Ослабленный старостью, покрытый шрамами, я удалился к себе, в деревню Альбу, на маленькой реке Касторе, неподалёку от города Лютеции[1].

Воспоминания эти я желал бы написать для своих ей и внуков. Из них они увидят, что могут не краснеть за своего отца и предка, который не щадил себя в великой борьбе за свободу Галлии.

Я, может быть, стану писать очень подробно, потому что старики любят говорить о своей молодости, а воины любят распространяться о своих подвигах. Но эти подробности не будут лишними, ведь ни внуки, ни даже сыновья мои не могут себе представить, до какой степени изменился весь мир и даже наша маленькая страна с тех пор, как показались в первый раз золотые орлы римских легионов на берегах Сены. Когда я вспоминаю годы своего детства и переношусь потом к людям и предметам, меня окружающим, то мне представляется, что я переселился в заморскую страну и что я пережил десять поколений.

А между тем, мне всего восемьдесят лет, и я здоров телом и душой. Если волосы мои и поседели, то они всё-таки по-прежнему густы, а зубами я могу разгрызть орех. Когда я вспоминаю о прежних битвах, то чувствую, что меч мой трепещет у моего бедра, и мне кажется, что и теперь ещё копьё не было бы слишком тяжело для моей руки.

Я помню себя маленьким мальчиком на высоком обрывистом берегу реки Кастора, на котором стояли дом и деревня отца.

Дом этот, впоследствии перестроенный моими сыновьями по римскому образцу, но с крутой крышей, походил прежде на большой сарай, крытый соломой. Он состоял из обширной нижней комнаты и верха, что было большой редкостью в то время в наших местах.

Здание было выстроено из толстых брёвен, вкопанных в землю и соединённых балками крест-накрест. Промежутки же между брёвнами были забиты глиной, смешанной с рубленой соломой.

С одной стороны дом был выше, чем с другой. Вследствие этого громадная соломенная кровля имела весьма неровный скат. Издали дом наш с высокими шестами, торчавшими над крышей, походил на быка с поднятым загривком и с изогнутой спиной, по кото рой прогуливались три журавля.

Солома закрывала весь дом, как звериная шкура, и выступала над входной дверью, так что приходилось нагибаться, чтобы войти в дверь.

Отверстия в виде окон разной величины проделывались в различных местах беспорядочно, так как наши предки не имели никакого понятия о равномерности и правильности линий.

Дым от очага проходил в дыру на крыше, но прежде, чем выйти наружу, собирался и пошаливал в комнате, вызывая слёзы в глазах слуг, работавшим около очага.

Пол большой комнаты покрывался вязанками соломы. Днём они служили сиденьем во время разговоров, а ночью из них устраивали постели.

Среди этой первобытной простоты блестели стальные и бронзовые мечи, копья, шлемы и щиты, развешанные по стенам. Кое-где между ними красовались золотые блюда и чаши из золота, янтаря и серебра, всё это была военная добыча отца и деда.

В большом дубовом сундуке, покрытом щетинистой шкурой кабана, хранились другие сокровища: кувшины и кубки, украшенные драгоценными камнями, раскрашенные глиняные вазы, наполненные золотыми, серебряными и бронзовыми монетами.

Верх предназначался для моей матери. Там было заметно больше роскоши и порядка, чем в остальном доме. Там стояла большая дубовая резная кровать к деревянные, очень изящной формы стулья, на полу лежали разноцветные шерстяные ковры, а стены были обиты клетчатой и вышитой тканью.

Всё, что отец мой мог приобретать из редких и драгоценных предметов во время походов и торговых сношений с паризами Лютеции, всё это он приобретал для помещения моей матери: драгоценные ожерелья, браслеты, тончайшие полотняные и шерстяные ткани и прочее.

Однажды в стычке с германцами он увидел в толпе начальника в золотом ожерелье с янтарём, окружённым маленькими, сверкавшими, как солнце камешками.

«Вот пойдёт-то Эпониме!» — подумал он.

С этою мыслью он бросился на германца и через несколько минут вернулся с ожерельем, с головой воина и с огромным рубцом поперёк лица. Ожерелье досталось на долю моей матери, а рана и голова на его долю.

Вы спросите, зачем ему нужна была голова?

Дверь нашего дома была украшена черепами и скелетами медведей, волков, зубров и оленей, убитых на охоте, и черепами воинов, убитых на войне... Чем более было черепов на воткнутых палках, тем большим уважением проникался гость, входя в дом: он понимал, что входит в дом великого воина, славного своими подвигами. Хроника наших побед изображалась таким образом на фасаде нашего дома, оберегаемого богами. Римляне высекали на мраморе и на бронзе надписи для потомства, а надписями галлов были эти черепа.

Под открытое небо выставлялись только головы Простых воинов; головы же начальников пользовались большим почётом. Их вываривали, чтобы очистить от мяса и кожи, и череп тщательно отполировывался, натирался драгоценной мазью, завёртывался в богатую материю и укладывался в сундук.

Такие черепа считались сокровищем. Их доставали только в торжественные дни и показывали знатным Гостям, причём хозяин рассказывал обыкновенно, при Каких обстоятельствах голова была снесена одним Взмахом меча с могучих плеч.

Вокруг дома и сада, окружённого высокой изгородью из чёрного терновника и жимолости, стояли хижины; одни из них походили на наш дом, но только были поменьше, и предназначались для воинов, а другие, похуже — для свободных землепашцев или для рабов. Среди них встречались просто сараи из неотёсанных брёвен и хижины, покрытые соломой, спускавшейся до самой земли, и такие низенькие, что попасть в них можно было только на четвереньках; были жилища и из тростника, связанного наверху, сплошь покрытые соломой, круглые, как ульи; встречались и просто зелёные шалаши, навесы на четырёх столбах. И каждую хижину с огородом окружала живая изгородь.

Такова была наша деревня Альба. Как она с тех пор изменилась!

Деревня была обнесена частоколом с воротами, запиравшимися деревянным засовом. Такого засова было достаточно, чтобы уберечься от дневного внезапного вторжения.

Ночью же деревню оберегали громадные собаки, такие злые и дикие, что сами мы с трудом отличали их от волков. Кроме того её оберегали полудикие кабаны, которые ходили всю ночь и, хрюкая, рыли землю. Несчастного вора, которому бы удалось перелезть через частокол, собаки разорвали бы на части, а кабаны не оставили бы от него и следа.

Кругом нашей деревни стояли дремучие леса: вековые дубы, громаднейшие буки, берёзы с серебристой корой, сосны невероятной вышины. Деревья росли непроницаемой массой, сквозь которую с трудом пробивались солнечные лучи. Ветки плюща, толщиной с руку, плети жимолости, дикого винограда тянулись с одного дерева до другого. Белый и чёрный терновник, шиповник с колючками на стволах, остролист с цепки ми листьями возвышались выше роста человеческого чтобы пробраться сквозь эту зелёную стену, сквозь это препятствие из игл и крючков, приходилось без устали действовать топором.

Далее в лесу шли топкие болота и трясины, покрытые обманчивой зеленью; это были бездонные пропасти, из которых торчали иногда громадные рога оленей, увязших в них.

Очень немногие решались проникать в эту страшную чащу, и охотничьи собаки, пускавшиеся в этот лес, нередко возвращались, поджав от страха хвост, и с испуганным воем бросались к ногам хозяина.

Вокруг нашего холма и вдоль него почва была очищена, благодаря стараниям крестьян, обрабатывавших её для посева пшеницы, ячменя, ржи, овса, чечевицы и проса.

У подножья холма пробегала река Кастор. Она брала своё начало очень далеко на юго-западных горах и несла свои мутные воды к Лютеции. По глинистому Ложу она протекала то тихо, плодотворно орошая наши луга, то вдруг надувалась, выходила из себя и сердито билась о тот и другой берег, унося с собой Посевы, скот, пастухов и землепашцев. Иногда она вдруг изменяла своё направление и в глинистой почве вырывала новое ложе, оставляя старое, очень скоро покрывавшееся травой и кустарниками.

Наши крестьяне приписывали ей страсти и капризы живого существа. Они принимали её за богиню, и иногда ночью, при свете луны, сыпали в неё немного пшеничной муки.

Даже мой отец частью разделял их взгляды. После страшного наводнения, которое унесло значительную часть нашего берега, он уехал куда-то на три дня, по направлению к юго-западу, и взял с собой трёх верных всадников. Потом мы узнали, что он ездил к истокам реки. Там он читал молитвы, делал возлияние молоком и вином, окрасил воду кровью убитой лошади и бросил в реку три золотых монеты, три серебряных и три бронзовых.

Река называлась Кастором[2] вследствие множества бобров, посещавших её. Мили за две повыше Альбы на реке жило штук пятьсот-шестьсот бобров. Они поселились в таком месте, где река расширялась и образовывала острова, рукава и болота.

Когда я вырос, я не раз ходил навещать их. Интересно было любоваться на этих животных, величиною с восьмимесячного ребёнка, с короткой и густой шерстью, с курносой мордочкой, с губами, обросшими торчавшей щетиной, с когтями на передних лапах, и с перепонками, как у уток, на задних, с толстым и плоским хвостом, почти круглым и покрытым чешуёй. Эти животные постоянно копошились в тине и по берегам. Острыми своими когтями они рыли в берегах Коры или же, при высокой воде, строили наверху жилища из веток, вроде наших крестьянских хижин.

Но удивительнее всего были устраиваемые ими поперёк реки плотины. Они перегрызали деревья, разрезали их и заостряли, как колья; другие же бобры, сидя под водой, вырывали там ямы, и затем, Присев на задние лапы и держа колья передними лапами, ставили их в ямы. Они устанавливали колья В два ряда такими правильными рядами, что искусству их могли бы позавидовать люди. Затем просветы между кольями они заплетали ивовыми прутьями с ловкостью хорошего корзинщика и в промежуток между сплетёнными вместе рядами опускали камни и всякий мусор. И вот на этот-то мусор они приносили мягкую глину, и своими толстыми хвостами били её, как прачки бьют вальками бельё, или крестьяне деревянными колотушками уколачивают пол на гумне. От такого битья глина делалась твёрдой, как камень и блести щей как серебро. После этого бобры, довольные окончанием своей плотины, вприпрыжку перебегали с одного берега на другой, любуясь на своё произведении и посвистывая от удовольствия.

Я же, непрошеный гость, спокойно сидел на почтительном расстоянии, на берегу, и, положив подле себя лук и копьё, неустанно смотрел на них. Сначала они точно боялись моих посещений: уходили в норы, ныряли в воду и прятались в хижины. Тревожное посвистывание их пугало весь народец, и рабочие прятались в воду. Вскоре над водой появлялись круглые и усатые головки, чёрные тревожные глазки; затем скова скрывались, а через несколько минут опять появлялись. Потом эти почти человечьи головы высовывались в большем количестве и несколько дольше смотрели на меня. Понимая, что ни лук, ни копьё моё не предназначались для них, они начинали ходить взад и вперёд, прыгали и точно не замечали моего присутствия; смельчаки, в пылу деятельности, перескакивали даже через мои протянутые ноги. Они снова начинали резать деревья острыми зубами, рыть землю острыми когтями, плавать, загребая утиными лапами, и бить глину тяжёлыми хвостами. Снова перед моими глазами работали целые артели дровосеков, плотников, корзинщиков, штукатуров и каменщиков. Присутствие постороннего зрителя точно подстрекало их действовать. Наконец из нор выходили даже самки со своими маленькими и располагались на берегу. Спокойно кормя своих детей, они с удовольствием смотрели на работу мужей.

Ничто не могло поколебать настойчивость этим трудяг. Река бушевала, надувалась, выступала из берегов, уносила запруды. Но проносилась непогода, и четвероногие строители снова принимались за работу, и за тысячу шагов слышались их удары по глине; в рабочие присвистывали, как бы ободряя друг друга.

Это поселение бобров уважалось нашим племенем. Отец мой говорил, что эти животные оказывали большие услуги: они уравновешивали течение, замедляли прибыль воды и не допускали сильных наводнений. Никто из наших не решился бы пустить стрелу в это трудолюбивое животное. Крестьяне говорили о них между собою со страхом и почтением.

«Может ли быть, — рассуждали они, — чтобы животные, такие ловкие и умные, были простыми зверями? В них проявлялось скорее что-то божественное, так как они предчувствовали непогоду и наводнения».

Кое-кто из наших землепашцев уверял, что предки их поселились в этих местах гораздо раньше всех других обитателей, и рассказывали, что прежде люди и бобры жили вместе и говорили на одном и том же языке. Они смотрели на этих грызунов как на дальних родственников или же как на души своих предков, принявших другой образ. Давно уже соседи из Лютеции дали прозвище «касторов» жителям Альбы и последние не только не обижались, но, напротив, гордились этим.

Дед мой и прадед изображали на своих шлемах бобра, сидящего на задних лапах и держащего передними лапами дубину, как копьё.

Имя, данное дедом отцу, тоже замечательно, так как Беборикс на древнем местном языке означало что-то вроде царя бобров.

Одним словом, нас, паризов из Альбы, звали касторами и касторами мы и останемся, если дети мои и внуки не будут стыдиться своего происхождения и не возьмут себе, по примеру других, римских фамилий.

Жители Альбы всегда составляли часть паризов с большой их деревней Лютецией, находившейся на одном из островов Сены.

Паризы живут по берегам Сены и кроме того на реках Марне, Уазе, Касторе и других. Они населяют самую маленькую часть Галлии, пространством не более десяти или двенадцати миль, но зато их можно считать самыми знаменитыми из всех галльских племён.

О своих далёких предках паризы рассказывают самые невероятные вещи. Говорят, будто они плавали по долинам нашей страны, которая была в то время обширным и глубоким морем, и некоторые указывают даже на отверстия в скалах, куда предки привязывали свои лодки. Древние воины, по их рассказам, нападали на морских чудовищ с лебединой шеей и с рыбьей чешуёй, на ящериц в сто локтей длины, как муху проглатывавших буйвола, на лягушек величиной с быков и мычавших, как быки, дрались с крылатыми драконами, со слонами, покрытыми шерстью, с громаднейшими зверями вроде носорогов, со львами и тиграми, вчетверо более крупными, чем африканские львы, с медведями, которые, встав на задние лапы достигали вершины дубов.

Они приручали оленей с длинными и широкими рогами, на которых ездили верхом, и самок, которых они доили, как мы нынче доим коров. Собак у них не было; но для охоты они обучали волков, рысей, лисиц и диких кошек. Говорят, что они не знали ни железа, ни бронзы, но решались нападать на самых хищных зверей с каменными секирами, и в настоящее время разрывая поля, находят острые камни, служившие наконечниками их стрел.

Эти дикие люди были изгнаны и взяты в рабство сначала кельтами, а потом белгами. Потомки их забыли свой язык и говорят на нашем. Из своего прошедшего они не помнят ничего и, как вы видите сами, о своих предках рассказывают такие вещи, которым и поверить трудно.

Многие из наших рабов происходят от этого первобытного племени. Говорят, будто в непроходимых лесах, которые тянутся далеко на запад от Лютеции можно ещё встретить людей из этого племени, живущих среди хищных животных. Надо вам рассказать об одном случае, свидетелем которого я был сам.

Воин моего отца, некто Думнак, один из тех храбрецов, которые не боятся ни людей, ни богов, ни зверей, решился исследовать дикий лес с западной стороны. Он отправился с одним таким же смелым как он, товарищем, по имени Арвирах, и в продолжение целой недели о них не было ни слуху, ни духу.

Только на восьмой день они появились и привезли какой-то странный тюк, который Думнак свалил у дверей дома моего отца. Тюк начал шевелиться, и из него послышались какие-то дикие звуки, вроде человеческого голоса. Мы увидели, что существо это тщательно связано.

Думнак достал нож и перерезал верёвки.

— Теперь, — сказал он, — его можно развязать: так как он уже три дня ничего не ел, то, пожалуй, будет подобрее. Вот спросите-ка у Арвираха, чего нам стоило взять его!

Сбросив с себя пёструю безрукавку, Думнак показал на плече рану, не столь глубокую, сколь широкую. Трудно было сказать, каким орудием была нанесена эта рана. Думнак, вытащив из-за пояса какой-то странный предмет, сказал нам:

— Ну вот, смотрите, какое оружие у этого парня!.. Когда мои кости столкнулись с этой штукой, я поблагодарил свою мать за то, что она родила меня с такими крепкими костями... Иначе пришёл бы им конец... Голова моя тоже не осталась бы цела, если бы я не отскочил в сторону!..

Он подал оружие моему отцу.

Представьте себе речной продолговатый камень в форме топора, с одной стороны заострённого как гвоздь, а с другой с заострённым лезвием. Острым концом это странное оружие было воткнуто в дыру, проделанную в длинном оленьем роге, и прикреплено верёвкой, сплетённой из древесной коры.

Существо, которое до сих пор только рычало и показывало нам когти, вдруг вскочило на ноги и испустило крик, какого нам не приводилось до сих пор слышать. Думнак бросился на своего пленника сзади и схватил его в охапку. Только с помощью нескольких воинов и после самой ожесточённой борьбы удалось наконец овладеть этим рычащим, извивавшимся и старавшимся укусить чудовищем.

Опомнившись от волнения, я подошёл и увидел, что это был человек.

Ростом он был не выше мальчика тринадцати лет, но в плечах шире любого воина и с замечательными мускулами на руках и на ногах. Из-под целого леса чёрных волос, ниспадавших до самого пояса, сверкали миленькие чёрные глазки, с испуганным и свирепым выражением. Лоб у него был низкий, узкий и покатый, сморщенный, как старое сухое яблоко; нос широкий, губы толстые и покрытые волосами; выдающиеся вперёд большие челюсти напоминали хищного зверя. Борода у него была редкая, но всё тело покрыто волосами. Руки у него были до такой степени длинны, что пальцы касались колен, и на них, точно так же, как и на ногах, были чёрные когти. Вместо всякой одежды на нём была рубашка из крысьих шкурок, и шею украшало ожерелье из раковин. Когда к нему подходили, он начинал биться и скалил белые, острые, как у волка, зубы; верхние два зуба были значительно раздвинуты.

— За три дня пути отсюда, — рассказывал Думнак, — в страшной чаще мы нашли пещеру. Из неё доносился ужасно тяжёлый запах, и кругом лежали наполовину съеденные и наполовину разлагавшиеся животные. Несмотря на проливной дождь мы не решились войти в пещеру, а встали под выступ скалы. Вдруг из чёрного отверстия бросился какой-то мохнатый клубок... Я кинулся в сторону, и только этим спас себе жизнь, так как эта каменная секира задела меня за ухо и ушибла плечо. К счастью, разбойник споткнулся о корни и растянулся во весь рост. Мы бросились на него и связали его верёвками. Сами понимаете, легко ли нам было! Вдруг мимо нас с отчаянным криком пронеслась мохнатая фигура. Мы с трудом успели рассмотреть, что это женщина, — вероятно, жена нашего пленника. Она убежала с двумя детьми. Тут мы вошли в пещеру, но тотчас же вышли: там было не продохнуть. При свете факела мы разглядели пещеру. Не стану ручаться, чтобы среди скелетов кабанов и ланей там не было и человеческих костей и черепов... Теперь, я думаю, ему надо дать что-нибудь поесть... После трёх дней поста он почувствует ко мне благодарность...

Со всевозможными предосторожностями Думнак развязал одну руку пленника.

— Хочешь, — сказать я Думнаку, — я прикажу изжарить ему кусок мяса?

— Изжарить? Ему-то!.. — захохотав, вскричал Думнак. — Ну, этот господин вовсе не такой изнеженный... Вот увидишь!

Рукояткой своего копья Думнак убил петуха, бродившего поблизости и только собиравшегося прокричать своё победоносное «кукареку». Он поднял трепетавшую птицу и подал её дикарю. Тот с быстро той молнии схватил её, немного оцарапав руку Думнака. Острые зубы его вцепились в петуха, так что у того только кости затрещали и посыпались перья. Дикарь кряхтел и пыхтел, как дикая кошка, готовых укусить руку, которая осмелилась бы протянуться чтобы отнять у него добычу. От петуха остались только перья, разлетевшиеся по двору. Из кастрюльки с длинной ручкой ему дали выпить сикеры[3]. После этого он заворчал, захрюкал и, пробормотав что-то на непонятном языке, точно заснул.

Несмотря на все усилия Думнака приручить своего пленника, он ничего не мог с ним сделать. Он только меньше кусался и царапался, но не спускал глаз с леса.

Однажды Думнак дал ему сикеры немного более обыкновенного; дикарь пришёл в бешенство, стал рваться и кончил тем, что убился об угол дома.

Никто его не пожалел. Отец мой, боясь за меня, уже много раз просил Думнака избавить деревню от этого «отвратительного животного».

Точно ли это был первобытный человек? Родился ли он диким человеком, или одичал потом? Этого сказать я не могу. Возвращаюсь к обитателям нашей деревни.

Отцу моему принадлежали все земли в долине Кастора. Один из моих предков завоевал их, когда пришёл с небольшим отрядом белтов и выгнал кельтов.

Все предводители, — их было пятнадцать человек, — настроившие деревни и укреплённые дома на реке, говорили, что всё это они получили от моего деда. Они считали себя обязанными являться к отцу на помощь в случае нужды со всеми своими воинами, брать его в посредники во всех своих распрях и воевать с врагами под его знамёнами. Они говорили, что они его младшие братья, и называли его старшим братом.

В сущности, у нас ничего не было, кроме Альбы, но владение это было очень велико. Оно тянулось вдоль реки до бобровой плотины, а в ширину доходило до горы Люкотиц, возвышавшейся над островом Лютеция. Оно состояло не только из той деревни, в которой мы жили, но и из двух десятков других деревень, которые отец мой нередко объезжал.

Земля обрабатывалась свободными крестьянами. Отец мой давал им сохи, бороны, рабочих быков и в Случае нужды доставлял даже семена. Он разделял с ними урожай и прирост скота. Наши крестьяне считали, что земля принадлежит им настолько же, насколько и нам. Они, следовательно, добровольно работали на общей земле, очень довольные, что могут помочь своему господину и доставить ему излишек. Они утверждали, что они из одной с ним семьи, одной крови, и называли его «отцом», а он называл их «детьми». Рубашки они носили из той же ткани, что и он, с такими же зелёными и красными полосами и клетками, на шапки они пришпиливали так же, как и он, перо цапли. Чужестранцу стоило только встретить кого-нибудь из них на дороге или на рынке, чтобы сказать:

— А! Этот человек из Альбы.

Или же:

— Это один из детей Беборикса: это кастор.

Во время войны он мог призвать их к оружию, и они тотчас же являлись, готовые умереть за него.

Мать мою они почитали как свою родную, и, когда я проходил мимо их хижин, они ласково следили за мной взором и, желая мне всего хорошего, говорили:

— Посмотри-ка, жена, каким красивым и крепким становится наш маленький Венестос. Он будет, как отец, грозен с врагами и добр к своим детям-крестьянам.

