могу взять тебя с собой. Продуктов на первое время хватит. А там, даст Бог, нас подберет какое-нибудь судно.

Он был уверен, что я, конечно, соглашусь, и потому после моего ответа лицо его вытянулось от удивления.

– Нет, я останусь, – твердо ответил я и, невольно сжав кулак, с треском сломал расческу Анны.

На примусе мы поджарили баночной ветчины с яичницей, за ужином и познакомились. Матроса звали Хосе, было ему тридцать лет и мечтал он купить яхту. Когда за окнами «маяка» стемнело, я пошел наверх, предпочитая спать в кровати, где спала Анна.

– Не советую, – покачал головой Хосе. – Я обычно сплю внизу. Оттуда легче унести ноги в случае опасности.

Я пожелал невольному отшельнику спокойной ночи и поднялся в спальню.

– Эй! – донеслось снизу. – Надеюсь, ты не станешь зажигать свечи?

Я хорошо понимал его. Матрос прожил на острове больше месяца, он видел и знал намного больше меня, и у него, само собой, были все основания опасаться за свою жизнь. В его глазах я выглядел легкомысленным и самоуверенным драчуном, каким мне сначала казался Дик, и Хосе считал необходимым давать мне советы и предостерегать от возможных неприятностей.

Я успокоил его, пообещав, что не только не буду зажигать свечей, но также не посмею храпеть и выходить из спальни по малой нужде.

Вскоре стихли шаги матроса и его кашель. Я неподвижно лежал поверх покрывала, глядя на конусообразный потолок, на который оконные рамы от восходящей луны отбрасывали тень, похожую на гигантскую паутину. Я представлял, как всего несколько ночей назад здесь, под этой тенью, в полном одиночестве, лежала Анна, так же смотрела в потолок и прислушивалась к мерному шуму волн, накатывающих на берег. О чем она думала тогда? Вспоминала ли меня? Отводила ли она мне какую-либо роль в своих ошеломляющих замыслах?

Я повернулся на живот, утопая лицом в подушке. Горьковатый запах духов Анны вызвал в душе такие яркие воспоминания, что у меня мучительно заныло под сердцем. Казалось, что Анна сейчас где-то совсем рядом, на расстоянии протянутой руки, и в то же время – бесконечно далеко от меня, и расстояние это непреодолимо. Я не хотел обманывать себя, и интуиция говорила, что в жизни Анны произошло нечто такое, что в мгновение изменило ее, удалило на бесконечность и вычеркнуло меня из ее сердца. Это рано или поздно должно было случиться. Я не ценил Анну так, как оно того заслуживала, я привык, что она всегда была рядом со мной, всегда была готова меня простить и всегда будет довольствоваться нашими неопределенными отношениями полусемьи, полудрузей и полулюбовников.

Я протянул руку к тумбочке, коснулся панели магнитолы и нажал на кнопку воспроизведения. Динамики тихо зашипели. Музыка, которую слушала Анна, не зазвучала. Кассета оказалась чистой, во всяком случае, после того места, на котором лента была остановлена.

Я отмотал немного назад и снова включил воспроизведение. И тотчас комната наполнилась голосом Анны: "…удастся увидеть какие-либо признаки подготовки к загрузке товара: рабочие могут переносить тюки, возить на тележках баулы, словом, во всякой муравьиной возне можно заметить что-нибудь полезное. Это будет очень удачный момент, тем более, что Гонсалес в это время будет находиться в море, на одном из катеров…"

Очень кстати! Это было что-то вроде звукового дневника или письма, адресованного, может быть, нам с Владом.

Я сел в постели, бережно взял магнитолу в руки, поставил ее на колени и перемотал кассету в начало. Записано было немного, и я понадеялся, что энергии в батарейках хватит на то, чтобы прослушать всю запись.

Громкость я убавил до такой степени, чтобы за пределы спальни звук не проникал, и слушал голос Анны, лежа головой на динамике, как на подушке.

"Столько событий, я так взволнована, а до выхода на связь с комиссаром еще целых два дня! Я просто умираю от желания поделиться с кем-нибудь своими впечатлениями от пережитого. Сторожевые псы плохие слушатели, они нетерпеливы, часто перебивают своим лаем и норовят лизнуть в лицо. Хорошо, что я нашла в доме магнитолу. Она молча мотает на свой ус все, что я ей говорю, и у меня есть надежда, что кассету удастся передать на материк с каким-нибудь рыболовецким судном, которые проходят мимо острова довольно часто.

Чутье не подвело Влада – остров прекрасен. Может быть, мое сравнение будет не совсем удачное, но с вертолета он напоминает круглый белый хлеб, который испекли на наклонном противне, и оттого масса теста переместилась к одному краю (восточному), образовав там неприступные скалы с глубокими промоинами, каминами и утесами. Противоположная, западная сторона, представляет собой невысокое, ровное как стол плато, имеющее форму серпа. Там я разглядела постройки, спрятанные под сенью деревьев. Южный и северный берега острова идеально подходят для воплощения идеи Влада: белый песочек, мелководье, лохматые пальмы и пологий подъем, где природа постаралась и создала террасы, словно специально предназначенные для дорог и капитального строительства.

Я думала, что Гонсалес сразу же представит меня Августино, но ошиблась. Вертолет приземлился где-то на юго-востоке, на маленькой площадке, поросшей выжженной травой. Неподалеку возвышалось белое цилиндрическое здание, построенное в стиле маяка. Вокруг него когда-то был прекрасный сад, к которому как минимум год не прикладывались усилия садовника. И этот умирающий сад оказался самым тяжелым зрелищем первого дня.

Гонсалес со своей неизменной улыбочкой смотрел, как я хватаюсь за голову и ищу садовые инструменты. Он не располагал временем позволить мне сантименты в его присутствии, лопасти вертолета продолжали вращаться, и он пригласил меня в дом.

Внутри дом производил не менее унылое впечатление, чем сад, хотя было заметно, что к моему приезду здесь мало-мальски пытались навести порядок. Полусумрачная гостиная, свет в которую проникал из двух крохотных окошек, напоминающих крепостные бойницы, была заставлена антикварной мебелью эпохи английского колонизаторства в Индии. Но не это омрачило мое настроение. Гонсалес, наблюдая за тем, какую реакцию произведут на меня его слова, пояснил, что в этом доме Августино прожил практически в одиночку свой самый трудный год жизни – когда погибла дочь Валери.

Я не нашла в себе мужества даже прикоснуться к этим ампирным креслам и диванам, от которых, казалось, веет могильным холодом, и быстро поднялась на второй этаж. Это был хозяйственный этаж, частично занятый кухней, душевой (в связи с отсутствием электричества подачи воды не было, и я пользовалась родником в саду) и кладовыми с ржавыми холодильниками и кухонным оборудованием.

Зато от спальни, которая находилась на последнем этаже, я была в восторге. Это трудно описать словами. Стеклянные стены по окружности, через которые можно любоваться удивительным видом на южный берег и поросшую густым лесом главную вершину острова, зеркальный конусообразный потолок, большая кровать (о такой я даже не могла мечтать!) – словом, райское ложе, его надо видеть.

Гонсалес пообещал, что здесь я буду в полной безопасности, как, собственно, в любой точке острова, так как его территория постоянно патрулируется моторными лодками и вертолетом. Двух одичавших черных псов, невероятно похожих друг на друга, которые охраняли особняк, он посоветовал мне покормить и приручить. Затем попросил все мои документы, касающиеся собственности на остров, сунул их в папку и пообещал, что сегодня же обсудит наше дальнейшее сотрудничество с Августино.

Когда мы распрощались, он вспомнил (вернее, сделал вид, что вспомнил) о необходимости дать мне один важный совет. "Ты можешь ходить по острову там, где тебе вздумается. Но не приведи Господь зайти тебе на западную часть. Поля, которые ограничивают эту часть от остальной территории, заминированы." На мой вопрос, от кого так серьезно защищается Августино, Гонсалес ничего не ответил.

Несмотря на острое чувство одиночества и неприятное, почти мистическое ощущение присутствия в доме духа Августино, я заснула сразу, как сгустились сумерки, но проснулась глубокой ночью от громкого лая псов. Выглянув в окно, я увидела, что мои охранники черными тенями несутся по саду в сторону главных ворот, но бежали они виляя хвостами и лаяли, поскуливая, словно чуяли приближение хозяина. Они растаяли в темноте, и снова наступила тишина, если не считать убаюкивающего шума прибоя.

Я снова легла, но долго не могла уснуть, думая о предупреждении Гонсалеса. Минное поле на необитаемом острове – это было что-то странное. Если таким образом Августино охранял свои склады с наркотиками, то почему он оставил "голой" береговую линию? По логике, прикрывать склады следовало бы со стороны моря, а не со стороны леса.

Я проснулась рано. Нервы были натянуты, словно у солдата перед боем, даже во сне мысли не оставили меня, и было такое ощущение, словно я всю ночь при свете луны разгадывала кроссворды, и все же тело переполняло ощущение свежести и силы. Я сбегала на берег, искупалась в океане и, вернувшись, приготовила на примусе кофе.

То, что Гонсалес пообещал мне полную безопасность в этом доме, по-видимому означало, что он приставил ко мне какого-то невидимого охранника, причем, голодного. У меня прекрасная память на расстановку предметов, мне бывает достаточно одного взгляда на шахматную доску, чтобы запомнить положение фигур на любом этапе игры. Так вот, в мое отсутствие кто-то похозяйничал в коробках, в которых лежали продукты, и я с твердой уверенностью могла сказать, что это сделали не псы, потому что прикрыть за собой дверь, уходя из особняка, они не могли.

Этой версией об охраннике, а точнее, о шпионе, который следил за мной, можно было объяснить и странное поведение собак сегодняшней ночью. Это открытие меня не слишком встревожило, так как существует множество способов избавиться от "хвоста", если о его существовании известно.

Я не предполагала, что Гонсалес может прилететь к особняку слишком рано, и пока солнце не поднялось высоко, пока держалась утренняя прохлада, я решила пройти по берегу в сторону той самой неприкасаемой западной части острова, где находилась резиденция Августино.

Псы, играясь с прибоем, сопровождали меня километра три или четыре. Они были веселы и внешне беззаботны. Прыгая по воде, кусали волны, накатывающие на берег, догоняли друг друга, демонстрируя удивительное сходство не только фигур и окраса шерсти, но и характеров. Можно было подумать, что это компьютерный трюк, реклама собачьего корма.

Так я, развлекаясь обществом псов, дошла до скалистого мыса, представляющего нагромождение камней, уходящее на несколько десятков метров в море, словно здесь было начато строительство гигантской плотины, да заброшено. И тут с моими четвероногими друзьями что-то произошло. Они перестали резвиться, перешли на шаг, не сводя своих черных глаз с мыса, а затем я увидела, как у обоих на загривке дыбом встала шерсть. Я тоже посмотрела на мыс, но не заметила ничего, кроме белой пены от разбивающихся о камни волн. Мне показалось это странным, так как зрение у собак не лучше, чем у человека, а их чутье в тот момент не играло никакой роли, потому что ветер дул нам в спину. Сначала я решила, что собаки испугались водяных фонтанов, которые с каждым накатом волны вырывались из-под камней, и побежала вперед, вовлекая псов в игру. Но барбосы, продолжая негромко рычать и ощетиниваться, стояли как вкопанные.

Я не могла понять, что их испугало. Попытки схватить их за загривок и потащить вперед ни к чему не привели. Псы начинали жалобно скулить, прижимать уши, подгибать лапы и валиться на песок. Казалось, что в нескольких шагах от них проходит какая-то невидимая граница, перейти которую они не могут, и этот запрет заложен на уровне инстинкта, как, скажем, нельзя заставить обыкновенную собаку добровольно пойти в огонь.

Я оставила своих нерешительных спутников и дальше пошла одна. По каменному завалу идти было трудно, и чтобы ненароком не сорваться в трещину, я сняла кроссовки, зашла в воду и поплыла. Море норовило кинуть меня на камни, и я испытала довольно острые ощущения, когда волна вдруг стремительно подняла меня и понесла прямо на каменную стену. Спасло меня то, что я успела повернуться к стене ногами и оттолкнулась от нее.

Проплыв мимо каменного завала я, наконец, почувствовала под ногами ровный песок, и уже готова была выйти на берег, как увидела метрах в пятидесяти от себя человека с винтовкой. Он неподвижно стоял на большом валуне спиной ко мне, словно охранял кого-то, кто был под ним, за валуном. Одет он был в полевую форму офицера США – в бежевые шорты, такого же цвета рубашку и панаму.

Про людей с оружием Гонсалес мне ничего не говорил, и потому я предпочла не высовываться из воды и выяснить, ради чего этот человек убивает время в такой невыразительной и неподвижной позе.

Я медленно доплыла до валуна, и когда человек уже не мог меня увидеть, нащупала дно и осторожно пошла вдоль каменной стены, прижимаясь к ней телом.

Вскоре моему взору открылась маленькая бухта с тихой и прозрачной водой, окруженная со всех сторон скалами, на которых я заметила еще двух вооруженных человек. Но самое интересное было у воды, на узком серповидном пляже. Там лежали, сидели, купались не меньше полусотни молодых и совершенно лысых индианок, все раздетые донага. Их унифицированная одежда, представляющая голубые короткие штанишки и такого же цвета рубахи, была аккуратно сложена стопочками в тени. Я рассматривала это странное лежбище минут десять, но не нашла ни одной женщины с европейскими чертами лица. Все они были в меру страшненькими, средней упитанности, причем добрая половина их была беременна.

Я много слышала и читала про аквакультуру, про роды в естественных природных условиях, в морской воде, и решила, что все эти женщины являются фанатками экзотических условий воспроизводства населения. Это предположение доказывало появление на пляже двух мужчин в белых халатах, при которых женщины вели себя как перед врачами, и если мужчины приближались к кому-либо, то давали себя осматривать и ощупывать, поворачиваясь во все стороны.

Эта спасительная версия – про сборище фанаток аквакультуры – была, конечно, полнейшим бредом, но мне она дала некоторое душевное равновесие, ибо появление на острове, находящемся под контролем наркомафии, такого количества беременных женщин было, мягко говоря, странным, если не сказать абсурдным. При всем своем желании быстро найти какое-нибудь разумное объяснение увиденному, ничего иного, кроме аквакультуры, в голову не приходило, а эта гипотеза трещала по всем швам, заглушая шум прибоя.

Я возвращалась к псам, которые преданно ждали меня у каменного завала, и думала, для чего Августино, который всю жизнь занимался производством и контрабандой наркотиков, понадобилось такое количество женщин. Может быть, Седой Волк на старости лет сошел с ума и решил обзавестись гаремом? Но даже если допустить эту идиотскую версию, то неужели наркобарон не смог подобрать себе более симпатичных женщин?

Весь обратный путь я пыталась разгадать загадку, которую задал мне Августино. Псы снова повеселели, и чем дальше мы удалялись от бухты, тем веселее становились они, и снова носились по прибою, высунув языки, попадали под волны, отряхивались рядом со мной, устраивая мне нечто похожее на душ Шарко.

В особняке меня ждал Гонсалес. Он был недоволен тем, что я заставила его ждать, и попытался предъявить мне претензии, на что я безапелляционно ответила, что мои передвижения по острову, являющемуся моей собственностью, ни по времени, ни по маршрутам регламентированы быть не могут.

"Разве я не говорил тебе, что на сегодня у Августино запланирована встреча с тобой?" – спросил он.

"Нет, – ответила я. – О том, что встреча состоится именно сегодня, ты не говорил. Но неужели у Августино настолько плотный рабочий день, что он не сможет принять меня, когда это будет удобно мне?"

Словом, я попыталась сразу поставить себя на свое место. Гонсалесу что-то не понравилось. Он нахмурился еще больше и сквозь зубы произнес: "Только черт знает, что придет в голову этой старой гиене".

Похоже, что эти слова вырвались помимо его воли, и Гонсалес тотчас замолчал, искоса глядя на меня, чтобы увидеть, как я отреагирую на это непозволительное ругательство в адрес шефа. Вполне возможно, что это была проверка моей лояльности по отношению к Августино, потому я должна была отреагировать однозначно. Сыграв негодование, я потребовала от Гонсалеса объяснений. Он, как мне показалось, немного смутился и попытался все перевести в шутку.

По случаю приема у главного мафиози Южной Америки я одела свой парадный белый костюм. По пути в вертолет и во время короткого полета мы ни о чем не говорили, и тогда я подумала о том, не слишком ли доверяю этому якобы спаянному тандему Августино-Гонсалес? Так ли предан Гонсалес своему шефу, как он это демонстрирует?

Вертолет заходил на посадку по такой хитроумной глиссаде, что я не смогла ничего толком рассмотреть. Сначала под нами была только водная гладь да белые полоски прибоя, затем вдруг стремительно стали приближаться деревья, сливаясь в сплошную зеленую ленту, и вертолет, круто накренившись, сделал петлю над лужайкой и тотчас пошел на посадку…"

Я выключил магнитолу. Внизу, под окнами, вдруг утробно зарычали псы, а затем, повизгивая, заскулили, переходя на все более высокие ноты. В гостиной раздались осторожные шаги и бормотание Хосе.

– Эй! – позвал он меня снизу, поднявшись на кухню. – Ты не спишь?

– Нет, не сплю.

– Слышишь, псы чем-то встревожены? Надо бы посмотреть…

Он боялся выходить из особняка один, хотя держал наизготове ружье, заряженное семимиллиметровой картечью.

Я встал с кровати и спустился вниз. В свете луны, который пробивался через окно-бойницу, было видно, насколько Хосе взволнован и испуган.

– Если что, – шепотом произнес он, – то в разные стороны и в лес.

– Ты хорошо стреляешь?

– Я? – зачем-то переспросил Хосе и взглянул на ружье.

Врать он не хотел, а сказать правду ему было стыдно.

– Если в чем-то сомневаешься, – помог я ему, – то лучше отдай эту хлопушку мне.

– Давай, действуй! – Матрос охотно уступил ружье и шагнул в сторону, пропуская меня вперед.

Я спустился вниз, приоткрыл дверь, и мне под ноги тотчас кинулись оба пса. Два здоровых волкодава мелко дрожали, толкали друг друга, норовя теснее прижаться к моим ногам.

Я вышел в ночной сад. Вокруг меня призрачными тенями стояли деревья, а дальше, за белой полосой забора, начиналось царство сплошного мрака, над которым повисли холодные глаза звезд. Мерный шум волн, долетающий с берега, заполнял тишину леса, и он был единственным звуком, который можно было уловить.

Псы, увидев во мне надежного защитника, снова зарычали, правда, не совсем смело и грозно. Они смотрели в ту сторону, где бетонная секция забора под осевшей почвой упала на землю плашмя, открыв проход в джунгли.

Не могу сказать, что я испытывал приятные чувства, но так откровенно демонстрировать суеверный страх, как это делал Хосе, мне было стыдно, и я, вскинув ружье, пошел к черному проему. Псы несколько метров храбро сопровождали меня, но затем снова остановились, прижали уши к головам, легли на землю и заскулили. Они вели себя так же, как и с Анной, когда она шла по пляжу.

Я вышел за пределы сада один. Непроглядная темень окружила меня. Я стоял на бетонной плите, глядя по сторонам, и чувствовал, как указательный палец дрожит на спусковом крючке. Нервы натягивались, как гитарные струны, и мне казалось, что они начинают тонко звенеть, и звук этот быстро усиливается и доходит до сверлящей в мозгу ноты…

Тьфу! Что это со мной? – подумал я, резко качнул головой, словно хотел стряхнуть с себя липкий суеверный страх. Собака – глупое существо. Она может испугаться собственной тени.

С этими мыслями я сделал несколько шагов вперед, вглядываясь в темноту, как вдруг увидел в непроглядном мраке зарослей два светящихся красноватых глаза.

Они были совсем близко от меня, в каких-нибудь двадцати метрах, и располагались у самой земли, словно принадлежали очень маленькому или же ползающему существу. Я остановился, как вкопанный, чувствуя, что от напряжения немеет спина. Красные глаза, казалось, гипнотизируют меня, подавляя волю, и я не смог даже приподнять ружье до уровня лица и прицелиться. Как назло, в голове вдруг отчетливо всплыл рассказ Ники о белых червях с красными глазами, населяющих остров, и тотчас волна гадливого ужаса накрыла меня с головой.

Я выстрелил от бедра, не целясь. Сухой треск разорвал гнетущую тишину. Красные глаза мгновенно исчезли, словно это были светящиеся мишени в тире.

Не шевелясь и остановив дыхание, я простоял еще минуту, до рези в глазах всматриваясь в темноту. Матрос неслышно подошел ко мне сзади и одними губами шепнул:

– Что это было?

– Какой-то зверек, – искусственно бодрым голосом ответил я и, повернувшись, пошел к дому.

– Думаешь, попал? – с надеждой спросил Хосе.

Надо было как-то оправдать свое самоуверенное заявление насчет хорошей стрельбы.

– Я лишь спугнул его, выстрелив вверх.

Псы втихоря попытались протиснуться в дом следом за нами, но я вытолкнул их наружу.

– Свой хлеб, дорогие мои, надо отрабатывать.

Инцидент был исчерпан. Я отдал ружье матросу, пожелал ему спокойной ночи и поднялся в спальню. Мне еще предстояло дослушать запись Анны.

"Нас встретил человек в бежевой форме. Ни слова не говоря, он показал рукой на небольшой белый флигель, овитый лианами. К нему вела выложенная плиткой дорожка, вдоль которой рос плотный строй хвойных кустов, и из-за этой живой стены я ничего не могла увидеть.

Обе створки двери были распахнуты настежь. Мы ступили на белый мраморный пол. Овальный зал был ярко освещен лучами солнца, которые проникали через торцевые окна, возвышающиеся от пола до потолка. Здесь было прохладно и пусто. Кроме большого мраморного стола, стоящего посредине, и двух плетеных кресел в зале не было больше никакой мебели.

Человек в форме предложил нам кресла, и я подумала, что Августино некуда будет сесть, когда он войдет в зал, и Гонсалесу придется уступить ему место.

Но я ошиблась. Отворились противоположные двери, и в зал в инвалидной коляске вкатили Августино. Несмотря на жару, ноги его были накрыты полосатым пледом, сам он был одет в белый шерстяной пуловер.

Я с трудом узнала Седого Волка. За те годы, что мы с ним не виделись, с ним произошли разительные перемены. Он очень постарел, похудел и ослаб. От прежнего пышущего здоровьем и источающего энергию Августино не осталось и следа.

При его приближении я встала, на что Августино отреагировал довольно необычно. Он замахал руками и воскликнул: "Что ты, милая! Садись, садись! Это я должен встать перед тобой, как перед хозяйкой острова, да не могу, здоровья нет."

Я снова села в кресло. Августино мельком глянул на стоящего Гонсалеса и сказал: "Оставь нас одних."

Гонсалесу это очень не понравилось. Он скрипнул зубами, сдержанно поклонился и вышел. Вслед за ним вышел и слуга в униформе.

Мы остались вдвоем. Улыбаясь, Августино рассматривал мое лицо. Я сидела перед ним и испытывала двоякое чувство. С одной стороны, я понимала, что передо мной находится очень влиятельный, могущественный человек, в руках которого сосредоточены все рычаги управления крупнейшим на земле синдикатом по производству и сбыту наркотиков. А с другой стороны я видела перед собой достойного жалости слабого, парализованного старика, гибель единственной дочери которого так сильно подорвала его здоровье.

"Ты хорошо выглядишь, – сказал Августино. – Столько лет прошло, а ты не меняешься… Замуж вышла? Есть семья, дети?"

Я уклончиво ответила, что пока у меня нет ни семьи, ни детей.

"Что ж так? – допытывался Августино, пытливо заглядывая мне в глаза. – Богатая, красивая женщина, а детей нет."

Я промолчала. Августино словно забыл обо мне. Взгляд его стал рассеянным, устремленным в окно. Мне показалось, что наркобарон страдает провалами в памяти и неустойчивым вниманием. Возможно, он на некоторое время забыл обо мне и погрузился в мир своих грез.

"Я смотрел твои документы, – неожиданно перешел он к делу. – Ты очень хорошо сделала, что купила этот остров. Мне, как ты понимаешь, это оказалось не по силам. Я, добрый и несчастный человек, оказался вне закона. На меня не распространяется действие конституции, я обделен в правах."

Я слушала его молча. Вопросы задавать было рано. Августино медленно приближался к главному.

"Надеюсь, что мы найдем с тобой общий язык, – продолжал он. – Мое производство небольшое, но прибыль оно приносит неплохую. Я предлагаю тебе для начала полмиллиона долларов в месяц. От тебя требуется только тактичная и умная работа с властями. Все расходы, связанные с подкупом чиновников, оплатой работы киллеров, созданием на острове маскировочной структуры оплачивать буду я. Мне нужны только твое право на собственность и твой ум."

Пришла пора задавать вопросы.

"Ваше производство связано с наркотиками?" – спросила я.

"Давай сразу договоримся, – тотчас ответил Августино, слегка подавшись вперед. – Каждый из нас оставляет за собой право на некоторую долю секретов. Я же не пытаюсь выяснить у тебя, почему ты все время носишь с собой радиостанцию космической связи, замаскированную под плеер."

Вот так ход! Седой Волк не утратил прежней проницательности и, кажется, был осведомлен о каждом моем перемещении по острову. Я решила проверить это.

"Я видела здесь много женщин. Беременных женщин. Зачем они здесь?"

"Они здесь по своей воле", – заверил меня Августино.

"Под прицелом автоматов – по своей воле?"

"Автоматы, милая моя, предназначены не столько для них, сколько для любопытствующих. Ты очень рисковала, когда приблизилась к пляжу, и я требую, чтобы ты прекратила подобный шпионаж. А женщинам, поверь мне, здесь намного лучше, чем на материке. Прекрасный уход, питание, режим и постоянный медицинский контроль."

"Я хотела бы знать, где мужья… где отцы будущих детей, и какова судьба самих детей?"

Лицо Августино вмиг преобразилось. Оно стало жестоким.

"Я тебя прошу, – произнес он, – не спрашивать меня о том, что касается "мамочек". Все, что я считаю нужным, я расскажу тебе сам… Считай, что они выполняют роль суррогатных матерей по заказу богатых клиентов".

"Если не ошибаюсь, то подкупом чиновников и наймом киллеров до недавнего времени занимался Гонсалес?" – спросила я.

Ответ на этот вопрос содержал намного меньше тайны, чем на предыдущий.

"Ты не ошибаешься, – легко ответил Августино. – Гонсалес в самом деле занимался этим. Но я отстранил его от этих обязанностей по той причине, что перестал ему доверять. Этот хитрый лис не может дождаться, когда я умру, чтобы все прибрать к своим рукам… У меня нет наследника, которому бы я мог передать всю эту гигантскую махину, вот в чем вся беда, – добавил он тише. – Но теперь вопрос только во времени. Время и моя воля решат все."

Я не поняла, что он имел ввиду под этими словами, но особенно над этим и не задумывалась. Мое сознание уже вихрем наполнилось мыслями другого рода. Масштабности игры, в которую я намеревалась подключиться, кружила голову. Гонсалес идет против Августино! Два монстра уже ведут малозаметную, но очень опасную борьбу. Августино явно намерен взять меня в союзники, и Гонсалес об этом наверняка догадывается. Может быть, исход этой борьбы будет зависеть от того, чью сторону я приму. А если я займу третью сторону?

"О чем ты задумалась?" – спросил Августино.

"Вы приставили к моему дому какого-то непутевого сыщика, – пожаловалась я. – Когда я ухожу к морю, он проникает в дом и ворует у меня продукты."

Мне казалось, что в этом случае Августино не стал бы лукавить. Слежка – вполне понятная и терпимая вещь, и я к ней относилась как к неизбежности. Но Седой Волк вдруг насторожился.

"Это Гонсалес, – произнес он. – Это его фокусы. Я никаких сыщиков к твоему дому не приставлял. Тебя пасут его люди… Вот что! Будь осторожна. Постарайся поменьше находиться там, где эти сыщики могут за тобой следить."

Я не была настолько наивной, чтобы полностью верить словам Августино, и все же стремление Гонсалеса отобрать всю власть у Августино было заметно даже мне. Кокаиновые плантации, транспорт, лаборатории по производству кокаина, склады, проторенные пути контрабанды, "окна" на таможнях, скупщики и система связи – за этот хорошо отлаженный механизм, который приносил немыслимую прибыль, стоило побороться, и Гонсалес в эту борьбу уже включился. Только огромные связи и власть Августино удерживало его от расправы над своим шефом.

"О чем он с тобой говорил?" – спросил меня Гонсалес, когда я вышла из флигеля и пошла по дорожке к вертолету.

"Он сказал, что ты приставил к моему дому сыщика," – ответила я.

Гонсалес нахмурился и сплюнул под ноги.

"Старик совсем выжил из ума, – произнес Гонсалес. – Мне незачем выставлять слежку у "маяка", достаточно внешней охраны вокруг базы. Ему уже всюду мерещатся шпионы!"

Он проводил меня к вертолету, но в кабину не сел. Мы стояли под грохочущими над нашими головами лопастями. Похоже, что Гонсалес нарочно выбрал это место для разговора со мной, чтобы исключить подслушивание.

"Я знаю, что старик предложил тебе сотрудничать с ним, – сказал он мне на ухо. – Но хочу предупредить: он уже плохо соображает, что творит. В Колумбии правительственные войска разбомбили две наших лаборатории. В Бразилии уничтожено несколько сотен гектаров плантаций. Несколько контейнеров с кокаином общим весом в восемь тонн конфисковала береговая охрана ЮАР. И это еще не все. Мы терпим колоссальные убытки, теряя миллиарды долларов. Никогда наши дела не шли так плохо, как сейчас. Но старик делает вид, что все нормально. Он занимается страшными и глупыми вещами… Ты еще не знаешь, что он делает с этими женщинами…"

Гонсалес замолчал и отпрянул от меня. Краем глаза я заметила, как к вертолету медленно направились двое мужчин с оружием. Гонсалес кивнул мне головой и официально пожал руку. Я села в кабину, и вертолет оторвался от земли.

И в этот раз пилот повез меня кругалями: прямиком в сторону океана, а потом, когда остров остался позади, развернулся и над волнами помчался на восток.

Когда мы приземлились, я попыталась извлечь какую-нибудь выгоду из того, что мы с пилотом были одни.

"Трудно управлять?" – спросила я его, нежно опуская руку ему на плечо.

Пилот пожал плечами и скривил лицо.

"Научишь?" – продолжала я давить его волю и провела ладонью по его кудрям.

"Шеф не разрешит," – с усилием отказал пилот.

"А мы ему не скажем, – заговорщицким тоном произнесла я. – Улетим, как чайки, на безлюдный берег, где нам никто не будет мешать."

"Только не сегодня," – в тон мне ответил пилот, и глаза его заблестели, когда он скользнул взглядом по моей груди.

"А когда, родненький? Не томи!" – шепотом произнесла я, поставила на порожек кабины ногу и сдвинула край юбки.

"Завтра, – ответил пилот. Дыхание его участилось. Он облизнул губы и добавил: – Днем я должен отвезти Гонсалеса на какой-то катер для переговоров. Обычно он торчит там по два часа. И в это время я буду патрулировать над катером и вдоль берега. Жди меня в полдень на восточном берегу. Там, под скалами, есть песчаный мыс."

"Хорошо, желанный мой!" – произнесла я, прикрыла глаза и провела кончиком языка по губам.

Вот ты и попался, подумала я, посылая ему напоследок воздушный поцелуй.

Я не ошиблась в своих ожиданиях, когда поднялась на кухню: из коробки исчезло несколько банок с мясными консервами, несмотря на то, что их верхний край по-прежнему совпадал с краем коробки. Воришка, надеясь меня перехитрить, подсунул под нижние банки две упаковки с макаронами.

Меня это рассмешило, и я подумала, что надо бы оставить ему записку, в которой разрешить ему унести сразу половину всех продуктов, потому что мне пока вполне хватает.

С чашкой кофе я поднялась наверх, забралась в кровать с ногами, закурила и перед включенным микрофоном стала разбирать завалы в мыслях. Очень интересно складывается ситуация. Августино и Гонсалес втайне друг от друга будут склонять меня на свою сторону. Они вынуждены считаться со мной, так как я – хозяйка острова, и благополучие их криминального бизнеса будет теперь во многом зависеть от меня.

Гонсалес, конечно, не настолько хитер и ловок, каким был Августино, но недостаток этих качеств у него с лихвой компенсируется необузданной жадностью и желанием стать во главе синдиката после смерти Августино. Седой Волк имеет перед Гонсалесом большие преимущества, даже в том, что он знает о намерениях своего помощника и может сделать упреждающий ход. Не зря же он намекал мне про время и свою волю, которые должны решить все! Время и воля…

Гонсалес попытался принизить в моих глазах Августино кратким рассказом о бедственном положении с наркобизнесом и, судя по его интонации, он не поддерживает Седого Волка в странных делах с женщинами, которых Августино назвал "мамочками". Не поддерживает, конечно, только на словах. Зато он уверен, что если я узнаю об этих делах, то непременно отвернусь от Августино и займу позицию Гонсалеса. Создается впечатление, что Гонсалес вот-вот расскажет мне о том, что делается на базе за минными полями. Он расскажет мне об этом тогда, когда в моей душе не будет хватать последней капли, чтобы я окончательно потеряла доверие к Седому Волку.

А что же Августино? Неужели старый, умудренный опытом человек не предвидит такого развития событий? Если не предвидит, то он, в самом деле, уже выжил из ума, и его слова про время и волю не более, чем просто слова. Но если он, несмотря на инвалидность, по-прежнему остался тем Августино Карлосом, которого я знала несколько лет назад, то в ближайшее время надо ожидать с его стороны сильный и неординарный ход, который изменит расстановку сил.

Какой это может быть ход? Что может предложить мне Августино, чтобы быть уверенным в моей полной преданности ему? Полмиллиона долларов в месяц – это, конечно, огромные деньги. Но на этот момент полмиллиона – всего лишь слова. Гонсалес, тоже на словах, может предложить мне семьсот тысяч, и Августино тотчас утратит власть надо мной. Седой Волк должен это понимать, и вряд ли будет делать серьезную ставку на обещание больших гонораров.

Что еще? Августино поделится со мной властью? Переведет на мои счета часть своего капитала? Передаст мне в собственность часть плантаций? Но с какой стати он проявит такую невиданную щедрость? Но даже если предположить, что нечто похожее все же произойдет, разве Августино будет уверен, что я, заполучив в свои руки богатства, останусь верной ему до конца его жизни, а не укорочу ее?

В таком случае, ему ничего не остается, как взять меня в жены. (Смех). И Августино составит хитрый брачный договор, в котором будет сказано, что в случае, если он умрет раньше, чем через двадцать… нет, лучше тридцать лет, то я лишаюсь какого бы то ни было наследства. А вот овдовев тридцать лет спустя, я стану полноправной наследницей состояния мужа. И тридцать лет подряд я буду лелеять Седого Волка, как если бы это был мой ребенок… (Голос Анны дрогнул. Она упомянула о ребенке против собственной воли. Я знал, какую нечеловеческую боль она испытывала при этом, как трудно ей было сдержать слезы).

Нет, все не то. У Августино нет способов удержать меня рядом с собой и добиться моей преданности в такой степени, в какой этого бы не смог добиться Гонсалес. И потому можно сделать вывод, что ничего неординарного от Седого Волка ожидать не следует.

Завтра вечером я должна выйти на связь с Маттосом и сообщить ему, в какой день и в какое время к причалу базы за товаром подойдут суда. Скоростных катеров вокруг острова крутится немало, но ни один из них не подходит к берегу ближе трех-четырех километров. Если это катера торговцев, то создается впечатление, что они стоят в очереди и ждут, когда товар будет готов к погрузке. Подгадать момент, когда они начнут один за другим подходить к берегу, очень трудно, но я должна это сделать, иначе все усилия Маттоса взять контрабандистов с поличным окажутся бесполезными.

Я уверена, что многое завтра прояснится в процессе общения с пилотом. Он легко управляем, в этом я уже смогла убедиться. Значит, я должна использовать этого лоха на все сто. Если удастся на малой высоте пролететь над базой, то я смогу запомнить расположение корпусов, дорожек, посты охранников, заграждения и минные поля. Может быть, мне удастся увидеть какие-либо признаки подготовки к загрузке товара: рабочие могут переносить тюки, возить на тележках баулы, словом, во всякой муравьиной возне можно заметить что-нибудь полезное. Это будет очень удачный момент, тем более, что Гонсалес в это время будет находиться в море, на одном из катеров.

Мне уже не терпится начать трясти этот остров, как яблоню с переспелыми плодами. Смогу ли уснуть в эту ночь? Под сердцем тревожно и сладко от смутного ожидания каких-то глобальных перемен…

Вот уже утро. Мне кажется, что я не сомкнула глаз, но чувствую себя бодрой и сильной. Ждать до полудня – слишком серьезное испытание для меня. Я не знаю, чем убить время. Почти целый час провела на пляже, бегала, как ненормальная, вместе с псами по прибою, купалась, прыгала в волнах. Потом вернулась, приготовила кофе, поджарила сэндвичи с колбасой и сыром, одела спортивные шорты и "боди" – такой прикид пилоту должен понравиться.

Сегодня вечером я должна дать Маттосу исчерпывающую информацию об острове, его обитателях и их бизнесе. Сегодня вечером, может быть, я смогу поговорить со своими несчастными друзьями Владом и Кириллом. (Влада упомянула первым!). Могу представить, сколько собак они успели навесить на меня, когда я действовала инкогнито, скрывая от них свои планы. Простите меня, ребята! Очень скучаю.

Уже одиннадцать. Пора выходить на восточный берег, где я должна встретиться с пилотом…

Я только что вернулась. (Голос почти неузнаваем. Частое дыхание. Большие паузы). Надо снять с себя мокрую одежду и вытереться. Меня знобит. Где-то в коробках, кажется, была бутылка рома "Баккарди". По-прежнему не могу прийти в себя от всех впечатлений… Мы кружили над базой. Потом мне пришлось с вертолета прыгать в море. Этот мальчик, я имею ввиду пилота, совсем потерял голову. (Слышно, как мокрая одежда упала на пол. Шлепки босых ног). Не меньше километра мне пришлось плыть до берега. Едва выползла на камни, как услышала крик… Господи, лучше бы я этого не видела! На песке у самой воды рожала женщина. Наверное, это случилось внезапно. Рядом с ней суетились два врача… Все произошло очень быстро. Врач принял ребенка и крикнул: "Какой прекрасный экземплярчик! Какой великан!" Но ребенок не кричал. Я думала, что все новорожденные должны кричать. Врач стоял ко мне спиной, и я не видела ребенка. Второй накинул на руки полотенце и вытянул их вперед, чтобы принять младенца. И в это время первый присел, наверное, для того, чтобы перерезать пуповину. И я увидела его… Господи, я чуть не закричала от ужаса! У этого "прекрасного экземплярчика" не было головного мозга, практически вообще не было головы, но он двигался, словно заведенная игрушка, ритмично разводя в стороны ручки и дергая ножками…

Я должна выпить, чтобы согреться и прийти в себя, и тогда смогу рассказать обо всем остальном. Я сделаю это немедленно, чтобы не забыть деталей. А в этом случае каждая деталь имеет огромное значение…"

На этом запись обрывалась. Я прокрутил кассету до конца, но оставшаяся часть ленты была чистой.

Что случилось с Анной? – думал я, ходя по комнате вдоль окон, по кругу. Почему она не записала свой рассказ до конца? Что могло произойти?

Я представил, как Анна выключила магнитолу, завернулась в большое полотенце, спустилась на кухню и стала искать бутылку с ромом. Что было потом? Почему Хосе сказал, что Анну вынесли в одном полотенце? Ее оглушили? Усыпили газом?

Я стал перечислять в уме всех, кто мог оказать на Анну какое-либо воздействие. Гонсалес? Но в это время он находился на катере. Хотя не исключено, что пилот к тому часу уже успел взять его на борт вертолета. Предположим, обиженный за то, что Анна его "продинамила", пилот рассказал шефу, как она спрыгнула с вертолета в море недалеко от запретной зоны. Гонсалес тотчас приказал пилоту взять курс на "маяк". Вертолет приземлился на бугре, когда Анна находилась на кухне. Чувствуя в Анне потенциального противника, Гонсалес не мог не воспользоваться таким прекрасным поводом для изолирования Анны. И Августино, когда бы ему доложили о шпионаже Анны, вряд ли смог бы ей чем-либо помочь.

Да, думал я, наверное, так все и произошло.

Стоп! – едва не крикнул я и остановился посреди спальни, как вкопанный. Вечером того дня, когда состоялся полет на вертолете, Анна должна была выйти на связь с Маттосом. И она вышла! Но что она сказала комиссару? Если верить Владу, Анна заявила: никаких наркотиков на острове нет, катера к берегам не подходят, и она, как хозяйка острова, не намерена отчитываться о том, что происходит в ее доме.

Можно ли предположить, что это заявление Анна сделала под давлением Гонсалеса, под пытками или в наркотическом опьянении? Нет! Оно скорее на руку Августино, нежели Гонсалесу. Только Августино был заинтересован в том, чтобы сохранить на острове статус-кво, не допустить выхода на берег полиции или армейских подразделений.

Значит, Анна оказалась в руках Августино? И Седой Волк сделал тот самый сильный и неординарный ход, о котором Анна упоминала в магнитофонной записи? Ход оказался настолько сильным, что Анна безоговорочно отказалась от сотрудничества с Маттосом и, вместе с этим, от каких-либо контактов со мной и Владом.

Понять это я никак не мог. Десятки вариантов различного рода шантажа, угроз, обещаний всплывали в моей голове, но тотчас их смывала логика. Я слишком хорошо знал Анну, и не мог поверить, что она испугалась шантажа. Она была одинока, у нее не было ни родителей, ни детей, и в этом смысле Анна оставалась неуязвимой. А все остальное, включая деньги, московскую квартиру, несколько задрипанных магазинов итальянской моды Анна не считала той ценностью, ради которой можно было бы пойти на предательство друзей.

Чем больше я погружался в темные дела острова Комайо, тем больше тайн и загадок всплывало. О чем Анна хотела рассказать, но не успела это сделать? Что она увидела с борта вертолета? О каких чрезвычайно важных деталях она упомянула?

Шел второй час ночи, но даже призраки моего сна удалились восвояси. Я спустился вниз, в гостиную, и растормошил Хосе, спящего на диване в обнимку с ружьем.

– Что?! – хрипло вскрикнул он, вскакивая и глядя на меня дурными глазами. – Где?! Чего?!

– Расскажи мне еще раз, когда ты видел ее в последний раз? – спросил я, садясь на диван.

– Кого?

Надо было, конечно, дать ему возможность проснуться как следует, но у меня не хватало терпения.

– Я говорю о молодой женщине, которая жила здесь.

– Молодая женщина?

Матрос шумно выдохнул и стал растирать лицо ладонями. Я встал, подошел к бару, открыл его и плеснул в бокал ядреной мексиканской водки с перцем.

– Глотни, – сказал я, протягивая матросу бокал. – Эта штука хорошо мозги прочищает.

Он послушно, как лекарство, выпил водку, покачал головой, словно помогая напитку пробить путь к желудку, и посвежевшим голосом еще раз уточнил:

– Молодая женщина?.. Я же тебе уже рассказывал! Утром за ней прилетел вертолет. Через пару часов он привез ее назад. А на следующий день…

Хосе надолго задумался. Меня подмывало дать ему подзатыльник.

– На следующий день я видел ее только раз… Да! – наконец, отчетливо вспомнил он. – Это был последний раз, когда я ее видел. Ближе к полудню она пришла к "маяку", но не со стороны пляжа, а с горы. Я еще запомнил ее странный вид. Она была мокрая с ног до головы, словно купалась в одежде. Ноги едва передвигала. Лицо испуганное. Я потом в лес ушел и вернулся к вечеру. Лег за кустом и стал наблюдать. И вот, когда солнце уже почти скрылось, из дома ее вынесли два парня в бежевой форме. Она была завернута в полотенце и не сопротивлялась, будто спала.

– Куда они ее унесли?

– Вниз, на берег.

– Ты сразу зашел в дом?

– Что ты! Я еще не меньше двух часов в своей засаде лежал. В общем, здесь она больше не появлялась.

– Не заметил вертолета на бугре?

Хосе отрицательно покачал головой.

– Нет, вертолет сюда не прилетал ни в тот день, ни позже. Патрулирует он над "маяком" каждый день, но на бугор не садится.

– А когда ты зашел в дом, то не заметил на кухне что-нибудь необычное? Скажем, следов борьбы, капли крови?

– Никаких следов борьбы не было.

– А бутылка с ликером "Баккарди" на столе случайно не стояла?

Матрос покосился на меня так, словно я уличил его в хищении своего кошелька.

– С ликером? – переспросил он. – Да, бутылка с ликером стояла. Но там оставалось меньше половины, и я ее допил.

– В спальне ты какие-нибудь предметы трогал?

– Нет, в спальню я лишь раз заглянул и больше туда не поднимался, если не считать вчерашнего дня, когда я тебя на прицел взял… Давай поспим? – предложил Хосе и зевнул. – Надо выспаться. Завтра в ночь я намерен отчалить отсюда к чертовой матери!

Я смотрел, как Хосе упаковывает коробки с провиантом и пластиковые фляги с водой.

– Послушай, – произнес я. – А твоя лодка троих выдержит?

Он поднял голову.

– А кто третий? Твоя женщина?

Я кивнул.

– Так ты для начала спроси ее, согласится ли она уплыть отсюда.

Я ходил вокруг матроса, с тоской глядя на коробки. Кроме него и двух трусливых псов у меня не было на острове союзников.

– Куда ты торопишься? – спросил я. – Юго-восточный пассат еще не задул.

– Много ты понимаешь, – проворчал Хосе. – У меня на материке дел невпроворот, а я здесь дичаю, как Робинзон.

– Какие у тебя дела могут быть? С судна тебя уволили, девчонка тебя бросила.

– Дел много, – повторил Хосе. – Яхту хочу купить, поставлять в богатые рестораны омаров. А девчонке я надаю ремнем по заднице и быстро мозги вправлю.

– Значит, сегодня ночью отчаливаешь?

– Да, сегодня ночью. Если надумаешь, с заходом солнца спускайся в малую бухту на южном берегу.

– Хорошо, – ответил я. – Но дай слово, что раньше полуночи ты не отчалишь.

– Даю, – усмехнулся Хосе.

Я вышел из особняка и спустился на пляж. Солнце уже припекало вовсю, и я, не раздеваясь, нырнул в воду с головой, потом лег на спину и, покачиваясь на волнах, смотрел на небо, полное чаек, и капли воды на ресницах рисовали радужные круги.

Некстати по моим следам прибежали псы. Они хотели было затеять со мной игру в кусалки-догонялки, но я отогнал их от себя камнями. Не понимая, с какой стати новый хозяин повел себя столь агрессивно, близнецы взбежали на холм и оттуда стали удивленно смотреть на меня, высунув длинные красные языки.

Я кричал на них, махал руками и нагибался, словно хотел поднять камень. Если я лягу, думал я, то они могут опять сбежать вниз, подойти ко мне и начать облизывать лицо. И это меня сразу выдаст.

– Пошли вон! Домой! Бегом домой, к матросу, чтоб вы провалились со своей привязанностью! – орал я до хрипоты и снова открыл массированный огонь камнями по холму.

Едва я избавился от собачьего общества, как до меня донесся рокот вертолета. Я кинулся на песок и, принимая позу, из которой легче всего было нанести удар ногой или рукой, лег на бок, слегка поджав ноги, положил одну руку поверх другой, предплечьем слегка прикрывая лицо. Звук нарастал. Мгновение спустя надо мной прогрохотала винтокрылая машина, по пляжу пробежала тень, а затем звук стал стремительно угасать. Неужели не заметил? – с досадой подумал я, но все же не спешил поднять голову, так как рокот не растаял полностью, а стал медленно перемещаться в сторону.

Лежать неподвижно, притворяясь трупом, было ужасно трудно. Как назло тело стало чесаться, и я даже замычал от нетерпения. Вертолет, отвернув от береговой полосы, летел по большой дуге над морем. Второй раз он приблизился ко мне уже на малой высоте и с небольшой скоростью. Лопасти грохотали прямо у меня над головой, и вихри воздуха поднимали тучи пыли. Я задыхался и втягивал воздух через ноздри воробьиными порциями.

Звук стал более низким и приглушенным. Я не мог видеть вертолета, но чувствовал, что машина уже опустилась на песок метрах в двадцати от меня. Теперь надо было напрячься так, как если бы мое тело окоченело, но сделать это оказалось труднее всего. Из-за шума двигателя я не расслышал, как шуршит песок под ногами пилота и едва не вздрогнул, когда он пнул ботинком меня в спину.

Я, словно был гипсовой статуей, качнул руками, не меняя их положения. Пилот поверил в то, что перед ним труп, обошел меня и толкнул ногой в плечо, пытаясь перевернуть на спину и взглянуть на лицо.

Горсть песка хлестнула пилота по лицу, заставив его вскрикнуть. Как только он поднес руки к ослепленным глазам, я вскочил на ноги и тотчас сложил его пополам ударом в живот. Пилот охнул и, пытаясь как-то защитить себя, повернулся ко мне спиной. Стараясь не причинять этому человеку излишние страдания, я выхватил из кобуры, висящей у него на поясе, револьвер и толкнул пилота в воду.

Сидя на песке, я терпеливо дожидался, когда он промоет глаза и сможет увидеть меня. Вертолет своим свистящим треском действовал на нервы. Мне казалось, что этот звук привлекает внимание всех обитателей острова, и на всякий случай поглядывал по сторонам. Пилот, шатаясь, поднялся на ноги и, почти касаясь руками воды, медленно вышел на берег. С его одежды стекали струи. Подняв на меня красные от чрезмерного старания глаза, пилот спросил:

– Ну? Что дальше?

– Трудно управлять? – спросил я, кивнув на вертолет. – Может, научишь?

Я повторял слова Анны, и пилот не мог не обратить на это внимания. Он понял, что наши отношения с ним являются следствием его отношений со странной женщиной, которая зачем-то спрыгнула с вертолета в море.

– Сними ремешок с брюк, – попросил я.

– Еще чего! – возмутился пилот, чем вынудил меня выстрелить, и пуля подняла песочный фонтанчик между его ног.

– Второй раз повторять не буду, – предупредил я.

Пилот, пытаясь сохранить чувство собственного достоинства, но в то же время выполнить приказ, стал медленно освобождаться от ремня. При этом он делал вид, что и сам давно хотел его снять, потому как без него намного удобнее и легче дышать.

Я рассматривал черную кудрявую голову пилота, покрытую голубой бейсболкой, представляя, как по волосам скользит рука Анны… Все, к чему она прикасалась на этом острове, казалось мне родным. Это было почти невероятным, но насилие по отношению к этому парню давалось мне с неимоверным трудом, и я вынужден был искать компромисс, заставляя пилота подчиняться, но в то же время не причиняя ему ни моральных, ни физических страданий. Это был очень опасный компромисс, так как я по опыту знал, что пленные удивительно тонко чувствуют слабину у своих противников и, рано или поздно, этим пользуются.

Связав ему руки за спиной, я повел его к вертолету. Пилот с недоумением поглядывал на меня, ожидая какого-нибудь объяснения этой нелепости, управлять вертолетом со связанными руками он не умел, но вместо объяснения я показал ему глазами на сидение, находящееся рядом с пилотским.

– Пойми меня правильно, – сказал я, вкладывая в голос как можно больше доверительности и благожелательности. – Я не враг ни Августино, ни Гонсалесу. Я должен лишь встретиться с женщиной, с которой волей судьбы был разлучен.

– Я не знаю, где она, – тотчас ответил пилот и отвернулся от меня.

Я заставил его сесть на сидение, захлопнул дверь, а сам занял место пилота.

– Никогда не водил вертолет, – признался я. – Только на тренажере в вертолетной эскадрилье пару раз баловался… Где тут рычаг шаг-газа?

Пилот заерзал и стал напряженно коситься на мои руки. Новичок, управляющий вертолетом, был для него пострашнее, чем ствол револьвера, направленный в голову. Стреляющий может промахнуться, пистолет может дать осечку; в конце концов, оружие можно выбить из рук. Но если новичок каким-то образом поднимет вертолет в воздух, то остаться живым у пассажира этого вертолета шансов не останется никаких.

Я коснулся рычага и осторожно потянул его вверх. Лопасти начали загребать воздух; вертолет задрожал, готовясь вот-вот оторваться от песка и взмыть вверх.

– Клянусь, я не знаю, где она! – поторопился спасти положение пилот. – Она прыгнула в море, когда я летел вдоль береговой полосы.

– Ты доложил об этом Гонсалесу?

– Нет! С того дня я его вообще не видел. Он на остров не вернулся и вечером на катере отправился на материк.

– И до сих пор не вернулся?

– Нет, не вернулся.

– Отвезешь меня на базу? – от всего сердца попросил я. – К флигелю Августино? А я тебе за это руки развяжу.

– Это невозможно, – ответил пилот.

– Ты же возил туда Анну?

– Всякое приземление у флигеля должно быть санкционировано Гонсалесом.

– Но ведь его нет!

– В его отсутствие только Августино может это разрешить.

– А мы ему не скажем, что хотим приземлиться. Полетим, как чайки…

– Нет! – перебил меня пилот, разозлившись оттого, что я повторял слова Анны, а всякое упоминание о ней, похоже, действовало ему на нервы и ущемляло самолюбие.

Нет, так нет, подумал я и потянул рычаг вверх до отказа. Лопасти стали месить воздух, как густое тесто. Вертолет не то, чтобы взлетел, он прыгнул вверх, как теннисный мячик, и у меня от такой прыти все внутренности ухнули куда-то вниз.

– Ненормальный!! – крикнул пилот, в мгновение побелев, как лист бумаги, и стал дергать плечами, пытаясь высвободить руки. – Что ты делаешь?! Ты… Ты…

У него не хватало фантазии, чтобы дать мне какой-нибудь совет. Команды "Ничего не трогай" или "Опусти рычаг вниз" были равнозначны смертному приговору. И в том, и в другом случае вертолет рухнул бы в море, как болид, и пилоту ничего не оставалось, как начать срочно обучать меня приемам пилотирования.

– Ручку держи!! – брызгая слюной заорал он, чувствуя, что крен у вертолета становится все более выраженным, и мы рискуем завалиться на бок. – Выровняй!! Выровняй, тебе говорят!!

Я сам не на шутку испугался того, что натворил. Оглушающе грохоча лопастями, вертолет продолжал набирать высоту, заваливаясь при этом на правый бок, и нас начало сносить на скалы. Я схватился за ручку обеими руками и, бормоча: "Просил же тебя по-хорошему", попытался выровнять вертолет. Как ни странно, мне это удалось; маленькая винтокрылая машина, не в пример своему пилоту, была очень послушна и тотчас отзывалась на малейшее движение ручкой.

– Так, – тяжело дыша пробормотал пилот, вращая во все стороны головой и глядя то через окно вниз, то на приборы, то на мои руки. – Теперь медленно опускай шаг-газ вниз и смотри по прибору, чтобы скорость приземления не превышала полуметра в секунду.

– Конечно! – ответил я и плавно наклонил ручку вперед. Вертолет, подчиняясь, боднул воздух и с заметным ускорением полетел вдоль моря.