Рядом со свободными крестьянами у нас были и рабы. Они принадлежали нам, как сохи и скот. Одни были потомками кельтов, оставшихся на этих местам после бегства своих предводителей, а другие были взяты в плен в войнах против германцев или же даны купцами моему отцу и деду в обмен на мешки с рожью, на скот и на стада свиней. За хорошую боевую лошадь давали четырёх рабов.

Они принадлежали моему отцу и, следовательно, обязаны были отдавать ему весь свой труд; но отец мой кормил их в голодное время и лечил во время болезни. С ними обращались так же хорошо, как и с другими, и они выказывали нам всем большую привязанность. Большая часть из них жила уже так давно на нашей земле, что не помнили своей родины и забыли свой родной язык. Тяжёлые полевые работы притупляют умственные способности и делают людей забывчивыми, а это большое счастье для них!

Крестьяне и рабы были заняты землепашеством, а когда надо было выступать в поход против неприятеля, отец мой призывал к оружию вовсе не их, а хорошо обученных для этой цели воинов — всадников и конюхов.

Всадники носили дорогое оружие и золотые обвясла у шлемов; конюхи, по большей части поступавшим потом во всадники, носили такое же оружие.

Наши воины проводили большую часть времени, упражняясь с моим отцом. Они умели усмирять лошадей, владеть копьём и мечом, пускать дротик, рубить секирой и петь военные песни.

В нашей деревне у каждого из них был свой домик, и у многих были жёны и дети. Но ежедневно за ужином они занимали место за столом своего предводителя: отец сидел на почётном месте, потом садились всадники и затем конюхи.

Сидя на связках соломы, они угощались мясом оленей, быков, баранов и кабанов, и наиболее храбрые получали наилучшие куски; пили они сикеру, мёд и итальянские вина и пировали до глубокой ночи.

Отец особенно гордился тем, что мог досыта их накормить и напоить. Он говорил, что хорошее мясо и доброе вино развивают храбрость. Он знал, что эти люди последуют за ним в самую гущу битвы, что ни один из них не отступит и в случае его гибели не останется в живых. Они были его товарищами по играм, на охоте и на войне; они принадлежали друг другу на жизнь и на смерть. Как-то один из них шутя наметил, что отец кормит их деревянными ложками. И он тотчас же послал в Лютецию к мастеру купить для всадников золотые ложки, а для конюхов серебряные, и точно так же шутя сказал им:

— Ни на золото, ни на серебро мне не купить таких воинов, как вы, а с такими воинами, как вы, я добуду золота и серебра.

Таким образом он содержал десять всадников и двадцать конюхов. Если случалось, что какое-нибудь подвластное отцу владение оставалось без хозяина, умершего и не оставившего детей, то отец дарил его наиболее достойному из воинов, что сильно поддерживало их верность.

Каждый вечер у нас накрывался длинный стол, срубленный из неотёсанных досок, положенных на козлы, и вокруг него усаживались пирующие. Комната освещалась факелами, и пирующих увеселял бард, слепой старик Вандило, подыгрывавший себе на маленькой арфе и знавший все предания Галлии и Британских островов, а также все подвиги моих предков. Чудодейственным словом своим он умел прекратить споры, успокоить ссоры, иногда вспыхивавшие во время пиршеств. Стол увеличивался, когда кто-нибудь из ваших соседей, какой-нибудь именитый житель Лютеции, или путешественник, или проезжий купец просил приюта и гостеприимства. Дорогие напитки лились обильнее, а арфа Вандило звучала громче. И все окрестные барды собирались, как мухи на мёд.

Таким образом мой отец, жил как царь среди своих Подвластных воинов, крестьян и рабов. Слава о его храбрости и гостеприимстве распространялась во всей Галлии. Барды пели о нём, что золото зарождалось под копытами его лошади и водопадами лилось из рек его; что дом его был волшебным домом, так как он расширялся по мере появления гостей. Они воспевали его щедрость и гостеприимство, пели о том, что погреба его всегда были полны винами и мёдом, а хлева такие, что стоило после пиршества бросить туда обглоданную кость свиньи, чтобы из неё рождалась новая свинья, подобно тому, как в одном волшебном британском замке заколотые и съеденные быки постоянно оживали. Барды, разгорячённые вином, особенно старательно воспевали щедрость отца.

Надо простить бардам эти небольшие погрешности ведь только благодаря им в памяти людей сохраняются воспоминания о славных подвигах героев...

Когда я был маленьким, мне не позволяли присутствовать на этих пиршествах и я никогда не входил в ту комнату, где пировали. При народе, на маленько площади перед нашим домом и на улицах деревни отец никогда не говорил со мной и не ласкал меня. Таков уж был обычай у галлов, и воин постыдился бы выказать любовь к своим детям. Я чувствовал, что в душе он меня любит, но его важный и строгий вид пугал меня.

Посмотрели бы вы на его свежее лицо, серые, как сталь, глаза, его длинные, как медь рыжие волосы и усы. Он надевал голубую шерстяную рубашку без рукавов, красные штаны, перевязанные на ногах золотым шнурком, и сверху накидывал большой зелёным с красным клетчатый плащ — широкий, удобный, так, что его можно было сдёрнуть с одного плеча на другое свернуть или в случае нужды положить на колени сидя в седле. Его сапоги желтоватого цвета были украшены шпорами в виде звёздочек. На голове сиял бронзовый шлем, обложенный тонким листом золота и оканчивавшийся острым резным гребешком. На вершину шлема втыкались перья цапли, а с боков трепетали распущенные крылья орла. У отца не было таких лат, какие носят римляне, но по галльскому обычаю он носил широкий бронзовый, замечательном работы пояс, спереди у которого спускались бронзовые полосы, пришитые на ремешках и немного оберегающие живот от ударов. На левом бедре на бронзовой цепи висел коротенький меч из тонкой стали и с рукояткой из слоновой кости, вырезанной в виде львиной головы. В правой руке он держал копьё с длинным наконечником, а на левом плече красовался овальный, плетённый из тростника, выкрашенный и вставленный в кованый бронзовый ободок, с бронзовой бляхой на таком же кресте. Золотая чешуя блестела на его шее, а на руках выше локтя и у кисти золотые браслеты.

Он был выше всех и казался мне богом войны, особенно когда он сидел верхом на своём ретивом коне, который гарцевал под ним, побрякивая своей золочёной сбруей.

Позади ехали десять его всадников с золотыми обвяслами на шлемах; знаменосец держал красное знамя с бронзовым бобром наверху, а за ним ехали конюхи с торчавшими как лес копьями, в шлемах, украшенных бычьими, бараньими и оленьими рогами, ястребиными крыльями, волчьими и кабаньими головами. Глядя на этих страшных воинов, можно было подумать, что они отправляются на завоевание всего Мира.

Мать моя стояла, облокотившись на край окна в своей комнате, и с восторгом любовалась ими, улыбаясь сквозь слёзы.

Отец оставался равнодушным; он точно священнодействовал на виду всей Галлии и всего мира. Когда маленький отряд собирался тронуться с места, взор отца опускался на меня, и он обращался ко мне, как к совершенно постороннему ребёнку, но со скрытым оттенком нежности:

— Отойди, мальчик: твоё место не тут, я могу тебя раздавить.

В объятиях матери я утешался, огорчённый холодностью отца.

Она до безумия любила меня, потому что я был единственным сыном. Иногда она горячо обнимала меня и носила на руках, как будто я был ещё совсем маленький ребёнок; она осыпала меня поцелуями и обливала слезами.

Я проводил в её комнате целые часы, следя глазами за малейшим её движением, осыпал её вопросами или вдруг бросался к ней на колени, затем вырывался из её объятий и скатывался на пол. Зачастую, в спокойные минуты, я забавлялся, наряжая её в ожерелья и браслеты, накидывая ей на голову покрывало и втыкая в волосы цветы. И затем я прыгал от радости, видя, как она хороша.

Мать моя была необыкновенно хороша собой: белокурые волосы её падали до пят, у неё были очень большие и добрые голубые глаза, необыкновенно свежий цвет лица, и под её прозрачной кожей было видно, как пробегает кровь.

Дочь и жена воина, она нисколько не удивлялась, что отец мой так часто надолго оставлял её дома и уезжал на войну или на охоту за лосями и за медведями или на бесконечные пиры к соседям-предводителям. Иногда она, по-видимому, грустила. В отсутствие отца она надевала тёмные платья без всяких украшений и посыпала свои волосы белой, хороша просеянной золой.

Она знала все сказания о богах и богинях и любила рассказывать мне о Белене или Эоле, боге солнца, и сестре его Белизане, небесной деве, дающей нам лунный свет, посылающей на землю слёзы росы и дарующей плодородие как животным, так и растениям. Это была богиня, любящая людей, требующая от них только частых молитв и возлияний из молока.

Она понижала голос, упоминая о Тейтате, провожающем души усопших в ад, о Таранисе, сверкающем молнией и гремящем громом; об Езусе, хозяине и грозе глухих дубовых лесов. Это были страшные боги, и умилостивить их можно только возлияниями из человеческой крови. Она со вздохом говорила мне о Камуле боге войны, который радуется ударам меча, кровавым стычкам, оставляющим после себя вдов и сирот. Она с улыбкой называла мне русалок, живущих в реках и озёрах, прячущихся за древесную кору, вследствие чего деревья стонут и истекают кровью, когда их рубят.

Она учила меня разным молитвам к разным богам, и я за ней повторял их, удивляясь, что они читаются на языке, едва для меня понятном. Особенно часто заставляла она меня молиться одной богине, молодой девушке с младенцем на руках.

— Видишь ли, — говорила она мне, — эта богиня будет особенно нам покровительствовать, потому что расположена к матерям и к умным детям.

Но иногда мне казалось, что она думает об этих богах не то, что говорит. Раз она, по-видимому нечаянно, проговорила:

— Что же было до богов и что будет после них? А сами-то мы откуда и куда мы уйдём?.. Что это за небо и что это за ад, куда Тейтат поведёт нас? Можно ли наверное знать, что в раю встретишь мужа ребёнка?

Однажды, в отсутствие отца, к нам приехал на муле очень дряхлый старик с густыми, рассыпавшимися по плечам волосами, одетый в длинную чёрную рясу, с голой шеей и руками. Голые ноги его были обуты в сандалии. На нём не было никаких украшений и оружия, но на его высоком челе, в строгих глазах под густыми бровями выражалось такое величие, что он казался мне превыше всех людей.

Крестьяне наши и рабы поспешно выходили из хижин и падали перед ним ниц, стараясь поцеловать полу его одежды или дотронуться до шерсти его мула. Наши воины кланялись ему, поражённые почтением и даже страхом.

Мать моя вышла на порог нашего дома, и, лишь только завидела старца, тотчас же опустилась на колени, наклонив вперёд голову и скрестив руки на груди.

Он подошёл к ней, положил на неё обе руки и, подняв глаза к небу, произнёс какие-то слова на непонятном мне языке. Потом он поднял её, вошёл в дом, сам сел на почётное место и, сделав всем знак удалиться, долго с ней беседовал. Когда он вышел, мать снова стала на колени, ещё с большим смирением, чем прежде, но с выражением такого удовольствия, какого я никогда прежде не замечал в ней. Воинам она приказала проводить старца, а крестьянам идти пешком и вести лошадей, на которых навьючили баранов и кур.

Старец этот приезжал не раз. Когда отец мой бывал дома, он оказывал ему такое же почтение, как и все другие в доме. В то время, как посетитель оставался с матерью, отец никогда не позволял себе входить в дом. Когда же таинственный старец приготовлялся в путь, отец облачался в парадный военный наряд и ехал во главе конвоя. По его приказанию на лошадей нагружали ещё более богатые подарки.

В таких случаях мать моя сажала меня к себе на колени и выказывала ещё более нежности.

— Слушай, — говорила она, — и хорошенько запомни мои слова. Этот друид[4] подтвердил мне то, о чём я давно думала. Существует только один Бог, не созданный, но создавший всё и не имеющий ни начала, ни конца. Чтобы напомнить нам о себе, он принимает Только образы Белена и Белизаны, Тейтата и Тараниса, Езуса и Камула. Когда ты будешь молиться кому-нибудь из них, молись так, чтобы молитва твоя доносилась до Того, Кто заключает в Себе их всех. Будь справедлив, будь храбр, так как мрачная пропасть ждёт злых, а блаженство добрых. Наказание одних и вознаграждение других будет бесконечно. Люби мать свою так, как она тебя любит. У ног матери можно заслужить точно так же, как и в пылу кровавой битвы, право войти в блаженную жизнь.

Тогда я плохо понимал эти слова; но они врезались мне в память и руководили мною в жизни. Я старался только вырваться из рук матери, слыша, как мальчики кричали на улице. Со всех ног бежал я к ним, и мы все вместе, сыновья всадников, крестьян и рабов, играли в войну. Большая навозная куча изображала крепость, которую враги старались взять приступом, а защитники обсыпали их кочерыжками и камнями.

У многих из нас появлялись на лбах шишки, подбитые глаза и разорванная одежда. Когда я возвращался домой, покрытый грязью, потом и даже кровью, но гордясь тем, что я победоносно отбил нападение на крепость, или же сам взял её, мать моя начинала упрекать меня, но отец смотрел на меня с непривычной нежностью.

— Полно, не брани его. Я в его годы не мало пачкал и рвал рубашек и штанов. Он обещает стать хорошим воином, а это самое главное...

Когда отец отправлялся на охоту, а мать предавалась размышлениям о богах и о будущей жизни, я обращался за развлечениями к старому барду Вандило. В дождливые дни я был уверен, что найду слепца в нижней комнате; а в ясные дни он, обыкновенна садился под большой дуб, шагов за сто от деревин. Сидя на камне с маленькой арфой на коленях, он тихо перебирал струны и вполголоса напевал старинные напевы. Он не видел меня, но слышал, что я подхожу. Он любил меня как родного и почитал как потомка царского рода.

— Ну что мне спеть тебе сегодня? — спрашивал он меня, чувствуя, что я внимательно слушаю его, положив локти на колени, придерживая руками подбородок и не спуская взора с его глаз, навеки закрытых.

— Что хочешь. Мне всё равно.

Тут он начинал петь дрожащим от волнения голосом под звуки серебряных струн. Он пел, как Гу-Гадарн был сначала владетелем обширной области, где было светло, как днём, в продолжение шести месяцев и темно в продолжение других шести месяцев. Народ его был храбр и богат; но морские великаны объявили ему войну и наслали страшные волны на его государство. В продолжение трёх лунных месяцев Гу-Гадарн воевал с мечом в руках против этих водяных гор. Там, где сверкал его меч, море в страхе отступало; кровь великанов и людей лилась потоками; океан подходил и удалялся; но победа не решалась ни на той, ни на другой стороне. Наконец морские боги, водяные дворцы которых пострадали от бурь, мешавших их нескончаемым пиршествам, и небесные боги, недовольные, что небо постоянно покрыто тучами, собрались на совет и решили вмешаться в эту войну. На небе вдруг зажглась семью яркими цветами дуга, и на ней появились все боги, покрытые золотым вооружением, и богини в покрывалах, усеянных звёздами. Отец бессмертных протянул руку, и герои принуждены были прекратить борьбу. Отец вселенной присудил Гу венок победы, но велел ему идти на запад для дальнейших подвигов. Гу Сильный отправился тогда со всеми своими воинами, со всеми женщинами и со всем своим народом, со своими колесницами, вооружёнными косами, своими метательными орудиями, которые могли убить сразу до сотни человек, с своими стадами рогатого скота на запад.

Целые месяцы шли они к западу и по дороге побеждали великанов, уничтожали драконов и покоряли дикие народы. Широкий Рейн с своими пенистыми волнами остановил их, но Гу, упёршись на копьё, одним прыжком перескочил через реку и в виде моста положил свой меч с одного берега на другой, и по этому мосту прошли его воины, проехали колесницы, орудия и стада. После этого поднялась цепь Вогезских гор; но Гу схватил в одну руку одну гору, в другую — другую и разделил их так, что образовался проход. От звука его медного рога падали чугунные ворота укреплённых городов, стены крепостей разрушались, и бесчисленные полчища рассыпались, как осенние листья от ветра. Шумное море вздумало было остановить победителя, но Гу ударил по нему мечом, и между волн образовалась дорога к острову Британия, и путники прошли между двумя водными стенами в триста локтей вышиной сквозь которые на них смотрели морские чудовища, с испугом расширив круглые глаза. Гу-Гадарн поселил свой народ частью в Галлии, частью на острове Британия, который звали тогда Медовым островом. Он дал острову мудрые законы и выучил работал плугом на колёсах и бороной. Оставив там своих сыновей, он ушёл один, опять-таки направляясь к западу, идя по волнам океана, как по сжатому полю дойдя до края небосклона, он начал спускаться по другую сторону и скрылся в неведомую область, откуда не возвращался ни единый смертный.

Вандило перестал петь, но звуки арфы ещё трепетали и мало-помалу замирали, как удалявшийся голос.

— Как это хорошо, — со слезами на глазах вскричал я. А в душе я думал, что никогда не сравнюсь я подвигами с Гу-Гадарном. Перескочить одним прыжком Рейн, когда я не могу перескочить даже реку Кастор, опираясь на палку! Остановить мечом океан, разорвать горы, звуком рога разрушить городские стены, идти по волнам!.. Всё это представлялось мне недостижимым... А впрочем, когда вырасту, то и я покажу себя!

— А о Бренне в Риме и в Греции? Что же ты не рассказываешь мне? — спросил я Вандило.

Только что успокоившаяся арфа снова начала звучать под пальцами слепца. Вандило воспевал галльские войска, подобно бурным потокам пробиравшиеся в ущельях Альп и Апеннин. Они проходят через Арно. Перед ними бегут священные стада; ласточки указывают им путь через долины, горные вершины и леса; лани указывают им броды. Леса перед ними редеют, а воды в озёрах уходят к дальним берегам.

Галлы по наваленным трупам проходят долина латинов. Военный галльский крик, грубая военная песня, удары в щиты наполняют ужасом эти долины. Вот они дошли до Рима, где возвышается Капитолий с громадной статуей бога с высоким лбом: он сидит на золотом троне, в левой руке у него большой орёл, а в правой блещут молнии. На стенах города сверкают пики, а за стенами раздаются крики отчаяния матрон, девушек и детей. Городские ворота открыты, над городом царит горе и безмолвие. Двери дворцов тоже открыты, как открыты двери во дворы с разноцветными полами, со статуями, похожими на людей и людьми похожими на статуи[5]. У них белые бороды, Белые волосы и густые белые брови. Сидят они на белых мраморных креслах, а ноги в красных сандалиях покоятся на белых алебастровых скамейках; в правой руке они держат белый алебастровый венец. Цари ли это или боги, оскорблённые тем, что святилище их осквернено? Мраморные они или живые?

Арфа Вандило разражается серебристым смехом, когда смелая рука галльских воинов протягивается к длинным белым бородам. Она трепещет, рассказывая, как убивают этих богов-людей, как разрушаются дворцы и храмы, преданные пламени, как воздвигаются целые пирамиды из трупов убитых.

Струны снова звучат серебристым смехом, когда ночью раздаётся крик гусей, разбудивших римскую стражу и помешавших галлам пробраться ночью в город. Затем певец задыхается от восторга и гордости, когда перед воинами, с голыми руками и обнажённой грудью, с рыжими длинными косами, униженно преклоняются жрецы и сенаторы римские, предлагая золото за свою жизнь, золото за спасение своего Капитолия, золото как выкуп за своих жён и весталок, золото сыплется в чашку громадных весов. Золото, золото и золото! И слитками и монетой, и драгоценными сосудами! Ещё и ещё, потому что Бренн положил на другую чашку весов свой бронзовый меч, такой тяжёлый, что шесть римлян не могут поднять его, а двенадцать не могут взмахнуть им. И на груду золота, которая поднимается всё выше и выше, кладут браслеты, серьги, оплакиваемые женщинами, кольца и шпоры всадников. Статуи богов, осквернённые ударами секир, лишаются своих золотых украшений.

— Ещё золота! — кричит Бренн.

И Рим должен признать себя несостоятельным перед оборванцами, пришедшими с Роны.

— Так как у вас нет больше золота, — кричит Бренн, — то вам незачем иметь железо, чтобы защищать его, и двери, чтобы хранить его.

И, ступив на сложенные в кучу знамёна римлян, он приказывает им бросить свои мечи, пики, шлемы, даты. Целая гора железа возвышается рядом с горой золота. Никогда более римские ремесленники не будут ковать на наковальне мечей. Рим дал в этом клятву. В стенах крепости Бренн обрывает бронзовые двери. Никогда более не будут они ходить на петлях и закрывать города. Рим дал в этом клятву. В священных стенах это отверстие на веки останется открытым. Рим дал в этом клятву. Галл будет иметь возможность входить, когда ему угодно, в город и в крепость; он, когда захочет, явится гордым победителем, осмотреть работу своих рабов и взять дань с детей волчицы[6].

Галльская армия навьючила своей добычей мулов всей Италии. Она возвращается в свои долины, в свои глиняные дома и соломенные хижины, которые каждый последний солдат может убрать по-царски. Когда впоследствии римляне будут рассказывать, что гуси спасли Капитолий, что их великий Камилл вернул дань своего народа и отвоевал захваченные знамёна, то из Галлии послышится хохот, который разнесётся по По и по Сене и по ущельям Альп.

Вандило воспевал затем других галлов, другие Бреннов, которые проходили по Греции и Азии, разнося славу галлов до Кавказских гор и до ледников Индостанских вершин.

Я же, слушая эти песни, иногда задумывался, и большей частью приходил в страшное волнение и не мог устоять на месте. Глаза у меня сверкали, руки дрожали. Мне представлялось, что я принимал участие в этих схватках, что я разбивал римские и греческие шлемы, что римские сенаторы и цари Эллады с ужасом бежали от меня, что я приступом брал Капитолий, что я заставлял литься потоки крови и реки золота.

— Довольно! Довольно! Больше не надо! — кричал я иногда Вандило. — Дай срок, — я вырасту. Тогда ты увидишь, что мне отвесит какой-нибудь Камилл.

Я внезапно покидал Вандило и отправлялся к воинам отца, — с отцом я не осмелился бы говорить так, — и кричал им:

— Да ведь я уже больше не ребёнок! Когда полетят журавли, мне минёт десять лет. Научите меня бить по щиту и бросать копьё. Я ведь тоже хочу пойти в Рим сразиться с римлянами.

Самый младший из них, смеясь, отвечал:

— Незачем так далеко искать римлян.

Такие слова огорчали стариков, только молча покачивавших седыми головами.

Многие из воинов моего отца любили меня. Прежде всего ко мне был привязан Думнак, искатель приключений, и Арвирах, нераздельный товарищ всех его похождений.