– Куда?! – опять заорал пилот.

– Послушай, может бросить ручку и заняться развязыванием твоих рук? – предложил я.

– Нет!! – скрипел зубами пилот. – Держи!! Не отвлекайся!!

Пот градом лил с меня, но опасная забава стала мне нравится. Все, вроде, просто: ручка управления вращается в четырех плоскостях. Надавил вперед – и несущий винт тоже поворачивается своей плоскостью вперед, что придает поступательное движение. Надо "притормозить" – ручку на себя. Если ее отклонить влево или вправо, то в действие приходит рулевой винт: он начинает загребать воздух, отклоняя хвостовую балку в нужную сторону. Как посадить вертолет, мой пленный учитель уже успел рассказать. Единственное, чего я не понял, это как мне не промахнуться и с первого раза попасть на базу.

Мы неслись метрах в пятидесяти над водой. Я успел убедиться, что мы не падаем, что летим в нужном направлении, и вертолет слушается команд, и позволил себе немного расслабиться. Пилот, правда, продолжал отчаянно крутить головой, кидая взгляды вниз и на приборы, показания которых были для меня все равно, что китайская грамота. Он, несомненно, гордился мной, как своим учеником, но почему-то стеснялся сказать об этом вслух.

Под нами промелькнул каменный завал, о котором рассказывала Анна, бухта с отвесными берегами, словно изрисованными белыми тропинками и ступеньками, сложенными из бамбуковых обрезков, затем похожие на мшистые кочки островки леса, растущего на покатом склоне и, наконец, под нами зеленым ковролином потянулось ровное поле, лишенное каких-либо деревьев.

– Выше! – простонал пилот. – Возьми ручку на себя, сбрось скорость и поднимись выше! Они могут начать стрелять…

Я потянул ручку на себя, гася скорость, но набор высоты приостановил рычагом шаг-газа. Мы медленно подплывали к белому забору, вдоль которого, словно нефтяные, торчали вышки охранников.

– Расстреляют, – бормотал пилот, вжимаясь в кресло. – Он знают мой почерк… Сейчас они поймут, что в вертолете чужой…

– Площадка где?! – рявкнул я. У меня уже не было сил терпеть это медленное угасание вертолетной жизни и очень хотелось выпрыгнуть наружу.

– Добавь высоты!! – делая со своим лицом что-то ужасное, стал умолять пилот. – Заденем деревья…

– Площадка?!

Казалось, вертолет превратился в воздушный шар, который дрейфует по воле ветра. Скорость упала почти до нуля, и мы едва перевалили через забор, погладив тенью охранников. Лопасти резали воздух с ровным свистом, почти не встречая сопротивления, и стрелка, указывающая высоту, неумолимо валилась вниз.

Пилот, не выдержав этой пытки, стал бодать меня головой, словно намеревался ухватить рычаг шаг-газа зубами и дернуть его вверх. Я не сдержался и залепил ему пощечину.

Вертолет проседал все больше, воздушным потоком покрывая поверхность бассейна рябью. Я уже шел ва-банк, не думая о последствиях посадки на кроны деревьев. Пилот тянул до последнего, и когда нас слегка качнуло, а в днище с царапающим скрежетом уперлась лохматая верхушка пальмы, он, скаля зубы, как Щелкунчик, процедил:

– Влево… Вдоль дорожки, за лабораторией…

Я не совсем удачно развернул вертолет вокруг своей оси, и он сделал по меньшей мере три витка. Вокруг нас все замелькало: дерево, вышка, забор, дерево, вышка, забор… Пилот что-то закричал и повалился мне на колени. Отталкивая его от себя локтем, я потянул шаг-газ вверх, чувствуя, как вертолет стал быстро взбираться в спасительное небо, но чтобы не переусердствовать с высотой, я тотчас вернул ее в прежнее положение и постарался нацелиться на белое подковообразное здание лаборатории.

Пилот уже не кричал, а бился в агонии в своем кресле, вытаращив дурные глаза. Какой слабонервный, подумал я и, до боли закусив губу, сдвинул ручку в сторону, эффектно срезав рулевым винтом верхушку пальмы. На высоте пилотирование получалось у меня намного лучше, чем в десяти метрах от земли, тем не менее я постарался не упасть в грязь лицом во всех смыслах и, по миллиметрам добавляя скорости, выровнял движение вертолета по тропинке.

Никто в нас не стрелял, несмотря на то, что воздушная акробатика была на самом высоком уровне, и все охранники на вышках смотрели на нас, широко раскрыв рты. Мы проплыли над крышей лаборатории, каким-то чудом протиснувшись между растяжками высокой антенны, и когда я увидел под собой белый круг посадочной площадки, взял ручку на себя, полностью гася скорость и опустил вниз рычаг.

Казалось, вертолету не терпится опуститься на землю, и он так жизнерадостно ухнул вниз, что ноги пилота вдруг оказались выше головы. В последнее мгновение я все же попытался смягчить наше падение, но все равно посадка оказалась далеко не мягкой. К счастью, вместо бетонного круга под полозьями оказалась цветочная клумба, на которую мы свалились, как на подушку.

Сорвав бейсболку с головы пилота, который пребывал в состоянии истерики, я нацепил ее на себя и, придерживая, чтобы ее не сорвало потоком воздуха, выскочил под лопасти. Едва не угодив под рулевой винт и ругая себя за суетливость, я добежал до флигеля. Охраннику, который стоял у дверей, я козырнул, прикрыв ладонью лицо, и сказал нечто крайне деловое:

– Срочный вызов!

Он хотел было возразить, но так и остался стоять у дверей со своим возражением. Я вбежал в сумрачный и прохладный коридор, и сквозь фигурные стекла торцевой двери, ведущей в зал, увидел голову седого старика…

Отдышавшись, я вытащил из-за пояса револьвер, кинул себе под ноги бейсболку и зачем-то перекрестился.

Я не успел сделать и двух шагов, как обе створки двери вдруг распахнулись и мне навстречу вышла Анна. Она бы закричала от неожиданности, если бы я вовремя не закрыл ей рот ладонью.

– Тихо, милая, тихо, – шептал я, гладя ее по щеке тыльной стороной кулака, в котором сжимал револьвер. – Все будет хорошо… Сейчас вся база встанет перед нами по стойке «смирно».

Я осторожно убрал ладонь с губ Анны, убедившись, что она уже пришла в себя и узнала меня, и шепнул:

– Он один?

Она кивнула. Времени было в обрез. Мы стояли в коридоре, в котором в любое мгновение могли появиться вооруженные люди, и все же нежные слова вырвались из меня, как теплое шампанское из бутылки:

– А давно мы с тобой не виделись, да? Ты поправилась… А это каре тебе идет…

Она показалась мне какой-то странной, словно плохо понимала, кто я такой и что здесь делаю.

– Ничего не бойся, – подбодрил я ее, взял за руку и, выставив руку с револьвером вперед, ногой распахнул дверь. Дверь заскользила на петлях и ударилась в стену. Резкий звук эхом отозвался под полусферическим сводом и впитался в пустоту зала, в котором не было ничего, кроме каталки с седым стариком, мраморного пола и квадратных пятен солнечного света, лежащих на нем.

Я быстро подошел к Августино, который читал книгу и поднял голову при моем приближении, взвел курок и, облизав пересохшие губы, приставил ствол револьвера к его морщинистому лбу.

– Все, Августино, – прошептал я. – Конец.

Седой Волк смотрел на меня голубыми глазами и силился узнать. Он рассматривал меня как автопортрет, написанный кистью мастера, но никак не мог вспомнить, кто именно на нем изображен. Несмотря на свое состояние, я не мог не обратить внимание на то, как, в самом деле, сильно изменился Августино.

– Вы не устали? – наконец поинтересовался Седой Волк и, опустив глаза, послюнявил кончик пальца, перевернул страницу и сказал: – Погодике-ка, я вам зачитаю отрывок из дантова "Ада"… "Как холоден и слаб я стал тогда, не спрашивай, читатель; речь – убоже; писать о том не стоит и труда. Я не был мертв, и жив я не был тоже; а рассудить ты можешь и один; ни тем, ни этим быть – с чем это схоже." Замечательно, не правда ли?

– Прикажи подготовить к отправлению катер, – произнес я, чувствуя, как меня начинает переполнять злость.

– Если не ошибаюсь, – сказал Августино, – вы пытаетесь меня испугать?.. Поздно, молодой человек. Вы опоздали по меньшей мере на месяц… А позвольте полюбопытствовать, зачем вам катер?

Он вел себя так, как ни один человек, в которого я когда-либо направлял оружие. Я со своим жалким револьвером представлял для Августино столь ничтожную субстанцию, что он совершенно искренне переживал по поводу прочитанного отрывка.

Опасаясь, что этот тщедушный и в то же время могущественный человек заболтает меня цитированием классика и неординарными вопросами, которые загоняли меня в тупик, я протянул револьвер Анне, чтобы она заменила меня, а сам обошел каталку и взялся за ручки.

– Предлагаете прогуляться? – спросил Августино и кивнул. – Отличная идея! Надеюсь, на улице не слишком жарко?

У меня ничего не получалось. Я выходил из себя, я бил кулаками в бетонную стену.

– Вот что! – Мое терпение, наконец, лопнуло, и я развернул каталку так, что Августино вновь оказался лицом ко мне. – Ты закроешь свой рот, иначе твоя обеспеченная старость закончится здесь и сейчас!

Я чувствовал: должно произойти то, к чему я не был готов. Так и случилось. Анна, глядя на меня холодными глазами, вдруг медленно подняла револьвер, целясь мне в лицо, и произнесла:

– Замолчи, Вацура. Ты проиграл.

– Вы проиграли, молодой человек, – повторил Августино. – И не надо по этому поводу кричать и ругаться… А я вас, наконец, узнал! Всякий раз вы навещаете меня с пистолетом! Это как понимать? Ваш имидж или же дурная привычка?

– Что? – переспросил я, не в силах поверить глазам. – Анна, ты меня не узнаешь?

– Узнаю, – ответила она спокойно.

– Что с тобой? Ты теперь на стороне этого…

– Да.

– Анна, ему сейчас будет плохо, – забеспокоился Августино, с тревогой глядя на меня. – Вызови, пожалуйста, прислугу, пусть принесет сердечные капли. Двадцать капель, не меньше!

– Не надо, – произнес я. Голос мой дрогнул. От чудовищного предательства перед глазами все поплыло, а к горлу подкатил комок. Влад был прав, думал я. Влад был тысячу раз прав…

– У меня есть предложение! – вдруг жизнерадостно воскликнул Августино. – Давайте в самом деле выйдем на воздух. Молодому человеку станет намного легче.

Он выпростал из-под пледа руку, в которой держал миниатюрную трубку, и пискнув включателем, сказал кому-то:

– Голубчик, накрой нам в беседке на три персоны. И принеси сердечные капли… Побольше! Двадцать!

– Возьми, – сказала Анна, протягивая мне револьвер. Я машинально взял его и с удивлением покрутил в руке, не зная, что с этой штуковиной делать. Все происходило как во сне.

– Вы пробовали когда-нибудь сопа де себолья? – спросил меня Августино. – Иначе говоря, мексиканский луковый суп? Нет? Вы многое потеряли. Он вам непременно понравится! Представьте: ломтики обжаренного хлеба, смазанные смесью желтка и сыра, заливаются крепким бульоном на сметане…

Анна везла коляску с Августино. Я шел следом за ней, все еще судорожно сжимая рукоятку револьвера. Сказать, что я был обескуражен – не сказать ничего. Это состояние хорошо передал Данте: "Речь – убоже. Писать о том не стоит и труда…"

Мы вышли из коридора на воздух. Охранник вытянулся перед Августино, как рыба на кукане.

– Может быть, ты поможешь? – спросила Анна обернувшись и уступила мне место у коляски.

В более идиотское положение я не попадал никогда. Это я заявляю со всей определенностью. Я вез своего злейшего врага Августино в инвалидной коляске по дорожке, выложенной из цветной плитки, и бережно, как заботливая сестра милосердия, преодолевал стыки. Седой Волк, не умолкая ни на минуту, хвалил Анну за ее выбор при покупке острова, тотчас переходил на тему о кризисе в современной мировой литературе, а затем снова говорил об Анне. К счастью, я не видел собственного лица, что спасло меня от неминуемой смерти, которая стала бы результатом ужасного стыда. Глядя на белую шапочку волос Августино, сквозь которую просвечивалась розовая лысина, я думал о себе в третьем лице, как о герое кинофильма: "Дал бы он рукояткой револьвера по этому розовому темечку!.. Что ж он везет его, как придурок?.. Куда же подевалось его бесстрашие, боевитость и целеустремленность?"

Как ни странно, все эти качества никуда не подевались. Я не боялся здесь никого, я был уверен, что меня окружают враги, но начисто пропало желание драться с ними. Так бывает, когда исчезает объект конфликта. Мне все стало до лампочки – и угасающий Августино, и лаборатория, и охранники, и Анна…

Я оставил коляску, остановился, глядя по сторонам мутным взором, надеясь увидеть выход отсюда в другой мир, где всего этого нет и быть никогда не может, но меня окружал ухоженный парк, за деревьями которого виднелась белая стена.

– Сюда, молодой человек! – позвал меня Августино.

Анна завезла его в мраморную беседку, утопающую в цветах. Белый круглый стол был покрыт ярко-красной скатертью и сервирован по высшему классу. Два официанта стояли в позе ожидания друг против друга, слегка склонив головы.

– Присаживайтесь, где вам удобно, – пригласил Августино, показывая рукой на стол. – Мне, в отличие от вас, уже не приходится выбирать себе место. На этой телеге я и умру… Анна, усаживай гостя!

Я избегал смотреть на Анну. Но она особенно и не старалась заглянуть мне в глаза. Меня удивляло ее железное спокойствие, точнее, какая-то душевная уравновешенность, монашеская умиротворенность, но все же я не мог сказать, что Анна вела себя так, словно находилась под воздействием гипноза или наркотических средств. В том-то и дело, что в ее движениях, интонации, взглядах присутствовала глубокая убежденность.

– Когда мы здесь первый раз встретились, Анна тоже смотрела на все вокруг вашими глазами, – сказал Августино, пристраивая за воротником белоснежную салфетку. – Э-э… будьте так любезны, маслиночку!.. Благодарю!.. Особенно после того, как она случайно увидела процесс родов… Вам чего? Кампари, вина, текилы?.. Водочки?.. Вы знаете, я тоже люблю классическую русскую водку. Особенно, с маслинкой… Так вот, когда мне доложили, что наша подопечная совершила смертельный трюк и спрыгнула с вертолета, а затем увидела то, что без подготовки видеть не следовало бы, я понял, что мы вот-вот ее потеряем, и она станет союзницей подлого Гонсалеса… Ваше здоровье!

Августино одним махом выпил рюмку водки, тотчас отправил в рот маслину и прижал край салфетки к губам.

– Я была в шоке, – призналась Анна, гладя по маленькой и почти безухой голове ручного гепарда, который беззвучно подбежал к ней и стал, как кошка, ластиться. – Я почти безоговорочно приняла сторону Гонсалеса, и хотела вместе с ним все здесь сжечь и перепахать.

– Вот видите, – сказал мне Августино, протягивая в сторону Анны руку ладонью вверх. – А когда это было?

– Девять дней назад.

– Всего девять дней! И за это время у человека сознание перевернулось на сто восемьдесят градусов! – воскликнул Августино, кромсая ножом и вилкой крохотный кусочек белой рыбы. – Я знал, что все будет так, как и случилось, но чтобы не тратить время на долгие идеологические споры, предпочел попросту выкрасть Анну из особняка. Так, если не ошибаюсь, делают с невестами горцы где-то на юге России.

Должно быть, я слишком выразительно посмотрел на Августино, и Седой Волк, положив на тарелку вилку и нож, залился на удивление приятным смехом, показывая свои великолепные фарфоровые зубы.

– Нет, нет! – замахал он рукой. – Не смотрите на меня так, вы неправильно поняли меня. Я сравнил Анну с невестой совсем не в том смысле, что я украл ее в этом качестве. Я имел ввиду только метод – прекрасный радикальный метод, волевое решение, в итоге которого все становятся счастливы… Возьмите лангусты! Или вы равнодушны к дарам моря?

– Это, наверное, был единственный случай в моей жизни, – сказала Анна, глядя на меня, словно в зеркало, где видела только свое отражение, – когда насилие по отношению ко мне принесло такой замечательный результат.

– Это, голубушка, все оттого, что ты мало общалась со старым добрым Августино! – назидательно помахал пальцем Седой Волк и бросил гепарду кусок вяленой говядины. – А почему бы, друзья, нам не выпить еще по одной? Мне очень не хотелось бы, чтобы наш гость скучал.

– Он не скучает, – сказала Анна, хотя мне совсем не хотелось, чтобы она комментировала мои чувства. – Он просто ничего не понимает.

– Так уж ничего! – приятно проворчал Августино и подал знак официанту, чтобы тот наполнил рюмки. – Что тут не понятно? Анна сдает мне в аренду западную часть острова. Я буду исправно платить ей причитающуюся сумму. Порядок и чистоту гарантирую.

– Кирилл не об этом хочет узнать, – сказала Анна, глядя на меня. – Его интересует самое главное.

– Ах, самое главное! – произнес Августино. – Это, молодой человек, знание особой категории. Это почти марксистская наука, которая утверждала, что пролетариат сам не до конца знает, что ему необходимо на самом деле. Вот вы, например, знаете ли наверняка, что сделает вас полностью счастливым?.. Молчите? Надеюсь, не смерть противного ворчуна Августино?

– Для Кирилла счастье заключается в том, – сказала Анна, двумя пальцами поднимая какой-то дурацкий бутербродик на палочке размером с монету, – чтобы его всегда окружали друзья, но при этом не брать на себя никакой ответственности за их преданность.

Много ты понимаешь! – подумал я.

– Это правда? – вздернул Августино белесые брови. – Если да, то это не совсем хорошо, молодой человек. В жизни за все надо платить. И за преданность тоже, как бы кощунственно это ни звучало. Да, бескорыстному и верному другу надо платить. Я выражаюсь не буквально, и речь не идет о каком-то материальном вознаграждении.

Ты хочешь сказать, подумал я, исподлобья глядя на Анну, что я не платил тебе той же монетой за твою преданность?

– Боюсь, Анна, что ваш рецепт принят нашим другом в штыки, – сказал Августино, поднимая рюмку за тонкую ножку. – Он не пьет и не ест, а это верный признак того, что мы по-прежнему находимся на разных линиях фронта. Точно сформулировать символ человеческого счастья дано немногим. Может быть, в какой-то степени цыганам. И мне, старому доброму ворчуну Августино… Ваше здоровье!

– Знаете, почему мы с Анной так легко нашли общий язык? – спросил Августино, снова закусив маслинкой и на минуту прижав край салфетки к губам. Потому… – он сплюнул косточку на кончик вилки. – Потому, что мы с ней почти что родственные души. Не счастье, голубчик, а несчастье сближает людей. Кажется, об этом очень точно писал О. Генри?.. Интересно, вы не пьете из-за каких-то идейных соображений или же из-за ненависти ко мне?

– За тебя, Кирилл, – сказала Анна и поднесла бокал с вином к глазам.

– Дело в том, – продолжал Седой Волк, энергично прожевывая кружок колбасы, – что у меня погибла дочь Валери. Никого из родных у меня нет. Такая же грустная судьба у Анны… У тебя грустная судьба? – обратился Августино к Анне.

– Грустная, – ответила Анна и выпила.

– Была! – уточнил Августино, поднял вверх указательный палец и обратил свои голубые глаза на меня. – Молодой человек, а что вы слышали про клонирование?

Августино не спешил снять вопрос, как делал до этого, и не меньше минуты не сводил с меня взгляда. Я вовсе не был намерен отвечать ему, как школьник учителю, но в уме все же попытался сформулировать ответ. Если не ошибаюсь, то это какие-то генетические опыты с созданием копий, и овечка Долли – результат этих опытов.

– Я тоже не знаю, – доверительно сказал Августино, приблизив ко мне седую голову. – Все там очень мудрено. Но вот они, – он показал рукой на здание лаборатории, – они знают. И этот красавец, – он погладил по голове гепарда, – тоже знает. Потому что он сам клонированная копия такого же гепарда, который, к несчастью, скончался год назад от несварения желудка. Тот скончался, а мы из его клетки отделили одно ядрышко, вставили его в яйцеклетку самки гепарда, и она родила нам этого красавца, живую копию от оригинала. Ловко, правда?

Мне почему-то стало не по себе. Я вообще не переношу разговоров о создании каких-то пробирочных существ. Глянув на гепарда с нескрываемым отвращением, я медленно перевел взгляд на Анну. В голову, конечно, не могло прийти ничего, кроме ужасной глупости: а как представится она сейчас клонированным двойником настоящей Анны!

К счастью, этого не произошло. Анна никем не представилась, она вообще ничего не сказала и не подняла на меня глаз.

– Человечество еще не поняло, к какому величайшему открытию пришли ученые, – сказал Августино, что-то сильно сваливаясь на пафос. – Пока идет одна болтовня. Что-то обсуждают, что-то запрещают, фантазируют, собирают симпозиумы. А ведь мы, люди Земли, вплотную подошли к решению проблемы, над которой билось человечество с момента его зарождения – проблемы бессмертия!

Он начал нервничать, зачем-то схватился здоровой рукой за колесо каталки, сдвинул ее с места, но тотчас жестом остановил официантов, которые уже были готовы кинуться к нему.

– Три года назад, потеряв дочь, я понял, что стремительно старею, что очень скоро наступит тот день, когда я превращусь в тлен, и мое колоссальное состояние, моя огромная власть разойдутся по липким рукам таких негодяев, как Гонсалес. Мучительнее всего мне было осознавать, что я опоздал, что болезнь уже не позволит мне оставить после себя наследника. И когда я уже потерял всякую надежду протянуть свой генетический код в будущее, я узнал о клонировании.

Он, словно выпив, на минуту прижал к губам салфетку, откашлялся и продолжил:

– И вот, два года назад, я построил на этом острове лабораторию, собрал со всего мира лучших ученых-генетиков и создал им все условия для работы, призванной ликвидировать самую великую несправедливость на земле – неспособность отдельных людей оставить после себя потомство. Овечка Долли, о которой газеты и телевидение растрезвонили по всей планете, всего лишь школьный химической опыт в сравнении с тем, чего добились мы. Все сторожевые собаки на острове – клонированы, и эта прекрасная кошка, и множество обезьян, и кабаны, и коровы… У нас не было ни одной ошибки, и полтора года назад мы вплотную подошли к возможности клонировать человека. Для этого мне понадобилось большое количество молодых женщин, которые бы взяли на себя роль суррогатных матерей, "мамочек". В голодных деревнях Эквадора заманить хорошим заработком сотню-две женщин было простым делом. Каждая подписала со мной договор, отказавшись от всех прав на детей, которых произведет на свет в лабораторных условиях.

Августино помолчал, перевел дух и сделал глоток сока. Его глаза изменились неузнаваемо. В них горел такой огонь фанатизма, что мне было страшно смотреть ему в глаза.

– Генетики на всякий случай перестраховались и внесли коррективы в генный код первых эмбрионов: они создали несколько существ без головного мозга. А раз нет мозга – то это не человек, и никакой моральной ответственности мы не несем. Так родилась еще одна идея, открывающая человечеству дорогу в бессмертие: запасные органы, которые можно менять по мере изнашивания собственных. Понимаете, о чем я говорю? При пересадке органов клонированного двойника своему оригиналу не происходит отторжения. Органы приживаются буквально на глазах! Нашему охраннику, который болел циррозом печени, почечными коликами и воспалением желчного пузыря, мы пересадили органы клонированного безголового двойника, и охранник как заново родился. Потом у нас появились богатые клиенты, которые пожелали создать клонированных двойников на "запчасти". Этот бизнес по своей прибыли не имеет равных. И вот недавно мы решились на эксперимент с полноценным клонированным эмбрионом. Около двадцати женщин уже вынашивают в себе моих двойников.

Губы Августино невольно вытянулись в улыбке. Он смотрел сквозь меня в будущее. Его сухая костлявая рука крепко сжимала никелированный подлокотник.

– Это даже не дети. Это больше! Это я сам обретаю вторую жизнь, но она уже не будет замыкаться в одном человеческом теле. Двадцать Августино Карлосов! Пока двадцать. Если эксперимент удастся, и мальчики родятся нормальными, то потом появится еще сотня. А может быть две сотни. Или тысяча!! И все они будут нести в себе мои способности, мою волю, мою власть! И весь мир окажется в моих руках!!

Глаза старика горели безумием. Рук, в которой он намеревался держать весь мир, дрожала.

– Может быть, я не встану с этого кресла в ближайшие двадцать лет – мой двойник, которого я разберу на запчасти и вырву из него спинной мозг вместе с позвоночником, должен развиваться не меньше двадцати лет. Но сердце, почки, печень, желудок и костный мозг я поменяю себе в ближайшие месяцы. И пока будет происходить мое обновление, в приамазонской сельве править будет мой новый помощник – Анна.

Я так дернул головой, посмотрев на Анну, что у меня едва не хрустнули шейные позвонки, а запасных у меня не было.

– Кстати, можете поздравить Анну, – продолжал Седой Волк. – Через девять месяцев она станет матерью. Такого счастья не мог дать ей ни один человек на земле. К сожалению, и вы тоже, молодой человек.

У меня отвисла челюсть. Я хотел собраться силами и сказать: "Все, хватит меня разыгрывать. Это уже не смешно. Мне уже плохо". Августино снова подал знак официантам, но со мной вдруг что-то случилось. Желудок сжался как печеное яблоко, и тошнотворная волна поднялась по пищеводу и навалилась на основание языка. Меня прошиб холодный пот. Ни слова не говоря, я встал из-за стола и, стиснув зубы, быстро вышел из беседки под пристальными взглядами официантов, свернул в ближайшие кусты и упал на колени, разрывая на шее ворот майки.

Спазм скрутил меня так, что у меня потемнело в глазах, и из этой бездонной темноты на меня хлынул поток скользких голеньких тел безголовых эмбрионов.

Безжалостно ломая заросли, словно находился в сельве, я быстро прошел через парк напрямик, оставил борозду на клумбе, уперся в белый забор со спиралью Бруно поверху, повернул в обратную сторону и тут столкнулся с Анной.

– Выход в другой стороне, – сказала она, протягивая мне револьвер. – Возьми, ты оставил его на столе.

Я рассматривал лицо Анны. Выразительные глаза, слегка вздернутые по внешним краям брови, губы, застывшие в неуловимом порыве что-то сказать или поцеловать, нежная шея, нежность которой подчеркивал белый костюм.

– Ты стала "мамочкой", Анна? – спросил я.

– Я стану матерью, – поправила она меня.

– Станешь матерью, не будучи беременной?

Я почувствовал, что причинил Анне боль. На ее месте я ответил бы так, что слова оглушили бы похлеще, чем пощечина. Но Анна промолчала. Довольно с нее, подумал я, испытывая жалость к своей подруге, которая сама, по своей воле удалилась от меня на космическое расстояние и, кажется, уже жалеет об этом. Не ведает, что творит…

– Ты понимаешь, что связалась с сумасшедшим стариком? – спросил я. – С маньяком, который задался целью завоевать весь мир?

– Понимаю, – ответил Анна. – Ты прав. Не кричи, я знаю, что ты хочешь мне сказать.

– Но как мне не кричать после того, что я услышал и увидел?! Зачем ты все это затеяла? Разве тебе было так плохо, что ты пошла служить к этому сатане?

Анна, покусывая губы, смотрела на меня, и ее глаза тяжелели от слез.

– Ты до сих пор не понял… – произнесла она, – что каждая женщина хочет иметь ребенка, хочет иметь мужа, хочет иметь семью в том понимании, в каком мы привыкли понимать это слово.