Они-то и выучили меня сидеть на лошади, управлять ею пятками и голосом, не бояться, когда она горячится, становится на дыбы и брыкается.

Они кроме того выучили меня действовать мечом, копьём и даже стрелять из лука, и хотя лук не считался благородным оружием, годным для военных действий, но он нужен был для охоты.

Из всех воинов моего отца я всего более любил Придано.

Он был уже в летах, так как служил ещё во времена моего деда. Храбростью он превосходил всех своих товарищей, и когда-то получил такой удар по лицу, что у него навеки закрылся левый глаз. Но он не хвастал, как многие из его товарищей, никогда не рассказывал о своих битвах, не выпрашивал подарков и не был жаден к деньгам. Всадником он сделался очень поздно, и то по старшинству. За господским столом он ел без жадности и пил умеренно. В хижине своей он жил одиноко и был холост. В свободное от службы время он всего более любил бродить по полям лесам. Он любил животных, в особенности слабых, и хижина его была полна ими. На крыше у него было положено старое колесо для гнезда аистов. У дверей была привязана молодая лисица, которую ему хотелось приручить. Над дверью висела клетка с сойками и с сорокой, умевшей насвистывать кое-какие из напевов Вандило. Входя к нему в хижину, надо было остерегаться, чтобы не раздавить ужа, уползавшего под его койку, зайчика, белку и двух ежей. В садике у него бегала собачонка, никуда не годная, кошка с котятами и два или три кролика. .

Я очень часто ходил к нему и находил его хижину лучше нашего дома.

Это был человек простодушный, любивший лес, поля, луга. Его единственный глаз голубого цвета с наслаждением смотрел на небо, окрашенное утренней и вечерней зарёй. Товарищи его подсмеивались, что он беседует с облаками и через них отправляет послания в далёкие страны. Крестьяне же уверяли, что он слышит, как растёт трава на лугах. Моё общество доставляло ему большое удовольствие, и между мной, десятилетним мальчиком, и стариком установилась самая тесная дружба. Он водил меня с собой гулять и знал, когда поспеют орехи, и где растут дикие яблоки, которые я предпочитал плодам из отцовском сада. Он выучил меня ставить силки, удить рыбу и ловить раков. С ним я ходил очень далеко, и мы иногда добирались до скалистых гор около Сены.

Оттуда мы видели у ног своих остров Лютецию, с частоколом на валу, с деревянными, крытыми соломой хижинами, с двумя мостами на правом и на левом рукавах реки. Деревня походила на громадную плоскую лодку с двумя вёслами.

Жители как муравьи копошились на улицах Лютеции. Ведь Лютеция была самой большой деревней в нашей стране, и я считал её тогда самым больший городом всего мира. В ней было пятьсот шагов в длину и сто в ширину, и стояло полторы тысячи хижин, в которых жило восемь тысяч душ, считая женщин и детей.

На соседних островках не было ни домов, ни жителей. Сколько раз мы спускались туда охотиться за кабанами, ставить капканы на выдр, в то время как кругом нас летали цапли, дикие утки, лебеди и всякая другая дичь!

Неподалёку от нас, на горе Люкотице, покрытой дубами, на самой вершине находился храм Белизаны, окружённый липами, запах которых очень любила богиня.

Однажды с восходом солнца, Придано, Думнак, Арвирах и я отправились из Альбы. Лошадей своих мы хорошо накормили и взяли продовольствия на целый день. Мы рассчитывали охотиться по болотам и доехать до ближайшей реки. День был чудный, осенний. В последнюю неделю были сильные дожди и бури, наделавшие немало бед. В глубокой рытвине мы нашли какие-то громадные кости рук и ног, принадлежавших, несомненно, великанам. Мы вдвоём не могли поднять одной из этих костей.

— Это, вероятно, кости высоких, как лес, воинов, сопровождавших Гу-Гадарна. Мудрено ли, что с такими ногами и руками они перепрыгивали через Рейн, Вандило не врёт, рассказывая об этом в своих песнях.

Арвирах и Придано находили, что я прав. Конечно, это были кости воинов Гу-Гадарна, а может быть даже его самого. Думнак же, ни слова не говоря, рыл своей секирой между белых утёсов и затем вдруг позвал нас и показал что-то, отрытое им. Это был череп, величиной с хижину, в котором легко могли поместиться два человека.

В углублении каждого глаза можно было положить по телёнку. Но замечательнее всего были два белых рога, выступавших перед головой и загнутых вверх.

Думнак привёл нас к этому черепу и сказал:

— Ну, однако красив же был ваш Гу-Гадарн! Посмотрите на это чудовище!

Далее мы нашли такую же большую, но ещё более странную голову, с длинной челюстью и с двумя рядами острых, как наконечники стрел, зубов. Нам пришлось согласиться, что это были остатки колоссальных слонов и гигантских ящеров, о которых гласит предание.

— Да и кроме того, — продолжал Думнак, — разве могли существовать люди такого роста?..

Мать моя неохотно отпускала меня с Придано, а в особенности с Думнаком, и находила, что мне пора учиться кое-чему другому, кроме плетения сеток из тростника.

Сначала попробовал меня обучать друид различным священным песням и стихам; но я никак не мог одолеть их. Друид потерял терпение и сказал матери:

— Ну, я вижу, что Венестос никогда не станет никем, кроме охотника за оленями и людьми... Боги наградили его крепкой головой для того, чтобы он мог лучше выносить удары... Сожалею, что он так глуп; но верхом на лошади он будет очень красив.

Но матери моей вовсе не хотелось, чтобы я остался глупым: она призвала из Лютеции человека, много путешествовавшего по югу. Он выучил меня писать по-галльски греческими и латинскими буквами и говорить немного по-римски. К несчастью, он не мог остаться у нас более трёх месяцев. Когда он отправился домой, отец дал ему двенадцать живых баранов, а мать дала золота.

Я начал охотиться под руководством Думнака и Арвираха с сыновьями соседних начальников. Мы устроили общую казну: за убитого зайца платили две маленькие бронзовые монеты, за лисицу — серебряную монету, так как лисица считалась врагом дичи; за косулю — две серебряные монеты и т. д. В конце года, в день Ардуины, богини дичи, мы разбивали глиняный горшок с монетами и покупали итальянского вина, барана или быка, смотря по собранным деньгам, и приносили их в жертву богине. Мы угощали всех охотников и при этом не забывали и собак: в этот день мы украшали их цветами. Таким образом проводили мы время.

Мне минуло шестнадцать лет. Однажды отец сильно ударил меня древком от своего копья между лопаток; и так как я не плюхнулся носом, а устоял на ногах, то он и решил, что пора меня произвести в воины. Он не стыдился более появляться на людях с сыном и при всех выказывал мне свою привязанность.

Он устроил великолепное пиршество и пригласил на него всех начальников с Верхней реки с их свитой и человек двенадцать из именитых обитателей Лютеции.

Я расскажу вам впоследствии об обитателях Лютеции, а теперь пользуюсь случаем, чтобы познакомить вас с несколькими всадниками, соседями и вассалами моего отца.

Цингеторикс приехал издалека, так как усадьба его находилась у истоков Кастора, между озёр. Ему было лет тридцать; это был настоящий кельт, небольшого роста, с круглой головой, с живыми, совсем чёрными глазами и ресницами, с волосами, порыжевшими от известковой воды, со свежим цветом лица. Он был добрый товарищ, любил выпить, поговорить и несколько прихвастнуть. Слушая его рассказы об охоте, можно было только удивляться, что в лесах Галлии сохранились ещё какие-нибудь животные. А слушая его рассказы о войне, невольно являлся вопрос: не приближается ли конец мира?

— В этот день я убил более ста человек! — говорил он.

— Ну, полно, — возражал мой отец, — зачем так преувеличивать!

— Скажем пять, — соглашался Цингеторикс, — и довольно об этом.

Боиорикс владел усадьбой, находившейся у опушки леса, на правом берегу реки. Его предки также, как и наши, были белги. Роста в нём было семь футов голова у него сидела прямо на плечах, и он немного горбился, точно стыдился, что так велик. На плечах своих он, по-видимому, мог носить целые дубы, руками способен был задушить медведя, а ноги его походили на брёвна. Он не говорил о своих подвигах, но кулаком мог бы убить девяносто пять человек, которых не досчитывался Цингеторикс. Своими громадными пальцами он сгибал монету. При трапезе он страшно щёлкал челюстями, перегрызая кости баранов так же свободно, как и кости кур. Он выпивал кувшин одним залпом, и в горло к нему вливались целые бочонки. Ел он, обыкновенно, не говоря ни слова, но по огромному животу его можно было судить, что времени он не тратил по пустякам. Иногда он опрокидывался и начинал отдуваться, но с такой силой, что мог бы, как ветром, повернуть колёса мельницы. Он был очень добродушен и двигался всегда так осторожно, точно боялся раздавить кого-нибудь. Он добродушно переносил шутки Цингеторикса, который любил предлагать ему воды вместо вина. Но сам Цингеторикс не решался заходить со своими шутками слишком далеко. Он видел, как Боиорикс, рассердившись когда-то на пиру, схватил обеими руками дубовый стол и пробил им стену; в то время из глаз его сверкали молнии, а из уст, как гром, сыпались проклятия. Карманно владел замком, возвышавшимся на вершине Красной горы, находившейся почти напротив Альбы. Это был сухой человек неопределённых лет. Он был приятным собеседником, обладал тонкой наблюдательностью и глубокой мудростью, но по большей части был мрачен и молчалив. Его застенчивость объяснялась бедностью его обстановки: Карманно был очень беден. Рубашку он носил из грубой шерстяной линючей ткани, штаны со многими заплатами; на нём не было никаких драгоценностей, кроме обвясла, знака его достоинства, да и то, кажется, оно не было золотым, а только позолоченным. Свита его состояла из пяти человек, тогда как другие привезли с собою по двенадцати. И одета она была так же бедно, как и он. Вместо шлемов на головах у них были черепа животных. Отец мой впоследствии рассказывал мне, что владение Карманно было расположено на неплодородной земле и производило так мало, что едва прокармливало своего хозяина, его конюхов и крестьян, которых у него было очень мало, так как люди посмелее пошли искать более плодородной земли и более богатого господина.

Думнак, любивший давать всем прозвища, называл Цингеторикса петухом, Боиорикса буйволом, а Карманно кукушкой.

О других наших гостях я говорить не стану. Достаточно будет, если я скажу, что я не мог желать лучших зрителей для своих начинаний в военном Искусстве. Каждый из гостей привёз мне по подарку.

Именитые люди Лютеции поднесли мне широкий пояс из золочёной бронзы, замечательно искусно сделанный. От Цингеторикса я получил щит, отделанный вызолоченной бронзой, на которой был изображён бобр; от Боиорикса — шлем с прозрачным гребнем и с двумя орлиными крыльями. Даже Карманно, несмотря на бедность, подарил мне меч, стальное лезвие которого, вделанное в прочную рукоятку из слоновой кости, привело в восторг знатоков. Всадники и конюхи моего отца также сочли нужным одарить меня каким-нибудь оружием.

Теперь надо было доказать, что я стоил таких подарков. Лишь только стало светать, как я надел вооружение, освящённое старым друидом. Вскочив на богато осёдланную лошадь, я стал гарцевать на ней перед нашими гостями и крестьянами. Я перескакивал через изгороди и стены. Я бросался на столб, который на лету пронзал копьём и ударял щитом. Все поздравляли меня с успехом, и после этого начался пир.

В продолжение трёх дней в Альбе жило тридцать всадников, не считая наших, и двести конюхов из их свиты. Пришлось уставить столы под открытым небом. Кроме того, наши крестьяне и рабы сидели просто на земле и угощались остатками со стола.

Для этого празднества были изжарены целые бараны и быки, начинённые курами, гусями, утками, цаплями, журавлями и ежами.

Наши гости, томимые жаждой от солёных окороков, никак не могли утолить её, хотя кубки и кувшины подавались цепью, как вода во время пожара. Самый последний пастух получал в волю итальянских и римских вин. В последний день пиршество было в особенности так великолепно, что все старики и старухи вспоминают о нём.

Вандило пел свои лучшие песни; но под конец их не стали слушать, потому что все говорили одновременно. Даже Карманно стал разговорчив и высказывал правила и поучения так же мудро, как какой-нибудь друид. Отхлёбывая итальянское вино из золотого кубка, он ратовал против возрастающей роскоши и привоза иностранных вин, говоря, что они сгубят храбрость галлов. Цингеторикс рассказывал о сражениях и убивал сотни врагов, которых отец мой упорно старался воскресить. Два конюха завели ссору и схватились своим оружие; Думнак и Арвирах бросились разнимать им, и умиротворили так ловко, что лица оказались разбитыми у всех четверых. Гости из Лютеции вскочили на почётный стол, и среди блюд и кубков начали исполнять азиатский танец. Боиорикс был этим очень доволен и, завывая от радости, так ударил по столу кулаком, что стол сломался посредине, а танцоры и зрители очутились на земле вместе с блюдами и кубками.

Итак, я стал воином. Мать моя оказывала мне почтение, как хозяину дома. Отец обращался со мной, как с товарищем по оружию, выжидал случая, чтобы доставить мне возможность в схватке с неприятелем приобрести золотое ожерелье всадника.

По всей стране носились слухи о войне. Говорили, что римляне, давно спокойно сидевшие у себя в провинции, перешли за её границу. Во главе их шёл один из знаменитейших предводителей, человек, который выдавал себя за потомка богов.

На следующий год после моего посвящения, гельветы, находившие горы свои очень тесными, захватили страну эдуев[7]. Они уже добрались до прибрежных стран, как навстречу им вышел Юлий Цезарь. Он остановил их, разбил наголову и приступом взял их укрепления. Из пришедших трёхсот пятидесяти тысяч человек в горы и в ледники вернулось не более ста тысяч.

Затем Цезарь пошёл против диких германцев, нисколько не устрашась громадного роста и ужасного вида воинов, которые в продолжение четырнадцати лет не спали под кровлей. Он разбил их и отбросил в глухие леса Германии.

В Альбе немало говорили об этих битвах. Многие восхваляли храбрость римских легионов, восхищались мудростью Цезаря и хвалили его за то, что он оградил Галлию от нашествий диких гельветов и ещё более Диких германцев.

— Вот, — говорил моему отцу один из его воинов, — вот человек, к которому бы тебе следовало послать твоего сына для первых военных уроков! Или лучше сказать, всем нам следовало бы встать под его знамёна: там можно приобрести славу и получить добычу. Цезарь хорошо примет храбрецов. Римляне всегда ценили храбрость галлов. Сколько наших сражалось под их знамёнами!

— Это так, — отвечали другие воины, — но сколько наших пало под их мечами и копьями! Припомните те галльские племена из Италии, которые были выгнаны, покорены и лишены своих земель. Из чего состоит римская провинция, как не из покорённых галльских племён? Неужели вы не знаете, что римляне имеют ввиду только одно: порабощение рода человеческого? Им всё с руки: земли Европы и государства Азии и Африки. Сначала они завоевали Галлию около По, потом они напали на Галлию около Роны; теперь наступил черёд нашей Галлии. Нет, Беборикс, если ты хочешь вести на войну твоего сына и нас, то не под этими знамёнам надо нам воевать. В тысячу раз лучше было бы нам пойти на помощь к гельветам, которые всё-таки наши братья, или же к королю германцев, по-видимому человеку храброму. Римляне! Пусть уж они остаются в своём Риме! Или же пусть они уважают границы провинции, которую называют римской и которую украли у Галлии.

— Позволь, — возражали сторонники Италии, — если Цезарь побил гельветов, то побил за то, что они теснили эдуев и хотели отнять земли у прибрежным жителей океана. Юлий Цезарь явился для эдуев богом-избавителем, и они сами призвали его.

— Не говорите нам об эдуях! Не в первый раз они виновны в том, что призывают в Галлию римлян. Из тщеславия или по глупости они позволили убедить себя, что они братья римлян, и с рабской покорностью просили называть их союзниками. Эдуи предатели. Это народ, испорченный богатством своих городов и земель, заботами о своём обогащении и хлопотами и своих виноградниках... Пусть Таранис побьёт их градом! Чтобы вывозить в Италию свои припасы, свиней, свои горшечные товары, они готовы продать Галлию римлянам. Предводители их все без исключения низкопоклонством добиваются милостей консулов[8]; друиды их не верят более в Тейтата; народ их поклоняется только деньгам. Это уже не галльский народ, это Рим, водворившийся в сердце Галлии. Да и наши соседи ремы не лучше их. Они, пожалуй, ещё глупее их, потому что вообразили, что происходят от Рема, брата Ромула... вскормленных волчицей! Есть чем гордиться — таким происхождением! И вот у ворот наших деревень появился ещё народ братьев и союзников Рима, ещё народ изменников!

— Но ведь Цезарь, одержав двойную победу, спокойно вернулся теперь к себе в провинцию.

— Ну конечно, чтобы набрать там новые легионы! Вот увидите, что он скоро вернётся. Он примется за прежнюю игру: рассорит и доведёт галлов до междоусобицы. Вот подождите! Подождите!

Такого рода разговоры велись всюду. И о войне толковали не только предводители, всадники и конюхи, но и простой народ тоже начинал волноваться. Пастухи, выгнав в поле стада, землепашцы, оставив на пашне свои плуги и волов, дровосеки, опираясь на топоры около надрубленных дубов, все держали совет и рассуждали о римлянах. Они зачастую всё путали, но это не мешало им с жаром рассуждать, стоя за Рим или против него, не зная хорошенько, что говорить, и доходя нередко до рукопашной. Женщины, полоща бельё, зачастую останавливались, подняв валек и разинув рот, слушая какую-нибудь из своих товарок, рассказывающую, что Рим — это богиня, а Цезарь — сын её, отданный львице как кормилице. Вся Галлия разделилась на две партии: одни стояли за Цезаря, другие были против него.

На следующий год волнение в Альбе ещё более усилилось. Говорили, что вся Бельгика встаёт: она находила, что римляне слишком близко подошли к ней. Обитатели левого берега Рейна набрали триста тысяч воинов. Вся местность между Мозой и Британским проливом взялась за оружие.

До нас постоянно доносились ужасные, возмутительные и противоречивые известия, и ежедневно являлись посланцы от галльских племён, умолявших нас взяться за оружие. Они говорили нам, что их беда была бедой всей Галлии; что после победы над ними очередь дойдёт и до нас.

Воины отца трепетали от нетерпения. В особенности беспокоились Думнак и Арвирах: они ходили по деревенской улице, сверкая глазами, стиснув зубы и с побледневшими губами.

— Когда же мы двигаемся? — спрашивал я отца.

Он сильно смущался при виде своих воинов и слушал меня. Начальники Верхней реки прислали спросить у него, не призовёт ли он их к оружию?

Перед хижинами всадников и конюхов начали выправлять и точить мечи, чистить шлемы, заострять на маленьких наковальнях наконечники стрел и копий Отец мой уехал в Лютецию для того, чтобы узнать, что там думали делать.

— Идти войной против римлян! — отвечали члены сената Лютеции. — Вам-то хорошо, обитатели Кастора: вы прикрыты Сеной! Ведь на нас, на наш остров обрушится буря, если мы будем иметь глупость вызвать её. Да знаете ли вы, что Цезарь находится всего за четыре перехода отсюда, с шестью своими старыми легионами и двумя новыми? Он действует с быстротой молнии, тогда как белги уже потеряли два месяца. Знаете ли вы, что с союзными галльскими племенами у него восемьдесят тысяч человек? И если вам на случалось видеть его легионы, то мы можем вам сказать, что служат в них люди суровые. Вы говорите нам, что белгов триста тысяч человек. Они всюду об этом кричат, но мы их не считали; да и знаете, ведь белги всегда придерживаются правила: «Всякий сам за себя...» Стоит только показаться Цезарю, как все они разбегутся защищать свои дома, потому что все они глупы. Аллоброги, например, не идут иначе им войну, как связанные друг с другом цепью, чтобы живой стеной остановить неприятеля. Как удобно воевать со связанными руками! Римляне же вовсе не так глупы, и если вы увидите их, то сами согласитесь, что нет на свете таких смелых и ловких солдат. К чему эти дикари вызвали римлян? Разве Цезарь сделал им что-нибудь дурное? Им следовало сидеть смирно. Что же касается до вас, добрые друзья наши с Кастора, то мы скажем вам то же, что сказали и другим соседям нашим: «Вложите мечи ваши в ножны и уберите шлемы».

Отец мой вернулся в очень подавленном состоянии духа. Наши воины и предводители с Верхней реки были очень задеты речами жителей Лютеции, и с этого дня обитатели реки злобствовали на обитателей острова.

Пришлось, однако согласиться, что делать нечего. На юге Сены народы не двигались и выражали полнейшее равнодушие к судьбе белгов.

Вскоре мы получили известия. Приближение восьми легионов заставило союзников разбежаться для защиты своих очагов. Ремы, эдуи и жители Лютеции обратились сами к Цезарю, и им были дарованы очень милостивые условия сдачи. Но другие соседние с нами народы стойко встретили неприятеля. Произошла отчаянная битва. Одно время римляне не могли устоять против натиска галлов: одна из римских когорт[9] почти до вся была уничтожена, потеряв всех своих начальников и своё знамя. Цезарю пришлось взять щит, самому собирать свои пошатнувшиеся легионы и вернуть их на поле брани. Наконец римская дисциплина и превосходство римского оружия доставили победу золотым орлам. Из шестидесяти тысяч галльских воинов спаслось только пятьсот человек.

Затем мы услыхали ещё о новых поражениях союзников. Всех пленных римляне продали в рабство: так сразу погибло пятьдесят пять тысяч человек.

Мы никогда прежде не слыхивали о таком уничтожении целых народов. Наши галльские войны никогда не были так жестоки.

В Альбе перестали кичиться. За столом самые смелые храбрецы сидели, опустив голову в тарелку, а хвастуны не говорили ни слова. Эти известия словно кинжалом поразили наши галльские сердца, а мать моя горько плакала о судьбе всех оставшихся женщин и детей. Мы, воины, хотя и не плакали, но точно упрекали себя, что ничего не сделали, чтобы помешать гибели братьев. Какая была польза от храбрости Думнака бычьей силы Боиорикса, хвастливости Цингеторикса и прежних подвигов отца, потомка Гу-Гадарна?

И в то же самое время нам невольно приходило в голову, что мы избавились от страшного несчастья.

Но наступило время, когда ждать долее не доставало сил. Бездеятельность казалась мне невыносимой с тех пор, как я сделался воином.

— Отец, мне уже восемнадцать лет, — сказал я. — В мои годы ты уже воевал, был ранен и приобрёл славу, Позволь мне посмотреть на свет.

Он ни слова мне не ответил, но пошёл поговорить с матерью. Она горько заплакала и сказала:

— Я знала, что в конце концов он будет у меня отнят.