– Но тебе ведь обещают не ребенка, Анна! – воскликнул я. – Тебя просто хотят тиражировать, сделать из тебя пиратскую видеокопию, подсунуть тебе дубликат, причем, неизвестного качества! Кто родит тебе ребенка? Какая-то "мамочка", нашпигованная наследственными болезнями всего племени? Дикарка, от которой ребенок нахватается таких качеств, что тебе захочется повеситься! Тебе не страшно?!

Она отрицательно покачала головой. Я видел, что разговор на эту тему дается ей с огромным трудом. Она давно приняла решение, она устала спорить со мной, она фанатично шла к своей цели.

– Можешь называть этого ребенка как угодно, – шептала она. – Но факт остается фактом: он будет создан из моей плоти.

– Из твоей плоти! – продолжал распаляться я. – Ты докажи это кому-нибудь за пределами острова, что из твоей плоти! Да ты потом все ноги себе сотрешь, чтобы выбить для него свидетельство о рождении!

– Для нее, – поправила Анна. – Это будет девочка… Если бы ты знал, как нелегко мне было принять это решение! Я тысячу раз все обдумала и взвесила.

– Неужели кроме этого безумца никто не может тебе помочь?

– Никто, – ответила Анна. – Я консультировалась у лучших врачей. И все однозначно ставили крест на моем материнстве. Августино со своими генетическими опытами стал для меня мессией.

– Черт возьми этого Августино! – крикнул я. – Слышать не могу это имя! Омерзительное существо, Кощей Бессмертный! Он готов клонировать двойников, чтобы потом потрошить их и вживлять в себя их органы и жить вечно! Да меня тошнит только при одном упоминании имени Августино!

– Успокойся! – Анна взяла меня за руку. – Ты очень впечатлительный! Не все так страшно. Да, Августино может пересадить себе сердце, печень, почки и продлить свое биологическое существование. Но он не может обновить свой мозг. А это главное, что несет в себе содержание личности. Мозг Седого Волка безнадежно болен. Августино все время жалуется на расстройства памяти, головокружение и сильные головные боли. Медики не говорят ему всей правды, и потому Августино тешит себя иллюзиями о вечной жизни.

– Час от часу не легче, – произнес я. – Если Августино скоро умрет, что его место сразу займет Гонсалес. А этот тип не простит тебе измены.

– Гонсалес уже не займет место Августино, – ответила Анна, выждав некоторую паузу. – Августино отправил его с поручением в Кито, а там… А там он попадет в автомобильную катастрофу.

– Да. Естественно. Было бы странно… – Я не договорил и перевел разговор на другую тему: – Ты что же, в самом деле будешь заниматься делами Августино?

– Конечно нет.

Я схватился за голову и дернул себя за волосы.

– И все-таки я не понимаю, как ты можешь спокойно ожидать ребенка, находясь рядом с преступником, по которому давно ржавеет электрический стул!

– Я преступлений не совершала.

– Ты будешь жить здесь?

– В "маяке".

– Одна?

– Надеюсь, что с тобой.

– Напрасно, – жестко ответил я. – На этой фабрике по производству безголовых младенцев я жить не собираюсь.

– В таком случае тебя никто здесь насильно держать не станет.

– Хочу предупредить, что комиссар полиции Маттос имеет огромный зуб на этот остров.

– Неприкосновенность Комайо, как объект частной собственности, охраняется законом, – ответила Анна.

– Он имеет право прибыть на остров с инспекцией.

– Пусть прибывает, – холодно сказала Анна. – Маттос хочет найти здесь наркотики, и я предоставлю ему возможность сунуть свой нос во все щели. А потом еще предъявлю ему счет на возмещение морального ущерба.

– Ты думаешь, он не догадается, что вы здесь потрошите младенцев?

– Никогда! – Анна отрицательно покачала головой. – Во-первых, те, кто это делал, никогда не сознаются. А во-вторых, лаборатория внешне ничем не отличается от любого цивилизованного медицинского центра акушерства и гинекологии.

– Маттос допросит "мамочек", – продолжал я наступать.

– Пусть допрашивает. Ни одна из "мамочек" ничего не знает о клонировании. Кроме того, Августино предъявит полиции договора о суррогатном материнстве. А это законом не запрещено.

– А безголовые дети?

– Даже если Маттос окажется свидетелем рождения такого ребенка, то не только он, но ни один эксперт-генетик не сможет доказать, что этот ребенок создан путем клонирования. А всякие наследственные уродства случаются в Южной Америке повсеместно. Это обычное явление.

У меня закончились "снаряды". Я покачал головой, признавая свое поражение:

– Ловко вы тут устроились.

– Они устроились, – поправила Анна.

Я махнул рукой и скривил губы:

– Ты с таким удовольствием отбивала все мои атаки на Августино, что мне уже трудно сомневаться в нерушимости вашего союза.

Взгляд Анны стал жестоким. Она едва слышно произнесла:

– Мне только бы получить своего ребенка, а потом я до тла сожгу эту лабораторию.

– Ты не принципиальна.

– Да, я ужасно не принципиальна. Мне плевать на заказчиков, которые ждут донорские органы, на "мамочек", на генетиков. Мне бы только получить свое.

– Неужели это для тебя так важно, Анна? – все не мог я поверить в искренность ее слов.

– Если ты имеешь ввиду ребенка, то это смысл моей жизни.

– Но почему ты мне не говорила об этом раньше? – удивился я.

– Раньше? Раньше ты ничем не мог мне помочь, – ответила Анна. – А минувшей ночью на меня вдруг накатило и очень захотелось тебя отыскать. Пошла ночью к особняку, где ты ночевал. Взяла с собой гепарда, с ним в лесу не так страшно. Но собаки, которые охраняли особняк, почуяли его и подняли лай, а потом от страха забились куда-то в кусты. И мой гепард едва с поводка не сорвался. Ты вышел в сад с каким-то незнакомым мне парнем и выстрелил. Не знаю почему, но тогда у меня пропала охота встречаться с тобой.

– Значит, собаки так сильно испугались твоего гепарда?

– Те собаки – клонированные близнецы, а клоны, оказывается, на дух не выносят других клонов, инстинктивно чувствуют их приближение и боятся больше смерти. Странное явление… Наш ведущий генетик предполагает, что клонированные существа, находясь в большом количестве на маленьком пространстве, могут вести себя непредсказуемо и совершать страшные поступки. Потому их должно быть очень мало… А еще лучше, чтобы моя дочь была единственным клоном на земле.

– Но откуда ты узнала, что я на острове?

– Я не знала. Я всего лишь предполагала. Пилот проболтался, как две ночи назад он потопил яхту в километре от берега. Я как чувствовала, что это приплыл ты. Думала, что с Владом. Дождалась ночи и пошла с гепардом по восточному берегу. Ночь была лунная, и я нашла следы на песке. Потом поднялась к "маяку"…

– Анна, я боюсь за тебя, – невольно вырвалось у меня. – Что ты делаешь?

– Молчи, Кирилл, – произнесла Анна и коснулась пальцами моих губ. – Отступать поздно. У ребенка уже бьется сердце. Я дождусь его, чего бы мне это ни стоило.

– Ты будешь счастлива потом?

Анна пожала плечами. Этого движения оказалось достаточно для того, чтобы с ресницы сорвалась слеза. Я скорее почувствовал, чем заметил ее порыв ко мне, но мои руки не дрогнули, не пошевелились, и я не принял Анну в свои объятия.

– Я тебя люблю, – прошептала она, прижимаясь к моей груди. – Я тебя очень люблю, только не бросай меня…

– Кирилл! – вдруг раздался знакомый голос за моей спиной.

Анна отскочила от меня столь поспешно, словно я был ее любовником, и нас заметил ее муж.

По тропинке, вдоль ряда кустов, за которыми мы стояли, шел темнокожий охранник в бежевой униформе. Рука его, словно он был слепым, лежала на плече идущего впереди малорослого человека. Человек вытягивал шею и махал мне рукой. Это был Дик.

– Дружище! – крикнул я с удивлением, вмиг забыв об Анне. – Ты что здесь делаешь?

Красиво перепрыгнуть через забор из кустов не удалось. Нога запуталась в колючих ветвях, и я грохнулся на тропинку.

– Стоять! – предупредил охранник Дика и покрутил на пальце револьвер.

– Этот лис опять меня перехитрил! – кричал Дик. – Видит Бог, мое терпение лопнет! А ты какими судьбами здесь? А видел здесь Нику! Ты упадешь с дерева, когда я тебе обо всем расскажу!

– Тебя что, ведут на расстрел? – спрашивал я, поднимаясь на ноги и отряхивая джинсы.

– Я спрашивал, он не говорит, – отвечал Дик. – Они все тут какие-то молчуны. А дерутся плохо! Мне стыдно за Гонсалеса!

– Прикрой рот! – вяло пригрозил охранник.

– Ты когда им попался? – спросил я, приблизившись настолько близко, что охранник, растерянно глядя то на меня, то на Анну, закрыл Дика от меня своей грудью.

– Вчера взяли. В камере душно, – жаловался Дик. – Кормят одной рыбой.

– По тебе не видно, что тебя содержали в плохих условиях, – ответил я.

Наш непосредственный разговор обескуражил охранника. Он не вмешивался и не угрожал револьвером, потому что не понимал, имеет ли Анна какое-либо отношение к пленному Дику, и в какой мере я могу пользоваться властью Анны. Я не обращал на охранника внимания, что было лучшим способом продемонстрировать свои полномочия, подошел к Дику и крепко обнял его. Сам не знаю, искренним был этот порыв, или же я хотел продемонстрировать Анне свое отношение к человеку, который ни разу не обманул и не предал меня.

Мы хлопали друг друга по спине. Вакуэро скользнул своей щетиной по моему плечу и хриплым голосом заметил:

– А ты здесь, кажется, здесь неплохо обосновался.

– Нет, – ответил я так, чтобы Анна могла меня слышать. – Это тебе так кажется. Я, как и ты, мечтаю унести отсюда ноги.

– Правда? – не совсем доверчиво спросил Дик.

– Эй! – крикнула Анна. К кому это "эй" относилось, я понял не сразу, но обернуться посчитал ниже своего достоинства. – Отведи обоих к выходу и пусть уходят!

Охранник, в отличие от меня, все понял правильно. Он развел руками, с удивлением посмотрел на Анну, затем на Дика, и вежливо возразил:

– Но господин Гонсалес будет…

– Я решу этот вопрос с Гонсалесом сама! – жестко оборвала Анна. – Делай, что тебе приказывают!

Я добился своего, и Анна поняла, что в моей шкале ценностей этот вакуэро стоит намного выше, чем она. Повернувшись, я хотел встретиться с Анной взглядом и поблагодарить ее, но увидел только ее спину и опущенные плечи. Она быстро уходила в парковые заросли, и мне показалось, что она плачет.

– Ничего не пойму, – подумал вслух охранник, глядя на нас.

– Что здесь непонятного? – Дик тотчас занял позицию обвиняемого, которого суд оправдал, и повысил голос: – Во-первых, верни мой револьвер. Во-вторых, проводи нас к выходу. Да смотри, чтобы по дороге с нами ничего плохого не случилось. И сигаретку мне, пожалуйста, потому как твой коллега при обыске очистил все мои карманы.

Я видел, как у моего друга чесался язык, как ему хотелось побыстрее рассказать мне о своих злоключениях, и пока мы шли до ворот, которые поднимались над аркой на манер средневековых решеток при въезде в крепостной барбакан, он изливал проклятия в адрес "хитрого лиса".

– Это хорошо, что ты меня вызволил, Кирилл! – выпалил Дик, как только нас выпустили за пределы базы, и по крутой тропе мы пошли к причалу. – Я вырою в лесу берлогу, потом сделаю подкоп, дождусь возвращения этого поганого Гонсалеса и откушу ему оба уха! Видит Бог…

– Ты не дождешься его здесь, – ответил я. – Потому что он сюда не вернется. И вообще, сегодня ночью мы отсюда уплывем.

– Уплывем? – переспросил Дик. – Разве ты не останешься в этом раю со своей роскошной женщиной?

– Она уже не моя, Дик, – ответил я. – И в этом раю я никому не нужен.

– Грустные слова ты говоришь, – произнес Дик, прыгая с камня на камень. – А мне что прикажешь делать? Где теперь искать Гонсалеса?

– Он очень скоро погибнет в автокатастрофе, – вырвалось у меня.

– Что?! – Дик остановился и повернулся ко мне. – Ты сказал, что он… Проклятие!! Я не могу этого допустить! Он должен умереть от моей пули, иначе я потеряю Марию! Ромэно конечно же узнает об автокатастрофе из газет и телевидения и скажет мне: "Ты проиграл, дружище Диего! Гонсалес ушел из жизни без твоей помощи!" Где?.. На чем мы поплывем?.. Отправляемся в Эквадор немедленно!

Я опустил ему руку на плечо.

– Мы поплывем на весельной лодке, – ответил я. – Наберись мужества, Дик. Женщины – это, конечно, прекрасная цель, но они бывают так непостоянны, как погода в океане, и не стоит ставить на них всю свою жизнь.

Дик дернул плечом и нахмурил брови. Мои слова ему не понравились.

– Ты плохо меня знаешь, дружище! – объявил он. – Если я сказал, что отправлю Гонсалеса на тот свет, значит, так оно и будет!

Я не мог заставить себя поверить словам Дика, как бы мне этого ни хотелось. Он это заметил, обиженно отвернулся и буркнул:

– Где лодка?

– По берегу километров пять, – ответил я и попытался перевести разговор на другую тему: – Ты обещал мне рассказать что-то интересное про Нику.

– Я видел ее на базе, – ответил Дик. – Она надела на себя шмотки "мамочки", которую мы выловили в море, обрезала себе ножом волосы и смешалась с лысыми женщинами в таких же голубых костюмах. Правда, я так и не понял, зачем она это сделала. Я сидел в кустах и выжидал момент, когда можно будет двинуть охранника булыжником по балде и влезть в дом Гонсалеса. И в это время Ника с "мамочками" проходила мимо меня. Я цапнул ее за ногу и притянул к себе. Что ты, говорю, делаешь здесь, дурында? А она давай рот мне затыкать и шипеть, чтобы я ее не выдавал и вообще не мешал ей решать свои проблемы.

– Какие у нее могут быть проблемы на базе?

– Спроси что-нибудь попроще. Мне показалось, что она кого-то искала. Я ей предложил: давай, говорю, шумни в сторонке, чтобы отвлечь внимание охранников, пока я буду Гонсалесу уши обрезать, а Ника – веришь, нет? – кулак мне под нос сует и говорит: я тебе шумну, беду на меня только нагонишь. Я спрашиваю: а ты вообще ноги уносить отсюда собираешься или будешь лысиной сверкать? А она мне: поживем, дескать, увидим.

– И вы расстались?

– А что мне с ней было делать? На себе тащить в дом Гонсалеса? Я к самым стенам ползком пробрался, револьверчик подготовил, вскочил на ноги и выбил собой окно. Влетел в комнату – она пустая. Я ногами и головой дверь в щепки превратил и вбежал в другую. И там пусто. Поднялся на второй этаж – никого. А время идет. На шум дистрофики в униформе сбежались, стали мне ультиматум предъявлять. А я выбрался на крышу, разрядил весь барабан, только для себя последний патрон оставил и спрыгнул вниз. Догнали, засранцы, руки скрутили, по затылку чем-то твердым ударили, а очнулся я уже в подвале. Ну, остальное ты знаешь.

– А как ты вообще на базу проник?

– Через забор, – усмехнулся Дик.

– А колючая проволока?

– А что мне проволока, если я поверх нее пончо накинул? Да это не преграда, а так, баловство одно… Ну и жарища, а ты у своей женщины не догадался водички попросить.

Мы сели у воды передохнуть. Из-за скалы неожиданно вылетел вертолет и, разрывая тишину грохотом лопастей, понесся над берегом в сторону базы. Я обратил внимание, что он оставляет за собой черный дымный шлейф.

– Что это он так коптит? – спросил Дик, провожая вертолет взглядом и прикрывая глаза ладонью.

Тут мы одновременно вскочили на ноги. Сверкнув на солнце пластиковым корпусом, геликоптер вдруг резко накренился, и его повело в сторону моря. Редуктор вспыхнул ярким пламенем, рокот двигателя сменился на ужасный скрежет и, взбив, как в миксере, лопастями волну, вертолет камнем рухнул в воду. Фонтан брызг взметнулся в воздух, и тотчас все стихло.

– Вот это пилотаж! – воскликнул Дик, хватая меня за локоть. – Кажется мне, что эту птичку подстрелили!

– Да кто ее тут подстрелит? – с сомнением произнес я и вспомнил Хосе, единственного обитателя леса. – Из охотничьего ружья вертолет ведь не завалишь?

Гадать нам над этим вопросом долго не пришлось. С той же прытью, с какой вскочили на ноги, мы повалились на песок и уронили подбородки на его шершавую поверхность. Из-за скалы, закрывающей от нас перспективу береговой полосы, беззвучно выдвинулся стальной нос скоростного катера, а затем показалось все судно. Его мышиная раскраска и наличие на борту безоткатных орудий убедительно говорили о его принадлежности к государственным силовым структурам.

– Полиция! – сдавленно крикнул Дик, еще сильнее вжимаясь телом в песок.

Я не понял, какое преступление совершил вакуэро, чтобы так сильно испугаться появления полицейского катера, но на всякий случай тоже постарался не выдать своего присутствия.

Катер на малом ходу шел вдоль берега. Волна, поднятая им, накатила на берег и плюнула нам с Диком в лица. Судно было так близко, что я отчетливо различил стоящих на носу бойцов армейского подразделения. Они были одеты в рыжий камуфляж, их лица были вымазаны тонированным кремом в тон формы и прикрыты козырьками кепи. Опершись о перила борта, они смотрели вперед, на базовый причал, держа американские скорострельные винтовки наизготове.

Снижая скорость, катер проплыл еще несколько десятков метров, подставляя нам для обзора корму.

– Ты что-нибудь понимаешь? – вдруг взволнованно произнес Дик и начал медленно вставать на корточки. – Это что же такое? Это кого же благодарить за такой подарок? Значит, он, голубчик, сам ко мне пришел?

Я думал, что Дик говорит о комиссаре Маттосе, который стоял на кормовой палубе и, отстраненно глядя на пенный след позади катера, курил сигару. И, удивляясь удивлению Дика, пробормотал:

– Этого следовало ожидать. Кому как не комиссару полиции плыть на полицейском катере?

– Я не о Маттосе!! – вскричал вакуэро. – Я о Гонсалесе! Смотри! Там, в шезлонге!

Только тогда я заметил, что посреди палубы, в полосатом шезлонге, закинув ногу за ногу, сидит Гонсалес. Казалось, он дремлет, хотя глаза его были открыты, и взгляд обращен к берегу.

Не совладав с чувствами, Дик вскочил на ноги и принялся исполнять какой-то каннибальский танец.

– Сам ко мне пришел! – кричал он. – Сам! Значит, есть на свете высшая справедливость! Прощайся с ушами, красавчик! Не видать тебе их, как своих ушей!

Автомобильной катастрофы не получилось, подумал я. Не будучи уверенным в том, что солдатам понравится танец Дика, я на всякий случай повалил вакуэро на песок.

– Погоди ты со своими ушами! – сказал я ему, с тревогой наблюдая, как катер, нацелившись носом к пирсу, со скоростью черепахи движется вперед. – Я думаю, что Гонсалес приплыл сюда не для того, чтобы удовлетворить твою месть. Он продал полиции Августино.

– Кого? Августино?

– Они не поделили власть… Да ладно, об этом долго рассказывать. Давай-ка поближе подойдем. Не уверен, что обойдется без стрельбы.

– Ты, дружище, меня прости, – сказал Дик, расшнуровывая ботинки и стаскивая их с ног. – Я обязательно помогу тебе спасти твою женщину. Но сначала я должен отрезать у Гонсалеса уши.

Я понял, что удержать Дика не смогу никакими уговорами. Разувшись, он подошел ко мне и крепко пожал руку.

– Даст Бог, свидимся.

Мысли о судьбе Анны до предела заполнили мое сознание, и я не слишком хорошо понимал, о чем говорит и что делает Дик. И когда он, пригнувшись, зашел в воду, я вдруг остро прочувствовал этот момент расставания, совершенно отчетливо осознавая, что живого вакуэро уже не увижу.

Кидая взгляды на его черную голову, мелькающую среди волн, я побежал по сыпучему склону вверх, к воротам, из которых мы с Диком вышли час назад. Мои ноги увязали в рыхлом песке, перемешанном с камнями, корни кустарников, за которые я хватался, рвались, как гнилые веревки. Я проклинал себя за свой скверный характер, за то, что ушел с базы один, оставив там Анну. Что сейчас может произойти? – думал я. Маттос потребует, чтобы Августино открыл ворота и впустил подразделение на базу. Августино будет тянуть время. Он вряд ли знает о том, что на борту катера находится Гонсалес, и все его тайны раскрыты. Седой Волк начнет вести долгие переговоры, убеждать комиссара, что он законно арендует часть острова у владелицы, где занимается благотворительной медицинской помощью женщинам. А что потом? Комиссар прикажет брать базу штурмом?

Обливаясь потом, я вышел на тропу, ведущую к тыльным воротам базы, обратив внимание на то, что охранников рядом с ними уже нет. Ворота были закрыты наглухо, словно у осажденной крепости, готовящейся к штурму.

Я несколько раз ударил по воротам ногой. Они загудели, как высоковольтные провода.

– Эй! – кричал я глухой стене. – Откройте!

Нет ничего более глупого, чем кричать неизвестно кому и при этом не быть уверенным, что тебя слышат.

База затаилась в ожидании штурма. Я не был ей нужен, и никто не собирался принимать во внимание мои проблемы. Подняв с земли камень, я швырнул его в ворота и быстро пошел по тропе, ведущей к морю. Это была единственная тропа, свободная от мин.

Если Маттос хоть что-то соображает, думал я, то не станет стрелять вслепую. Гонсалес, какой бы сволочью он ни был, все-таки должен был предупредить, что на базе находится больше сотни женщин.

Тропа повела меня вверх, по голым белым камням, и на ребре большой базальтовой плиты я остановился и бросил взгляд на базу. Отсюда была видна часть парка с флигелем Августино и посадочной площадкой для вертолета. Территория словно вымерла – ни "мамочек", которые привидениями ходили по дорожкам, ни охранников, скучающих на вышках вдоль стены, ни медиков в белых халатах.

Ниже, под склоном, разбивались о пирс зеленые волны. Катер стоял в нескольких десятках метров от него, не приближаясь и не маневрируя. Гонсалес продолжал сидеть в шезлонге на корме, а комиссар стоял по левому борту с женщиной в шляпе, похожей на располневшую Шапокляк. Они о чем-то оживленно спорили. Женщина махала рукой в черной перчатке в сторону пирса, а Маттос, глядя на нее, часто затягивался сигаретой.

Я пытался увидеть плывущего Дика, но между берегом и катером море было пустынным, лишь вспенивались гребешки волн, которые накатывали на борт катера и прибрежные камни.

Маттос с женщиной зашли в рулевую рубку и через полминуты я услышал голос комиссара, доносящийся из динамика:

– Августино! Прикажи своим людям сложить оружие, открыть ворота и впустить солдат спецподразделения!

Маттосу пришлось долго ждать ответа. Я думал, что Седой Волк мысленно пошлет куда подальше комиссара и не станет с ним разговаривать, но со стороны базы неожиданно прозвучал голос Августино:

– Здравствуй, дорогой Маттос! Давно не встречался с тобой! Какими судьбами занесло тебя на этот забытый Богом клочок суши?

– Я прибыл с инспекторской проверкой.

– Разве вооруженное до зубов спецподразделение уполномочено проводить инспекторские проверки в частной зоне?

– Мне не нравится это перекрикивание через мегафоны, Августино! – сказал комиссар. – Отвори ворота, и мы нормально поговорим с тобой.

– Я согласен, Маттос! – отозвался Августино. – Садись на шлюпку, причаливай к пирсу. И я выйду к тебе.

– Условия здесь ставлю я! – рявкнул Маттос. Комиссар начинал нервничать. – Ты откроешь ворота через пять минут, или же я прикажу открыть огонь!

– Дорогой Маттос! – спокойным голосом ответил Августино. – Для инвалида пять минут – слишком мало. Я не успею даже спуститься с узла связи.

– Ты много болтаешь! Предупреждаю, что время уже пошло. Если ты не откроешь ворота, то через пять минут мои люди начнут штурм базы.

– Комиссар, а ты знаешь, что здесь много беременных женщин? Как, интересно, отреагирует пресса, если узнает о твоем сражении с будущими матерями?

– Я знаю о "мамочках", Августино. Я знаю намного больше, чем ты предполагаешь… Напоминаю: осталось четыре минуты.

Катер отнесло течением в сторону, и ему пришлось поворачивать корму к берегу и возвращаться, чтобы причалить к пирсу. На базе не могли не заметить на корме Гонсалеса – тот сидел в вызывающей позе и не думал прятаться.

Голос Августино больше не звучал из узла связи. Катер мягко коснулся бортом амортизаторов, и на кнехты, словно на диких мустангов, полетели швартовочные петли. Солдаты спешивались на пирс через борт катера; гремели тяжелые кованные ботинки, позвякивала амуниция. Спрыгнув с катера, они толпой побежали на берег. Веером, влево и вправо, подразделение рассредоточилось по берегу. В одно мгновение все передвижения прекратились. Солдаты замерли, слившись с буро-желтой окраской прибрежного песка и камней. Черные стволы ощетинились в сторону базовых ворот.

Матрос в серой робе помог сойти на пирс даме в шляпе. Шапокляк смотрелась здесь нелепо. Может быть, она была членом правительства Эквадора или представительницей ООН, тем не менее, в этой ситуации и в этом месте, как и везде, где намерены стрелять, уместнее было бы находиться мужчине.

– Осталась одна минута, Августино! – в последний раз предупредил комиссар, вышел из рулевой рубки и спустился на пирс следом за дамой в шляпе.

Осталась минута, мысленно повторил я. Августино ворота не откроет. Этот безумец будет упрямится до конца, даже если по базе потечет река крови. Что я могу сделать? Или умереть под пулями вместе с Анной, или уговорить Маттоса не открывать огонь. Выбора у меня нет.

Мне показалось, что я положил свою жизнь на ладонь и взвесил ее. Все в ней спуталось, все сместилось с привычных мест. Кто теперь для меня Анна? Кто я для нее? Зачем я здесь?

Только инерция и неосмысленное желание остановить всякое движение на этом острове, как и движение времени, толкало меня вниз, к воротам базы. Но я не успел сделать и шагу. За моей спиной лязгнул затвор, и ствол уперся между моих лопаток.

Никаких команд не последовало, и я медленно обернулся. Улыбаясь во весь рот, за мной стоял Влад.

– Знаешь, какую поговорку больше всего любила моя мама? «Избавь меня, Господи, от друзей, а с врагами я как-нибудь сам справлюсь», – произнес он. – Здравствуй, дружочек! Не ждал?

– Не ждал, – ответил я, поворачиваясь к Владу лицом, и ствол винтовки прочертил от спины до груди невидимую линию.

– А почему не радуешься? – спросил Влад. По его лицу катился пот, и Влад все время тряс головой, как конь, который сгоняет мух.

Где-то рядом, за кустарником, треснула сухая хворостина, качнулась ветка, и к своему изумлению я увидел Марию, которая на большой рагулине пристраивала снайперскую винтовку. Она уловила мой взгляд и приветливо кивнула. Появление этой девушки словно повернуло время вспять. Все это – обстановка и состав – напоминало тот день, когда мы штурмовали виллу Гонсалеса в сельве.