Отец мой позвал Думнака и Арвираха и приказал им готовиться, чтобы ехать вместе со мной. Он дал мне полный кошелёк монет со значками предводителей и самых знаменитых городов Галлии. На шею мне он надел золотое ожерелье, так как теперь, сказал он, мне придётся жить как военачальнику. Затем он передал мне половину сломанной пополам золотой монеты.

— Я не позволю тебе ехать к племенам нижней Сены, говорят, что Цезарь отправляется туда, а тебе ещё слишком рано вступать в стычки с его легионами... Отправляйся на юго-запад, к карнутам и венетам, которые всегда хорошо принимают чужестранцев. Когда приедешь в Арморику, ты можешь спросить старейшину Гвела. Мы с ним вместе путешествовали на остров Британию и прибрежные страны; он отличии примет тебя и полюбит, как родного сына.

Мать моя вручила мне несколько драгоценных вещей для жены и дочерей Гвела и заткнула в пояс моих штанов другой кошелёк, полный золота; на палец надела колечко с красным камешком, которое должно было охранять меня от всякой опасности. Она просила меня почаще молиться и остерегаться моря; затем бросилась ко мне на грудь и залилась слезами.

Я простился с родителями, и мы втроём поехали тихим шагом, в чудное весеннее утро, при пении птиц, перелетавших с ветки на ветку. Мы проезжали деревни и города, видели новые страны и новых людей.

В Арморике, роскошной стране, покрытой чудны ми лесами, в которых жужжали мириады пчёл, жителей было, однако, немного. Маленькие, смуглые люди, одетые в козьи шкуры и вооружённые железными или бронзовыми топорами, сильно походили на дикарей. Язык их мы едва могли разобрать. В лесу они перекликались друг с другом, издавая кошачьи крики.

Раз утром, поднявшись на гору, мы увидели вдали тёмную полосу.

— Море! — крикнули мои товарищи, весело взмахнув копьями.

Мы спустились с горы, затем поднялись и потом опять спустились, и около небольшого залива увидели какую-то странную деревню, окружённую с одной стороны утёсами, а с другой морем, и как бы отделённую от мира. Деревня казалась точно в колодце.

Волны сердито разбивались белой пеной о скалы, и на берегу разбросано было с сотню лодок разных размеров и почти все были с длинными мачтами.

В деревне хижины были покрыты кожами морских зверей с положенными на них камнями и якорями, для того, чтобы их не снесло ветром. В некоторых местах вместо хижин были опрокинутые лодки, а иные жили просто в пещерах. Кое-где лежали громадные скелеты совершенно незнакомых мне животных. Всюду были растянуты на шестах красноватые сети, а на жердях, положенных на козлы, сушилась рыба, блестевшая как серебро.

Мужчины в громадных сапогах, растрёпанные женщины и полунагие дети производили какие-то непонятные нам работы. И всюду распространялся крайне острый и неприятный запах. При виде наших шлемов, пик и лошадей женщины и дети в страхе попрятались. У одной хижины мы увидели мужчину, взявшегося за палку.

— Здесь живёт старейшина Гвел? — спросил я.

— Старейшина Гвел умер, — отвечал он.

— Может быть, у него есть сын?

— Да, у него остался сын — старейшина Гальгак, и вот его дом.

Это была хижина немного побольше других, но она и сравниться не могла с нашим домом в Альбе.

Из хижины вышел согнувшись, человек, и мы увидели приятное загорелое лицо.

Я в нескольких словах объяснил ему, кто мы такие, и подал половинку золотой монеты. Он вернулся в дом и снова вышел с другой половинкой, которую приложил к моей.

— Клянусь богом, плавающим по волнам, — сказал он, — я думал, что когда-нибудь твой отец приедет сюда. Так он ещё жив и здоров? А мой отец уже умер: волна поглотила его с семью рыбаками. Ну, сходите с лошадей и милости прошу в дом.

Таким образом я сделался другом Гальгака.

Дом его был полон сетей и камышовых корзин с рыбой, только что пойманной утром.

Гальгак был необыкновенно гостеприимен. Мы спали на постелях из водорослей, в которые нередко забивались раки. За обедом мы ели морских угрей, рыбу с громадной головой и круглыми большими глазами и рыбу, плоскую и широкую, как щиты. Когда по случаю непогоды нельзя было выехать в море на ловлю, то откупоривались большие кувшины и оттуда доставались солёные сардинки, копчёные селёдки и другая солёная рыба. Еду запивали тюленьим жиром и сикерой. Мясо ели очень редко, а вина не пили никогда. Лошадям нашим вместо овса пришлось есть водоросли и морские травы, обмытые в пресной воде.

Я очень был доволен, что Гальгак брал меня с собой в море на рыбную ловлю. Лодка у него была таким прочная, что её не пробил бы римский таран, а пару сами служили звериные шкуры, до того выскобленные, что они были тонки и легки. Я с трудом поворачивал тяжёлые вёсла, а рыбаки, одетые в промасленные штаны, ровно гребли ими, припевая.

Мы выезжали в открытое море, закидывали крючки и спускали корзины, а затем спускали невода, к одной стороне которых были привязаны куски пробки, а к другой камни. В ожидании рыб мы ложились спать на дно лодок.

Гальгак, кроме того, повёз меня ради развлечения вдоль берега. Мы плыли мимо чёрных, как уголь, утёсов, у подножья которых копошились животные с круглыми головами, а над камнями летали тысячи белых птиц с тонкими и длинными крыльями, спускавшиеся на воду и качавшиеся над ней. Иногда на поверхности воды появлялись громадные чёрные массы и пускали целые фонтаны воды. Мы добрались до берегов, на которых были навалены сотни громадным камней, точно ряды легионов Цезаря. Крестьяне думают, что это войска, посланные в погоню за Гу-Гадарном и окаменевшие по повелению героя. Иногда ночью они приходят в движение при свете луны, и горе тому, кто попадётся им навстречу.

— Всё это, конечно, басни, — сказал мне Гальгак. — Это просто камни, наваленные на гробницы героем, которых и поныне привозят сюда издали и хоронят здесь.

Он верил только, что покойники иногда ворочались в могилах, так что слышен был звук их оружия. Кроме того, он мне рассказывал, как около скал посреди моря являются морские друиды, с ветвями вместо рук, и благословляют мореплавателей, а потом съедают их. Около этих же скал появляются женщины с рыбьими хвостами. Они высовываются на поверхность только до половины и нежным голосом подзывают мореплавателей, чтобы увлечь их на дно и там съесть.

Много рассказывал он мне и других историй, и я слушал его, разинув рот, облокотившись на край лодки, пропитанной запахом гнилой рыбы.

Я становился смел на море и загорел, как старый моряк. В сущности, мне хотелось действовать не столько вёслами, сколько копьём: я ведь не собирался сделаться моряком. Но тем не менее я помнил, что отец мой приказал мне избегать легионов. Чем же я был виноват, что они добрались и до залива Арморики?

Однажды вся деревня взволновалась. Из страны венетов приехал нарочный с известием, что Цезарь строит на нижней Луаре суда и объявил войну жителям Арморики.

Это означало, что все союзники-галлы должны отправиться на помощь к венетам, которым угрожали римляне. Цезарь разослал во все окрестные местности своих воинов, чтобы собрать продовольствия, взять заложников и разузнать, что там делалось. Венеты задержали этих послов как шпионов, и поклялись, что ни их отпустят только в том случае, если Цезарь отпустит заложников, взятых им у союзников. Цезарь высказал, что его воины отправлены были в чине послов и что в лице их оскорблено человеческое право. Он двинулся с своими легионами и просил у прибрежных племён, соперничавших с венетами в мореходстве, дать ему суда; те же, из зависти к венетам, не постыдились дать их.

Гальгак сказал мне:

— Завтра я отправляюсь со всеми своими моряками. Так как спор этот до вас не касается, то ты можешь остаться дома и ждать возвращения твоего друга, живого или мёртвого.

— Я отправляюсь с тобой, — отвечал я.

Думнак и Арвирах не пожелали пуститься в море; они сказали мне, что поедут на нижнюю Сену.

Из гавани вышло двадцать больших судов, каждый с тридцатью моряками, умевшими искусно действовать мечами. Выйдя в море, все моряки благочестиво поклонились скалам, которые они почитают как богов. Они громко прочитали молитвы и дали обещание, в случае успеха, принести жертву. Попутный ветер надувал наши красные паруса, и вскоре мы обогнали до сотни судов наших союзников. Против римлян шло двести пятьдесят судов и около восьми тысяч воинов.

В продолжение нескольких недель мы действовали удачно. Цезарь действительно пришёл с своими легионами на берег, но суда его ещё не показывались. Ему приходилось осаждать с суши венетские города, находившиеся на мысах, а во время морского прилива совершенно окружённые водой.

Он выбивался из сил, осаждая какой-нибудь город; воздвигал прочные насыпи во время отлива, и ставил на них свои осадные орудия. Во время этих работ римляне терпели не только от осаждённых, но и со стороны моря, от нас, они теряли очень много народа.

Когда город не мог уже более держаться, мы, пользуясь приливом, подходили к нему, сажали на свои суда защитников и всех жителей с их имуществом, а город поджигали. Когда римляне входили в город, то находили только золу, и в ярости видели защитников на наших судах. Защитники смеялись и показывали им языки. При осаде других городов повторялось то же самое, и римлянам приходилось начинать снова.

Эти забавы прекратились, когда римские суда, до сих пор задерживаемые противными ветрами, вышли наконец из устья Луары и пошли на нас.

Суда, взятые римлянами у прибрежных жителей, были так же хороши, как и наши: с дубовыми стенками, прочными парусами и с якорями, привешенными на цепях. Римские же галеры, с тремя рядами вёсел, казались такими хрупкими, что грозили разбиться от первого же толчка. Преимущество их состояло только в том, что нос у них был окован железом, а на корме и на носу были выстроены высокие деревянные башни.

Предстояла незначительная морская битва, потому что главные легионы и сам Цезарь остались на суше. Но в случае нашего поражения на море, скрыться нам было бы негде, потому что все берега были заняты стальными шлемами. Мы были стиснуты между подходившими к нам римскими судами и берегом, поднимавшимся уступами.

Кое-кто из наших высказывал совет уйти в море, куда римляне не могли следовать за нами, так как галеры их не могли бороться с бурями океана. В сущности, мы предоставили бы римлянам только бесплодную, опустошённую местность, а обитатели её отправились бы на своих судах и выжидали бы, плавая по океану, пока голод не выгнал бы римлян из Арморики.

Чем более я думаю, тем сильнее убеждаюсь, что совет этот был разумен. Его, конечно, не поддерживали молодые люди и горячие старики: они спешили отомстить римлянам за свои обиды. Им хотелось дать битву на виду родного берега, на виду города, из которого на них могли смотреть близкие им люди и высокие холмы, под которыми покоились останки героев.

По данному им знаку римские галеры надвигались, надеясь пробить своими острыми носами бока наших судов. Они не рассчитали, что наши суда были выстроены из векового дуба и могли нападать сами. Две их галеры тотчас же пошли ко дну с солдатами и гребцами.

С вершины своих деревянных башен римляне осыпали наши палубы камнями, стрелами, дротиками и огненными стрелами, на которых горела пакля, пропитанная смолой. Но и это ни к чему не повело, так как наши палубы были очень высоки, и мы отвечали целым градом не менее убийственных зарядов. Битва казалась выигранной, и я начал уже выражать свою радость.

— Погоди, — сказал мне Гальгак, — у римлян нет недостатка в увёртках, и не даром говорят, что Цезарь колдун. Умеешь ты плавать?

— Умею.

— В таком случае сними свой бронзовый пояс и всё, что может затруднить твои движения, если тебе придётся попасть в воду.

Начальники римских галер задержали ход своих судов и повернули назад. Мы думали, что они отступают, как вдруг на башнях и на палубах мы увидели какие-то нам совершенно неизвестные машины. Они походили на большие блестящие косы, надетые на длинные шесты.

— Что это, они хотят косить рожь? Разве теперь время жатвы? — смеясь, спросил я у Гальгака.

— Погоди, — ответил он мне. — Я отдал бы своё судно за то, чтобы ветер подул с севера: тогда я проскочил бы между этими галерами и ушёл бы в море. А теперь ветер несёт на нас римские галеры и мешает нам пройти между островом и мысом. Как досадно, что мы поставили себя в такое положение! Приходится сражаться; а эти орудия ничего хорошего не предвещают.

Не успел он этого сказать, как римские галеры выстроились все в ряд и двинулись против нас, равномерно взмахивая вёслами.

Внезапно с их башен наклонились к нашим судам громадные косы и срезали мачты, реи и всю оснастку, вроде того, как в августе срезают рожь. Все наши снасти полетели на палубы и прикрыли нас, как сетями; в то же самое время все наши передовые суда были стиснуты между двух галер, с которых тотчас же спустили на них помосты.

Римляне с победными криками бросились на наши суда, и тут началась битва как на суше, в которой мы, конечно, принуждены были уступить. Что значили наши дротики против их копий, наши ножи против им мечей? У нас не было ни шлемов, ни лат, и мы могли рассчитывать только на наши секиры.

Они намного превышали нас численностью. А Цезарь, стоя на берегу, постоянно присылал на паромах новых солдат. Мы с Гальгаком были сдвинуты и краю.

— Ещё подождём немного, — сказал он, — и затем можем показать своё уменье плавать.

Мы делаем последнее усилие, и римляне отступают перед нашими секирами. Затем мы поспешно перескакиваем через борт и бросаемся в воду. Нырнув, как моржи, мы выплываем только для того, чтобы перевести дух, и затем опять ныряем, стараясь уплыть подальше. Схватив плывший кусок дерева, мы упираемся в него подбородком и, повернувшись к месту битвы, смотрим, что там делается.

На всех двухстах пятидесяти судах виднелись римские солдаты в шлемах, сбрасывавшие с палуб в море наших воинов, падавших, как птицы из гнёзд. Галеры с длинными вёслами, как коршуны, налетали на наши суда, и по воде разносились звуки труб и победных песен. На поверхности воды виднелись только остатки снастей и тысячи чёрных точек, голов человеческих. Римляне били по этим головам вёслами, шестами и пускали в них стрелы. Те из пловцов, которые, обессилев, подплывали к берегу, встречались там с неприятелем, убивавшим их как тюленей.

С наступлением вечера закатывавшееся солнца озарило багровым светом дымившиеся развалины города, отданного со всеми его старцами, женщинами и детьми Цезарю; озарило высокие гробницы, грустно поникнувшие головами при виде несчастья своих детей, гордые ряды римских галер, погубивших галльские суда, и массы чёрных точек — галлов, погибавших от громадных римских кос.

С помощью попавшегося под руки обломка мы могли плыть, действуя только ногами, и пристать и соседнему острову. Ночью в простой рыбацкой Лодка мы вышли в море, откуда на следующий день добрались до маленькой бухты и высадились на берег.

Через месяц я в смущении вернулся в Альбу. Там я нашёл Думнака и Арвираха, вернувшихся с нижней Сены, один раненый в голову, а другой с рукой, проткнутой стрелой.

И без наших рассказов в отцовском доме все были огорчены и ходили с вытянутыми лицами, хотя отец гордился моими подвигами, а мать с нежностью смотрела на меня. Дома я услыхал вещи, ещё более ужасные, чем те, что я сам видел. В Галлии не нашлось ни единого местечка, не поражённого несчастьем. Цезарь находился на востоке, где он избивал гельветов и германцев; затем его видели, так сказать, на наших глазах, уничтожающим белгов, и наконец о нём слышно было с запада, где он воевал с галльскими племенами. Он вертелся вокруг Лютеции, как волк вокруг овчарни, но внимание его было всегда отвлечено другой добычей. Всюду, где он проходил, воздвигались укреплённые лагеря, которые исподволь окружали паризов, как железным кольцом. И кольцо это было совсем тесное, так как с горы Камул, где обитатели Лютеции устроили наблюдательный пост, виден был холм с только что взрытой почвой, белевший среди зелени, и на этом долме при солнечном свете блестели шлемы.

Война Цезаря с жителями Арморики обеспокоила обитателей Лютеции. Они послали в Альбу гонцов с Просьбой послать на нижнюю Сену несколько сотен всадников, конюхов или крестьян, вооружённых луками и пращами.

Отец мой сказал гонцам, что, зная, как римляне приблизились к нам, нельзя оставить деревни без защиты. Кроме того, чтобы пройти к нижней Сене, отряду придётся пробиться через легионы.

Гонцы из Лютеции уехали, повесив носы. Это ещё более усилило разлад между Лютецией и Верхней рекой.

Но однажды призывная труба едва не прозвучала во всей долине, начиная от замка Цингеторикса до домика Карманно. Покрытый пылью всадник привёз вести от родного брата моей матери. Дядя умолял Моего отца поскорее привести к нему всех имеющихся у него воинов. Воинственное настроение заставило забыть всякое благоразумие, и долина Кастора подняла ь вся. Но ночью к нам пришёл сам дядя, запылённый, утомлённый, весь в крови и с изломанным шлемом. Была минута, когда он с союзниками надеялся держать верх: три римских легиона, осаждённые в их укреплённом лагере, лишённые всяких сношений с Цезарем, воевавшим в это время в Арморике, готовы были сдаться. Сорок тысяч галлов осаждали восемнадцать тысяч римлян. Неосторожность молодых предводителей, не слушавших благоразумных советов, всё погубила. Приступ, поведённый без должных приготовлений, был отражён, и внезапно высадившиеся легионы разбили галлов.

Через несколько дней у нас узнали о поражении венетов. Не подозревая ещё, что я принимал участие в битве, в Альбе пришли в ужас, услыхав об этом поражении. Всё погибло! Морские герои Арморики победители вихря и ада Океана, спали теперь в глубине морской, поедаемые раками и другими животными.

Следующие дни после поражения были ещё хуже, чем день самого поражения. Под розгами и топорами погибали венетские старейшины. Весь остальной народ был отдан торговцам людьми из Рима и как военная добыча продан тем, кто предлагал хорошую цену. Храбрые галльские воины и красивые девы с белокурыми косами за бесценок продавались на рынках Италии, Африки и Азии. Эта плоть от нашей плоти считалась самым дрянным товаром.

Что прибавляло ещё более позора этому бедствию, это то, что и тут нашлись галлы, помогавшие Цезарю губить своих соплеменников. Да когда же наконец Галлия перестанет раздирать себя своими собственными руками?

И снова всюду разносились вести, что легионы показывались на севере, на востоке, на юге — везде, в торфяных ямах и в болотах Нижнерейнской долины. Цезарь, погружаясь в топи по брюхо лошади и по золотую луку седла, уничтожал города, терявшиеся среди поселений бобров и логовищ кабанов. Со стороны Рейна он освобождал племена, захваченные германцами, останавливал течение реки четырьмястами тысячами трупов воинов, перемешанных с нежными телами женщин и детей. Он усмирял непокорный Рейн и пропускал его, словно сквозь ярмо, под выстроенный им мост.

Когда путешественники рассказали нам об убийстве шестисот храбрых южных воинов, которые умерли около своего вождя все до последнего человека, у нас все вскрикнули от восхищения и горя. Наши воины молча пожали руку отцу, а взоры их говорили: «Веди нас против этих римлян. Если судьба изменит тебе, то никто из присутствующих не переживёт тебя. Мы поступим так же, как поступили те верные воины. Мы твои и на живот и на смерть».

Отец мой качал головой, сдерживая своё волнение. Римляне были слишком близко, и их было слишком много: по мере своего быстрого движения они всё умножались со всех сторон; к нам доносился звон оружия, и всего за день ходьбы от Альбы блестели римские шлемы, тянулись рядами легионы, топала конница и гремели страшные орудия.

Но кто же был этот человек, вселявший такой воинственный дух в леса, в утёсы, в облака и в морские волны, натравливая один народ на другой, пуская целые потоки человеческой крови и разрывая недра земли? Был ли он сыном богов, или почти богом, самым ужаснейшим из всех, или самим богом, перед которым трепетал Тейтат, бледнел Камул и Таранис усмирял свои громы?

Ещё год не пришёл к концу, как он схватился с океаном, покрыл своими судами широкий пролив и, пристав к совершенно незнакомым берегам, дал сражение непоколебимым британцам, воюющим на бронзовых колесницах.

Когда мы почувствовали, что море разделяет нас и Цезаря, вся Галлия вздохнула свободно. Нам казалось, что он от нас далеко и подвергается таким опасностям! Почём знать, может быть, океан, недовольный его переходом, не позволит ему вернуться?

Отец мой снова стал надеяться. Он разослал гонцов ко всем начальникам паризского народа. К старейшинам Лютеции он решил ехать сам.

Увы! В то время, как он мечтал о славной войне за освобождение, боги уже держали нитку его судьбы и приближали к ней ножницы. Вестница смерти коснулась его плеча не во время большой битвы против римлян, не под ярким солнышком, на виду тысячи Храбрецов, а во время позорной ссоры между сыновьями одной и той же матери, ссоры, ненавистной ему самому.

Паризы Лютеции были странные люди. Ещё во времена моего прадеда стали замечать, что над горой Люкотиц поселились люди, хотя место это служило галлам местом укрывательства и в мирное Время никогда не заселялось, а только служило для торжественных собраний, для жертвоприношений и для торговли. Во времена моего деда люди не захотели подниматься так далеко, и паризские племена избрали для своих собраний остров Лютецию, тогда пустой. Они окружили его деревянным частоколом и устроили вроде крепости над рекой, хорошо защищённой Сеной. Люди, выстроившие себе хижины на Люкотице, тотчас же бросили их и поселились в стенах Лютеции.

Число жителей с каждым днём увеличивалось, и скоро их можно было считать тысячами. Туда стекался всякий народ: крестьяне, уставшие работать на господина, рабы, убежавшие из деревень, конюхи, не отыскавшие себе нанимателей, даже беглые люди, приговорённые к высылке.

Небольшое число из жителей острова занималось землепашеством и обрабатывало поля на северном скате горы Люкотиц. Другие жили охотой в болотах по правому берегу, пускаясь иногда на хищническую охоту даже в наши леса. Третьи проводили жизнь, работая по колено в воде, расставляя сети, невода и крючки, таи как в Сене, как известно, очень много рыбы. Люди более предприимчивые выстроили прочные суда и вели торговлю почти со всеми прибрежными странами западной и южной Европы. Хозяева этих судов были самыми крупными богачами Лютеции; они устроили между собою союз, и старейшины выбирались преимущественно из числа их, как наиболее именитых людей.

Многие из граждан занимались различными промыслами. У дверей своих хижин или хат они отливали мечи в глиняных формах, ковали железо на маленьким наковальнях, делали медные котлы, глиняную и медную посуду, оправляли драгоценные камни и кораллы в золото и украшали ими браслеты, ткали материи, выделывали кожи.