– Вы откуда? – произнес я, пытаясь понять другое: для чего они здесь? По ком намерена стрелять Мария, не сделавшая в своей жизни ни одного промаха.

– От верблюда, – ответил Влад. Он вел себя по-дурацки. Как плохой клоун, который неестественно веселится перед оскорбленной его бездарностью публикой. – Дик с тобой?

Мария с щелчком пристегнула к винтовке магазин и, широко расставив ноги, посмотрела в оптический прицел. Плотно обтягивающие фигуру брюки с бахромой из кожи, короткая куртка из кожи, украшения в стиле инков из глины и дерева на шее и запястьях, черные волосы, туго стянутые на затылке шнурком и уверенные движения сильных рук. Амазонка, полуженщина-полувоин.

– Твой бродяга где? – повторил вопрос Влад.

– Мой бродяга, – ответил я, глядя Владу в глаза, – добивается сердца и руки Марии.

Влад неестественно громко рассмеялся.

– Ты думаешь, что Мария будет ждать вечно, когда этот засранец выполнит условие пари? – спросил он, сплевывая под ноги и выпячивая живот. – Кто не успел, тот опоздал, понял?

– Почему же опоздал? – с сомнением произнес я и взглянул на катер. Гонсалес уже не восседал на шезлонге. Шезлонг был опрокинут, а из-под него выглядывал край черной штанины. Я снова повернулся к Владу: – Я думаю, что Дик выполнил условие.

– Что он выполнил? Условие? – уточнил Влад и оскалил зубы. Глаза его излучали насмешку. – То есть, убил Гонсалеса? А ты уверен, что он убил его?

– Уверен, – ответил я.

– Ты всегда был слишком самоуверенным, а потому проигрываешь в мелочах, которые вырастают в крупные проигрыши, – назидательно сказал Влад. – Гонсалес жив!

Я с удовольствием кивнул на катер:

– Видишь шезлонг на корме?

Влад даже не повернул головы. Он продолжал насмешливо смотреть на меня и чавкать жвачкой.

– Ты такой же лопух, как и он. Вы оба попались на дешевую приманку. Гонсалес не такой идиот и слишком себя ценит, чтобы подставлять свою голову под дурную пулю. Его нет на катере. В шезлонге сидело чучело. Восковой двойник! Понял, боец невидимого фронта?

Я был растоптан своим бывшим другом. Перед глазами поплыл туман, в ушах зазвенело, словно меня медленно опустили под воду. Сейчас я его убью, подумал я и ужаснулся тому, что был готов это сделать.

– Что ж, – произнес я не своим голосом, – теперь вы с Гонсалесом союзники?

– В общем-то, да, – кивнул Влад. – Время конфликтов прошло. Он дал согласие работать на полицию.

– И комиссар простит ему все те преступления, которые он совершил?

– А что он совершил? – заморгал Влад. – Лично он никого не убивал, пираньям никого не скармливал. Все это делали другие.

– Значит, ты уже забыл, как глотал воду в полузатопленном трюме и прощался с жизнью? У тебя такая короткая память?

– Ну не надо, не надо сентенций! – поморщился Влад. – Все, что было – все в прошлом. А мы живем настоящим. От мертвого Гонсалеса никакой пользы, а от живого – много. Логика и здравый разум убеждают: он должен жить и работать на правосудие, искупая свою вину. Только за то, что он рассказал Маттосу про беременных монстрами "мамочек", ему можно смело дать нобелевскую премию. Теперь этих тупых свиноматок, готовых за деньги рожать кого угодно, поголовно стерилизуют сразу по прибытию в Гуаякиль. Там уже ждет специальная команда врачей. Августино размножиться не удалось, дружище.

– Мы с тобой не понимаем друг друга, – сказал я.

– А мне твое понимание, как собаке пятая нога.

Мы замолчали. Со стороны берега донеслись щелчки выстрелов. Низко пригибаясь, бойцы комиссара пошли на штурм базы. Мария замерла у прицела, выискивая цели, а затем несколько раз подряд выстрелила. Охранники в бежевой униформе посыпались с белой стены, словно сосульки с карниза, сбитые снежками. Первый, второй, третий, четвертый… Мария продолжала стрелять, плавно водя из стороны в сторону стволом винтовки, и каждый выстрел безошибочно снимал с бастиона человека.

– Влад! – крикнул я, переполненный отчаянием. – Если ты можешь как-то повлиять на комиссара, то останови стрельбу! Я попытаюсь поговорить с Августино! Там женщины!

Влад смерил меня тяжелым взглядом.

– Не надо корчить из себя гуманиста, – ответил он. – Тебя вовсе не волнует судьба "мамочек". Ты думаешь только об одной женщине. А мне, по большому счету, наплевать, что с ней будет.

Я понял, что убеждать его в чем-либо бесполезно. Худшее из его качеств – твердолобие и упрямство – проявились в этот момент с особой силой. Вне себя от ярости, я ударил Влада ногой между ног, словно по мячу, забивая победный гол в ворота противника, и когда Влад сложился пополам, жестко приложился тыльной стороной ладони к его носу – снизу вверх. Я успел услышать хруст и сдавленный вопль, и под аккомпанемент выстрелов Марии кубарем покатился по камням и кустам вниз. Кусты, как колючая проволока, вцепились в мое тело шипами и стали рвать его на части. Не чувствуя боли, я бежал вниз и не щадил себя, словно хотел, чтобы на берег выбежал мой скелет с остатками рваного мяса на костях, и своим видом посеял в рядах бойцов панику. Невыносимо больно было от предательства друга, а себя, преданного им, было совсем не жалко; я обесценился в собственных глазах, как залежалый и бесполезный товар.

К воротам, уже распахнутым настежь, я выбежал в рваной майке и истекающий кровью. Комиссар, прикрывая револьвером грудь, подпирал спиной створку и, не показывая головы, громко кричал:

– Августино! У тебя еще есть шанс остаться живым и сохранить свое потомство! Прикажи охране сложить оружие и выведи "мамочек". Я даю слово офицера, что по отношению к ним не будет применено насилие и все они по прибытию в Эквадор будут отпущены. А тебе и всему персоналу я обещаю жизнь.

Маттос лгал в отношении "мамочек". Должно быть, это была ложь во спасение, но я не очень-то верил, что Августино клюнет на нее. Какой-то разукрашенный дебил преградил мне путь, но я оттолкнул его от себя и схватил комиссара за руку.

– Остановись! – крикнул я ему, оставляя кровавые мазки на его скользком от пота запястье. – Я смогу его уговорить. Прикажи, чтобы не стреляли! Августино послушает меня!

– Это ты? – не сразу узнал меня комиссар, скользнув по мне взглядом, и нахмурился. – Что ты можешь?

Он подал знак, и стволы, нацеленные мне в голову, опустились.

– Я поговорю с Августино, – повторил я. Воздуха не хватало. В голове пульсировала кровь. Широкое лицо Маттоса плыло перед моими глазами. Я оперся рукой о горячий металл створки. Во рту появился металлический привкус крови.

– А кто ты такой, чтобы он тебя стал слушать?

Его вопрос требовал очень долгих и бесполезных объяснений. Все равно я не смог бы ничего прояснить насчет своих отношений с Августино. Они замыкались на Анне, о которой я не мог сказать ни слова.

– Поверь мне, – произнес я. – Ты ничего не потеряешь, если пропустишь меня на базу.

– Да, ничего не потеряю, – согласился Маттос. – Твоя жизнь мне не нужна. – Он повернул голову и крикнул: – Августино! К тебе напрашивается гость. Он утверждает, что ты будешь счастлив его видеть. Можешь принять его, как моего парламентера… Хотя, я на этом не очень настаиваю.

Комиссар дернул головой, и жесткая щетина на шее заскрежетала о тугой воротник.

– Иди!

Я сделал шаг и вышел из-под прикрытия ворот. Широкая аллея вела к лаборатории. За мохнатыми стволами пальм тускло отсвечивали тонированные стекла. С обеих сторон от меня тянулись жилые корпуса "мамочек", окна которых были закрыты жалюзи.

Пот струйкой стекал у меня между лопаток, пытка щекоткой была невыносимой, но я не рисковал делать какие-либо движения руками и, сжав зубы, медленно пошел вперед. Я чувствовал направленные в меня стволы винтовок и обезумевшие взгляды уцелевших после снайперского огня охранников; аллея покачивалась перед моими глазами, словно я шел по палубе попавшего в шторм корабля, и изогнутые стволы пальм казались мне спусковыми крючками, на которых дрожали влажные пальцы стрелков. Наверное, со стороны я напоминал сильно пьяного человека, и своей нетвердой походкой мог вызвать раздражение у людей, чьи нервы были натянуты до предела. Но с того момента, как я расквитался с Владом, ощущение, что я нахожусь на кончике мушки, не оставляло меня ни на минуту, и к этому аморфному состоянию перехода от жизни к смерти я успел привыкнуть.

Я перешел линию фронта, и уже видел краем глаза лежащих под кустами живых и мертвых охранников в бежевой униформе. Мертвые были неподвижны, лежали на траве, раскинув ноги и руки, уже начав свой путь под землю. Живые сопровождали меня взглядами, медленно поворачивая головы и стволы.

Страшное напряжение постепенно отпускало. Я пошел быстрее, ступил на крыльцо лаборатории, и под моими ногами хрустнули осколки стекол.

Я распахнул изрешеченную пулями дверь. Белая штора за ней взвилась, словно крыло лебедя. По обе стороны темного коридора стояли вооруженные люди в масках. Никогда еще на меня не было направлено такое количество огнестрельного оружия.

– Руки! – крикнул один из охранников и, толкнув меня к стене, быстро обыскал.

У меня не было с собой ничего.

– Отведи меня к Августино, – сказал я.

– Августино не принимает! – с неуместной шуткой ответил охранник и замахнулся на меня прикладом.

– Пропустите его! – вдруг раздался из крайнего кабинета голос Седого Волка.

Приклад винтовки застыл перед моим лицом.

– Черт с тобой! – вроде как сделал одолжение охранник.

Я прошел по липкому полу в кабинет. Это была небольшая комната без окон, вся отделанная белым кафелем. Посреди пола, полого опускающегося к центру, чернело сливное отверстие. Вдоль стен стояли носилки на колесах, прикрытые грязными простынями, и металлические столы. Я внутренне содрогнулся. Кабинет напоминал морг или разделочную на скотобойне.

В дальнем углу, на своем троне с колесами, в окружении телохранителей восседал Августино. Вид его был ужасен. Не поднимая глаз, он едва разомкнул напряженные губы:

– Зачем пришел? Я же тебя отпустил!

– Августино, – могильным голосом произнес я, – Гонсалес тебя предал.

– Я знаю! – коротко ответил Седой Волк. – Что еще?

– С тыла по базе стреляет снайпер…

– Что еще?! – крикнул Августино.

– Маттос обещает, что отпустит всех "мамочек", как только перевезет их на материк.

– Ложь!!

Я никогда не видел Августино таким подавленным и злым. Он с трудом сдерживал себя. Его желваки безостановочно бегали по скулам, словно он катал во рту крепкий орешек, тщетно пытаясь его разгрызть, ноздри были широко раскрыты, крючковатый нос свешивался на грудь, а на воротник оранжевой рубашки скатывались капли пота.

– Твой Маттос уже вызвал нефтяную баржу с пустыми емкостями для "мамочек", хотя почти все они хотят остаться на острове! Комиссар от бессилия опустился до банального геноцида! Но его не будут судить в трибунале. Я собственноручно выдавлю пальцами ему глаза и сожру его печенку!.. Ты все сказал?

– Августино, – упавшим голосом произнес я. – Если ты не отпустишь женщин, ты проиграешь. У тебя не останется наследников. Маттос намерен сжечь базу вместе с людьми. У него огромные полномочия.

– У него не может быть полномочий убивать беременных женщин! – прошипел Августино, комкая костлявой рукой плед, и поднял на меня страшные черные глаза. – Я уже сообщил всему миру о том, что здесь происходит. Сюда уже направляются корабли с миротворческими силами и журналисты со всех стран. Никто не посмеет поднять оружие на женщин! Ты понял?! Никто!!

Я разговаривал с безумцем, который убедил сам себя в том, что занимался благим делом. Его надо было отрезвить правдой, ложью – чем угодно, но заставить отпустить женщин и Анну.

– Ты еще не все знаешь, Августино, – произнес я. – Гонсалес представил экспертам вещественное доказательство выращивания на острове безголовых эмбрионов.

Августино вскинул седую голову.

– Что?

– Он привез на материк недельный эмбрион, – лгал я и чувствовал, что бегу по минному полю: один неверный шаг, и я погиб. – В нем легко определили генетическое отсутствие головного мозга.

– Он не мог довезти эмбрион в пробирке! – лающим голосом ответил Августино. – Тот бы протух за сутки!

– Он его высушил и привез на препаратном стекле, – вышел я из положения, как из крутого пике. – Поверь мне, теперь у Маттоса есть моральное право не считаться с беременностью заложниц. Безголовый ребенок – не ребенок. Он отравит твою базу психотропным газом. А потом вынесет тела и погрузит на баржу.

Я попал в цель. Лицо Августино менялось прямо на глазах, все больше напоминая мумию.

– Негодяй! – прошептал он. – Два десятка "мамочек" беременны полноценными детьми! Моими детьми!! А он намерен травить их газом?!

От избытка ненависти Августино попытался вскочить, но лишь слабо дернулся в каталке, затем откинулся на спинку и прикрыл глаза ладонью.

– Помоги мне, – прошептал он. – Помоги мне сохранить моих двадцать женщин. Тюрьма и суд мне не страшны, я куплю всех с потрохами, и больше месяца они меня не продержат. А когда я выйду на свободу, я тебя отблагодарю. Самое главное – спасти этих двадцать женщин и сохранить их беременность. Хотя бы у пятерых… Хотя бы у одной!

– Освободить надо всех женщин, – сказал я, чувствуя, как от волнения жар плеснул мне в лицо.

– Хорошо, – после паузы произнес Августино. – Я отпущу всех. Но моих "мамочек" ты должен лелеять, как свое состояние. Ты легко их различишь: у них проколоты мочки ушей и туда вставлены золотые капли. Запомни это, пожалуйста. Никогда в твоих в руках не будет более дорогого товара, чем эти "мамочки". Я заплачу тебе по сто миллионов долларов за каждую. Ты меня хорошо понял? По сто миллионов за каждую!

– Хорошо, Августино, – ответил я. – Договорились.

Седой Волк щелкнул пальцами, и телохранитель, стоящий рядом с ним, протянул ему трубку мобильного телефона.

– Отпускай всех "мамочек" из модулей, – сказал в трубку Августино. – Партиями по десять человек… Да, и "золотых" тоже. Перемежуй их с остальными.

Он с щелчком опустил крышку на корпусе телефона и, задумавшись, стал покусывать кончик антенны.

– Всех, Августино, всех, – напомнил я о своем условии. – И Анну тоже.

Седой Волк посмотрел на меня, и край его рта дрогнул.

– Анну? – переспросил он, вскидывая вверх белые брови. – А ее судьбой я не распоряжаюсь. Это она пусть сама решает: идти ей к Маттосу или же оставаться здесь.

– Я могу ее увидеть? – спросил я, с неприятным чувством осознавая, что все мои дипломатические усилия оказались напрасными.

– А почему бы нет? – пожал плечами Августино и повернулся к одному из своих слуг. – Проводи господина парламентера наверх.

Мы вышли в коридор. Я лишь на мгновение обернулся и успел увидеть через приоткрытую дверь, как из жилых корпусов на аллею выходят лысые женщины в голубых шортах и рубашках навыпуск.

– На лестницу! – кивнул слуга.

Я поднялся на второй этаж, протиснувшись через толпу вооруженных охранников, которые курили на пролете. У двери, напоминающей корабельный люк с рычагами для задрайки, передо мной расступились. Я потянул на себя тяжелую овальную плиту и вошел в сумрачную комнату, окна которой были завешаны тяжелыми красными шторами.

Посреди комнаты, в кресле перед телевизором, кто-то сидел. Я видел только макушку головы, торчащую из-за кресла, и тонкую руку с пультом дистанционного управления, лежащую на голой коленке. По стенам комнаты прыгали цветные пятна. На экране телевизора бойкий мышонок бил кувалдой по носу кота.

– Анна? – тихо позвал-спросил я.

Кресло скрипнуло, и на меня взглянуло удивленное девичье лицо.

– Ника, – поправила девушка. – Ты меня что, не узнал?

Я кинулся к креслу и схватил девушку за плечи, заставляя встать на ноги.

– Ты откуда здесь? – громким шепотом спросил я, глядя на ее ухоженное лицо и оттененные макияжем глаза. – Что ты здесь делаешь? Почему ты не в модуле?

– Я с "мамочками" не живу, – испуганно ответила Ника. – Не тряси меня, мне больно!

– Почему ты здесь?! – почти крикнул я. – Уходи отсюда! Вниз, по аллее и за ворота!

Ника смотрела на меня так, словно не понимала, что я от нее хочу. Микки Маус на экране телевизора продолжал издеваться над котом, и резкие звуки, сопровождавшие мультфильм, меня раздражали. Я ногой столкнул телевизор с тумбочки на пол. Он ударился экраном, с оглушительным хлопком лопнул и развалился на две части.

– Немедленно уходи! – опять крикнул я, выхватывая из рук девушки пульт и швыряя его в стену. – Все "мамочки" уже вышли с базы!

Ника раскрыла рот, пытаясь что-то мне ответить, но я, не давая ей опомниться, подтолкнул к двери.

– Она не "мамочка", – вдруг раздался голос, и из противоположной двери в комнату вошла Анна. Она была одета в белый костюм, волосы были аккуратно уложены и, кажется, прихвачены лаком.

– Она моя подруга, – добавила Анна, приблизившись ко мне, и обняла Нику за плечо. – Правда, милая?

Ника рассеянно кивнула, кидая взгляды то на меня, то на Анну.

– К черту подругу! – наконец сорвался я и схватил Анну за руку. – Ее жизни ничто не угрожает! Я уговорил Августино отпустить всех женщин! Ты должна позаботиться о себе, Анна! Надо немедленно уходить!

– Куда? – спокойно спросила Анна, опускаясь в кресло и закуривая.

– Маттос ждет, когда из базы выйдут все женщины, – как заведенный, пробормотал я.

– Не говори мне про комиссара, – ответила Анна. – После того, что ему рассказал обо мне Гонсалес, меня ждет электрический стул.

– Ты сошла с ума! – воскликнул я, давя ногой осколки экрана. – Слова одного подонка ничего на значат! Ты не совершила никакого преступления! Тобой не будет заниматься даже полиция нравов!

– Успокойся, – произнесла Анна. – Не пытайся меня утешить. Гонсалесу не составит большого труда доказать, что еще три года назад я работала у Августино. А теперь, после того, как я сдала ему в аренду часть острова, мое сотрудничество с ним не требует доказательств. Моя судьба предрешена.

Я не слышал более страшных слов из уст Анны. Встав перед ней на колени, я крепко обнял ее и, прижимая к себе, с трудом произнес:

– Я умоляю, не надо приговаривать себя! Мы выкарабкаемся из этого болота! Мы спрячемся от Маттоса в сельве, сядем на российское рыболовецкое судно и вернемся домой. У нас все будет хорошо, Анна! Мы забудем этот остров, как дурной сон! Я люблю тебя! Я не смогу жить без тебя!

Анна гладила меня по голове.

– По-моему, ты немного опоздал с признанием в любви, – сказала она с грустной иронией. – Я свою песенку уже спела. Осталось только красиво умереть красивой.

– Нет!! – закричал я, вскакивая на ноги. – Не будет этого!! Не будет!! – Я метался по комнате. – Мы перелезем через стену по лестнице и уйдем в лес. И пусть потом Маттос переворачивает базу вверх дном!

– На склоне сидит снайпер, – ответила Анна и взглянула на меня так, что я понял: она знает про Влада.

– Он не станет стрелять в нас, – ответил я.

– Ты в этом уверен? – вкрадчиво уточнила Анна.

– Уверен, – ответил я, но голос и глаза выдали меня с головой. – Хорошо! Мы уйдем в другу сторону, через поле!

– Там мины, – отрезала Анна и тотчас вскинула руку вверх, опережая мои возражения. – Слушай!

До нас долетел едва различимый голос Маттоса:

– …большие проблемы с математикой! По моим сведениям, у тебя на базе было двести тридцать три "мамочки". Вышло двести тридцать две. Отпусти последнюю, и начнем деловой разговор! Даю минуту на размышление!

Я кинул взгляд на Анну.

– Ника должна уйти! – сказал я. – Не подвергай ее жизнь опасности.

Анна стала заметно волноваться. Сигарета выпала из ее пальцев на пол.

– Послушай, Кирилл, – произнесла Анна, вставая. – Все мое несчастье заключается в том, что Ника…

– Я все понял, – перебил я.

Мы говорили по-русски, и Ника нас не понимала.

– Ничего ты не понял, – стальным голосом ответила Анна. – Если она попадет в руки Маттоса, то у меня уже никогда, слышишь? – никогда не будет ребенка. Она – моя последняя надежда. Никогда моя жизнь, мое будущее и мое счастье не зависело так сильно от одного человека. Самое главное, чего я не успела сделала в этой жизни, заключено в ней.

– Анна! – не в силах сдержать чувственный порыв, произнес я, но она меня снова перебила.

– Молчи! Дослушай до конца. Никто из "мамочек" не знает, что Ника беременна. Даже Гонсалес не знает, что ей вживили мой эмбрион. Здесь ее вообще мало кто знает. Она только-только появилась на базе. Сейчас у нее самый опасный период. Ей нельзя волноваться, нельзя носить тяжести, делать резкие движения, ее надо оберегать, как былиночку…

Я начинал понимать, о чем попросит меня Анна, а она, словно боясь, что я откажусь не дослушав, говорила все быстрее и быстрее:

– Если ты сказал правду, что любишь меня, если твое чувство искренне и глубоко, то ты должен любить и моего будущего ребенка, как меня. И я тебя прошу… я тебя умоляю вывести Нику с базы и сделать все, чтобы она не попала в руки комиссара. И потом не бросай ее. Она согласна поехать в Россию…

– Анна!!

– …женись на ней, умоляю, и воспитай моего ребенка… нашего ребенка… Я никогда, ни о чем тебя не просила так, как сейчас…

– Анна, замолчи!! – закричал я, закрывая уши руками. – Ты тоже уйдешь с базы! Только на этом условии я согласен…

– Хорошо, хорошо! – кивала она и пыталась успокоить меня, теребя на мне обрывки майки. – Выведи Нику в лес через минное поле, а потом выйду я.

– Через минное поле?

– Да, да! Под угловой вышкой есть металлическая дверь. Сбей замок и выходи наружу. Найдешь в траве колышки красного цвета. Их там много, они идут к лесу ломаной змейкой. Вы должны идти вдоль этой линии, держась правее на метр. Ты понял меня, Кирилл? Правее на метр, и не смей шагнуть в сторону!

– Я понял, понял! – бормотал я, глядя на лицо Анны, опять ставшее мне до боли родным. – Я быстро… Пять минут… Ты жди меня в парке рядом с калиткой. Обещаешь?

– Иди с ним, – сказала Анна по-испански, повернувшись к Нике. – Нет, подожди! Разденься! Сними все с себя! Одень мой костюм!

– Августино! – опять крикнул Маттос. – Время подходит к концу! Выпускай последнюю "мамочку"!

Ника торопливо разделась, оставив на полу шорты и рубашку. Я смотрел на двух обнаженных девушек, меняющихся одеждой, и мне казалось, что сейчас я сойду с ума и перестану различать, где Анна, а где Ника. Они были очень похожи: стройные, тонкие, с безупречным рельефом тела, только кожа Ники отливала бронзой, а Анна была белой, и белизна ее груди, бедер, живота с косым вертикальным шрамом еще сильнее подчеркивала наготу, и потому она казалась более нежной, беззащитной и желанной.

Я целовал ее и не мог оторваться.

– Иди же! – осторожно отталкивала меня Анна от себя. – Нет времени, милый! Потом! Все будет потом!

Я схватил Нику за руку и быстро, чтобы не закричать от боли, разрывающей сердце, выбежал из комнаты на лестницу. Охранники расступались перед нами. Ника на ходу одной рукой застегивала пуговицы пиджака. Меня душил запах армейских сапог и оружейной смазки. Мы выбежали в коридор, где под ногами скользили и хрустели осколки стекла.

– Дорогу! – крикнул я, видя перед собой спины охранников, толпящихся у входной двери. Перед последней "мамочкой", покидающей базу, они расступались торопливо и суетно, провожая ее с немой скорбью в глазах.

Я открыл дверь и, загораживая Нику собой, сделал шаг вперед. Аллея уже опустела. Ворота все так же были распахнуты настежь, и из-за проема торчали головы в пятнистых кепи вперемешку со стволами винтовок. Десятки глаз смотрели на меня. Я помахал Маттосу рукой, давая ему понять, что продолжаю свои дипломатические усилия и прошу не предпринимать никаких глупых мер.

– Смелее! – крикнул Маттос. Я отчетливо видел его серую фуражку. – Не прячь девушку за собой, никто не собирается ее у тебя отнимать!

Не пойдет, подумал я, давая задний ход и прикрываясь от жестоких глаз простреленной дверью.

– Здесь есть другой выход? – спросил я у охранника, который стоял ближе всего ко мне.

– Да, – кивнул он. – Можно вылезть с той стороны через подвальное окно.

Наверное, мои нервы были слишком напряжены, и я невольно сжал руку Ники, как тисками.

– Мне больно, – шепнула она.

– Быстрее! – поторопил я ее и потащил по лестнице в подвал.

– Я испачкаю костюм…

– Прямо иди, там увидишь свет! – кричали нам вдогон охранники.

Мы шли на ощупь, задевая какие-то столы, заставленные стеклянными колбами и пробирками. Все вокруг нас грохотало и звенело. Маленькое квадратное окно выплыло из темноты и приближалось к нам, словно картинка куста и неба в рамке.

– Хватайся за раму! – приказал я и, присев, обхватил колени девушки. Ника не успела предупредить, что может застрять, как оказалась снаружи.

Я проскочил через окно и, не давая Нике опомниться, вскочил, схватил ее за руку и потащил за собой вглубь парка.

– Подожди! – жалобно крикнула Ника, по лицу которой нещадно хлестали колючие ветки. – Я не могу так быстро…

Я не слушал ее жалоб. Сейчас время решало все. Если Маттос начнет штурмовать базу, то у меня в запасе останется всего несколько минут на то, чтобы добежать с Никой до леса, а затем самому вернуться тем же маршрутом обратно.

Ника была никудышным спринтером. Она часто спотыкалась и падала, и белый костюм Анны очень скоро покрылся зелеными смазанными пятнами. Выстрелы стихли, мы слышали только треск веток да свое шумное дыхание. Когда девушка окончательно выбилась из сил, я перешел на шаг и, пользуясь тем, что Ника снова обрела возможность говорить, спросил ее:

– Ты мне ответь, какого черта ты полезла на эту базу? Что ты здесь забыла? Зачем ты стала "косить" под "мамочку"?

– Я искала здесь своего друга, – ответила Ника, все еще не успокоив дыхание. – Я думала, что его держат здесь в плену.

– Какого друга ты здесь искала? – насторожился я.

– Матроса с китобойного судна. Его прогнала команда. Все почему-то решили, что он украл деньги.

Я даже остановился от такого совпадения.

– Матроса искала? – нервно ухмыляясь, переспросил я. – Его зовут Хосе, и он мечтает купить яхту?

– Да, – прошептала Ника, убирая со лба неровно подрезанную черную челку. – А ты откуда знаешь?

– Твой матрос уже месяц живет в лесу, – ответил я. – И в плен он никогда не попадал.

– Правда?! – взвизгнула Ника. – Где он? Ты его видел, да? Он жив-здоров?