Говорили, будто кузнецы их открыли тайну оружейников Иберии и делали мечи до такой степени острыми, что они перерезали муху, если она садилась на лезвие. Они делали оружие неуязвимым, произнося над ним какие-то заклинания. Чтобы не показывать своего искусства, они работали под землёй в таким глубоких погребах, что светло в них было только, когда солнце стояло на полдень.

Вообще жители Лютеции были искусниками на все руки и занимались одновременно самыми разнообразными ремёслами. Если мы призывали к себе в деревню тележника с острова, то он не только делал телегу, но кроме того чинил оружие, кроил платье, вылечивал больную корову и затем пел ещё недавно сочинённые у них песни.

Все обитатели Лютеции, какого бы они происхождения ни были и чем бы они ни занимались, были очень любопытны, беспокойны и игривы. Они любили передразнивать тяжёлую походку наших крестьян и победоносный вид наших воинов. Большого почтения они не оказывали никому, и как друиды, так и всадники не очень любили ездить к ним. Никакого начальника или главы у них не было; но управлял ими совет старейшин, о действиях которого они часто рассуждали, постоянно производя в нём перемены.

Каждый день сочиняли они. какую-нибудь песню в насмешку над другими и над самими собой. По вечерам, когда у нас в деревне все уже спали мёртвым сном, они любили собираться в домах или на улице и рассказывали друг другу новости. Некоторые из них любили давать даже целые представления, и в таких случаях они являлись в одеждах главных лиц города и, передразнивая их голос и телодвижения, говорили такой вздор, что можно было умереть от хохота. Многие из них ничем другим не занимались, как только ходили по цирюльням и по домам, где продавалась сикера, и слушали всё, что там говорилось для того, чтобы вечером рассказать другим. Если в город являлся какой-нибудь чужестранец, его тотчас же окружала толпа и осыпала вопросами.

Женщины у них были очень красивы. Они старались одна перед другой приукраситься и подражали тотчас же той, которая оделась лучше других. Каждый месяц они меняли покрой платьев, передников, чепцом или обуви и изобретали духи и краски. То они являлись все рыжие, как лисицы, то настоем чернильного ореха или металлических опилок красили себе волосы в чёрный цвет. Наперебой одна перед другой старались они надеть на себя как можно больше ожерелий, серёг, колец и браслетов на руки и на ноги.

Такие же умные и живые, как мужья, они служили им отличными помощницами не только в хозяйстве, но и в ремёслах, при заготовке их товаров, которые им удавалось продавать вдвое дороже, чем они действительно стоили.

В сущности, мы, жители Альбы, не любили такого рода людей. Они платили нам той же монетой, обращаясь с нами как с крестьянами, дикарями, увальнями. Жаль, что такие люди захватили город, который, собственно говоря, принадлежал всем паризам, поселились в нём и распоряжались, как хозяева. Когда мм приезжали на рынок, в собрание или на жертвоприношение, они принимали нас как чужих, и места а совете старейшин занимали сами, хотя все главные начальники деревень имели на них право.

Но ведь в сущности, они нам были нужны. Кому стали бы мы продавать наш скот? У кого могли бы мм покупать разные хорошие вещи? Кто бы давал нам в долг деньги, когда нам приходилось снаряжать воинов в какой-нибудь поход. Да и кроме того, надо сказать правду, что они забавляли нас. Наши часто ходили в ним под предлогом продажи баранов попить их вина, послушать их песни и узнать новости.

Отец мой отправился в Лютецию, чтобы посоветоваться со старейшинами, как поступать с римлянами Он поручил мне охранять деревню.

С ним поехали Цингеторикс, Карманно, Боиорикс и ещё несколько других предводителей, а в провожатые он взял Думнака, Арвираха и Придано. Всадников он взял только для того, чтобы сопровождать его по улицам города, так как вести переговоры могли только предводители.

С вершины нашего утёса я долго следил глазами за удалявшимся отрядом, никак не думая, что отец в последний раз обнял меня!

День прошёл, наступил вечер, стало смеркаться, а наши люди, обещавшие вернуться до заката солнца не появлялись. Я начал тревожиться. Мать мучилась тяжёлым предчувствием, ничего не ела и не пошла спать. Пропел петух, и со стороны Лютеции мы услыхали зловещее завывание, погребальный напев, смешанный с воинственными, грозными криками. С каждой минутой завывание и крики становились яснее.

Я схватил копьё и меч, приложил буйволовый рог к губам и протрубил тревогу. Звуки рога раздались эхом далеко кругом. Все деревенские собаки сразу завыли, и им ответили собаки из ближайших и отдалённых деревень вдоль реки. Совы заукали по лесу; в конюшнях заржали лошади. Воины и крестьяне выскочили из домов, полуодетые и вооружённые чем попало. В нашей деревне вскоре начался такой гам и крик, что не стало слышно криков людей, приближающихся со стороны Лютеции.

В это время начала заниматься заря и осветила зрелище, которого я никогда не забуду. Между всадниками, идущими пешком, народ нёс носилки, сделанные из зелёных ветвей. На этих носилках лежал отец с растрёпанными волосами и с глубокой раной в груди.

Его положили перед дверью его дома, где он так часто разбирал дела своих подчинённых.

Все бывшие тут обитатели Альбы начали кричать, рвать на себе одежду, волосы и царапать лицо.

Мать моя бросилась на грудь отца, охватив руками его окоченевшую голову и прильнув устами к зияющей ране. Я поцеловал его в лоб, в глаза, в уста, потом вскочил и страшным голосом закричал:

— Кто это сделал?

— Жители Лютеции! — понурив голову, отвечали его проводники.

— Мщение! Смерть им! — крикнуло пятьсот голосов.

Не скоро дождался я возможности узнать, как всё произошло. Все бывшие с отцом говорили сразу, проклинали нечестивый остров и ломали себе руки. Вот, что узнал я наконец.

В то время, как отец мой, окружённый другими Предводителями, совещался со старейшинами Лютеции, те из спутников его, которые не имели права участвовать в совещаниях, пошли, чтобы убить время, в один из тех домов, где продавали вино. Сидя вокруг грубого стола, они опустошали кувшины за весёлой болтовнёй. Боиориксу надоели совещания, на которых он чуть было не заснул, и он пошёл к своим спутникам.

Вскоре голоса наших воинов возвысились, и они начали хвастаться храбростью населения реки, говоря, что во всей Галлии нет народа храбрее их.

Обитатели Лютеции, угощавшиеся у другого стола, начали подтрунивать над хвастливостью соседей и передразнивать их говор и телодвижения.

— Жители острова, может быть, и не хуже касторов, — заметил кто-то из них.

— Лето уже миновало, и скоро наступит зима, — Продолжал другой, — с тех пор, как мы просили касторов пойти на помощь нашим соплеменникам против римлян.

— Да, — сказал третий, — они ведь отличаются от гонливой белки и барсуков тем, что те спят от первого снега, а касторы засыпают, когда сыплются дротики.

— Хотите, я вам покажу, на что похож нос кастора? — вмешался четвёртый, бледный малый, с длинной шеей и неприятной наружностью.

Он взял в печке уголь и нарисовал на стене бобра, сидящего так, как их изображали на нашем оружии, но бобёр этот трусливо прятался за дуб при виде показавшегося в отдалении римского солдата. Это был действительно бобёр, но рисовальщик сделал голову животного с чертами лица моего отца; короткие усы бобра он нарисовал длинными и придал ему воинственный вид.

Наши касторы вскипели негодованием, но смотрели на Боиорикса, как на старшего, и ждали, что он скажет насчёт этой дерзости.

Боиорикс вообще был туг на понимание, а в особенности после выпитого вина и сикеры. Привстав со скамейки и упираясь громадными кулаками о стол, согнув спину и покачиваясь на громадных ногах, он смотрел, выпучив свои круглые глаза, на рисунок стене, не обращая внимания на смех присутствующих, и точно не понимая, о чём идёт речь. Когда он наконец понял, то выпрямился во весь рост, крикнул так, что стены задрожали, и, схватив громадный свинцовый жбан, пустил им в рисовальщика. Насмешник видел это движение и нагнулся с быстротой молнии; жбан только задел его, но зато попал в одного из стоявших сзади него насмешников прямо в переносицу и пробил ему голову.

Другие островитяне, пользуясь тем, что между ними и Боиориксом стоял громадный стол, поспешно бросились к выходу из дома; но на пороге они были настигнуты, и тут произошла страшная свалка. На их отчаянные крики сбежались со всех сторон и, не разобрав даже, в чём дело, принялись кричать:

— Бей! Бей! В воду! В воду!

Вскоре гвалт разнёсся по всему городу. Всякую минуту против наших прибывали новые шайки горожан. Старые распри между рекой и островом пробудились. На наших летели камни, горшки, словом, всё что можно было бросить. Боиорикс, не собираясь даже обнажить своего меча, только поднимал и опускал громадный кулак, пробивая головы, выбивая глаза, расплющивая носы, сворачивая челюсти. Горожан убегали на минуту домой и возвращались с копьями, мечами, луками и пращами.

Отец мой выбежал на шум в сопровождении товарищей, старейшины Лютеции сильно поотстали от него. Он попытался остановить драку. Лат на нём не было, и шлема он не надел, потому что желал, чтобы его все узнали.

В эту минуту один из негодяев, с которым у него были неприятности по поводу охоты или рыбной ловли, бросив в него коротенькое копьё, нанёс ему в грудь смертельную рану.

Он упал, воины окружили его, и под прикрытием тёмной ночи они по узким переулкам пронесли его к мосту и перешли на другой берег. Многие из наших были ранены, и почти у всех было поломано оружие.

Мать моя не слушала этого рассказа. Она лежала на окровавленной груди отца, приложив лицо своё к его лицу, свои уста к его устам, точно хотела вдохнуть в него свою собственную жизнь, прикрыв его своими волосами, как золотым покровом. До самого полудня её не могли оторвать от него.

Между тем из всех деревень реки постепенно сбегались начальники, всадники, конюхи и крестьяне. Несколько тысяч человек кричали и плакали вокруг тела отца, потрясая пиками и мечами.

Наконец мать приподнялась. Она тихо встала и обвела всех только что плакавшими, но теперь уже сверкающими и сухими глазами. Она заговорила сначала медленно, но потом быстро и начала причитать о своём несчастье и о своей тяжёлой потере.

Она говорила, от каких благородных предков происходит Боиорикс, какая, почти божественная, кровь текла в его жилах, кровь Гу-Могущественного. Она упомянула о его подвигах на охоте и на войне, о его схватках с зубрами, с медведями и громадными волнами, пожиравшими детей, о его битвах с врагами, о его поединке с великими предводителями в янтарном и алмазном ожерелье, о его славных походах на остров Британию, о сокровищах, приобретённых им, и о черепах, украшающих его дом. Каким верным Кругом был он для своих союзников, каким покровителем для своих подчинённых, каким отцом для своих крестьян! Он был оплотом страны, непроницаемым щитом, копьём, постоянно наклонённым, мечом, постоянно поднятым для защиты хороших людей и для поражения злых. Кто когда-нибудь тщетно обращался к нему? У какого спутника спросил он об имени, прежде чем оказать ему широкое гостеприимство? Какой нищий отошёл от его дома, не утолив голода и жажды? Какой несчастный обращался к нему и не нашёл утешения? Он был силён, добр, счастлив, счастлив как бог. И теперь он лежит тут, у порога своего гостеприимного дома, с грудью, поражённой рукой убийцы, и голубые глаза его сомкнулись навеки. Он пал не так, как желал пасть — на поле брани, при дневном свете, среди поднятых мечей и развевающихся знамён, защищая свою родину и свой народ. И из всех копий, поднимавшихся там кругом, ни одно не отстранило удара от его груди, никто из храбрецов, охотно пожертвовавших бы за него жизнью, не возвратит румянца на его щёки, блеска его голубых глаз. Он оставил сына своего сиротой, покинул свою возлюбленную жену, свою рабыню, свою дочь Двадцать лет совместной жизни, верной дружбы кончились окровавленным прахом. Когда дуб падает, что становится с обвивавшим его плющом? Когда вылетает душа, тело распадается прахом. Смерть Беборикса есть смерть Эпонимы. Да соединятся они в одной могиле!

Пока мать говорила всё это, женщины рыдали, а воины ударяли в щиты.

Сколько с тех пор прошло лет, а я до сих пор слышу её голос, взывающий к богам и умоляющий душу покойника вернуться в его тело. Она плакала то с отчаянием ребёнка, призывающего свою мать, то с горечью покинутой женщины. Наконец, обессилев от горя и слёз, мать упала без чувств, и её вынесли.

После обеда приехал старый друид и прямо про шёл к ней. Он долго говорил с ней и, вероятно, успокоил её и внушил надежду на будущую жизнь. Ночью она немного заснула. Труп отца, поставленный в ни жней большой комнате, на ложе из оружия, был окружён стражей из трёхсот воинов, державших на мечах зажжённые факелы.

На рассвете следующего дня неподалёку от деревни была вырыта громадная яма.

Воины, вскормленные у нас в доме, пришли мне объявить, что они намерены последовать за своим господином и благодетелем в иной, лучший мир, дли того, чтобы служить ему там так же, как они служили ему здесь.

— А я-то, я-то! Сын вашего благодетеля и вашего начальника, которого он поручил бы вам, если бы мог говорить, поручил бы под защиту силы ваших рук и вашей привязанности, — что же я буду делать? Каки ми щитами стану защищать я оставленное мне имущество и землепашцев, порученных моему попечению. С какими мечами двинусь я, чтобы исполнить его желание и освободить родину? Кто поможет мне наказать его убийц?

И, опустившись на землю, я при всех заплакал горючими слезами от горя и отчаяния.

В это время я услышал за собой лёгкие шаги матери, и встав, чтобы пропустить её, я был поражён тем, что увидел.

Она шла медленно и торжественно, как дочь и супруга короля, левой рукой опираясь на плечо друида, а в правой держа ветку ярких цветов. С лица её исчезло всякое выражение скорби; голубые глаза её были подняты к небу, и она улыбалась самой счастливой улыбкой. Меня в конец поразило то, что на ней было праздничное платье белоснежной белизны, шерстяной голубой плащ с мешком, серые сандалии, перевязанные красными и золотыми шнурками. В волосах, только что вымытых, причёсанных и заплетённых, были воткнуты золотые шпильки; ожерелье из янтаря и золота сияло у неё на шее, голые руки её были стянуты наверху золотыми браслетами, золотой цепью соединявшимися с браслетами, охватывавшими кисть руки. На ногах тоже были браслеты. На пальце было надето обручальное кольцо. Она походила скорее на невесту, отправлявшуюся на свадьбу, чем на вдову, оплакивавшую своего убитого мужа. Стоя на пороге, она заговорила так:

— Сын мой, друзья мои, верные слуги моего супруга! Вы видите меня нарядной и счастливой, как бы отправляющейся на празднество. Сегодня я увижу своего мужа, благородного Беборикса, потомка Гу-Гадарна. Сегодня я праздную свою свадьбу с ним, свою настоящую свадьбу: это будет не союз, заключённый двадцать лет тому назад, союз, который могли разорвать меч неприятеля, копьё изменника, зависть богов, но блаженный, нескончаемый...

Я бросился к друиду и сказал ему:

— Объясни мне, старец, что всё это значит?

— Сын мой, — отвечал он, — я тщетно старался отговорить её от этого намерения. Она хочет умереть на трупе твоего отца... Напрасно старался я убедить её, что боги ныне не требуют таких жертв... Это был обычай во времена наших предков, но ныне...

— Ныне! — перебила его мать. — А почему же и теперь не поступить мне так же хорошо, как поступали благородные женщины во времена наших предков?.. Разве Беборикс менее достоин, чем герои прежних лет, уносившиеся на небо в объятиях своих супруг?.. Разве он виноват в том, что погиб от тёмной руки? Может быть, боги захотят удержать его в нижних слоях рая, потому что он погиб не на войне. Разве не правда, друид, что я, умирая добровольно, могу проникнуть в нижние слои, взять там своего супруга и подняться с ним в царство вечного блаженства, где усопшие смертные могут взирать на единого Бога, заключающего в себе всех богов?

— Ты, — вне себя вскричал я, — ты хочешь умереть! Погибнуть страшной смертью! Почувствовать не груди холодную сталь!

— Успокойся, — сказал мне друид, — она понюхает только эти цветы, что у неё в руках, и тотчас же душе её отлетит вместе с ароматом, которым я их пропитал... Хотя я отговаривал её от этого намерения, но не могу сказать, чтобы я порицал её... В наши времена такие жертвы, может быть, нужны, чтобы умилостивить богов... Будь уверен, что душа твоего отца, взятая душой этой героини, пройдёт в область вечного блаженства, куда не проникала ещё никогда душа воина... Выше даже, чем могла бы проникнуть душа друида. Как ты ни гордишься славой своего отца, но ещё более можешь гордиться своей матерью. Сын героя и сын блаженной, чем же ты будешь для Галлии? Преклонись перед волей этой царской дочери. Преклонись перед волей богов, внушённой ей.

Я бросился на колени перед матерью и, рыдая, поцеловал край её одежды.

Она же, улыбаясь, подняла меня и, положив руки мне на голову, благословила меня. Потом прижала меня к своему сердцу и проговорила:

— Прощай! Сегодня я буду с твоим отцом, и расскажу ему, какого благочестивого и храброго сына оставляем мы.

Все воины точно также бросились к ногам её, и все в один голос воскликнули:

— Мы не покинем тебя! Укажи нам путь и возьми нас с собой к твоему супругу.

— Я знаю о вашем великодушном намерении, сказала она, — но выслушайте меня! Я, Эпонима, мать Венестоса, именем супруга моего Беборикса, именем сына моего приказываю вам жить... Живите, чтобы служить вашему молодому господину, живите, чтобы отмстить за своего усопшего господина, живите для будущей славы нашего дома, живите, чтобы спасти нашу родину и освободить братьев!

Только два человека остались на коленях: Придано и Вандило.

— Госпожа! — сказал Придано. — Я стар, я не могу более приносить пользу твоему сыну; я уже служил двум великим предводителям из этого дома. Слуге можно извинить, если он переживёт одного господина, но пережить двух бесчестно. Да и кроме того, я так часто видел, как тучи носились по небу, что не могу устоять против желания взглянуть, что делается по другую сторону их... Позволь мне следовать за тобой!

Другой продолжал:

— Госпожа, а я ещё старше его, да и к тому же слеп. Какую пользу могу я принести твоему сыну? Я служил трём поколениям моих господ, они любили моё пение и там наверху, вероятно, ждут меня. Да и кроме того, я так часто переживал жизнь людей, давно скончавшихся: Гу-Могущественного, Бренна и их походы в Италию, Грецию и Азию, и мне кажется, что там у меня друзей более, чем тут... Смерть точно пренебрегает мной, забыла меня... Я хочу напомнить ей о себе... Позволь и мне последовать за тобой!

Мать улыбнулась и обоим им сделала знак согласия.

В глубине ямы с беловатыми стенами возвышалась колесница отца.

Мать села в эту колесницу. На коленях у неё лежало тело отца в полном воинском вооружении, с волосами, вымытыми известковой водой и с лицом, прикрытым тонкой золотой пластинкой.

Подле него точно спали его верный конь и охотничьи собаки с перерезанными горлами. Придано стоял, опершись на свой меч; Вандило сидел на дышле колесницы с арфой на коленях и пальцами словно перебирал струны.

Глядя на воина и на барда, можно было подумать, что умирать очень легко и приятно. В могилу ежеминутно спускались слуги и ставили там кувшины с вином и мёдом, мешки с пшеницей, лепёшки, плоды и всё продовольствие, необходимое для путешествия туда, откуда никто ещё не возвращался. В могилу спускались воины, крестьяне и рабы, явившиеся проститься с усопшим и с живыми покойниками. Все приносили подарки как им, так и своим родственникам, уже умершим. Богатые давали оружие, драгоценные вазы, серебряные и золотые монеты, снимали с себя ожерелья и браслеты. Бедные приносили баранов, петухов и несколько голубей. Молодые девушки обрезали свои волосы. Кто умел писать, те писали на буковой коре письма и просили Вандило и Придано передать их по назначению.

Гирлянды из маргариток и золотистой травы, колосьев, смешанных с васильками и маком, наполовину закрыли колесницу.

Старый друид, облачённый в белое одеяние с широкой пунцовой каймой, в чёрной рясе, наброшенной на плечи, с дубовым венцом на голове, с золотым серпом, привешенным к поясу, окружённый жрецами и бардами, молился, подняв лицо к небу и протянув вверх руки. Он просил богов благосклонно принять души усопших.

Затем он подал знак и закрыл лицо плащом. В эту минуту триста мечей ударились о щиты и, несмотря на крики воинов, вопли женщин и детей и звуки арф, голос Вандило, воспевающий Гу-Гадарна, удалявшегося по волнам океана, всё-таки был слышен.

Я увидел, как Придано наклонился и остриём меча перерезал горло Вандило, затем повернул остриё к своему сердцу, и вслед за тем потекла струя крови.

Мать моя в последний раз взглянула на меня и поднесла руку свою к устам, пристально устремив на меня свои голубые глаза, а затем, наклонив голову к цветам, опрокинулась на спинку колесницы.

Я упал на руки своих воинов.

Вокруг группы усопших наложили груды камней в виде свода и завалили землёй.

Весь вечер и всю ночь при свете факелов, отражавшихся на оконечностях копий и на шлемах, народ накладывал камни на могилу.

Я должен был положить первый камень и глазами, горевшими от слёз, смотрел на увеличивавшуюся груду, которая должна была прикрыть всё, что мне было дорого.

Отец мой, такой храбрый и с некоторых пор такой ко мне внимательный; мать моя, выучившая меня ценить ласку и уважать богов; старый конюх, научивший меня любить цветы, леса и таинственную природу; бард с седой головой, возбудивший в сердце моём страсть к славе и уважение к героям Галлии, — все они спали вечным сном под этим курганом! Никогда более не услышу я их голосов, никогда более не увижу я их лиц! Никогда! Никогда! Они недавно улыбались мне, а теперь... Все мои годы детства, вся моя пылкая юность, мои мечты и игры, мои радости и надежды, всё моё лучшее было погребено в этой могиле.

Со всех сторон долины народ нёс камни на курган. И курган видимо увеличивался.

Даже теперь, когда какой-нибудь чужестранец проходит по нашей долине, он с удивлением спрашивает:

— Да кто же погребён под этим громадным курганом?

И узнав, что тут погребён храбрый воин, он поднимает камень и прибавляет к холму.

По окончании похорон я начал совещаться с предводителями нашей долины о кровавом долге, который Мне надо потребовать от Лютеции. Вокруг меня собралось сорок всадников, триста конюхов и до тысячи, человек пехоты. Все они прибыли отдать последний долг моему отцу и приветствовать меня, как своего старшего брата или как отца. Целые быки жарились на больших кострах, и по всей долине разносилось бряцание оружия.

После совещания все дали клятву на мечах отмстить жителям Лютеции так, что об этой мести заговорит вся Галлия, если они не дадут полного удовлетворения.

Карманно в сопровождении большого отряда всадников отправился к воротам Лютеции, господствовавшим над мостом левого берега. Жители города, испугавшись такого вторжения, поспешили завалить ворота и через частокол начали спрашивать, что им надо. Карманно потребовал, чтобы человек, оскорбивший Беборикса, и тот, который поднял на него руку, были Выданы родственникам жертвы в полное их распоряжение, и что, в противном случае, город будет разрушен. И он подал сторожу клок волос, вырванных мною из моей бороды.

Карманно почти целый час ждал ответа, пока старейшины, собравшиеся по этому поводу, не кончили своих совещаний. Затем ему объявили, что ссора была начата обитателями Альбы, убившими одного из горожан; что после этого они ранили и изуродовали многих ни в чём неповинных людей; что смерть Беборикса, Конечно, была несчастьем; но в беспорядке и в темноте трудно было сказать наверное, кто его убил; что старейшины приложили все свои усилия, чтобы остановить кровопролитие, и что, следовательно, никакого удовлетворения давать они не будут и могут скорее сами потребовать удовлетворения от жителей реки.

— И вам больше нечего сказать нам? — спросил Карманно.

— Больше нечего, — отвечали горожане.

— Так пусть боги, мстители за преступления, рассудят нас!

Он взмахнул дротиком и бросил его в массивные дубовые ворота, а затем ускакал со своими провожатыми, так что под копытами их лошадей задрожал мост.

На следующее утро по дороге к Лютеции направлялись триста пятьдесят всадников в полном вооружении, восемьсот человек пехоты и двести голов скота, с палатками и продовольствием на три дня.

На полях, в окрестностях Лютеции, мы встретили крестьян, спешивших увезти жатву. Воины ловили их и предавали смерти, а несжатый хлеб и сложенный на возы тотчас же сжигали. Несколько купцов из Лютеции, направлявшихся в город с ослами, нагруженными посудой и заморскими винами, подверглись той же участи; вино было выпито, а посуда разбита.

Подойдя к Лютеции, мы увидели, что мост снят; но всадники наши, осмотрев берега, нашли несколько судов; они захватили их, побросав их хозяев в воду. Наступила ночь, и мы устроили лагерь на открытом месте.

До восхода солнца я посадил на суда триста чело век пехоты и отправился с ними, предоставив Цингеториксу начальство над лагерем. Переправившись на другой берег, мы побежали к большому мосту. Горожане уже собрались разводить его, и работать им пришлось под градом наших снарядов. Лютеция была окружена Сеной, как рвом; но на наших судах мы не могли перебраться в достаточном количестве, чтобы произвести нападение. В этот день мы окружили город с двух сторон и не пропускали в него ни путешественников, ни купцов: чужестранцев мы просто прогоняли, а горожан убивали. Подвоз по реке мы тоже прекратили; городские суда мы захватывали, а рыбные ловли уничтожали.

Однажды ночью мы попытались поджечь частокол факелами, спрятанными в горшках. Попытка не удалась, и мы потеряли несколько человек. На следующую, очень тёмную ночь мы тихо переправились на другой берег и, высадившись у самого частокола, начали выкапывать и рубить брёвна. В ту же минуту по всему городу забегали огни; горожане толпой прибежали к нам, и мы принуждены были удалиться под градом выстрелов.

Но Лютеция очень страдала из-за прекращения торговли и недостатка в съестных припасах. Утром на четвёртый день от города отчалила лодка с двумя гребцами и бардом в зелёном венке, с арфой. Это был посол, — лицо для нас священное.

Подъехав к нам, он крикнул:

— Жители Альбы! Почтенные старейшины Лютеции приказали вам сказать, что неприлично таким воинам, как вы, прятаться в камыши, чтобы ночью захватывать врасплох ни в чём неповинных людей. Если вы хотите посчитаться за старую обиду, то выходите на бой в открытом месте, на поля у подножья горы. Они просят вас позволить навести Малый мост, чтобы пропустить отряд воинов. Через два часа мы можем встретиться лицом к лицу, и сами боги решат наш спор.

После непродолжительного совещания я выразил Послу своё согласие. Бард вернулся в город, а я позвал своих людей, бывших на правом берегу. Мы все собрались на левый берег и двинулись к горе Люкотиц, чтобы дать время жителям Лютеции пройти мост и развернуться перед нами на долине.

Я встал посреди воинов и крестьян Альбы. Цингеторикс взял на себя начальство над правым крылом с Боиориксом и со всеми воинами Верхней реки, Карманно — над левым, состоявшим из людей, собравшихся с запада.

Мы увидели, как горожане открыли ворота с южной стороны, навели малый мост и затем под звуки труб двинулись узкой и длинной колонной. Не доходя триста шагов до нас, они развернули строй. Конницы них не было, и даже старейшины шли пешком, воины шли в полном порядке, под такт музыки, с видом людей, принявших твёрдое решение.

Я очень хорошо видел, что моим людям было жутко вступать в битву с людьми, с которыми так часто приходилось пировать вместе и весело болтать за одним столом. Наши крестьяне узнавали тех горожан, которым они не раз продавали баранов, которым пожимали руки и с которыми распивали вино. Я сам отвернулся, узнав в неприятельских рядах лица друзей, так часто бывавших у моего отца, почти всегда являвшихся с каким-нибудь подарком для меня, ребёнка, и принимавших меня в Лютеции как родного сына.

В наших рядах были отцы дочерей, вышедших замуж на остров, и эти отцы в настоящую минуту думали, что могут сделать дочерей своих вдовами, и детей их сиротами.

Но честь была задета, и кровь отца требовала отмщения с обеих сторон; были выдвинуты вперёд воины, вооружённые пращами и луками, и раздадим громкий крик. Наши всадники натянули повода, чтобы броситься в атаку; два ряда пехоты, опустив копья, двинулись вперёд.

Вдруг из леса с горы бросился между двумя отрядами высокий старик в белой одежде с красной каймой, увенчанный дубовым венком; за ним шли друиды в такой же одежде и барды с арфами в руках. Несмотря на свистевшие стрелы и камни, старик бросился между нами, подняв руки кверху, и громовым голосом закричал:

— Остановитесь!

Не дожидаясь приказаний начальников, оба отряда сразу остановились. Опущенные копья поднялись, руки, приготовившиеся пускать дротики, опустились, а лошади, почувствовав, что их сдерживают, поднялись на дыбы.

Старец вышел на самую середину между двум отрядов, посмотрел на начальников и, скрестив да груди руки, воскликнул:

— Ещё прольются потоки галльской крови! И зачем? Что заставляет вас бросаться друг на друга, вас, детей одной и той же родины, утоляющих жажду одними и теми же источниками, говорящих одним и тем же языком и узнающих в лицах друг друга свои собственные черты?.. Вы находите, что Галлия ещё мало истерзана иноземными победителями, германца ми и латинцами? Вам ещё самим хочется исцарапать грудь своей матери? Вам ещё мало ста тысяч гельватов, потопленных в волнах Роны или умерших с голоду в ущелье Юры, нескольких сот тысяч венетов, потопленных в море и других сотен тысяч галлов, проданных в рабство? Неужели вам не жаль многим сотен тысяч галльских женщин и детей, отданных в позорное рабство, храбрых предводителей, погибшим от оружия и предательства врагов? Вам хочется новым жертв? Ну, так знайте, что Цезарь приказал умертвить Думнорикса эдуйского, единственного человека из этого славного вымершего рода. Да, он приказал своим всадникам окружить его и изрубить за то, что он отказывался перейти со своим отрядом за море и выступить с оружием против британцев с острова, тоже ваших братьев по происхождению и языку, за то, что он не захотел опозорить свой меч пролитой братской кровью.

Оба отряда как один человек воскликнули от горя и негодования. Кто же из нас не слышал о Думнориксе, единственном из эдуев!

Друид продолжал:

— Вы, паризы острова и паризы реки, вы не обнажили своих мечей, когда Цезарь проливал кругом вас на востоке, западе и севере, как воду, кровь ваших братьев. Вы не взялись за оружие ни за белгов, умолявших вас о помощи и обнимавших ваши колени, ни за арморийцев, умирая, проклинавших вас. Сложив руки, смотрели вы на проходившие мимо вас вереницы пленных галльских женщин, ваших матерей и ваших сестёр, смотрели, как плетьми полосовали им плечи...

— Жители Лютеции помешали нам пойти на помощь белгам, — воскликнули обитатели Кастора.

— Касторы отказались идти на помощь арморийцам! — отвечали островитяне.

— Вы все одинаково виноваты! — перебил их старец. — У вас имеется оружие и храбрость только для братоубийств. У вас нет даже того, что природа даёт животным: волк не станет ждать, когда его придут изгонять из его логовища, а сам бросится на своего врага; убегающий зубр всегда остановится и вернётся к охотнику, который нападает на стадо зубров. Чего вы ждёте? Чтобы боги сами взяли на себя труд освободить вас от Цезаря? Когда он переправлялся через океан и Рейн, вы вообразили, что река задержит, а море поглотит его, и вы совсем успокоились. Но вот он вернулся с острова Британии и, отправившись туда ещё раз, снова вернулся победителем храбрых британцев, ваших заморских братьев, вернулся с новыми несметными толпами пленников. Он вернулся, говорю я вам, и готовится на новые злодейства! Белги мешали ему действовать против вас; нашлись и другие храбрые галлы, взявшиеся за оружие и на время отдалившие от вас грозу, готовую разразиться над вами. Цезарь бросился на них и ведёт с ними опустошительную войну... Допустите раздавить их, как вы допустили давить других и тогда скоро та же участь постигнет и вас. Ускорьте свою судьбу, обращая оружие друг против друга. Цезарь оставит вас на некоторое время в покое: ведь вы помогаете ему. Он презирает вас, потому что вы, обитатели реки, проводите время только на охоте и за питьём; а вы, жители Лютеции, только умеете спрашивать, нет ли чего-нибудь новенького, и наконец все вы ненавидите друг друга более, чем мы ненавидите общего врага. Вас ожидает участь всех других галльских народов, из которых одни отправляются на войну, а другие из зависти или из трусости смотрят, как те умирают или даже помогают неприятелю. Если только подумать, что все вы могли бы согласиться забыть свою ненависть и, подав друг другу руки, вместе броситься на горсть римлян, то ведь легионы были бы прогнаны с кельтской земли, Цезарь принуждён был бы бежать за Альпы, а Рим содрогнулся бы, как некогда, от страха перед полчищами галлом, Но вы презираете богов, вы забываете, что Тейтат — общий отец всех ваших народов, и потому вы погибнете все от меча противника. Да, все! Вы увидите, как будут гореть ваши города, разрушаться ваши укрепления, опустошаться ваши кошельки для уплаты долгов Цезарю, как будут умирать под ударами плетей ваши жёны и дети...

По мере того, как он говорил, начальники и солдаты обоих отрядов приблизились к нему. Островитяне и касторы перемешались, забыв, что им надо остерегаться друг друга. Под впечатлением резких слов они дрожали, понурив головы и ломая себе руки. Предсказания друида пугали их как священные проклятия, каждое слово которых может быть роковым. Слушая угрозу, что их жёны и дети могут быть взяты в рабство, они подняли руки и с мольбой вскричали:

— Замолчи, отец: речи твои принесут нам несчастье!

— Как же иначе говорить, чтобы заставить глухих слушать?.. Вы ничего не слышите и не видите! Посмотрите хорошенько на людей, приезжающих из Италии под видом торговли и привозящих вина, которым вас опьяняют и развращают. Они знают, что падения ваше близко и рассчитывают уже, какую извлекут из этого пользу. Они замечают лучшие земли, которым Цезарь даст им и в которых они строят свои селения. Там, где процветают теперь целые племена галлом, поселятся десять римских владетелей. Крестьяне ваши превратятся в рабов, которые будут работать из-под плети; воины ваши, как наёмники, будут служить римским солдатам, и центурион будет наказывать их розгами; а жёны ваши сделаются служанками римских матрон. Ваши вековые дубы падут под ударами топора; алтари ваши обагрятся кровью ваших друидов и бардов. Вместо Единого Бога в новых городах будут поклоняться каменным и мраморным идолам, статуям римских разбойников. Посмотрите, как в ваших городах и деревнях шныряют эти торгаши из Италии. Они исподлобья высматривают тебя, Боиорикс, и высчитывают, сколько такой, как ты, сильный раб может в день размолоть ржи. И глядя на тебя, Думнак, и на тебя, Арвирах, они вычисляют, за сколько можно продать таких гладиаторов, как вы, которые могли бы задушить друг друга на виду верховного народа. А вы, жители Лютеции, как хорошо можете вы, закованные в цепи, делать золотые вещи, быть ловкими, умными и забавными слугами и кротко сносить толчки и пощёчины... Это будущее вы сами себе подготовляете. Это послужит вам достойным наказанием за ваши распри, святотатства и позорные междоусобные войны.

Тут я стал объяснять ему справедливую причину моего негодования, но старейшины Лютеции заговорили все сразу, оправдывая себя.

Старец отстранил нас рукой и продолжал:

— Я всё знаю... Спрашиваю у вас только одно: желаете ли вы драться, как дикие звери, или соединитесь ради спасения своей родины? Решились ли вы забыть свои частые раздоры и думать только об отмщении за общее оскорбление? Галлы ли вы или бешеные гладиаторы, заранее подготовляющиеся, чтобы быть взятыми Цезарем для потехи римского народа?

— Отец! — крикнули ему со всех сторон. — Скажи, что нам делать, и мы послушаемся тебя!

— Так вы берёте меня в посредники? Я согласен рассудить вас, но помните, что тот, кто осмелится восстать против моего приговора, будет наказан богами.

Он замолчал на минуту и затем торжественно продолжал:

— Кровь благородного Беборикса была пролита преступной рукой... В этом деле имеются два главных виновника: тот, кто нанёс первое оскорбление, и тот, кто нанёс смертельный удар; но кровь эта обрызгала весь город, потому что преступление оказалось ненаказанным. Я приказываю, чтобы человек, осмелившийся нарисовать оскорбительный рисунок, и тот, кто нанёс смертельный удар славному защитнику нашей родины, были изгнаны из Лютеции и под страхом смерти лишены права вернуться. За пролитую кровь совет старейшин должен дать сыну убитого двенадцать бронзовых шлемов, двенадцать щитов и двенадцать мечей из хорошей стали. Венестос же должен без всякого выкупа освободить взятых им в плен горожан.

Так как и он запачкался в братской крови, то он обязан дать двенадцать двухгодовалых белых быком, ещё не употреблявшихся в работу, без всяких недостатков и пятен. Они будут принесены в жертву и священной ограде горы Люкотиц богине Белизане, и все воины обоих отрядов примут участие в жертвоприношении, дабы очиститься от вины. Я сказал!

Лишь только он окончил, как все горожане подняли руки и воскликнули, как один человек:

— Да будет так! Да будет так!

Так как я молчал, раздумывая о своём убитом отце, и не мог совладать со своими чувствами, то друид обратился ко мне и, строго посмотрев на меня, сказал мне в полголоса:

— Неужели, Венестос, отец твой, поднявшийся вместе с твоей святой матерью в область вечного блаженства, будет доволен, что ты в галльской крови омываешь нанесённое ему оскорбление?

Я поник головой и потом громко сказал:

— Да будет так!

Таким образом кончилась война наша против паризов Лютеции. Старейшины просили меня прислать несколько всадников, чтобы присутствовать при исполнении приговора над виновными. Я поручил Карманно присутствовать при этом, а в провожатые ему дал Думнака и Арвираха. Они вошли в город, и при них в северные ворота выгнали обоих виновных. Палач, нанятый сенатом для наказания преступников, одно только прикосновение которого считалось позорным, гнал перед собой обоих злодеев до конца большого моста. Там он объявил им, что если они осмелятся перейти когда-нибудь через этот мост, то будут заживо сожжены; затем он толкнул каждого ногой. Они пошли, сопровождаемые проклятиями и криком народа.

Старейшины задержали наших всадников, чтобы угостить их вином из почётного кубка. Я узнал, что вечером во всех переулках городские барды воспевали доблести моего отца и великодушие сына.

Вся Галлия находилась в волнении. Почти все племена чувствовали тяжесть руки Цезаря, но никто из них не хотел терпеть поражения, и все старались сговориться с соседями, чтобы действовать общими силами. Послы переходили от одного племени к другому, и в ожидании общего восстания там и тут вспыхивали преждевременные беспорядки.

Со времени своего возвращения с острова Британии Цезарь всю Галлию опутал сетью своих шпионов.

Чтобы обеспечить себе друзей среди галлов он восстановил у карнутов и у зенонов царскую власть, исчезнувшую почти во всей Галлии. Царями он назначил людей, вся заслуга которых заключалась в низкопоклонничестве перед римлянами.

Карнуты убили своего предателя, зеноны тоже хотели убить своего, но он успел убежать. Цезарь отправил в эту часть Галлии легион, не столько для того, чтобы подавить беспорядок, на что у него не хватало людей, а чтобы наблюдать за волнениями.

На севере Амбиорикс возмутил эбуронов, и те взяли римский лагерь, уничтожили целый легион и сложили к ногам своего предводителя римского золотого орла, десять знамён и головы двух легатов[10], Сабина и Котты. Вскоре и другой римский легион подвергся нападению того же Амбиорикса и был так ловко окружён в своём лагере, что ни один человек не мог выйти из него!

Один легион был уничтожен и другому готовилась та же участь! Значит римлян-то можно было побивать!

На юге также мало-помалу готовилось всеобщее восстание галлов, и таким образом война и тайное восстание со всех сторон распространялись по стране паризов. Друид был прав: мы могли спастись только в союзе. Но всё-таки время взяться за оружие ещё не наступило. Мы были окружены легионами: вся сила Рима, по-видимому, сосредоточилась на этой части Галлии. Ещё с большими предосторожностями, чем обыкновенно, Цезарь устраивал лагеря, возвышая валы и усиливая караулы.

Нам следовало остерегаться, чтобы каким-нибудь неловким поступком не навлечь на себя бурю, и мы с величайшей осторожностью начали готовиться к восстанию. Во всех наших деревнях принялись ковать наконечники копий и стрел. Оружие, которого мы не умели делать, я поручил купить купцам Лютеции и просил, чтобы они хранили тайну. В лесу я вырыл громадные ямы и зарыл в них зерновой хлеб. Лошади были выпряжены из плугов и поставлены на овёс и ячмень, чтобы откормить их для войны.

Я постоянно посылал гонцов ко всем предводителям паризов, чтобы поддерживать в них бодрое настроение, и просил их всегда быть готовыми и на бросать нас в случае нужды; кроме того я собирал отовсюду сведения и часто ездил в Лютецию, где меня принимали с полным уважением, как дорогого гостя.

Зима прошла, наступило лето, потом и осень, а я всё ещё не мог подать знака к восстанию. Между тем вся Галлия подготовлялась, и Цезарь не покидал наших окрестностей, за исключением тех случаев, когда он отправлялся в тот или иной поход, о судьбе которых мы узнавали только по его окончании.

Таким образом этот год прошёл для нас довольно мирно; это был последний год перед всеобщим восстанием и страшной борьбой за свободу. В жизни моей он ознаменовался многими событиями, о которых я не могу умолчать.

В то время, как первые жёлтые цветы стали распускаться в сырых лесных прогалинах, Вергугодумно, один из старейшин Лютеции, приехал сообщить мне, что Цезарь созывает собрание всех галльских племён, друзей и союзников Рима, и что паризы должны послать туда своих уполномоченных.

— Отправляйтесь туда, если хотите! — отвечал я. — Что касается меня, то я не пойду: я не друг римлян.

— На тех, кто не явится на собрание, он будет смотреть как на врагов, и на них-то прежде всего пошлёт свои легионы. Наверное карнуты и зеноны не поедут. Это уж их дело. Нам же, как его ближайшим соседям, нечего обращать на себя его внимание.

— Ну да, обыкновенные уловки! — вскричал я. — Избегать первых ударов, не попадаться первыми навстречу бешеному зверю... Но ведь надо же кому-нибудь начинать!

— Отлично, — насмешливо отвечал мне старейшина. — Ты говоришь как герой. Отлично! Ну, так начнём! Прежде всего никто из паризов не должен показываться на собрании. Цезарь сразу заметит наша отсутствие. У него под руками четыре легиона, что составит с союзниками пятьдесят тысяч человек. Все они через три дня могут быть у нас. Готов ты принять их?

— Паризы храбры, — с некоторым смущением отвечал я.

— Да, но только нас будет всего десять тысяч против пятидесяти. Между нами много людей, никогда не бывших на войне, ремесленников, выведенных из мастерских, крестьян, плохо вооружённых, и рабов, которым совершенно всё равно, какому служить господину. У Цезаря же все настоящие солдаты, люди выдержанные, привыкшие к летнему зною и к зимнему холоду, способные сделать два перехода по горло в воде... И вот ты увидишь, как распорядятся в Альбе африканцы с чёрными лицами, для которых каждый гвоздь представляет ценность.

— Так что же делать?

— Не расходиться с нами. Жители Лютеции должны действовать за одно с жителями реки. Постараться, чтобы Цезарь не заметил на собрании нашего отсутствия. Наш совет пошлёт уполномоченных, и ты будь с ними, так как отсутствие такого предводителя, как ты, будет сейчас же замечено. Чем ты рискуешь? Надо непременно посмотреть этого человека и послушать, что он нам скажет. Это нам не помешает быть готовыми к предстоящей борьбе.

— Я много лет слышу о предстоящей борьбе, и все говорят, что вот-вот она начнётся...

— Выслушай меня до конца и прости старику, что он даёт тебе урок политики. Знай прежде всего, что восстание белгов, арморийцев и других пограничных племён не имеет никакого значения. Не это может спасти Галлию. Надо, чтобы зашевелился центр, а центр занят двумя могущественными народами, союзниками которых можно назвать почти все народности Галлии. До тех пор, пока эдуи и арвернцы будут терпеть у себя начальников, преданных римлянам, нам нельзя трогаться, с риском сломать себе головы. А ты видишь, что в продолжение пяти лет Цезарь действует огнём и мечом в нашей Галлии, и ни арвернцы, ни эдуи не шевельнулись; они даже помогают римлянам. Почти вся Галлия разделяется между этими двумя народами, и если они когда-нибудь соединятся, несмотря на соперничество и разъединяющую их ненависть, то вся Галлия поднимется. Война перенесётся в Римскую провинцию, Цезарь будет откинут по другую сторону Альп, в Верхнюю Италию, и вызван в Рим, где врагов его и ненавистников удерживают только постоянно получаемые известия о победе. В Риме тотчас же начнётся междоусобная война; все угнетённые народы сразу восстанут, начиная от мавров в Африке и кончая сирийцами в Азии. Но пока ни арвернцы, ни эдуи не подают признаков жизни, и потому в настоящее время у нас нет другого выбора, как только принять приглашение Цезаря или ждать нападения... На что же ты решаешься?