– Да что с ним сделается! – махнул я рукой. – Мы договорились встретиться в полночь на берегу. Я тебе объясню, как найти это место, доберешься сама. Ясно?

Мы вышли к калитке. Она была заперта изнутри на засов, никакого замка на нем не было, что упростило мою задачу. Ну вот, подумал я, отодвигая засов в сторону и осторожно приоткрывая дверь, матрос встретится со своей возлюбленной, а потом узнает, что она беременна от… от другой девушки. Черт знает, что будет! Как Анна собирается объяснить Хосе, что ребенок, которого родит Ника, принадлежит ей? Очень сомневаюсь, что матрос когда-нибудь слышал о суррогатном материнстве. Он наверняка подумает, что здесь не обошлось без меня или какого-нибудь охранника. Вот еще одна новая проблема зреет…

Мы вышли через калитку и прикрыли за собой дверь. Перед нами зеленело сочной травой ровное поле. Я сразу заметил красные металлические штыри, торчащие из травы, как перезрелые морковки.

– Опусти руки мне на плечи, – сказал я. – И иди за мной след в след. Ты меня слушаешь?

Взгляд Ники был рассеянным. Я понял, что она озабочена не столько минным полем, сколько встречей с матросом.

– Я думаю, – произнесла она, – как объяснить ему…

– Потом придумаешь! – поторопил я. – Сначала надо добраться до леса.

– Он очень ревнивый, – продолжала думать вслух Ника, медленно идя следом за мной. – Я могла бы скрыть это от него, а потом сказать, что это его дочь, но как же быть с Анной? И девочка родится совсем беленькой…

Пот катился с меня, как весенняя капель с крыш. Я часто и тяжело дышал, а от напряжения красные колышки двоились в глазах; я неуверенно ступал по траве, опасаясь, что потеряю равновесие, упаду, и Ника погибнет вместе со мной.

– Послушай, – взмолился я. – Помолчи хоть минуту. Давай доберемся до леса, а там вместе подумаем, как обуздать твоего ревнивца.

Мы прошли уже больше половины опасного пути, как вдруг позади нас, со стороны базы, раздались частые выстрелы.

– Не останавливайся! – крикнул я и участил шаги, до боли стиснув зубы.

– Комиссар обманул! – пискнула Ника. – Ведь он обещал, что не пойдет на базу, если отпустят всех "мамочек"!

– Где ты видела честных комиссаров? – проворчал я, минуя последний колышек и ступая ногой на прелую листву. – Лучше бы он брал взятки!

Нику измотало не столько нервное напряжение, сколько ходьба гуськом, и как только мы поднялись по каменным плитам в лес, она села на землю и прислонилась спиной к стволу дерева.

– Отдохни немного, – сказал я, – и спускайся к морю. Как выйдешь на берег, иди вправо до песчаного мыса. Если увидишь незнакомого человека, то лучше спрячься среди камней.

– Темнеет, – сказала Ника, с опаской посмотрев вокруг себя.

– Это хорошо, что темнеет, – ответил я и быстро пошел в обратную сторону.

Когда я подошел к краю обрыва, то влажный морской ветер донес до меня голос Маттоса с мегафонным тембром:

– …ставлю я. И потому ты должен воспринимать их как приказы, обязательные к исполнению. Повторяю еще раз: выпусти всех медиков и генетиков! Тридцать семь человек должны стоять возле пирса через десять минут. Не вынуждай меня снова открывать огонь.

– Ты лжец, Маттос, – раздался в ответ скрипучий голос Августино. – Ты не хозяин своему слову, и мне противно разговаривать с тобой… А теперь несколько слов для солдат спецподразделения. Дорогие мои! Тем из вас, кто добровольно перейдет на мою сторону, я назначаю еженедельное жалование в размере двадцати пяти тысяч долларов. С решением не тороплю и даю пятнадцать минут.

В бой пошли деньги и власть. Десять минут, которые комиссар отвел на размышления Августино, свалились мне на голову очень кстати, и я, приободренный этим тайм-аутом, быстро побежал вниз, но скоро остановился и замер.

Дверка захлопнулась. По краю минного поля, с моей стороны, пригибаясь к земле, быстро бежали солдаты Маттоса. Поравнявшись с красным колышком, они залегли в кусты.

Опоздал! – с отчаянием подумал я, понимая, что уже никак не смогу проникнуть на территорию базы, кроме как через главные ворота. Но там мне придется объяснять комиссару, куда я увел последнюю "мамочку" и почему через минное поле, а не через ворота. Второго фокуса с "парламентерством" не получится, Маттос не пропустит меня на базу. Скорее всего, он наденет на меня наручники.

У меня не было даже какого-нибудь вшивого пистолетика, с которым я мог бы пробить себе путь на базу. Машинально подняв с земли палку, я быстро пошел по склону вниз, с жаждой безумца ожидая встречи с солдатом, чтобы размозжить ему голову и отобрать винтовку. Мое стремление к Анне было столь велико, что я уже не думал об опасности и не мог скрыть своих намерений.

Удар по голове был столь сильным и неожиданным, что в первое мгновение мне показалось, будто я сослепу налетел на какое-то препятствие, что-то вроде пожарного рельса, и оттого у меня в голове сначала вспыхнуло, а потом загудело. Земля стала уходить из-под моих ног, я почувствовал, как мое лицо залило кровью. Оседая, я стал хвататься за ветки, ломая их своей тяжестью, и, повернувшись, успел увидеть широкой, лунное лицо Влада.

– Вот и расквитались… – сказал он, и слова его остались где-то наверху, а я провалился в черную бездну.

Я еще не вернулся в реальный мир, но обрывочные мысли уже вращались в голове, путались, цеплялись друг за друга, образуя периодически повторяющийся набор лозунгов: «Два раза на те же грабли», «Надо быстрее к Анне», «Где я?», «Два раза на те же…»

Приоткрыв глаза, я увидел прямо перед собой чьи-то ноги в армейских брюках и высоких шнурованных ботинках. Звук, который я сначала принял за шум волн, оказался жидкими аплодисментами. Армейские ботинки плясали по рыжей пыли. Я поднял взгляд и увидел, что рослый солдат, сжав кулаки, методично наносит удары по лицу Дика. Несчастный вакуэро, умытый кровью, всякий раз после удара падал на землю, но тотчас поднимался и, мстительно глядя на солдата, принимал боевую стойку.

– Тебе еще мало? – перекатывая во рту жвачку, спросил солдат и с разворота ударил Дика ботинком по лицу. Дик, слишком легкий и тщедушный по сравнению с солдатом, отлетел на несколько шагов и упал на спину. Опять раздались аплодисменты солдат, стоящих вокруг "ринга". Мужество вакуэро все еще не было сломлено, и мой друг, размазывая по лицу кровь, опять поднялся на ноги.

Сделав над собой усилие и едва не застонав от боли, я встал и толкнул солдата в спину.

– Хватит! Уже места нет, куда б медаль повесить…

– Еще один оклемался! – радостно взревел солдат, повернувшись ко мне. – Может, и ты хочешь?

Я молча обнял Дика за плечо и вывел с "ринга". Вакуэро пытался сопротивляться, словно желая продолжения боя, но это сопротивление я сломал легко.

Мы ковыляли по пустырю, находящемуся между пирсом и воротами. Немногое изменилось с того момента, когда Маттос разрешил мне пройти на базу: теперь ворота были закрыты наглухо, напротив них с винтовками наизготове стояло несколько солдат, а у пирса, рядом с полицейским катером, стояла баржа.

– Что ты тут делаешь? – глухим голосом спросил я. Вопрос был дежурным. Мы с Диком находились в стане врага, оба прекрасно понимали свое состояние, и говорить, собственно, было не о чем.

– Он опять перехитрил меня, – вытирая кровавые сопли, сказал Дик, часто сплевывая красной слюной. – Гонсалеса на катере не оказалось. Там был только его восковой двойник. Я размазал его голову по палубе, а потом на меня навалилась целая свора… Посмотри, у меня нос нормальный? До свадьбы заживет?

– Заживет, – ответил я.

– Они дрались не по правилам, – продолжал Дик. – Да и весовая категория у меня не та… Вот, смотри, зуб выбили.

И он приподнял пальцами верхнюю губу, показывая мне отсутствующий элемент во рту.

– Как ты думаешь, а вставить зуб – это будет дорого стоить?

– Ты Влада здесь не видел? – спросил я, выясняя, знает ли Дик, что на острове находится Мария.

– Влада? – удивился Дик. – А разве он здесь?

Не знает, с облегчением подумал я.

– Что здесь было? – пытался я восстановить пробел в памяти. – Медики вышли?

– Нет, кроме "мамочек" никто не вышел, – ответил Дик.

– А почему ворота закрыли?

– Августино отказался говорить с комиссаром. Он ждет прибытия каких-то миротворческих сил. И Маттос приказал закрыть ворота, оцепить всю базу и никого оттуда не выпускать.

– Понятно. Все понятно, – прошептал я, глядя на белую стену. – Мы здесь никому не нужны, на нас уже никто не обращает внимания. И это очень кстати. Ты поможешь мне пробраться внутрь.

– Внутрь? – Дик вытянул лицо. – Ты взбесился? Лучше давай проберемся на баржу к "мамочкам". Во-первых, разыщем нашу Нику и, во-вторых, отдохнем душой и телом.

– Я должен попасть на базу, Дик, – повторил я. – Там осталась моя жена.

– А? Жена?

Мои слова совершенно сбили вакуэро с толку. Он почесал затылок, шмыгнул носом, как-то подозрительно взглянул на меня и осторожно уточнил:

– А разве у тебя… э-э-э…

– Пойдем, времени совсем не осталось. Покажешь, как ты взбирался на этот забор…

В это момент на полицейском катере пронзительно завыла сирена, заглушив мои последние слова. От дурного воя мне стало не по себе, а в душу вкралось леденящее чувство тревоги.

– Внимание! – раздался из мегафона голос комиссара. – Всем войскам, стоящим в оцеплении базы! Немедленно отойти от стены на сто метров. Повторяю…

– Отлично! – крикнул я и толкнул Дика в спину. – Хоть в этом повезло!

Мы добежали до нагромождения прибрежных камней. Здесь, где лесные заросли вплетались в каменный завал, нас уже никто не мог увидеть. Белая стена терялась среди обломков скал, которые по высоте почти достигали ее верхнего среза.

– Здесь, – махнул рукой Дик, показывая на полосатую тряпку, застрявшую в колючей проволоке, которая когда-то служила вакуэро пончо.

Прыгая с камня на камень, я приблизился к стене. В этом месте высота ее была таковой, что если бы я встал на плечи Дика, то дотянулся бы до верхнего края.

– Что это? – насторожился я, прислушиваясь к тихому свистящему гулу.

Дик поднял голову, открыл рот и на мгновение замер.

– Кажется, самолет, – предположил он. – Давай-ка ты меня подсадишь, так как я легче тебя, а потом я тебе сверху подам край пончо.

Я не стал спорить.

– Ближе к стене! – командовал Дик. – Присядь, а то я так высоко не смогу задрать ногу!

Я рассеянно выполнял его команды, прислушиваясь к далекому гулу самолета, который то затихал, теряясь в шуме прибоя, то вдруг усиливался, меняя тембры, словно высоко в небе выполнял фигуры пилотажа.

Дик оказался таким легким, что я попросту закинул его на стену, резко распрямив ноги. Он сделал неосторожное движение и распорол о проволоку руку. Задрав голову, я смотрел, как он выпутывает штанину из острых крючков, и как белую стену бомбят красные капли крови.

– Ну, что там? – поторопил я, глядя снизу-вверх на потертые подошвы и каблуки ботинок Дика.

– Сейчас! – отозвался Дик. Он уже примял ногами несколько спиралей проволоки, проделав проход, и отцеплял пончо.

Вдруг нам на головы обрушился страшный грохот, от которого, казалось, вот-вот оборвутся внутренности. Свист, треск, шум, слитые воедино и доведенные до непереносимых пределов, молнией разорвали воздух. Я интуитивно втянул голову в плечи и увидел, как над кронами деревьев пролетел серебристый "фантом" с белой звездой в синем круге, с сигарообразными подвесками на крыльях, сверкнул брюшком, разделенным на клетки обшивки и, сделав головокружительный крен, ушел в сторону моря.

– Ты видел?! Ты видел?! – вдруг закричал Дик с таким сумасшедшим восторгом, что я испугался, как бы он не свалился мне на голову. – Бортовой номер "восемнадцать-тридцать шесть"! Это мой друг Макс Джеймс! Это он пролетел на своем самолете! Надо срочно подать ему сигнал! Он увидит меня из кабины и узнает! Может быть, он уже увидел меня и узнал, и сейчас вернется и подаст мне знак!

Я не разделял восторг Дика и с тревогой смотрел на темнеющий горизонт, вдоль которого беззвучно скользила серебристая полоска. "Фантом" облетал по огромной дуге остров, чтобы опять выйти на ту же глиссаду.

– Поторопимся! – крикнул я Дику. – Кидай пончо!

Небо быстро темнело, ветер крепчал с каждой минутой, и верхушки деревьев со скрипом раскачивались из стороны в сторону. Я схватился за полосатую тряпку, перенес на нее всю тяжесть своего тела, и тряпка угрожающе затрещала. Я только успел подтянуться и схватиться одной рукой за верхний срез стены, как пончо лопнуло в том месте, где было отверстие для головы.

Обдирая грудь о неровный бетонный край, я залез на стену, стараясь не задеть острых крючков проволоки. Дик, уступая мне место, повис на руках, а потом спрыгнул уже на территорию базы и, вскочив на ноги, быстро побежал через заросли парка на аллею. Он все время махал руками и что-то кричал, но его голос безнадежно утонул в грохоте самолетного двигателя.

Разлапистое серебристое чудовище пронеслось над моей головой, отчего все вокруг задрожало и, показав на мгновение два острых огненных конуса, вырывающихся из сопел, "фантом" снова лег на бок, уходя в сторону. Я думал, что он лишь пронесется над базой как и в первый раз, пугая ее грохотом, но вдруг к моему ужасу раздался мощный взрыв, и на том месте, где мгновение назад стоял флигель Августино, заклубился огненно-черный шар, раскидывающий вокруг себя обломки постройки.

Я не помню – слез или свалился со стены. Земля приблизилась ко мне и ударила по роже. Вскочив на ноги, я с криком побежал через заросли.

– Ди-и-к!! – орал я, срывая голос. – Останови его!! Только не лабораторию!! Только не лабораторию!!

Я ни во что не верил, но несчастный, побитый вакуэро вдруг стал для меня самым могучим и властным человеком, от воли которого зависело очень многое в моей жизни, и я бежал через заросли, не видя ничего, кроме хлещущих мне по лицу веток, и умолял Дика сделать невозможное. Я выбежал на аллею в тот момент, когда "фантом" прогрохотал надо мной в третий раз. Чудовищная тень, отравляя воздух металлической гарью, как гигантский скат проплыла над аллеей. Я успел увидеть Дика. Он стоял перед мраморными колоннами лаборатории, смотрел на "фантом" и прыгал на месте, как мальчишка, махал руками, и рот его не закрывался. Я замер. У меня остановились дыхание, сердце и мысли.

Мощный взрыв в мгновение разметал лабораторию, вырвав ее из земли вместе с деревьями, землей и травой. Ударная волна смела меня, как тугая струя воды смывает мыльный пузырь. Смешавшись с землей, камнями и обломками деревьев, я полетел в ад. И уже не было боли и страха; я стал тряпкой, куском рваной одежды; и меня кинуло на кусты, присыпало землей и обволокло дымом.

Звон в ушах стоял такой, словно моя голова была церковным колоколом, и звонарь не жалел сил, кидая многопудовый язык на мое темя. Казалось, что "фантом" не улетел, он как вертолет завис над Диком, и отличный парень, пилот первого класса Макс Джеймс, высунувшись из окошка кабины, машет вакуэро рукой и приглашает его в свою вашингтонскую квартиру, из окон которой виден Капитолий, а Дик, приплясывая под днищем самолета, размахивает руками и кричит: "А мне не верили! Мне никто не верил!" И уже Анна машет мне из пилотской кабины синим платочком, а отличный парень Макс Джеймс сбрасывает веревочную лесенку, и мы с Диком поднимаемся по ней в уютную кабину, пахнущую кожей и электроникой, и остров, похожий на зеленую кляксу, стремительно уменьшается в размерах, на его контур наслаиваются облака, и все тает, как сон…

Молния, разорвавшись на моей головой, пробила в небесах брешь. Полил дождь. Он сначала прошел шумной волной по парку, затем прокатился по аллее, и только потом наехал на меня. Я не открывал глаз и чувствовал, как тяжелые капли, смывая землю с моего лица, бегут по щекам и шее за воротник. С каждой минутой поток воды становился все тяжелее, и я начал задыхаться.

Я открыл глаза, и мне стало страшно. Я не видел ничего, кроме серой плавающей пелены. Дрожа от озноба, я с трудом поднялся на ноги. Мокрая насквозь одежда плотно прилипла к телу и сковала движения. Я медленно шел по аллее. Дым стелился по земле, словно провинившийся перед хозяином пес. Мое отражение в мокром асфальте, дразня, копировало мою хромую походку. Колокольный звон в моей голове не утихал. Я шел в ритм ударам, стараясь не наступить на едва заметные сквозь дым оконные рамы, покореженные балки, разбитые в крошку стены и перегородки.

На краю огромной воронки я остановился. Дно уже было залито водой, и грязные ручьи продолжали наполнять это озеро со всех сторон. Я видел куски человеческих тел, завернутые в бежевые тряпки, гнутые фрагменты арматуры и лестничных пролетов. Смыв верхний слой грунта, дождь обнажил кусок обода с ощетинившимися в стороны спицами – все, что осталось от трона Августино. Рядом с упавшей и разбившейся на куски мраморной колонной тлел ботинок Дика со стершимся до основания каблуком.

Хромая, ко мне бесшумно подковылял гепард и лизнул в руку. Он был таким же мокрым, как и я, и оттого казался худым и облезлым. Конец тяжелого хвоста кошки лежал в луже, напоминая выброшенную на свалку плюшевую игрушку.

Ливень залил последние языки пламени. Дым развеялся. Воронка до краев заполнилась водой. Сизая туча медленно сползла с острова, но в образовавшейся бреши не оказалось солнца.

От Анны не осталось ничего.

В кровавом свете костра женщина в черной шляпе и перчатках раздевалась перед солдатами. Они смеялись, улюлюкали и передавали из рук в руки бутылки с пивом. Сначала в костер полетела шляпа, следом за ней черный парик, потом перчатки. Она еще не превратилась в мужчину, лишь частично переняла его грубые черты, остановившись на отвратительной половой незавершенности. Гримасничая, как раскрашенная обезьяна, существо задрало подол черной юбки и, оголив коротенькие жилистые ножки в белых гольфах, под хохот и свист стало выплясывать канкан.

Я следил за этой метаморфозой, постепенно превращающей Шапокляк в Гонсалеса, и не испытывал той прежней мальчишеской ненависти, которая требовала немедленной расправы, безрассудно кидая в драку. Ненависть к этому человеку просто затвердела где-то в глубине души, словно снарядный осколок; она стала бомбой особой разрушительной силы, но до поры до времени безопасной и незаметной.

– Я сам не знал, что Маттос вызвал авиацию, – бормотал Влад, стоя вполоборота ко мне. – Он мне говорил, что намерен лишь освободить "мамочек". А то, что произошло, для меня самого было шоком…

Его голос тонул в хохоте солдат. Гонсалес продолжал клоунаду. Он задрал юбку так высоко, что смог закинуть ее себе на голову на манер шали.

– …она сама виновата. У нее был шанс, она могла выйти вместе с "мамочками", и ее жизни ничто бы не угрожало… Мне искренне жаль, что так получилось…

– Когда баржа отплывает?

– Что? Баржа? С рассветом. Как станет светло, так отчалим.

Я повернулся и пошел мимо костров к берегу. Гонсалес, краем глаза заметив меня, прекратил свой идиотский танец, пригнул туловище и, поднеся два пальца к виску, гаденько улыбнулся:

– Мое почтение!

Я тоже улыбнулся и приветственно вскинул руку вверх. Потом меня накрыла своим покрывалом ночь, и я забыл про них всех. Гепард, прыгая на трех лапах, догнал меня, и мы вместе с ним стали шлепать по теплому прибою. Океан ласкал остров, словно жестами показывал мне, что этот клочок суши ни в чем передо мной не виноват, и его надо любить. Чистое звездное небо, промытое ливнем, сыпало звездный свет, от которого тело покалывало холодными иглами. Как холоден и слаб я стал тогда, мысленно говорил с собой я, не спрашивай, читатель; речь – убоже; писать о том не стоит и труда. Я не был мертв, и жив я не был тоже…

Бывают моменты, когда не хочется думать ни о чем, когда сознание, все естество переполняют только бессловесные чувства. В таком состоянии, подпитываясь энергией океана и свечением звезд, я дошел до песчаного мыса, остановился, глядя вокруг себя. Гепард улегся у моих ног, положил головы на лапы и притворился спящим. Темный лес, поднимающийся по склону вверх, в безветрии был тихим и неподвижным, лишь только сонные волны мягко шумели за моей спиной. Я был уверен, что Хосе и Ника в лунном свете увидят меня издалека и выйдут мне навстречу, и потому долго стоял посреди мыса, как на подиуме, не понимая, почему матрос и девушка меня не узнают и продолжают таиться где-то за кустами.

Чем больше я ждал, тем настойчивее меня атаковали тревожные мысли. А если Ника не дошла? Если комиссар разослал по всему острову патрульных? Что могло случиться, если она попала в их руки?

Я пошел вверх, в лес, надеясь, что найду лодку и Хосе, который обещал ждать меня до полуночи, как вдруг увидел под ногами отчетливый след от киля. Гепард тоже остановился, понюхал борозду и чихнул, смешно тряхнув головой. Такую борозду оставляет лодка, если ее тащить волоком по песку к воде. Не веря догадке, я побежал по следу вверх, ворвался в мрак зарослей и, распугивая спящих обезьян, добежал до маленькой полянки, посреди которой лежала горка ломаных веток.

Сомнений не было: здесь, под этими ветками, Хосе хранил свою лодку, и отсюда он оттащил ее к воде. Мое воображение с легкостью воспроизвело сцену встречи Хосе и Ники, их счастье, затмившее все данные раньше обещания и клятвы, их спешное отплытие и проклятия, с которыми они распрощались с островом…

Я оказался третьим лишним, и такое развитие событий следовало бы предвидеть. Боли в душе я не почувствовал. Душа была слишком изувечена, слишком истерзана, и уже не воспринимала новую боль, которая просто наслоилась на старую. Тем лучше, мысленно говорил я себе. Теперь у меня развязаны руки. Теперь я отвечаю только за свою жизнь и могу использовать ее по своему усмотрению. Для начала – оружие…

Я машинально посмотрел вокруг себя, словно надеялся, что Хосе забыл на поляне ружье или нож, и тотчас услышал тихий испуганный голос:

– Эй!

Я вздрогнул от неожиданности, мышцы мои напряглись, как пружины, готовые к действию, но темное полотно леса вокруг меня ничем не выдавало присутствие человека. Гепард поднял голову, замер и тихо зарычал.

– Да кто же это, черт возьми?! – крикнул я, демонстрируя темноте свой голос, опустил руку на загривок гепарда и похлопал его. – Иди! Иди гуляй!

Кошка, забыв о больной лапе, сделала грациозный прыжок в кусты, но приземлилась некрасиво и бесшумно захромала к морю.

Мой голос удостоверил мою личность лучше, чем скрытая мраком физиономия. От полотна отделилась тонкая фигура в белом и беззвучно приблизилась ко мне.

– Ника!! – воскликнул я, кидаясь к девушке и крепко прижимая ее к себе. Я почувствовал запах духов Анны, оставшийся на лацканах пиджака. – Как хорошо, что ты с ним не уплыла! С тобой все в порядке? Тебя никто не видел?

Она разрыдалась прямо у меня на груди, и я не сразу понял, что пламя горящей базы и на таком расстоянии может обжечь сердце.

– Я думала… – бормотала она, всхлипывая и царапая ногтями мои плечи, – я думала, что вы все погибли. Я уже не верила, что ты сюда придешь… А где Анна?

Я скрипнул зубами и промолчал. Ника отстранилась от меня. В лунном свете блеснули ее глаза.

– Анна где? – повторила она, убирая со лба челку.

– Она погибла. И Дик тоже.

Ника медленно убрала руки с моих плеч.

– Как же? – прошептала она. – Как же теперь?.. Зачем тогда все это нужно?..

– Молчи! – Мой голос предательски дрогнул. Я взял девушку за руку. Она была тонкой и холодной. – Ты ничего не понимаешь. Ты мне нужна! У меня не осталось на свете более близкого человека, чем ты. Ты должна меня понять…

Я повел ее по склону вверх, туда, где на возвышенности стоял "маяк". В тени кустов призрачно светились два глаза. Гепард провожал нас взглядом. Он хотел пойти за мной следом, но боялся Ники, как всякий клон боится клона.

– Куда ты меня ведешь? – спросила девушка.

– Ты должна просушить одежду, – ответил я. – И отдохнуть… Ты должна беречь себя. Тебе нельзя болеть.

– Я редко болею, – ответила Ника. – А где Хосе? Ты говорил, что он будет ждать тебя на песчаном мысе.

– Он уплыл, Ника. Он меня не дождался. Может быть, испугался взрывов.

– Он не мог испугаться взрывов, – возразила Ника. – Когда гремели взрывы, здесь никого не было.

– Ты очень грустишь по этому поводу?

– Да, очень, – ответила она после недолгой паузы. – Мне жаль Хосе. Вся команда отвернулась от него, и я тоже. На всем корабле не нашлось ни одного человека, кто бы поверил в его честность. Я чувствую себя виноватой перед ним. Я должна извиниться.

– Найдешь его в порту. Все будет хорошо. А нам надо торопиться. До рассвета осталось не так много времени.

Мы вышли на седловину горы. Джунгли остались позади, впереди нас ждал пологий спуск, поле с выгоревшей сухой травой и белый забор заброшенного особняка.

Собаки не увидели меня в темноте, но почуяли Нику. От их истошного лая девушка замедлила шаг, а потом вовсе остановилась.

– Не бойся, – сказал я ей. – Они тебя не тронут. Они сами боятся всего на свете.

Чем ближе мы подходили к забору, тем более тихим становился лай. Мы так и не увидели клонированных близнецов. Псы замолчали и спрятались в темноте. В сад мы вошли при полной тишине.

Я почувствовал себя так, словно после долгого отсутствия вернулся домой. При виде прополотой Анной клумбы у меня защемило сердце, и глаза вновь потяжелели от слез. Всего двое суток назад я зашел в этот особняк, и в каждом предмете мне виделось прикосновение ее рук, взгляда, чувствовалось тепло ее дыхания. Она была жива, была где-то недалеко, хоть и окутана туманом тайны. Я слушал кассету с ее голосом и представлял нашу встречу. Теперь все в прошлом, и мне остается только терзать себя мыслью: все ли я сделал, пытаясь спасти Анну?

Я открыл дверь и вошел в гардеробную с винтовой лестницей, ведущей в гостиную. Не успел я поставить ногу на ступень, как увидел на ней слабый отблеск огня.

Повернувшись, я знаком показал Нике, чтобы она соблюдала тишину, и стал медленно подниматься наверх. Чем выше я поднимался, тем отчетливее проявлялись на стенах дрожащие блики. Из гостиной доносилось слабое шуршание, словно там пиршествовали мыши. Еще через мгновение мне стало совершенно ясно, что там находится человек. Я слышал его дыхание, и мое сердце забилось со страшной силой, готовясь воспринять пусть самую невероятную мистику, но с толикой надежды. А вдруг… Сознание цеплялось за обрывки мыслей, ловило сказочные гипотезы за хвост; я шел наверх все быстрее, уже почти не таясь, уже язык занемел, и крик с самым дорогим для меня именем заметался за стеной зубов, как голубь в стенах комнаты…

Я остановился на последней ступени; самовнушение достигло такой силы, что я не поверил своим глазам и едва не закричал от страшного разочарования.