— Я поступлю так, как сделают жители Лютеции... Но сначала мне надо посоветоваться со своими.

Я собрал своих воинов и ближайших начальников. Старейшина повторил им вкратце то, что говорил мне, и я поддержал его. Они отвечали:

— Нам приятнее было бы встретиться с Цезарем лицом к лицу на поле брани, чем в собрании, где ведутся пустые разговоры. Но всё-таки мы увидим и послушаем кое-что. Разговор ни к чему не обязывает Мы согласны, во всяком случае, с тем, что решит Венестос.

Мы отправились на собрание в Самаробриву, город амбиенов на Сомме. Нас было человек двадцать начальников, как из города Лютеции, так и из другим паризских местностей, и всех сопровождали наши лучшие воины.

На третий день путешествия мы переехали мост через Сомму и въехали в город, где с трудом нашли помещение, так как город оказался чуть ли не меньше Лютеции. Он был полон галльских шлемов со сквозным гребнем. Здесь собрались главные начальники всех племён, поклоняющихся Тейтату. Эдуи, заметные по своим чёрным глазам и свежему цвету лица, переходили от одних к другим, заискивая и ласкаясь, порицая Амбиорикса и его варваров, хвастаясь своим значением при Цезаре и предлагая своё покровительство. Рано утром мы с паризскими уполномоченными переправились на правый берег, где должно было происходить собрание. Четыре римских легиона заняли площадь с трёх сторон, оставив четвёртую для уполномоченных Таллии. Три стены четырёхугольника так и сверкали на солнце. Ах, друзья мои, что за порядок был, какая дисциплина и какая тишина в этим рядах! Каждого солдата с железным шлемом, со спущенным забралом, с застёгнутой чешуёй, в латах из стальных кусочков, с железными наплечниками — можно было принять за Статую, если бы сквозь забрало не сверкали чёрные глаза и от поднимавшейся равномерно груди не сверкали металлические пластинки лат. У всех было одинаковое вооружение, у всех сбоку висел коротенький меч, на левой руке был надет четырёхугольный щит с извивающейся молнией, а в правой руке копьё. Под латами все были одеты в тунику из коричневой шерстяной ткани и в серые шерстяные штаны, доходившие до колен. Шея, руки и икры были голые, на ногах они носили сандалии.

Все они точно не замечали нас, и всё внимание их было обращено на их начальников. Центурионы, старые служаки, поседевшие под латами, с грудью, покрытой знаками отличия, ходили между рядами и осматривали оружие.

Глядя на этих солдат, трудно было предположить, что они сделали такие утомительные походы, с тяжёлыми ношами, целыми днями пробиваясь по камышам и болотам. На их одежде не было ни пятнышка, ни дырки. Тело их было вымыто в бане, оружие отшлифовано, шерстяная одежда вычищена. От них пахло мускусом и розовой водой, так как Цезарь любил, чтобы солдат одевался тщательно и не забывал даже подушиться. Он говорил, что щёголи дерутся не хуже других.

Перед рядами каждого легиона проезжали взад и вперёд верхами начальники отдельных частей, два легата, шесть трибунов и квестор, все в шлемах с громадными красными султанами, в латах из золотых пластинок и в длинных пурпуровых плащах.

Над рядами, между блестящими копьями виднелись крылья золотого орла каждого легиона, насаженного на древко, убранное разными медалями, говорившими о победах, с целыми пучками лент и гирляндами цветов, и красное знамя каждой когорты, на котором виднелись четыре золотые буквы S.P.Q.R., то есть: «Senatus populus que romanus» («Сенат и народ римский»).

По другую сторону виднелись металлические и чешуйчатые латы конницы, блестевшие из-под больших плащей зелёной шерстяной ткани с красными каймами, низенькие шлемы римских и испанских всадников, шлемы с крыльями галльских союзников и белые плащи африканских наездников. Мешки от этих плащей, накинутые на голову, были зачастую привязаны верёвкой так, что спускались на лицо, точно чепцы крестьянок. Издали эти африканцы походили на старух, но вблизи всякого поражал блеск их чёрных продолговатых глаз, горбатый огромный нос, чёрная борода, тёмный цвет кожи и зверское выражение лица.

Несколько далее виднелись поднятые, как гигантские руки брёвна вроде мачт, лишённых оснастки, бронзовые бараньи головы на шестах, громадные тяжёлые кузова на блестящих железных колёсах. Это были знаменитые римские стенобитные и метательные орудия, отдельные части которых носили названия: баллиста, катапульта, башня[11].

Посреди площади возвышалась на насыпи площадка — преториум, с которого начальники римским войск судили обыкновенно побеждённых народов и говорили к своим солдатам.

Раздались трубные звуки конницы, и пехота заиграла на рожках. По всем рядам пронеслась команда, военачальники на лошадях и центурионы захлопотали перед рядами; последние точно ещё более окаменели, и ни одно копьё не возвышалось над другим; золотые орлы поднялись ещё выше.

Со стороны римского лагеря показалось облако пыли, сквозь которое блестели шлемы, сверкали мечи, развевались султаны. Отряд обогнул правое крыло римских рядов и остановился у преториума. Человек среднего роста, в золотых с узорами латах, в красных сапожках, в пурпуровом плаще, с непокрытой головой, поднялся по ступеням и встал перед троном из слоновой кости, сиявшим на возвышении. Из великолепной свиты, окружавшей его и состоявшей из галльских вождей, испанских и римских военачальником, одни, не сходя с лошадей, остались внизу, а другие поднялись по ступеням и встали полукругом вокруг Цезаря.

Я ясно рассмотрел красную юбку на голых ногах, коротенький меч на левом бедре и бледное, худое лицо с редкими и тщательно зачёсанными вперёд волосами, высокий лоб, орлиные глаза, большой, выдающийся подбородок, выбритое лицо, морщинистые щёки, изредка оживляемые улыбкой, но по большей части совершенно неподвижные. Это был маленький человек с гибкими членами, с нежными тонкими руками, с узкими плечами и, я бы сказал, с несколько восточным лицом. Итак, передо мной стоял человек, который побеждал великанов, разрушал укреплённые города, покорял Рейн и океан, уничтожал целые народы. На его гордом лице не видно было никакого человеческого чувства, кроме разве властолюбия и полного равнодушия к страданиям смертных, как будто бы он был сделан не из того теста, что другие люди.

Каждый из тысячи галльских вождей, собравшихся у подножья преториума, теснился, чтобы хорошенько рассмотреть его.

Цезарь одним взглядом сосчитал нас. По лбу его с быстротой молнии пробежала складка досады, чуть-чуть исказившая углы его рта, и я услышал, как он ясно проговорил стоявшим около него:

— Ну, видите? Они не приехали!

Они, очевидно, означало зенонов и карнутов.

По быстро данному приказанию, пять или шесть человек отделились от свиты, встали на землю на одно колено, разложили папирусы и, подняв перья, стали ждать. Я понял, что он стал диктовать несколько писем в одно время. Перья бегали по папирусу. Когда письма были кончены, они сложили листки, растопили воск на зажжённом факеле, принесённом солдатом, а Цезарь, сняв с пальца перстень, запечатал им вместо печати. .

Этот перстень своим блеском обратил моё внимание. Он был сделан из массивного золота, с большим круглым красным камнем, на котором что-то было вырезано, — кажется, образ женщины.

Всё это длилось не более минуты. Писавшие встали, засунули письма за пазуху и сейчас же вскочив на лошадей, поскакали по различным направлениям.

Цезарь подошёл к своему краю возвышения, окинул всех нас быстрым взором и резким, отчётливым, повелительным голосом проговорил следующее:

— Благодарю вас, что вы явились на мой призыв. Я жалею, что не вижу между вами гостей, на которых рассчитывал, и жалею не за себя, а за них...

Несмотря на то, что он отлично владел собой, мы чувствовали, что всё в нём кипело. Он ходил взад и вперёд по возвышению, и вдруг, остановившись, обратился к нам:

— Многие из тех, что находятся здесь, плохо меня знают! Люди клевещут на меня! Они, конечно, рисуют меня жаждущим побед и галльской крови... Какие победы одержаны мной в эти шесть лет войны? Какие кельтские или белгские земли присоединил я к римской провинции? Разве я не оставил каждому народу его земли, его законы, его богов, его сенат? Я пришёл к вам на ваш зов. Я воевал с гельветами, чтобы спасти эдуев и приморские народы от страшного нашествия: воевал с белгами, потому что они нападали на ремов, с венетами, потому что они разбойничали на море и грабили корабли соседних племён. Ссылаюсь на уполномоченных этих народов, умолявших о моей помощи. Они стояли передо мной на коленях, как перед благодетелем. Кровью своих солдат купил я вашу независимость, отнял ваши земли у жадных германских орд, у зарейнских бродяг. Уполномоченные эдуев, секванов и приморских народов, возражайте на это, если я говорю не истинную правду!

После этих слов в рядах начальников, преданных Риму, послышались редкие, тихие, нерешительные возгласы.

— Вам тоже говорили о моих жестокостях. Но с кем же я был жесток? С венетами, которые задержали моих послов, совершив преступление, наказуемое даже вашими богами. С Амбиориксом и его воинами, пригласившими на совещание моего легата Сабина и подлым образом убившими его? Ни с одним галльским народом не вёл я войны, несправедливо вызванной. Сколько раз на вызовы отвечал я терпением, прощением и забвением! Уполномоченные ремов, помните вы старцев, явившихся ко мне с распростёртыми руками и умолявших меня сжалиться над вашим народом? Припомните женщин с распущенными волосами, обезумевшими от ужаса и с вершин укреплений подававших мне своих младенцев. Уполномоченные эдуев, разве я не обратил внимания на ваши мольбы?

На этот раз начальники эдуев и ремов с жаром захлопали в ладоши и закричали:

— Да, ты был отцом для нас и наших союзников!

Резкий голос друида Дивитиака проговорил:

— Презри клевету, Цезарь! Раздави её ногой своей, Цезарь продолжал:

— Галлы! Вам описывают римлян, как иноземцев, которых следует теснить и изгонять. Но почему римляне могут быть более чужими в Галлии, чем германцы, утвердившиеся на всём левом берегу Рейна? Наш язык, галлы Кельтики, для вас понятнее, чем язык большей части белгов; а для вас, галлы Бельгии, понятнее, чем язык ваших ближайших соседей. Некоторые друиды призывают против нас своих богов, тогда как мы поклоняемся тем же богам, что и вы, только под другими именами. Всё нас соединяет. У нас так же, как у вас, есть сенат, сословие всадников, верховные жрецы... Вам говорят, что я вношу к вам рабство. Взгляните на наши легионы: сколько солдат, набранных в Верхней Италии из ваших братьев, помнят ещё, как предки их говорили на одном с вами языке! Из приближённых мне военачальников сколько родилось в римской провинции, и в жилах их течёт галльская кровь! В самом нашем сенате, собрании богоподобных граждан, вы встретите старых предводителей кельтских племён. Наш город, наше войско никогда не было закрыто для людей вашего племени. Я пришёл к вам только для того, чтобы скрепить старый союз и предложить вам разделить с нами завоевание и обладание всем светом. Я пришёл для того, чтобы дать всадникам высокое положение, чтобы покровительствовать честному работнику, обезопасить торговые пути, почтить жрецов, действительно преданных святому делу... Не так ли, Дивитиак, мой благородный и учёный друг?

И Дивитиак отвечал:

— Наши боги — ваши боги, и ваша родина будет нашей.

Но присутствующие, за исключением эдуев, ремов и начальников арвернцев, все молчали. Видно было, что Цезарь был недоволен этой холодностью. Кажется, он посмотрел на паризов, когда стал продолжать свою речь.

— В таком случае, что же значит это горячее сочувствие к Амбиориксу и его головорезам? Огорчение при известии о наших победах и радость при ложных слухах о нашем невозможном поражении? Это очевидное презрение к нашим самым верным союзникам и расположение к нашим врагам? К чему эти предсказания друидов о будущем унижении наших орлов? К чему эти разъезды гонцов, выслеживание того, что делается в наших лагерях, поспешная продажа скота, тайная покупка оружия и лошадей, эти склады хлеба в укреплённых городах и в лесах? К чему это? Что от меня надо? Если хотят войны, то следует заявить об этом открыто! Отправляйтесь в таком случае к белгам, которыми вы восторгаетесь и которые завтра перестанут существовать. Для меня, для моих храбрых солдат, для моих верных союзников в Кельтике и Бельгии это будет лишним походом!

Из того, что легат был предательски убит, что две или три когорты были разбиты, вы воображаете, что римлян можно победить! Да если бы даже кому-нибудь и удалось уничтожить мои восемь легионом, то не следует забывать, что в Риме их сорок! Можно ли забывать, что Рим нельзя истощить войнами, что ребёнок вырастет там, чтобы отмстить за отца? Можно ли забывать, что весь свет, начиная от стрелков на Тигре до наездников на Атласе, вооружится и выступит под нашими знамёнами? Рим видывал врагов более страшных, чем Амбиорикс! А где же они теперь? Разве несокрушимая скала Капитолия поколебалась? Ганнибал только видел стены Рима, а войти в него не мог. Он был разбит в своей Африке, нагнан своими собственными гражданами и присуждён к позорной смерти в далёкой Азии. А Ганнибал не то, что Амбиорикс.

Всякий раз, как Цезарь произносил имя Амбиорикса, глаза его так и сверкали ненавистью. Он закончил речь так:

— Бороться с Римом — это бороться с богами. Такая борьба должна кончиться поражением и смертью... Я сказал то, что должен был вам сказать, не столько из любви к Риму, сколько по истинной дружбе к вам... Вы видите мои легионы: они приведены сюда для того, чтобы успокоить добрых и заставить трепетать злых. Люди умные должны это понять!.. Теперь меня призывают другие заботы; а через две недели все галлы соберутся ещё раз. Будьте на этом собрании: я буду на нём, и там вы увидите мои легионы со знамёнами, на которых будут написаны новые победы... Расходитесь!

Таким образом кончилось собрание. Мы поехали в город, и все мы, галльские вожди, ехали молча.

На следующий день я разбудил своих людей, и мы потихоньку поехали в Лютецию. Мы увидели, что дорога была истоптана бесконечным множеством сандалий, множеством копыт и изборождена колеями от тяжёлых колёс. Мы узнали, что ещё ночью Цезарь с легионами прошёл по этой дороге, направляясь к Сене.

Когда мы прибыли в Лютецию, нам сказали, что Цезарь тут проходил и вернулся через сорок восемь часов, поспешно направляясь к северо-востоку. В несколько дней поход против карнутов и зенонов был окончен. Мы были поражены быстротой его походов. Мы только что видели его на юге, как он был уже на севере и с яростью побивал непокорных. Через несколько недель мы узнали, что он перекинул мост через Рейн и во второй раз переправился через большую реку, чтобы распространить ужас в германских лесах.

Нам было тяжело, но мы не падали духом... Боги наконец освободят нас: два раза человек этот переплывал через океан и два раза через Рейн; морские боги не всегда терпели такую наглость человека. Морские волны уже раз разбили его флот, — почём знать, может быть Рейн разрушит его мост?

Постоянно стараясь поддерживать союз с паризами против иноземного владычества, я отправился однажды посетить одного предводителя правого берега. Меня сопровождали только Думнак и Арвирах.

Через Сену мы переправились на судне, которое затем спрятали под высокую иву. Пробыв в деревне два дня, мы на обратном пути подъехали к берегу и остановились, чтобы закусить.

Вдруг мы увидели подъехавшего к реке всадника, направлявшегося с северной стороны. Он был вооружён и одет как германец. Всадник был весь в пыли и, очевидно, утомлён, как была утомлена и его лошадь. Нас всего более удивило то, что лицо его было закрыто не только опущенным забралом, но ещё стальной сеткой. Таинственный всадник подъехал к самой воде и древком своей пики стал пробовать глубину. Река была глубока и быстра, что, очевидно, огорчило его. Вдруг он вскрикнул от радости, заметив под ивой наше судно. Соскочив с лошади, он взял её под уздцы и, войдя на судно, вынул меч, чтобы обрубить верёвки.

Думнак и Арвирах тотчас же вскочили, выхватили свои мечи и, бросившись к незнакомцу, стали кричать:

— Стой, бродяга? Для тебя разве мы припасли судно? Сойди прочь!

Незнакомец быстро спрыгнул на берег и древком своего копья ударил направо Арвираха и налево Думнака. Оба упали ниц, вытянув руки, и так как это происходило у самой реки, то оба они попали в воду.

При виде этого я страшно рассердился: в лице моих воинов оскорбляли и меня. Я отвязал своего коня, вскочил на него и, опустив копьё, понёсся на врага.

Увидев меня, он также вскочил на лошадь и поскакал ко мне, также с опущенным копьём, прижав к груди щит.

Моё копьё скользнуло по его щиту, а его копьё разбилось о мой бронзовый пояс. От этих ударов мы почти опрокинулись на спины наших лошадей, а то присели на задние ноги. Конь незнакомца присел так, что не мог уже приподняться и только бился, поворачиваясь то в ту, то в другую сторону, и наконец упал. Всадник ловко успел сбросить стремена и встал, расширив ноги, над упавшим конём.

В этом-то положении он получил мой второй удар, на этот раз мечом. Он отбил мой удар и задел моё плечо. Я ответил вторым ударом, который он опять отстранил и, бросившись на меня, концом своего меча попал в мой пояс, но не сделал мне ни малейшего вреда. Тут я нанёс сильный удар по его шлему, и незнакомец упал ниц. Я соскочил с лошади и, повернув его на спину, приложил меч к горлу.

В эту минуту Думнак и Арвирах вылезали из воды, цепляясь за береговые кусты, мокрые, покрытые тиной, выпуская воду изо рта и из носа. Почувствовав возможность говорить, один из них, ещё захлёбываясь, закричал:

— Бей! Бей! Рази!.. Доконай его, разбойника!

Побеждённый продолжал лежать неподвижно, и мне не хотелось добивать уже поверженного врага. Да и вдобавок, при виде моих верных слуг, мокрых, грязных от тины и запутанных в водорослях, я никак не мог удержаться от смеха, и гнев мой совершенно прошёл. Я ограничился только тем, что поднял забрало, прикрывавшее лицо побеждённого и был совершенно поражён. Я увидел тонкие, гордые, нежные, чисто детские черты лица. Когда шлем был снят совсем, по плечам рассыпались чудные густые белокурые волосы. Это была женщина лет двадцати, не более.

— Рази! Рази! убей! — кричали теперь оба всадника, которые бежали ко мне, махая руками.

Я обернулся к ним и сказал:

— Посмотрите-ка, что мы наделали.

Они взглянули и смутились не менее меня. Я же был вне себя. В сердце у меня зародилось чувство, до сих пор мне совсем неизвестное. Не знаю почему, но я не позволил им дотронуться до незнакомки и помочь мне. Арвирах побежал к реке и зачерпнул шлемом чистой и холодной воды. Я прыснул ею в лицо молодой женщины, от чего она вздрогнула, полуоткрыла глаза и, тяжело вздохнув, снова закрыла их.

Она была жива. Я не мог объяснить себе, почему так страшно был этому рад.

Вскоре она подняла веки, пристально посмотрела на нас большими голубыми глазами, и кротким и умным выражением.

— Выслушай, — сказал я ей, — и ничего не бойся. Я никогда не спрошу у тебя, кто ты и откуда. Я признаю, что ты храбрая женщина, и чувствую это по ране, полученной мной в плечо. Я думаю, что у тебя существуют причины скрываться, так как ты приехала по никому не известным лесным тропинкам и закрывала своё лицо. Мы сохраним твою тайну, какая бы она не была. Мне кажется, ты отправляешься по направлению к югу, мы отправляемся туда же и перевезём тебя на том самом судне, которое ты хотела взять. Лучших провожатых ты не найдёшь, и все мы трое, твои бывшие враги, мои всадники и я, готовы, если нужно, пожертвовать собой для тебя... Я прошу тебя только отдохнуть несколько дней у меня в деревне. Там ты будешь окружена уважением, подобающим твоей храбрости и твоему благородству, так как я вижу очень хорошо, что ты не простого происхождения... Успокойся, умоляю тебя! Я не враг твой, и ты не пленница моя, а почётная гостья. Когда ты восстановишь свои силы, ты свободно можешь отправляться, куда тебе угодно.

Я боялся, что получу отказ, и голос мой принимал оттенки, совершенно мне незнакомые: убедительную мягкость и нежность, почтительную и умоляющую. Я, Венестос, сын Беборикса, самый суровый воин реки Кастора, я умолял! Я умолял побеждённого врага и нисколько этого не стыдился! Даже присутствие моих верных воинов нисколько не смущало меня и не мешало мне говорить.

Она прошептала:

— Благодарю!

Потом, увидев кровь у меня на плече, она прибавила, печально улыбнувшись:

— Прости! — Она произнесла слова эти с выговором белгов, говорящих на нашем языке.

Я не знал, что мне говорить ещё, и тем не менее не мог удержаться, чтобы не говорить, я, молчаливый Венестос, ученик умного Придано. Немного застыдившись, я вдруг спросил у неё:

— Не болит у тебя голова?

И я посмотрел на эту чудную голову, с длинными белокурыми волосами, на которую рука моя так страшно посягнула. Но на волнистых золотистых волосах не было видно ни одной капли крови. Она тихо покачала головой и ответила:

— Почти что нет.

Она немного привстала, осмотрелась кругом и, увидев неподалёку дерево, едва добралась до него и прислонилась к нему спиной. Лицо её, до сих пор такое бледное, начало немного оживать. Она была бела, как лилия, но на щеках стал появляться розовый оттенок. Почтительно наклонившись к ней, я сказал ей:

— Ты приехала издали, по пустынным местам. Не голодна ли ты? Не хочешь ли пить?

Она в знак согласия кивнула головой. Арвирах открыл сумку: там была ещё лепёшка и жареная птица. Думнак снял свою большую фляжку, ещё наполовину наполненную вином. Оба они, подобно мне, заботились о ней. Она ела очень мало, но всё-таки было заметно, что давно голодала. Прикоснувшись к фляжке губами, она точно удивилась и просто сказала:

— Воды!

Мои люди побежали к реке, хотя шлем, только что ими принесённый был ещё полон воды. Напившись, она привстала, с трудом держась на ногах; протянув руку, она положила её ко мне на плечо и, опираясь на него, сказала:

— Идёмте!

Её лошадь немного подкрепилась на зелёном лугу Думнак поправил на ней узду и поставил её на судно вместе с нашими лошадьми, но ноги её ещё дрожали она, по-видимому, ушиблась. Опираясь о моё плечо, незнакомка вошла на судно, очень осторожно, села на корму, не отказываясь на этот раз от моей помощи, и ещё раз сказала:

— Благодарю!