У каминной полки, боком ко мне, стоял матрос Хосе. Потрескивая, перед его лицом горела свеча. Матрос считал деньги, раскладывая их равновеликими стопками на полке. Там уже не было места, и он перешел на трюмо. На плече матроса, напоминая дохлого удава, лежал длинный матерчатый пояс, кушак, сшитый грубыми стежками, оба его конца достигали пола. Поочередно скручивая каждую стопочку денег, как сигару, Хосе заталкивал ее в пояс, а затем, взявшись за его концы, сильным движением встряхивал, утрамбовывая.

Я почувствовал левой щекой волосы Ники. Она, не дыша, стояла рядом со мной и смотрела на своего возлюбленного. Ее глазах были полны недоумения. Разомкнув губы, девушка вопросительно шепнула:

– Хосе?

Матрос вскрикнул, отскочил от камина и схватился за ружье, стоящее у камина.

– Кто здесь? – с напускной угрозой спросил он и, щурясь, посмотрел в нашу сторону. Он был ослеплен огнем свечи, и проем, ведущий на лестницу, казался ему погруженным в непроглядный мрак.

Ника неуверенно шагнула ему навстречу. Матрос схватил с каминной полки свечу и поднял ее над головой. Только тогда он увидел нас с Никой.

– Ты? – удивленно и не слишком радостно спросил Хосе. Он все еще не мог совладать с испугом и часто дышал. – Ты что здесь делаешь?

– Тебя ищу, – ровным голосом с придыхом ответила Ника, не сводя глаз с денег и пояса, свернувшегося клубком на полу.

– Меня? – задал совершенно глупый вопрос Хосе и, прислонившись спиной к полке, попытался закрыть собой деньги. – Ты прямо как дождь на голову… Я и не ждал тебя здесь. По-моему, ты осталась на корабле?

– Да, – прошептала Ника. – Осталась. И очень переживала по этому поводу. А потом я решила тебя найти, чтобы извиниться…

Матрос сделал какое-то неопределенное движение руками, словно хотел сказать: "Что ж, извиняйся, если хочешь". Он начинал владеть собой. Повернувшись к Нике спиной, быстро сгреб оставшиеся деньги в стопку, постукивая пачкой о полку выровнял ее края, перетянул резинкой и сунул в карман.

Ему ничего не остается, как перейти в атаку, подумал я и не ошибся.

– Извиняйся! – уже другим голосом сказал Хосе – властным и самоуверенным. – Только я еще очень крепко подумаю, простить тебя или нет! Ты предала меня! В трудную минуту ты показала все свое гнилое нутро!

Ника смотрела на матроса глазами, полными слез.

– Хосе, – прошептала она. – Откуда у тебя столько денег?

– Здесь нашел! – тотчас и вызывающе ответил Хосе. – Если не веришь, то это твои проблемы! И вообще, я не намерен отчитываться перед тобой! Я еще не выяснил, что ты делала на этом острове! И почему на тебе чужой костюм! Я еще разберусь, какие грешки за тобой водятся! С комиссаром Маттосом тебе не очень хочется встречаться, я прав?

– Хосе, – совсем слабым голосом произнесла Ника. – Значит, ты все-таки украл деньги?

– Молчи, дура!! – крикнул матрос и замахнулся на Нику, чтобы наотмашь ударить ее по лицу, но я перехватил его руку и оттолкнул Хосе к камину.

– Потише, парень!

– А ты не вмешивайся в наши дела! – огрызнулся он. – Без тебя разберемся. Я к твоей бабе не клеился, хотя у меня было столько возможности трахнуть ее…

От удара в челюсть Хосе заткнулся и, брызнув кровавой слюной, полетел на пол. Он с грохотом упал на спину, ломая стул и вдребезги разбивая прикладом ружья зеркало трюмо.

– Ладно, – бормотал он, вытирая разбитый рот и скидывая с себя обломки стула. – Сочтемся. За все отплатишь. Лодку я утопил, посмотрим, как ты выберешься отсюда…

– Пошел вон, – посоветовал я.

Кивая, как болванчик, Хосе встал, поднял с пола пояс, ружье и быстро вышел из гостиной на лестницу. Вскоре мы услышали, как внизу хлопнула дверь.

Я обнял Нику за плечо. Ее трясло. Мы поднялись в спальню. Не раздеваясь, девушка легла на кровать, поджала ноги, спрятала руки на груди, как делают дети. Я накрыл ее одеялом. Ника все не могла согреться.

– Мне холодно, – прошептала она. – Принеси мне чего-нибудь выпить.

– Тебе нельзя пить спиртное, – сказал я, вытаскивая из шкафа еще одно одеяло. – Я приготовлю тебе чая.

– Хорошо, я буду пить чай.

Она замолчала. Я подумал, что Ника уснула, но когда я с чашкой чая присел на край кровати, то увидел, что глаза ее открыты.

– Постарайся поспать хотя бы час, – сказал я.

Ника ничего не ответила. Я смотрел на нее и думал, что ее, наверное, предали первый раз, потому так больно. Если не привыкнет к этой боли, то вся жизнь превратится в пытку.

Она с трудом смогла встать с постели. Ее лоб и щеки полыхали огнем, по лицу катились крупные капли пота. Если бы я вовремя не подхватил ее, Ника упала бы с кровати на пол.

– Тебе плохо? – тормошил я девушку, стараясь привести ее в чувство.

– Почему так темно? – шептала она, с трудом размыкая пересохшие губы. – Когда взойдет солнце? Мне страшно…

– Нам надо торопиться к причалу, Ника, чтобы успеть на катер, – говорил я, заставляя ее идти к лестнице.

Она тяжело опиралась о мое плечо. Я почти нес ее на себе.

– Ничего страшного, – бормотал я, успокаивая себя самого. – Это все от переживаний. Мы доберемся до материка и поселимся в лучшую гостиницу. Ты отоспишься, отдохнешь, я покажу тебя врачу, и все будет хорошо.

Псы при нашем появлении в саду черными молниями унеслись прочь, в самый дальний угол сада, и стали трусливо тявкать нам в спины лишь тогда, когда мы вышли на поле и стали подниматься к обросшей лесом седловине. Было заметно, что каждый шаг Нике дается с трудом. Она быстро уставала, останавливалась и просила меня не идти так быстро.

Когда мы спустились к морю, небо за нашими спинами стало заметно светлеть, и на горизонте погасли первые звезды. Ника не жаловалась на усталость, понимая, что нам нужно спешить, и лишь ее учащенное дыхание и напряженная походка говорили о том, что эта ночная прогулка дается ей из последних сил.

Гул работающих моторов катера и баржи мы услышали задолго до того, как увидели освещенный прожектором пирс и цепочку солдат на нем, перетаскивающих на суда уцелевшее оружие охранников базы, какие-то ящики и свертки. Шершавый голос Маттоса в мегафоне вещал:

– Ускорить погрузку! Капитану баржи занять свое место!

Ника вышла на пирс босиком. Ее тапочки были полны песка, и она несла их в руке. Попав в луч прожектора и оказавшись среди рослых и угрюмых солдат, она испуганно прижалась ко мне. Комиссар и еще два офицера стояли у трапа катера и раздували малиновые угольки сигар. Посветлело уже настолько, что суда, казавшиеся издали черными пятнами, обрели объем, и на темном полотне корпусов проступили серые круги иллюминаторов.

Я взял руку Ники, опустил ее вниз, чтобы она нащупала мачете, лезвие которого, как в ножнах, лежало в моей ладони.

– Спрячь это под пиджаком, – тихо сказал я. – Меня могут обыскать.

Девушка все сразу поняла, повернулась ко мне лицом, едва не касаясь меня грудью, незаметно взяла оружие и загнала его себе в рукав.

Мы подошли к трапу.

– А я думал, что ты решил остаться на Комайо, – сказал комиссар, выпуская мне в лицо дым. – Твой друг уже занял лучший диван в кают-компании и, кажется, спит.

Он кивнул офицеру и тот, опустившись передо мной на корточки, стал тщательно прощупывать одежду. Ника, ни жива, ни мертва, стояла рядом и смотрела на комиссара.

– А девушка должна пройти на баржу, – сказал он, мельком оглядев ее с ног до головы.

– Она не "мамочка", – ответил я, поворачиваясь к офицеру спиной, чтобы он мог обыскать меня с другой стороны. – Я с ней приплыл сюда на яхте три дня назад.

– А кто это видел? Кто подтвердит, что она не "мамочка"? – промурлыкал Маттос.

– Дик мог бы подтвердить, – ответил я, глядя комиссару прямо в глаза. – Но он погиб.

Комиссар не выдержал моего взгляда и повернулся к офицеру.

– Отведите их в кают-компанию.

Мы поднялись по трапу на палубу, прошли за офицером до люка и по крутой лестнице спустились вниз. Это было сумрачное, лишенное каких-либо эстетических приложений помещение, вдоль бортов которого тянулся ряд черных кожаных диванов и кресел. Посреди был намертво привинчен к полу большой круглый стол, предназначенный, наверное, для рабочих карт комиссара, по которым он определял свои глобальные задачи. Под иллюминатором, утопая в складках обширного, как туша носорога, дивана, спали Влад и Мария. Влад лежал на спине, вытянув руки вдоль тела и высоко запрокинув голову. Рот его был открыт, в нем желтым огнем поблескивали золотые коронки, и, словно из басовой трубы органа, оттуда вырывался звериный храп. Мария, почти не уступающая Владу в росте, лежала головой на его груди, обхватив рукой за шею. Было странно, что храп, от которого вибрировал пол, не мешал ей крепко спать.

– Пойдем отсюда, – произнес я, чувствуя, что мгновением раньше Ника невольно потянулась к выходу.

Мы поднялись на палубу и прошли вдоль дверей и люков на корму. Я поднял с пола шезлонг, на котором утром восседал восковой двойник Гонсалеса, расставил его и усадил Нику.

– Сиди здесь, – сказал я, погладив ее ладонью по щеке и осторожно вытащил из ее рукава мачете. – Никого не бойся. Я скоро вернусь.

Она, доверчиво прижавшись к моей руке, кивнула. Я сунул тяжелый тесак за поясницу, накрыл торчащую рукоятку нижним краем майки и походкой прогуливающегося зеваки пошел по палубе, глядя на то, как матрос в белой робе суетливо носится по пирсу, скидывая с кнехтов петли швартовов.

– Капитан баржи! – командовал мегафон. – Отчаливайте!

Матрос на пирсе вдруг шарахнулся в сторону, споткнулся о кнехт и растянулся на мокром бетоне. Мимо него, неестественно дергая головой, на трех лапах пробежал гепард. Остановившись на мгновение перед бортом катера, он выпятил свою круглую грудь вперед, сел на хвост и, сильно оттолкнувшись, прыгнул ко мне. Он перелетел через перила столь быстро, что матрос, упавший от испуга, потерял кошку из виду. Поднимаясь на ноги, он крутил во все стороны головой и что-то бормотал себе под нос.

Гепард, поскользнувшись на палубе, неловко упал у моих ног, но тотчас вскочил, боднул меня мокрой мордой в руку и потерся своими крохотными "борцовскими" ушами о мою ногу.

– Что ж ты делаешь! – мягко упрекнул я кошку, схватил ее за загривок и потащил за собой. – Здесь зверям нельзя! Увидят – выкинут за борт.

На корму гепард идти не хотел, упирался передними лапами, притворялся мертвым, словом, хитрил, как мог. Мне ничего не оставалось, как посадить его под лестницу, ведущую на верхнюю палубу, и накрыть куском брезента.

Катер отчалил задним ходом. Серая полоса пирса, толкая впереди себя остров, плавно удалялась, и с каждой минутой открывалось все больше перспектив. Обрыв словно уменьшился в высоте, словно склонил перед нами свою голову, поросшую джунглями, и белым пунктиром между деревьев мелькнула стена базы. Потом – показались белые, неопределенных форм постройки и развалины, на заднем плане выросла гора с седловиной посредине и проплешинами из базальтовых плит, а потом приобрела очертания и вся гигантская "голова утопленника".

Со странным чувством я покидал остров. Мне казалось, что вместе с ним в сумрачную бесконечность уходит часть моей жизни. Возможно, лучшая часть…

Солдаты спали вповалку на носу, и для того, чтобы перейти на правый борт, мне пришлось перешагивать через них. Я совершенно не ориентировался на военных катерах и никак не мог отыскать вход в кубрик и каюты экипажа.

Рассвет задерживался из-за низкой облачности. Усиливался южный ветер, нагоняя на море волны. Катер раскачивало так, что по палубе уже было сложно пройти, сохраняя равновесие. Я двигался вдоль надстроек медленно и беззвучно, не делая суетных и резких движений, чтобы не привлекать ненужного внимания вахты. Овальная дверь с нарисованной на ней буквой "М" открылась после упорной борьбы с рычагами задрайки. Прежде чем ступить на круто уходящую вниз лестницу, я посмотрел по сторонам и закрыл за собой дверь.

Узкий коридор, коричневый линолеум на полу, тусклые лампочки дежурного освещения и невыветриваемый запах матросского гальюна… Я находился в жилом отсеке. Проверить надо было восемь кубриков, по четыре с каждой стороны, и при этом не упустить из виду лестницу, по которой в отсек мог спуститься кто угодно.

Я начал с конца коридора, поочередно открывая двери и заглядывая внутрь. Первые два кубрика пустовали, в третьем спали четверо матросов, в следующем – тоже матросы…

В тот момент, когда я заглянул в пятый кубрик, спереди донесся хлопок двери, и я успел увидеть, как по лестнице быстро поднялся человек в голубой рубашке и светлых брюках. Я сразу узнал в нем Гонсалеса и кинулся за ним. Человек выскочил на палубу. Хватаясь руками за отполированные перила, я взлетел по лестнице вверх, ударом ноги открыл тяжелую дверь и, выбежав под дождь, посмотрел по сторонам.

Гонсалес, оглядываясь, быстро шел к лестнице, ведущей на верхнюю палубу, но, не дойдя до нее, свернул за водометное орудие, прикрытое защитным чехлом.

Я не стал бежать, чтобы не привлекать внимание, но пошел насколько мог быстро, на ходу вытаскивая из-за пояса мачете. За орудием, в узком проходе, я остановился. Мне были хорошо видны основание радиолокационной антенны, на которую подняться Гонсалес не мог, огромный прожектор на конусовидной надстройке, обрамленный овальными мостиками, и башню кормового орудия. Свободного пространства вокруг было настолько мало, что Гонсалес никуда не мог уйти из этой ловушки, не столкнувшись со мной.

Затаив дыхание, я сделал шаг вперед, заглядывая за орудийный чехол. Меня окружали только немые металлические исполины, покрытые, как мурашками простуды, заклепочными пузырьками. От напряжения у меня застучала в висках кровь. До боли сжимая рукоятку мачете, я сделал еще шаг вперед, рискуя нарваться на пулю, которая могла вылететь из любой лазейки этого лабиринта, и тут совершенно отчетливо увидел за маленькой дверью, ведущей на прожекторную лестницу, край рукава голубой рубашки.

Гонсалес стоял спиной к переборке, разделяющей нас с ним, и не знал, что я его уже вижу. Напряжение стало спадать. Я медленно выдохнул, подавляя дрожь во всех суставах, вытер со лба пот и, приподняв тесак, шагнул к дверке. Гонсалес продолжал стоять, не двигаясь. Я оперся рукой о переборку и, стиснув зубы, медленно приблизился к проему…

На вешалке, прицепленной к металлическому крюку, висела голубая рубашка.

Я успел понять, что проиграл, и за какую-то тысячную долю до роковой секунды склонил голову набок. Это спасло мне жизнь, и металлический ломик, рассекая воздух, задел кончик моего уха и обрушился на ключицу.

Удар был столь сильным, что болевой шок едва не лишил меня сознания. Я упал на пол и, предвидя второй удар, который наверняка проломил бы мне череп, изловчился и, вывернув шею, вцепился зубами в ногу Гонсалеса. Тот взвыл и промахнулся второй раз, попав мне по руке. Мачете со звоном отлетело к лестнице. Оторвав ноги Гонсалеса от пола, я повалил его навзничь. Мы покатились по палубе, при этом Гонсалес без разбору бил своим ломиком по всем металлическим предметам, и звон стоял такой, словно при пожаре.

Моя правая рука онемела и потеряла чувствительность. Она безжизненно болталась вдоль туловища, словно каким-то образом прицепившийся ко мне кусок каната. Одной левой я проигрывал Гонсалесу, которому нельзя было отказать в силе и ловкости, и надеялся только на то, что смогу схватить его за горло и подмять под себя.

– Все, щенок! – зашипел он, глядя на меня выпученными от напряжения глазами, и замахнулся ломиком, целясь в голову. – Прощайся с жизнью!

Мне показалось, что у меня хрустнули шейные позвонки, когда я дернул головой, спасая ее от удара. Ломик грохнул по железу палубы. Я повторил движение головой, направляя ее вверх, и попал темечком в нос Гонсалеса. На мгновение его хватка ослабла, и я выгнулся дугой, отрывая спину от палубы, чтобы скинуть Гонсалеса с себя, но он вдруг изловчился и, схватив ломик обеими руками, опустил его на мое горло и навалился всем телом.

Я захрипел, судорожно хватаясь за ломик рукой, стал дергать ногами и напрягать шейные мышцы, словно висельник, который уже висит, но все еще пытается сопротивляться затягивающейся петле. Гонсалес, чувствуя приближение своей победы, надавил на ломик еще сильнее. Его красное лицо с крупным носом, который вобрал в себя выразительность других черт лица, нависло надо мной и, все более теряя четкость, поплыло, стало двоиться, обволакивая все вокруг красным туманом. Я противодействовал ему на том пределе, на который был вообще способен, и все же этого было очень мало, я проигрывал слишком явно, и сил, которые еще удерживали меня на границе жизни и смерти, оставалось все меньше и меньше.

Гонсалес стал кричать от восторга, но его голос я слышал так, словно нас отгородили друг от друга стеклянной стеной, и в ушах у меня зашумело, и крик Гонсалеса, просачиваясь сквозь шум, превращался то ли в рокот вертолета, то ли в грозное рычание обитателей джунглей, и тогда я почувствовал, что мне стало легче дышать, что боль и тяжесть, навалившиеся на горло, отступают и, испугавшись того, что это уже начались симптомы смерти, которая всегда приносит облегчение, я дернулся из последних сил и сел, не встретив никакого сопротивления. Перед глазами все еще плыли красные круги, и горло сдавливало обручем, но я полностью вернулся в жизнь и без удивления смотрел как гепард, встав передними лапами на грудь Гонсалеса, вцепился мощными челюстями ему в горло, залитое кровью.

Мне с трудом удалось оторвать кошку от безжизненного тела Гонсалеса. Гепард, выполнив свой долг, покорно склонил передо мной голову и попятился под кожух орудия, словно в нору.

Только взвалив на себя тело Гонсалеса, я понял, насколько обессилел. Перекинув его через перила за борт, я еще несколько минут неподвижно полулежал на перилах, сплевывая в пенную воду красную слюну.

– Морская болезнь? – услышал я за спиной голос комиссара Маттоса. Он хлопнул меня ладонью по спине и добавил: – Иди вниз, нечего здесь болтаться.

Не знаю, каким было мое лицо, и я продолжал стоять, не оборачиваясь, пока шаги Маттоса не затихли в конце палубы. Я подобрал с палубы мачете, сунул его за пояс и быстро пошел на корму, где оставил Нику.

Предчувствие не обмануло меня. Шезлонг был пуст. Я подавил стон, который заметался в груди. Нервы кровоточили. Все тело болело и ныло, правое плечо онемело и полыхало огнем. Весь мир объявил мне войну. Я сопротивлялся и боролся, доказывая, что я человек, с которым надо считаться. Но силы кончались, а ударам судьбы не было видно конца.

Я изрубил шезлонг в щепки и, теряя контроль над собой, быстро пошел в ту сторону, куда направился комиссар. Не дойдя до носовой палубы, я остановился и прижался спиной к переборке. Маттос, стоя вполоборота ко мне, давал какие-то указания офицеру. Меня никто не видел. Я ждал. Тяжелое мачете выскальзывало из обессилевшей руки. Боль в плече, как пламя, стремительно разрасталось, перекидываясь на грудь и шею. Я стиснул зубы, чтобы не закричать. Если жизнь отсчитывала мои последние минуты, то стоило поторопиться, чтобы успеть сделать самое главное.

Офицер козырнул Маттосу и отошел. Некоторое время комиссар смотрел вперед по курсу катера, подставляя прохладному потоку воздуха загрубевшее, покрытое сетью морщин лицо. Затем он повернулся и, задумчиво глядя под ноги, пошел в мою сторону. Я прикрыл глаза и попросил прощения то ли у Бога, то ли у Анны за то, что не всесилен.

– Я же сказал – вниз! – сердито произнес Маттос, поравнявшись со мной.

Я открыл глаза и взмахнул рукой с мачете. Сталь матово блеснула у лица комиссара и коснулась его горла.

Маттос обладал завидной выдержкой. Не изменившись в лице, он выразительно посмотрел мне в глаза и произнес:

– Ты хорошо подумал, прежде чем сделать это?

– Комиссар, – прошептал я. – Ты же видишь, в каком я состоянии. Ты должен понимать, насколько я ценю свою жизнь. А стоимость твоей для меня вообще ничтожно мала. Я отрежу тебе голову, если ты не освободишь Нику.

Он дернул рукой, прижав ладонь к пустой кобуре. Я не мог поднести к его лицу "магнум", который я вытащил из кобуры мгновением раньше – рука не сгибалась, и лишь ткнул стволом в его твердый впалый живот.

– Ты зря так сильно переживаешь, – сказал Маттос. – Я всего лишь запер ее в каюте. Для ее же безопасности. В Гуаякиле ее осмотрят врачи, и я отпущу ее на свободу… А вот у тебя, боюсь, будут неприятности.

– Почему ты ее запер? Она не имела никаких отношений с Августино! Это моя подруга!

– Некий матрос по имени Хосе, которого ты должен знать, очень убедительно доказал, что она несколько дней провела на базе, – возразил комиссар. – Кроме того, мы так и не досчитались одной "мамочки", и у меня есть все основания подозревать, что Ника вынашивает клон…

Я дернул рукой. Мачете скользнуло по горлу Маттоса. Из тонкого разреза на коже плоской красной лентой заскользила кровь.

– Комиссар, – прошептал я усталым и безразличным голосом. – Я тебя убью. Я только что убил Гонсалеса и выкинул его труп за борт. Я отомщу всем за кровь моих друзей. Это последняя и самая главная задача в моей жизни.

Комиссар смотрел на меня умными глазами. С умными людьми всегда надо говорить честно, и тогда все проблемы решаются мгновенно.

– Хорошо, – согласился он. – Я отпущу ее. Пойдем.

Он осторожно отодвинул лезвие мачете, вытер ладонью кровь и, повернувшись, быстро пошел по палубе.

– Она здесь, – сказал он, когда мы зашли в отсек жилых помещений офицеров. – В этой каюте.

– Открывай!

Я не приближался к комиссару. Он видел, что я ослаб, и выжидал, чтобы поймать меня на ошибке.

– Достаю ключи, – предупредил Маттос и, улыбаясь, полез в карман. – Теперь открываю замок.

Он повернулся ко мне спиной всего на мгновение, но мне этого хватило, чтобы переложить "магнум" в другую руку и наотмашь ударить комиссара рукояткой револьвера по темечку.

Комиссар грузно повалился на пол. Ключ остался торчать в замочной скважине. Я провернул его и толкнул дверь.

– Ника! – позвал я, заглядывая в сумрачную каюту.

Девушка сидела в глубоком кресле. От моего голоса она вздрогнула, вскочила и кинулась ко мне. Я успел зажать ей рот ладонью.

– Тихо! – шепнул я. – Очень тихо! Возьми одеяло и иди за мной.

Она перешагнула через лежащего на полу комиссара, и конец одеяла скользнул по его лицу. Маттос был тяжелым, и мне пришлось изрядно помучиться, чтобы затащить его в каюту. Я запер дверь, а ключ выкинул за борт.

Мы с Никой быстро прошли на кормовую палубу. Я взял одеяло из ее рук и закинул его в шлюпку, висящую на талях. Все понимая без слов, Ника ухватилась за ее край. Я помог ей взобраться в шлюпку, передал револьвер и мачете, а затем вскарабкался сам.

– Куда мы поплывем? – неживым голосом спросила Ника, глядя на то, как я отвязываю крепежные узлы и медленно протравливаю веревку через блоки. Шлюпка, покачиваясь над водой, стала опускаться вниз. Одной руки мне не хватало, и я сжал веревку зубами. Ника держалась обеими руками за борта и с покорной обреченностью провожала глазами борт катера.

Шлюпка коснулась днищем поверхности воды, и нас потащило за катером волоком. Его борт надвигался как гигантский пресс. Я крикнул Нике, чтобы она взяла весло и оттолкнулась от борта. Она делала все очень медленно. Шлюпка прыгала по волнам и всякий раз кренилась, едва не зачерпывая воду. Я разрубил веревку, удерживающую корму шлюпки, и нос сразу приподнялся, пропуская под собой пенный гребень. Еще один удар мачете, и оборвалась последняя связь с катером. От резкого торможения шлюпки Ника не удержалась на скамье и упала на днище. Катер быстро удалялся от нас. Шлюпка закачалась на волнах, расходящимися от катера лучами. Ника встала на колени и начала молиться. Я смотрел на нее и чувствовал, как зубы выбивают мелкую дробь.

Через минуту все стихло. Очертания катера быстро растаяли в утреннем тумане. Над океаном поднималось солнце. Мы были одни в бесконечной водной пустыне.

Ника встала, вглядываясь в горизонт. Я поставил уключины весел в пазы. Над нами пронеслась чайка. Опустив клюв, она издала протяжный вой. Ника проводила ее глазами. Я потянул на себя край одеяла, лежащего на корме. Оно поползло по скамейкам, обнажая толстый пушистый хвост, узкую пятнистую спину с бугорками позвонков и непропорционально маленькую голову с усатой мордой.

Ника негромко вскрикнула и попятилась. Я с ужасом смотрел на гепарда. Кошка, щурясь от яркого света, выпрямила лапы и, изогнув спину дугой, сладко потянулась.

– Откуда он здесь? – спросила Ника. Ее голос насыщался смехом. – Это тот самый, ручной?.. Мы тебя разбудили, мохнатенький…

– Не двигайся! – крикнул я, вскакивая со своего места и намереваясь встать живым щитом между гепардом и Никой.

Но ничего не происходило. Два однополярных существа не испытывали страха и ненависти друг к другу. У меня все похолодело внутри. Не веря своим глазам, я смотрел, как гепард осторожно поставил больную лапу на скамейку и медленно, словно опасаясь взбучки, приблизился к Нике.

– Да он совсем как котенок! – пискнула от умиления Ника.

Все, подумал я. Все кончено. Ничего не осталось. Ничего…

– Погладь его, – едва смог произнести я.

Ника с некоторой опаской протянул руку, и гепард, почуяв ее желание, ласково боднул ладонь головой.

Раскачивая шлюпку, я быстро подошел к зверю, присел с ним рядом и, схватив его за лапы, встряхнул. Гепард воспринял это как проявление ласки и лизнул меня в руку.

– Ты что?! – бормотал я, испытывая несправедливую ненависть к животному за его индифферентность. – Ты заболел? Ты почему так себя ведешь, дрянь?! Ты почему ластишься?! Почему подпускаешь Нику к себе, безмозглая тварь?!

– Отпусти, ему больно! – крикнула Ника, отталкивая меня.

Я потерял равновесие и сел на дно шлюпки. Ей нельзя волноваться, вспомнил я слова Анны, нельзя носить тяжести, делать резкие движения, ее надо оберегать, как былиночку…

Не уберег.

Я греб на восток. Правая рука потеряла чувствительность, но я мог держаться ею за весло и, упираясь ногами, откидывать плечи назад. Получалось почти хорошо. Когда я уставал, за весла садилась Ника. Но ее надолго не хватало.

У меня были странные пассажиры, если даже учесть, что странным было само наше плавание по Тихому океану в весельной шлюпке. Отношение к Нике вдруг очистилось от налета мистики и фанатичного стремления выполнить последнюю просьбу Анны, и стало прозрачным, как воздух. Я уже видел в ней то, что видел – худую девушку лет двадцати трех, с которой мы по воле случая оказались в одной посудине посреди безбрежных вод. Ничто меня с ней уже не связывало, кроме ушедших в прошлое испытаний, похожих на тяжелый сон, и я относился к ней, как осенний иней к траве. Она это чувствовала, по своему переживала мое растущее безразличие к ней и раздражение.

Гепард, с которым приходилось делить запас воды, в сущности проявлял все повадки пса, которому было хорошо везде, где был хозяин. Он лишь страдал от полуденной жары, и Ника соорудила для животного навес из одеяла. Мы могли уместиться под ним все втроем, но я, сохраняя самим придуманную дистанцию, предпочитал отдыхать на дне шлюпки, под скамейками, плеснув туда немного воды.

Я не знал, как далеко мы находимся от берега и на сколько нам хватит воды и желания жить. Катер, пока мы находились на нем, вряд ли прошел больше трехсот километров, а значит, принципиального значения пройденное им расстояние не имело: какая разница, восемьсот километров или тысяча отделяли нас от берега.

Дни сменяли ночи, ночи – дни, и я стал терять ощущение времени. Жизнь превратилась в беспрерывное падение в бездну, где временной отсчет уже не значил ничего, потому как бездна была бесконечной. Ника все меньше разговаривала со мной, все больше лежала в обнимку с гепардом под навесом, изредка открывая кран бочонка с питьевой водой и подставляя под него ладонь, чтобы кошке было удобнее лакать. Доброта девушки была абсолютной, лишенной поправок на здравый разум, и не было смысла напоминать ей, что бочонок не бесконечный, и та часть воды, которую выпил гепард, могла бы на несколько дней продлить жизнь нам с Никой. Если Ника и задумывалась о смерти, то как о единой для всех троих судьбе, не выделяя в какую-то особую категорию себя, меня или гепарда.

Не знаю, догадывалась ли она о том, какие изменения произошли в ее организме, что она утратила то качество, которое ставило ее в моих глазах выше любого из живущих на земле. Похоже, что да, потому что ее нежелание жить вряд ли можно было объяснить нашим отчаянным положением – отчаянным, но не столь безнадежным, чтобы приговорить себя к душевному самоубийству. Я часто ловил на ее глазах слезы. Она по мере возможности скрывала их, прижимаясь лицом к нежному белому брюшку гепарда, словно Маугли к сосцам волчицы, и не проявляла интереса к рыбалке, которой я занимался, отдыхая от работы веслами.

В аварийном наборе, помимо удочки, я нашел компас, складывающийся нож и несколько ампул с чернилами, отпугивающими акул. Весь дневной улов я делил на три части: одну часть использовал в качестве наживки, вторую потрошил и сушил на ветру и солнце, готовя запас на "черный" день, а третью часть делил поровну на всю команду.

Ника поначалу отказывалась от еды, и ее порцию проглатывал гепард. На третий день, когда она ослабла настолько, что не смогла подменить меня за веслами, я накормил ее силой. Девушка плакала, плевалась, лупила меня своими невесомыми кулачками, но мне, несмотря на страшную боль в руке, было легко с ней справиться.

– Я тебя ненавижу! – кричала она. – Не трогай меня! Я не хочу есть твою гадкую рыбу! Я хочу умереть!

Впрочем, ее желания хватило не надолго. Она перестала капризничать, но все равно угасала не по дням, а по часам. Запах духов Анны выветрился из лацканов пиджака, белый костюм утратил свой вид, и стал больше напоминать матросскую робу.

Хорошо, что Ника не пыталась выяснить отношения. Все было ясно, и говорить нам было не о чем. Мне было жаль, что она так долго хранила в душе надежду. Жаль, что она обманывала себя и внушала себе, что я обнимаю именно ее, а не того, кого она могла произвести на свет. А я не мог и не хотел играть и лицемерить. Смешно и глупо лицемерить в шлюпке, где запасы воды подходят к концу.

Я еще рассчитывал на относительно долгую борьбу. Без содрогания отчетливо представлял, что будет с нами, когда закончится запас воды. Я стану добывать ее из рыб, которых надеялся ловить и впредь. Из килограмма свежих рыб можно было выжать стакан мутной и невкусной жидкости, но эта жидкость была пресной и могла продлить жизнь еще на несколько дней. Несчастная кошка не могла рассчитывать на свою долю рыбьего сока. В моих планах выживания гепард становился резервуаром с несколькими литрами крови, которую мы с Никой должны будем выпить, когда смерть уже станет взбираться на шлюпку. Потом – обезвоживание, галлюцинации, попытка пить морскую воду и полный отказ почек. Потом – погружение в смерть, похожую на коктейль из снов, воспоминаний, бреда и пустоты. Собственно, ничего страшного, все по законам бытия. А когда по законам – то это норма.

И даже планируя остаток своей жизни, даже настроившись на неизбежность смерти, я думал о ней, как о событии, которое наступит потом – завтра, послезавтра, но не сейчас. И потому ужас сковал мою волю и разум, когда на утро я взялся за весла и вдруг понял, что больше не смогу грести. Я до боли стискивал зубы, кричал, пытаясь превозмочь себя, но все мои попытки сдвинуть шлюпку с места оказались тщетны. Это казалось странным, парадоксальным, невозможным – я еще жил, но уже не мог делать ту физическую работу, которая еще вчера была мне по силам. Жизнь, оказывается, не всегда уходит из человека по каплям. Из меня она лилась, как кровь из пробитой артерии.

Я лег на дно шлюпки и заплакал сухими слезами. Ника, приоткрыв глаза, с безразличием посмотрела на меня, потянулась к бочонку с водой, открыла краник, но тот смог родить лишь каплю.

– Как быстро, – прошептал я, подползая на корточках к бочонку и наклоняя его.

Я нацедил всего одну кружку и осторожно отдал ее Нике. Она отпила треть и вернула кружку мне.

– Не хочу, – пробормотал я.

Конец приходит лавиной. Все позиции, на которых стоит жизнь, обнуляются почти одновременно. Я занимался рыбной ловлей весь день, но на крючок не попалась ни одна рыбешка. Тогда я попытался ловить мальков, которые кишели вокруг шлюпки, зачерпывая воду ведром, но едва я опускал его в воду, как рыбки разлетались в стороны с такой скоростью, словно были осколками взорвавшейся гранаты.

Когда мне надоело это занятие, я надел ведро на голову, словно цилиндр, сел на корму, свесив ноги, и уставился в воду.

Так прошло несколько часов. Ветер крепчал, поднимая волны. Солнце отвесно падало за море. Обожженные руки и шея горели огнем, словно я ошпарился крутым кипятком. Но боль, как ни странно, была мне приятна. Это было единственное проявление жизни, которое я получал бесплатно и в неограниченном количестве.

Приближалась ночь, которая должна была открыть одну из последних страниц нашей жизни. Или последнюю…

– Корабль, – тихо произнесла Ника.

Я снял с головы ведро и поднял тяжелые веки. В километре от нас медленно дрейфовала баржа. Это была та самая баржа, на которую Маттос посадил "мамочек".

У нас обоих не могло быть одинаковых галлюцинаций. Это было чудо, потому что ничего подобного мы не могли ожидать, и в наше спасение трудно было поверить даже нам самим. Я вскочил на ноги столь поспешно, что шлюпка, накренившись, зачерпнула бортом воду.

Я крикнул, удивившись тому, насколько слабым и тихим стал мой голос, потом стал бить по днищу ведра, как в барабан.

Баржа не плыла своим ходом. Ее тащило течением, причем кормой вперед, но двигалась она быстрее шлюпки, потому что кормовые надстройки на свежем ветру играли роль паруса.

Я перестал колотить в ведро и протер глаза. С баржей было не все в порядке. Ее нос погрузился в воду, и волны свободно набегали на палубу, которая полого накренилась. На кормовой палубе и мостиках двухэтажной надстройки я не увидел ни одного человека. Недоброе предчувствие закралось мне в душу.

– Черт возьми, – пробормотал я. – Похоже, что они получили повреждение. Надо подать какой-нибудь сигнал, чтобы капитан заметил нас и подобрал.

Гепард с трудом выполз из своего убежища. На подгибающихся ногах он подковылял к борту, положил на него голову и, водя носом, стал смотреть на баржу.

Я взялся за весла. Никогда не узнаешь до конца своих возможностей! Откуда взялись силы? Не могу сказать, чтобы я греб с легкостью, но, во всяком случае, за десять минут работы расстояние между нами и баржей заметно уменьшилось.

Чем ближе мы подплывали к судну, тем тревожнее становилось у меня на сердце. Черный смоляной борт надвигался на нас, заслоняя вечернее небо. За несколько дней своего одиночного плавания мы настолько привыкли к водной пустыне вокруг нас, что беззвучно приближающаяся корма с надстройкой казалась гигантским чудовищным сооружением, она вызывало чувство ужаса и заставляло все внутри сжаться в комок.

Когда нас разделяло не больше пятидесяти метров, я перестал грести и сложил весла. Мы медленно сближались. Уже можно было легко рассмотреть облупившуюся краску, которой был написан бортовой номер "К-22" и порт приписки "GUAJAKIL", ржавые подтеки под клюзами и мутные стекла иллюминаторов. Волны шумно разбивались о борта, и баржа лениво раскачивалась. На середине судна с борта свисала веревочная лестница. В этом месте баржа погрузилась в воду гораздо ниже ватерлинии, и нижний конец лестницы плавал на поверхности.

Я схватился за него, пропустил его под скамейкой и связал.

– Оставайся здесь, – сказал я Нике. – И… Если что-то случится… В общем, будь внимательна.

Она села на скамейку и обняла гепарда. Я стал подниматься по лестнице вверх. Когда я перелезал через борт на палубу, то дышал так, словно находился высоко в горах.

Грузовая палуба была пуста, почти треть ее была уже затоплена. Мне показалось, что баржа погружается в воду едва ли не на глазах.

– Что за чертовщина? – пробормотал я и медленно пошел к надстройке, все двери которой были распахнуты настежь и скрипели на ржавых петлях.

Под ноги мне выкатился красный баллон огнетушителя. Ударившись о перегородку борта, он звякнул, и как только судно накренилось на другой борт, покатился в обратную сторону. Я успел заметить, что огнетушитель был использован – у него отсутствовала чека.

Я приблизился к скрипящей двери, придержал ее рукой, чтобы она ненароком не двинула меня по затылку, и зашел в отсек. В нос сразу шибанула гнилостная вонь. Понимая, что могу наткнуться на нечто неприятное, я остановился перед лестницей, ведущей наверх, и тотчас увидел лежащий на полу труп лысой женщины. Он уже успел распухнуть от жары и представлял из себя исключительно мерзкое зрелище.

Не задерживаясь, я стал подниматься наверх, уже ничего хорошего не ожидая, и по мере того, как мне открывался вид на светлое помещение, дышащее окнами с каждой стены, мои движения становились все более медленными, а потом я и вовсе остановился, пораженный увиденным.

Пол этого большого и светлого помещения был покрыт матрацами, и на них лежали "мамочки". Их было очень много, и от голубой униформы рябило в глазах. Несмотря на сквозняк, гуляющий по помещению, в воздухе витал тяжелый запах больничной палаты. Многие женщины лежали с открытыми глазами, уставившись в потолок и никак не реагируя на мое появление, другие спали или пребывали в бессознательном состоянии. Вид их был отталкивающим, вокруг глаз темнели провалы, губы, напоминающие хлебные корки, потрескались и кровоточили.

Потрясенный этим зрелищем, я глухим голосом спросил:

– Где капитан? Есть кто живой?

Я сам испугался своего голоса, потому что в одно мгновение на меня уставилось сразу несколько десятков глаз. Не меняя поз, не двигаясь, "мамочки" зашевелили мутными зрачками. Это было равносильно тому, как если бы мертвецы встали из своих могил.

Леденящее чувство ужаса толкало меня вниз и, с трудом подавив в себе желание кубарем скатиться по лестнице и побежать по палубе, к шлюпке, я вылез из люка и сделал несколько шагов между матрацев.

– Где капитан? Что происходит? – бормотал я, все время озираясь на люк. Мне казалось, что кто-то может захлопнуть крышку, и я уже никогда не выберусь из этого морга.

Одна из женщин вдруг приподнялась, упираясь в пол дрожащей рукой, и, глядя на меня страшными глазами, шепотом спросила:

– Воду привез?.. Неси воду!

Ее слова произвели настоящий фурор среди остальных мумий. Вокруг меня стали подниматься привидения. Страшные, позеленевшие лица обратили ко мне свои молящие взгляды, и со всех сторон зашелестели слова:

– Вода… Он привез воду… Вода… Быстрее воды… У него есть вода…

Я пятился назад, но мое отступление лишь придало сил этим страшным, высушенным существам. Не меньше сотни "мамочек" встали на ноги и, протягивая ко мне дрожащие руки, двинулись на меня, сжимая кольцо.

– Воды! Дай воды! Дай воды! Дай воды!..

– Нет у меня ничего!! – закричал я в надежде оборвать этот кошмар. – Я приплыл на шлюпке!! Я сам уже пять дней в море!! Где ваш капитан? Что здесь произошло?

Обезумевшие женщины не слышали меня. Они продолжали окружать меня, и уже через полминуты я уже не видел ничего, кроме дрожащих рук, направленных в меня, словно копья римской фаланги.

– Дай воды! Дай воды!..

– Уберите от меня руки! – зарычал я и, навалившись на плотный строй "мамочек", пробил брешь и кинулся по лестнице вниз.

Я недооценил цепкость и ловкость людей, умирающих от жажды, но еще надеющихся получить глоток воды. За моей спиной раздался дикий визг толпы и топот сотен ног. "Мамочки" не просто бежали за мной, они превратились в лавину, чтобы завалить меня своими телами. Они сбили меня с ног, и я кубарем покатился по лестнице, ударяясь о металлические ступени головой, спиной, ногами. Упав на пол, я не смог встать, так как меня тотчас придавило теми женщинами, которые упали под напором бегущих сзади. Раздались вопль, крики, стоны, отвратительный хруст ломающихся суставов. Проем люка был слишком узким, и в нем образовалась ужасная толчея. Женщины давили друг друга, дрались, рвали одежду, выворачивали уши и носы; беременные с большими сроками, придерживая снизу свои огромные животы, пятились спиной, расталкивая своих сородичей ягодицами и лягаясь ногами. Накачанные инстинктом сохранения зародышей, они обезумели только при одной мысли о воде, и были готовы убивать всех подряд, пробивая дорогу к ней.

Я как мог прикрывал голову руками, но это мало помогало; десятки шершавых подошв и жестких пяток приколачивали меня к полу; чьи-то жесткие пальцы прижались к моему лицу, словно щупальца осьминога. С ужасом осознавая, что выпустил джина страшной разрушительной силы, я как мог приподнял голову и, вобрав в грудь воздуха, закричал:

– Ни-и-ка-а!! Уходи-и!!

По затылку прошла волна свежего воздуха. Оставляя на своем пути растоптанные, покалеченные тела, лавина "мамочек" вырвалась на палубу. По лестнице, заваленной корчащимися и стонущими телами, медленно спускались самые слабые.

Я с трудом поднялся на ноги, скинув с себя несколько безжизненных тел и, хромая, вышел из отсека, едва не споткнувшись о пустой огнетушитель. Теперь мне стал понятен смысл этого предмета. Женщины вскрыли его, чтобы выпить.

Случилось самое страшное. "Мамочки", собравшись на краю палубы толпой, дрались за место на шлюпке. Несколько женщин уже спускались по веревочной лестнице, сталкивая друг друга ногами, другие прыгали с борта в воду. Раздалось несколько выстрелов. Должно быть, Ника догадалась воспользоваться револьвером, но оружие возымело тот же эффект, что и мои крики.

Я сходу врезался в безумную толпу, жестоко расталкивая "мамочек" и пытаясь добраться до лестницы. Вокруг меня мельтешили страшные лица с белыми от пены губами. Тучи рук с растопыренными пальцами стрелами Горгоны устремились в меня, царапая мне лицо и вырывая волосы. Я рычал от злости и боли и, почти ослепший и оглохший от невыносимого визга, молотил кулаками во все стороны, медленно проталкиваясь к борту.

– Лодка не выдержит всех, идиотки!! – кричал я. – Разойдись, не то утоплю всех скопом!!

Невысокий борт внезапно уперся мне в ноги, и я, потеряв опору, полетел головой вниз в воду. Шлюпки, к счастью, подо мной не оказалось. Вынырнув на поверхность, я увидел вокруг себя лишь тучи брызг и мельтешащие в воздухе руки, словно крылья мельницы. "Мамочки" перевернули шлюпку, и она плавала в кипящей от сотен тел воде кверху днищем.

– Ника!! – кричал я, отбиваясь от тонущих и орущих женщин. – Ника, ты где?!

Женщины облепили полузатопленную шлюпку, словно мухи гнилую грушу. Многие пытались взобраться на нее верхом, но те, кто лишь держался за ее бока, тотчас стаскивали конкуренток в воду. В ход пошли зубы. Драка за место у шлюпки достигла своего апогея. Я увидел, как лупит лапами по ее бортам гепард, царапает когтями обшивку, рычит, повизгивает, кусает воду, пытаясь выбраться на сухое место, убежать из этого ада, а "мамочка", барахтающаяся в воде рядом, тонет и бьет кулаком кошку по голове. Гепард увидел меня и, по-своему расценив мой взгляд, из последних сил задрал голову и, широко раздувая ноздри, поплыл ко мне, шлепая по воде толстым хвостом. Я искал Нику, уворачиваясь от ударов и отрывая от своих волос руки тонущих "мамочек", словно гигантских пиявок. Гепард, подплыв ко мне, попытался закинуть лапы мне на плечи. Голова его была разбита, и между ушей из косого шрама хлестала темная кровь.

Я еще никогда не видел такого молящего взгляда в глазах животного. Кошка отдавала мне свою последнюю надежду, мне, человеку, хозяину, царю природы, и не знала, что царь был бессилен что-либо изменить.

– Плыви отсюда! – крикнул я гепарду и хлебнул воды. – Плыви далеко! Здесь тебя утопят!

Черные глаза молили о пощаде. Я повернулся к гепарду спиной, чтобы не видеть этих пронзительных глаз, в которых, казалось, больше человеческих чувств, чем в глазах "мамочек".

Я нашел Нику за кормой шлюпки. Девушка намотала на руку обрывок снасти и, держась за него одной рукой, второй прикрывала голову от ударов. Все лицо ее было в кровоподтеках, а рука, сдавленная веревкой, побелела, словно была выточена из мрамора. Я подплыл к ней и, расставив руки полукольцом, закрыл Нику собой.

– Мы умрем? – спросила она.

Толпа "мамочек", стоящих на борту, вдруг взорвалась истошным воплем, и женщины посыпались в воду, как гравий с ковша экскаватора. Корпус баржи вдруг стал стремительно уходить в воду, разгоняя вокруг себя волны; корма, приподнявшись над водой, сверкнула медными лопастями винта; испытывая гигантские нагрузки, с оглушительным стоном начал рваться металл; и вся чудовищная махина величиной с трехэтажный дом стремительно пошла в воду. Океан громко чавкнул, заглотив судно, отрыгнул пенящимися пузырями и закрутил на месте гибели баржи воронку. Полузатопленную шлюпку, меня с Никой и десятки уцелевших "мамочек" подхватило течение и понесло на бешеной карусели по краю воронки, методично вырывая из кольца жертву и поглощая ее в бездонной пасти воронки. Вопли женщин становились все более слабыми. Нас с Никой накрыло волной с головой, и я почувствовал, как она крепко обхватила меня за шею свободной рукой и прижалась губами к моим губам…

Я думал, что это конец. Водоворот выдохся в тот момент, когда я был готов разжать зубы и вдохнуть воду. Лодка, словно большой поплавок, удержалась на краю воронки и удержала нас.

Когда мы вынырнули и со стоном стали вдыхать воздух, угас последний солнечный луч. Над нами кружила стая чаек. Волны игрались с трупами утопленниц. Ветер заставлял море морщиться. Ника, качаясь вместе с лодкой, терла ладонью лицо, и ее посиневшие губы беззвучно шевелились. Я не сразу понял, что она пытается что-то сказать мне.

– Что ты говоришь? Я не понимаю!

– Не могу… – бормотала Ника и, приблизив к лицу ладонь, посмотрела на нее пустыми глазами. – Он пытался лизнуть каждую "мамочку", он будто просил нас оставаться людьми, он… он кричал, но его никто не слышал…

– О чем ты? – произнес я. – Разверни ладонь, я перегрызу веревку.

– Он привык ко мне и потому не испугался "мамочек", – сказала Ника, поднимая на меня воспаленные от морской соли глаза. – Ты понимаешь, что он просто привык ко мне?..

Говори, говори! – мысленно кричал я, закрывая глаза и прижимаясь лбом к скользкому и холодному днищу лодки; слезы подкатывали к глазам, но не проливались, как гроза над Сахарой – гремит, сверкает, а дождя нет. Говори еще, убеждай, доказывай!.. Но что мне делать, если надежды нет, и слова твои льются по сердцу ледяной водой. Анна, милая, родная, единственная, прости меня! Я ждал бы тебя, даже если здравый разум задавил своей непрошибаемой логикой чувства. К черту здравый разум! В нем нет ничего, кроме ожидания смерти. Сколько бы мне пришлось ждать? Двадцать восемь лет? Всего двадцать восемь! Мне было бы уже под шестьдесят, а тебе столько же, сколько есть сейчас, и ты, молодая и красивая, стала бы ожившей памятью…

Прости меня, Анна! Я ждал бы тебя, если бы не умерла надежда. Если бы она не умерла…

Влад, арендовав поисковое судно с палубным вертолетом, двое суток подряд искал спасательную шлюпку с патрульного катера. Вертолет завис над нами с Никой в тот момент, когда я раздавил последнюю ампулу с отпугивающими акул чернилами.

Этот симбиоз подлеца и благородного парня уже не вызывал во мне ни удивления, ни ненависти, ни благодарности. Вытащил нас с Никой из воды – значит, был у него на это свой интерес, а Бог разберется какой именно.

Нас с Никой поместили в центральную клинику в Кито, но девушка на второй день сбежала оттуда, даже не простившись со мной.

По поводу событий, которые произошли на Комайо, местная пресса писала очень скупо и немногословно, а в какой-то малоизвестной бульварной газетенке проскочило сообщение, что перуанское торговое судно подобрало в океане нескольких лысых женщин с крохотными золотыми серьгами в ушах, и все женщины были беременны. В связи с этим газета отпустила неприличную шуточку относительно способа зачатия в океане. Я прочитал эту заметку несколько раз, но так и не понял, как относиться к написанному. Может быть, это правда? Маттос, затопив баржу, не учел особой живучести "мамочек", когда в борьбу за их жизнь вступает сам Господь Бог. Или, применительно к нашему случаю, сам сатана. Чего теперь ждать, если это сообщение не было обыкновенной газетной "уткой"? Возвращения на Землю Августино?

Что касается комиссара, то, по слухам, за успешно проведенную операцию на Комайо он отхватил какую-то умопомрачительную государственную премию и был назначен заместителем министра внутренних дел Эквадора.

Что касается меня, то в первых числах апреля я вернулся в Москву, а оттуда – к себе домой, в Крым.

Месяц спустя Влад стал бомбить меня письмами. Оказывается, Анна завещала остров нам обоим в равных долях, и мой бывший друг предлагал мне цивилизованный развод. Он выслал мне несколько десятков карт острова с различными вариантами его дележа, предоставляя мне право самому выбрать подходящий. Я выбрал ту половину, в которую входила территория разгромленной базы и место гибели Анны.

Влад все сделал сам и выслал мне документы на право владения землей. Вслед за этим на меня обрушился целый поток писем из землеторгующих кампаний США, Перу, Эквадора, Боливии и еще десятка стран с предложением продать землю на Комайо. После того, как она стала свободна от влияния наркобаронов, цена ее взлетела до невероятных высот. Мой знакомый юрист, которого я посвятил в свои дела, недвусмысленно посоветовал мне немедленно составить завещание, в котором, в случае моей смерти, передать право владения землей какому-нибудь благотворительному фонду. Иначе, сказал юрист, моя жизнь в перспективе превратится в весьма относительное понятие.

Летом я снова побывал на Комайо. Там, где стояла лаборатория, я поставил скрученный в спираль гранитный монолит, издали напоминающий ивовый лист.

Влад не пожалел денег и разделил наши территории трехкилометровой изгородью, чем очень меня развеселил.

В порту Гуаякиля я опросил всех портовых девок, известно ли им что-нибудь о Нике. Большинство это имя слышали впервые и пожимали плечами. Лишь одна девушка сказала, что знает Нику и как-то случайно оказалась свидетелем того, как в баре ее избивал какой-то матрос с китобойного судна и называл ее шлюхой. Причины этой неприглядной ссоры была в том, что Ника, якобы, "залетела", и матрос, сопоставив сроки, уличил ее в измене.

Я несколько раз переспросил девку, действительно ли Ника была беременна. Та кивала головой, отвечала, что, по-видимому, беременна, коль получила от своего хахаля по физиономии. Дыма без огня не бывает.

Все мои попытки отыскать Нику оказались безрезультатными. У меня был служебный телефон Маттоса, но обращаться к нему за помощью я не стал. Этот человек хоть и не брал взяток, но слишком вольно трактовал понятие "лжи во спасение", и я не мог доверять ему.

В нескольких эквадорских газетах, публикующих частные сообщения, я оставил свой адрес и пообещал журналистам щедрый гонорар, если они отыщут Нику.

Мария вышла замуж за Влада и получила двойное гражданство. Приглашение на свадьбу было написано ее рукой по-испански. В гостиницу "Ларнака" на Кипре, где молодожены зарегистрировали свой союз, я отправил Марии телеграмму, в которой написал всего несколько слов: "ЭТО ТВОЙ САМЫЙ МЕТКИЙ ВЫСТРЕЛ".

Я живу надеждой. Каждый день хожу на почту, забираю всю адресованную мне корреспонденцию и с замиранием сердца перебираю разноцветные конверты с иностранными марками, и желание найти среди них письмо от Ники столь велико, что я рычу голодной пумой, и почтальонша с испугом смотрит на меня из своего окошка.

Никаких вестей от Ники до сих пор нет, но надежда, дающая мне силы пережить утрату Анны, остается. Я равнодушно просматриваю все письма, отправляю их в мусорное ведро и жду прихода новой партии.

Лишь одно странное письмо не дает мне покоя. Оно пришло из Англии два месяца спустя после того, как я покинул Комайо. В конверте лежал маленький лист бумаги, на котором было написано: "WELL, I'M READY! EVERY "GOLD" – 100 000 000 $".[6]

Так называли обитателей гор в экваториальной зоне Южной Америки.

Испанское название ковбоев.

Летящая петля для ловли скота.

Господин президент! Поздравляю с днем рождения! (англ.)

Человек из народа.

Я готов! Каждая «золотая» – 100 000 000 долларов (англ.)