Перебравшись на другую сторону, Думнак заметил, что конь молодой особы ещё настолько слаб, что на него нельзя сесть верхом. Я спросил у своей пленницы, может ли она сесть на мою лошадь?

— Попробую, — ответила она.

Она позволила мне посадить её на седло и по-видимому держалась довольно крепко. Но из предосторожности я взял лошадь под уздцы и пошёл рядом с ней. Мои всадники тоже повели лошадей под уздцы.

Мы шли до Альбы часа три и, к счастью, никого не встретили. Своим спутникам я приказал никому не рассказывать об этом приключении, а на вопросы всем говорить, что это приехала молодая родственница моей матери, по имени Негалена.

Это распоряжение, по-видимому, было приятно молодой девушке.

Я провёл её в комнату, где жила моя мать, дал ей в услужение двух молодых женщин и отправился ночевать к Думнаку. На следующий день я послал спросить, может ли принять меня моя гостья.

Я застал её в большом зале, одетой на этот раз в женское платье, данное ей одной из крестьянок. Она была очень изящна в этом костюме. При моём появлении она встала, почтительно поклонилась и осталась на ногах, пока я не попросил её сесть. Она меня просила тоже сесть и улыбаясь сказала:

— Ты исполнил своё слово. Я вижу, что ты обращаешься со мной не как с пленной. Благодарю за твоё великодушное гостеприимство. Ты принял меня под кровлю твоей матери, не спросив меня даже, кто я такая, откуда и куда еду. Я знаю, что ты не заговоришь об этом, пока я сама тебе не скажу. Когда я тебе скажу, кто я и кто мой отец, ты сам рассудишь, что тебе делать. Если ты, подобно многим другим, слуга римлян, то ты будешь иметь удобный случай, выдав им меня заслужить их расположение. Если же ты только боишься навлечь на себя гнев Цезаря, то ночью выпустишь меня и укажешь мне самый безопасный путь в священную обитель друидов.

— Ты оскорбляешь меня, — сказал я, более огорчённый, чем разгневанный. — Я ни раб, ни трус.

— Я в этом уверена, — просто сказала она. — Я видела тебя вчера в деле. Победить меня не пустое дело, хотя я и была страшно утомлена: руки мои привыкли не к прялке, а к копью и мечу; я разбила немало римских шлемов и под ногами своими видела золотого орла.

Я припомнил, с какой силой отправила она Думнака и Арвираха в Сену, с какой твёрдостью устояла она против моего первого удара и как потом ловко отбивалась. Не находись она в таком неудобном положении, ещё неизвестно, вышел ли бы я победителем из этого поединка.

Между тем она продолжала.

— Да, я присутствовала при осаде лагеря Котты и Сабина, и участвовала во всех битвах галлов с римлянами. Я мыла руки в крови... Ты чувствуешь ко мне отвращение?

Я сделал отрицательный знак. Она продолжала:

— Что же делать? У такого народа, как наш, постоянно осаждаемого то римлянами, то германцами, молодым девушкам некогда прясть шерсть. Наши матери не раз бросались в бой, чтобы вернуть поколебавшихся воинов: не раз, видя, что их мужья и сыновья лежат в прахе, они продолжали битву. Отец мой никогда не имел сына, и потому воспитывал меня, как мальчика. В такие годы, когда ваши девочки играют в куклы, он выучил меня действовать копьём и мечом. Я не щеголиха из Лютеции: я варварка и дочь варварского народа.

— Если бы Галлия была вся населена такими варварами!.. Но продолжай, — я не смею перерывать тебя.

— Ты знаешь Амбиорикса?

— Какой галл не знает этого имени и не чтит его! Амбиорикс первый показал нам, что римский легион победим и что римский лагерь можно взять! Амбиорикс сумел познакомить Цезаря с чувством страха и стыда! Я могу призвать к тебе всех своих воинов, и они тебе скажут, при чьём имени трепещут наши мечи; они скажут тебе, сколько раз мы думали о расстоянии, разделяющем нас, и о препятствиях, мешающих нам присоединиться к герою.

— Да, да, — сказала она, взяв меня за руку, — как давно он ждал вас! Теперь, проехав по этой стране, покрытой лагерями и легионами, я поняла, почему его ожидания оказались напрасными.

— Так ты хорошо знаешь Амбиорикса?

— Это мой отец, — я его единственная дочь.

Я встал на одно колено и с жаром поцеловал край её платья. Она улыбнулась и сказала мне:

— Я была уверена, что ты меня не выдашь римлянам.

— И будь уверена, что ты выйдешь из этого дома только по своему доброму желанию, хотя бы все легионы Цезаря вошли в него с огнём и мечом. Наступит день, — и я чувствую, что это будет скоро, — когда я верну тебя в объятия твоего отца с десятью тысячами воинов в виде провожатых и с орлами легионов в виде трофеев... Но позволь мне предложить тебе один вопрос: каким образом очутилась ты на берегу Сены?

— Очень просто. Цезарь с десятью легионами ведёт с нашим народом самую опустошительную войну. Легионы эти то нападают массой на наши соединённые силы, то разделяются и идут по долинам, по ущельям, жгут деревни, режут стада, убивают даже женщин и детей и охотятся за людьми по болотам с собаками, которых кормят человеческой кровью. Только моему отцу удалось с несколькими всадниками обмануть хитрость жестоких охотников. Двадцать раз римляне думали, что уже окружили его в лесу, но окружённое место всегда оказывалось пустым. Двадцать раз Цезарю приносили голову, но голова всегда оказывалась не принадлежавшей Амбиориксу. Римляне выходят из себя, и Цезарь, чтобы дать отдых своим войскам, сделал воззвание к разбойникам, зарейнским германцам, и натравил их на нашу землю. В один из этих ужасных набегов я как-то отделилась от отца, которого травили, как волка, и поступила также по-волчьи: вернулась к линии загонщиков, прорвала цепь и ускакала. Со мной было человек двенадцать всадников; но лошади их пали от усталости, а потом умерли и люди. Последний из моих спутников сложил свои кости за день езды отсюда. Как уж я добралась до того места, где ты меня видел в первый раз, я до сих пор не знаю. Я выбирала лесные дороги, избегала жилых мест, ехала только по ночам и днём спала в какой-нибудь чащобе, питаясь дикими плодами, корнями и лесными ягодами. И если я не встретила ни римского патруля, ни латинского шпиона, ни галльского предателя, то в этом вижу только покровительство богов. Твои люди сочли меня за вора, — могла ли я не вступить с ними в спор? Почём я знала, были ли это честные галлы или изменники, продавшиеся римлянам? Остальное тебе известно. Ты не выдашь меня римлянам, но если присутствие под твоей кровлей дочери Амбиорикса может навлечь на тебя грозу римлян, то прикажи проводить меня к карнутам.

Я взял её правую руку и, призвав богов в свидетели, поклялся защищать её до последней капли крови.

— Знай, что ты полная хозяйка в этом доме. Моя мать принимает тебя у себя. Из области вечного блаженства, куда она отправилась добровольно, чтобы соединиться с супругом-героем, она окажет тебе покровительство и спасёт тебя. Тут ты всего скорее получишь известия о твоём отце. Я уверен, что очень скоро в наших долинах послышится призывная труба и ты увидишь, как мы схватимся за оружие, чтобы отстоять свободу всей Галлии.

Между нами было решено никому не говорить о её происхождении и имени. Она должна была навсегда остаться Негаленой, приехавшей к нам искать убежища и принести жертву на могиле моей матери. Чтобы дать ей больше свободы, я переселился в деревню, в другой дом. С тех пор она стала жить, как дочь паризского всадника, одеваясь в платья моей матери, распределяя обязанности служанок в доме и наблюдая за полевыми работами.

Мне казалось, что моя дорогая мать вернулась оживить наш старый дом. Добрый гений вернул счастье в Альбу. Прах наших предков должен был радоваться, и, хотя осень уже наступила и дни стали короче, но с моих соломенных крыш мне улыбалась весна. Я избегал подходить к дверям отцовского дома, и тем не менее, очень часто оказывался подле них. Амбиорига не избегала меня, и я зачастую заставал её в дверях дома, в длинном платье, обрисовывавшем её молодую фигуру, с распущенными по плечам белокурыми волосами. Она смотрела или на далёкий горизонт или весело любовалась на возвращавшийся с поля скот, побрякивавший бронзовыми колокольчиками под звуки пастушьего рожка. Часто я заставал её на каменной скамье около дома, с очевидным удовольствием оттачивавшей мечи и концы копий. Нередко она ходила в конюшни и белой рукой своей похлопывала по лошадям, называя их по именам. Кони радостно ржали, чувствуя, что их треплет рука воина и в то же время рука женщины.

Всадники и конюхи почтительно кланялись ей, крестьяне провожали её добрыми пожеланиями. Ока была вежлива с одними и ласкова с другими, но её никогда не покидал величественный вид истинной царицы.

— Боги дали нам другую Эпониму, — говорили все.

Один из моих всадников был тяжело ранен кабаном. Амбиорига отправилась при лунном свете на опушку леса, набрала каких-то таинственных растений, растёрла их и приложила к ране, произнося заклинания. Через неделю человек, проспавши трое суток, встал и уже был готов отправиться на новую охоту. С этого дня всё население позволило бы убить себя за Негалену.

Мы проводили долгие часы перед дверью нашего дома, разговаривая о подвигах её отца, о бедствиях галлов и о будущем возмездии. Однажды вечером, в то время как я проходил мимо дома, она вышла и взяла меня за руку. Она была бледна и страшно взволнована. Глаза её, неестественно расширенные, точно видели что-то во мраке. — Смотри! — сказала она.

Я ничего не видел.

— Видишь ты этого человека громадного роста, завёрнутого в кожу зубра, что скачет на взмыленном коне? Его преследует пятьсот всадников в низеньких шлемах... Его останавливает громадная река, и он попадётся им... Ах, нет! Слава богам... Он увернулся от них!.. Волны принимают его, как своего дорогого сына и переносят на другой берег... Проклятые остановились и копьями пробуют глубину реки...

Она замолчала, тяжело дыша. Потом дыхание её стало спокойнее; придя в себя, она удивилась, что держит меня за руку, и проговорила:

— Амбиорикс избавился от страшной опасности... Не здесь, а там... далеко, за лесами и горами... Теперь, в настоящую минуту, он в безопасности.

Тут я понял, что она обладает чем-то сверхъестественным, что глаза её видят то, чего не видят обыкновенные смертные.

В другой раз я застал её в слезах.

— Неужели ты не видишь? — сказала она. — Громадный костёр перед очень высоким городом... На этом костре к столбу привязан человек... По виду он похож на храброго воина, и по одежде, хотя и изодранной в клочья, его можно принять за галльского вождя... Его окружают римские легионы, выстроенные в боевом порядке, и человек в красном плаще... Но тут же стоят галльские воины в полном вооружении, вожди в шлемах с распущенными крыльями... Неужели людям с золотыми ожерельями не стыдно смотреть на смерть человека из их же среды? Тот, что в красном плаще поднял руку, — солдаты с факелами приблизились к костру. Они зажигают его... Ах!

Амбиорига упала без чувств, и не скоро пришла в себя.

Я не мог забыть того, что она мне сказала. Я помню, что Цезарь устроил тогда общее собрание галлов в одном укреплённом городе, чтобы судить предводителя восстания карнутов и зенонов. На этот раз я не поехал на приглашение. Но какое же могло быть отношение между этим собранием и видением, до такой степени поразившим Амбиоригу? Галльские предводители, присутствовавшие сложа руки на казни одного из своих собратьев? Этого быть не могло! Неужели можно было верить каким-то видениям женщины?

Через несколько дней старейшины Лютеции, возвратившиеся из собрания, рассказали мне, что там происходило.

Зеноны из страха принуждены были выдать своего вождя. Цезарь потребовал, чтобы уполномоченные галльских народов судили его. Странный суд, разбиравший дело под мечами шести легионов! Цезарь делал вид, будто он не вмешивается в разбирательство этого дела, предоставив всю низость приговора соотечественникам обвиняемого. Они осудили его, как бунтовщика, соучастника в убийстве назначенного Цезарем царя и подстрекателя восстания. Они осудили его в надежде, что Цезарь удовлетворится только приговором и не потребует исполнения его. Но они ошиблись в расчёте.

— Вы его осудили, — сказал Цезарь судьям, — и вам следует исполнить приговор. Он совершил преступление не против Рима, для него недосягаемого, а против мира Галлии. Это галльское преступление, и наказание должно быть галльским. Какое следует по обычаям ваших отцов наказание за него?

Старейшины Лютеции стыдились и приходили в отчаяние от подлости всех и своей собственной.

— На этот раз Цезарь переступил все границы, — говорили они. — Мы оказались судьями и палачами героев Галлии! Да разнесут боги своим дуновением прах умершего героя и рассыплют его по всей Кельтике! Всюду он поднимет мстителей!.. Братья с реки Кастора, терпение Лютеции лопнуло! Куйте железо и выделывайте мечи! Прежде чем растает снег на горе, Галлия будет свободна, или нас не будет в живых!

В долине жил один из паризских предводителей по имени Кереторикс. Это был красивый малый лет тридцати, и так как земля у него была плодородна, то у него было немало золота. Он принимал иногда у себя предводителей и сам ездил на их пиры. Но вообще его не любили, ему не доверяли и при его появлении тотчас же прекращали разговоры о свободе Галлии.

Когда-то один из его родственников, эдуйский старейшина, взял его с собой в Италию. Он вернулся оттуда пленённый римлянами, их языком, обычаями, порядками. Он выстроил себе дом, походивший на римский дворец, как клетка для кроликов походила на жилище предводителя. Дом был крошечный, но в нём было нечто вроде колонн и статуй, проданных ему торгашами Лациума за настоящие ценности наших ремесленников. Из Рима он привёз раба, в обязанности которого лежало брить господину своему усы и бороду, завивать волосы и красить их в чёрную краску. Кереторикс, вместо рыжей гривы и длинных усов благородного галла, щеголял бритым лицом римского купца. Он пытался носить тогу, но над ним так стали потешаться, что он бросил её. Зато рубашку, штаны и тунику он шил из материи, привезённой из Италии, и платил за них очень дорого.

Наши пиры, на которых мясо разрывали руками и зубами, внушали ему отвращение; он говорил, что наш мёд и наша сикера годятся только для того, чтобы ими мыть ноги лошадям; он пил только итальянские вина. Он описывал нам пиршества в Риме, на которых едят лёжа и стол покрывают хрусталём, прозрачным, как воздух, — пиршества, на которых подают такие кушанья, что трудно узнать, из чего они сделаны.

Мы не могли не слушать его, так как он рассказывал о вещах, для нас очень удивительных. Он описывал нам сенат, где азиатские цари, в золотых венцах, надевали шапки рабов-отпущенников и падали перед ним ниц; он описывал процессии граждан в парадной одежде, молодых девушек в белых платьях, жрецов, весталок, жертвоприношения, на которых текла кровь сотни быков, белых как снег, описывал зрелища, называемые «театром».

— Но это ещё ничего не значит, — воодушевляясь, продолжал Кереторикс. — Кто не видел игр в цирке, тот не видел ничего.

Там на искусственном море плавают галеры, и дают морские битвы на волнах красного цвета. Там появляются хищные звери Африки, сотни слонов сразу, до четырёхсот пантер, до шестисот львов, и всех их выпускают против людей. Там выходят до трёхсот пар гладиаторов, одни со щитом и мечом, другие с трезубцем и сеткой; они прибегают ко всевозможным хитростям борьбы и дерутся с ожесточением, в то время как народ, консулы, даже знатные молодые девушки, опустив пальцы, решают вопрос о судьбе побеждённого...

— Верно у твоих гладиаторов нет ни головы, ни сердца? Почему же они не бросятся все вместе на этих консулов? Говорил ли ты когда-нибудь с этими несчастными?

— Конечно.

— И разве они не по-галльски отвечали тебе? Кереторикс не смущался такими пустяками.

— Вы воображаете, — говорил он, — что ваши клиенты и ваши рабы повинуются вам? Отправляйтесь-ка в Рим посмотреть, что значит повиновение. Вы там узнаете, что значит патрон. Каждое утро дворец его осаждён толпой людей, которые являются поцеловать край его одежды, и зачастую он не принимает их; когда ему кланяются на улице, то на поклоны отвечает раб, которого он нарочно для этого берёт с собой. А рабы? Это вовсе не такие скоты, как наши, но люди на тысячу раз более знающие, чем наши друиды, — это люди, изучившие грамматику и поэзию, отлично играющие на всяких инструментах и вникнувшие в тайны врачевания! И они повинуются каждому взгляду и малейшему движению пальца своего господина, который не удостаивает даже говорить с ними, а только лёгким посвистыванием, прищёлкиванием пальцев, движением бровей выражает им свои желания. Но чаще всего им самим предоставляется отгадать и предупредить его волю. Вот я хотел бы, чтобы мне так служили! Недогадливых и ленивых страшно наказывают: секут розгами, колют вилами, клеймят им горячим железом лоб, прибивают к кресту или бросают в пруды на съедение рыбам.

— Какой ужас! И эти римляне ещё называют нас варварами? Ты думаешь, что такой народ одержит верх над нами?

— Можно подумать, что вы не знаете легионов. Полноте, друзья мои, с вашими шайками необученных и плохо вооружённых крестьян вам никогда не сравниться с ними. Никогда, никогда!.. Всё-таки это на помешает мне пойти с вами, когда раздастся призывная труба, и сражаться против них, но моё преимущество перед вами заключается в том, что я знаю, что делаю глупость. С вашими друидами, бардами, рогатыми богами из вас никогда ничего не выйдет. Рим вас проглотит, как проглотил других. И для вас будет лучше, если это случиться раньше, потому что в таком случае вы можете сделаться римлянами.

Тут все приходили в негодование.

— Ты перестал быть галлом. Тебя недаром прозывают римлянином...

— Я такой же добрый галл, как и вы, — отвечал он, — но только в другом смысле. Цезарь тоже добрый галл. Даже когда он победит вас всех, Рим даст ему прозвище Галла.

Мы все с каждым днём всё более и более презирали его. Никто не приглашал его на пиры. Мы боялись выдать ему тайны нашей родины. Да и кроме того насмешки его охлаждали наше рвение. Это была зловещая птица, завывающий пёс.

Однажды, как-то случайно, он заехал ко мне. Увидев Амбиоригу, он был глубоко поражён её красотой и стал допрашивать моих людей. Ему сообщили, что это родственница моей матери. Он приехал ещё раз и просил у меня позволения охотиться в моих лесах.

— Сколько тебе угодно, — отвечал я.

Он приезжал даже в моё отсутствие и находил предлоги входить ко мне в дом и говорить с Амбиоригой. Однажды смелость его дошла до того, что он объяснился ей в своих чувствах.

Амбиорига посмотрела на него. По-видимому, она так удивилась, точно перед ней появился какой-то любопытный зверь.

— Кто ты такая, девушка? — говорил он ей. — Смертная или же богиня, скрывающаяся под одеждой смертной?

— А ты кто такой? — сухо отвечала она. — Честный галльский вождь или же римский раб? Что тебе от меня нужно?

— Мои намерения чисты, как дневной свет, — прошептал он, сконфуженный её ответом. — Я желал бы предложить тебе руку...

— Ты не знаешь, кто я такая. Ты не знаешь, говоришь ли ты с рабыней Венестоса, с его родственницей или с его невестой. Как же ты осмелился, если ты считал меня его рабыней, посягнуть на его собственность? Если ты считал меня его родственницей, как же ты осмелился говорить со мной, не испросив на то позволения главы семьи? Если же ты считал меня его невестой, то мог ли ты сравнивать его достоинства с твоими?.. Знай, что я благородная галльская девушка, и что тот, кто будет просить моей руки, должен будет бросить к моим ногам вместе с свадебными подарками головы римлян... А твоя голова очень походит на те головы, которые я требую!

Затем, указав на развешенные мечи, она прибавила:

— Если бы я могла думать, что такая женщина, как я, может быть оскорблена таким человеком, как ты, под рукой у меня нашлось бы, чем тебе отмстить за оскорбление. Я не окажу тебе чести и не расскажу Венестосу о твоей наглости. Уходи!

Он вышел, униженный и взбешённый.

Амбиорига не сообщила мне об этом происшествии, оттого ли, что считала Кереторикса недостойным быть наказанным моей рукой, или оттого, что не хотела тревожить меня, зная, как я занят мыслями о священной войне.

Наступила зима. Цезарь перешёл за Альпы, но за собою оставил Кельтику, раздавленную под тяжестью его армий. По обыкновению, наша местность более других была окружена сетью его постов, лагерей и военных дорог. Он чувствовал, что тут билось возмущённое сердце Галлии, и железной рукой пытался раздавить его: в окрестностях было расположено десять легионов.

По временам в деревнях слышались громкие крики: это римляне являлись из лагерей и уводили быков, баранов, кур и забирали хлеб; по ночам вспыхивали пожары: очевидно, что кельтские крестьяне плохо понимали по-латыни и отказывались исполнять требования римских солдат.

Точно мало было десяти легионов, и Цезарь, как говорили, перешёл через Альпы для того, чтобы сделать в Италии новый набор и вернуться к нам с сотней тысяч новых солдат, чтобы разделить наши лучшие земли между ними.

Как всё это ни было печально, но духом мы не падали. Чувствовалось, что мы все, начиная от предводителей до последнего раба, твёрдо решились покончить с этим делом. Следы наших гонцов, переходивших из деревни в деревню, перекрещивались со следами римских лазутчиков.

Осаждать лагеря народ не решался, но в уединённых хижинах римские мародёры находили очень дурной приём: зачастую крестьяне встречали их с вилами в руках, бросали в колодцы, проламывали лёд на реках, чтобы утопить их, или же бросали их тела на съедение собакам и свиньям. К вечерним перекличкам не являлось такое множество римских солдат, что они перестали выходить из лагерей небольшими отрядами.

Галлы перестали скрываться от римских шпионов. Ремесленники Лютеции продавали фигурки, изображающие Цезаря с громадной головой и крошечными ножками, прибитым к кресту за руки и за ноги. Барды их распевали по улицам о подвигах Бренна в боях против Рима и возбуждали народ к всенародному восстанию. Поселяне были настроены точно так же и называли собак своих Цезарем.

По всей Галлии стали совершаться удивительные вещи. В лесах слышались голоса, и несмотря на завывание волков галлы ясно слышали слова привидений:

— Мы погибли, потому что не умели соединиться. Соединитесь вы и отомстите за нас!

Из лесов выходили друиды, покрытые мхом, и девушки с распущенными волосами и предвещали гибель Рима. Народы всей Галлии вооружались. Старая ненависть была позабыта: все прощали друг другу обиды и желали соединиться. Я снял со своего дома все черепа, бывшие когда-то головами галльских воинов, и благочестиво предал их земле.

В лесах Альбы мои люди подняли истощённых прохожих, умиравших от холода и едва прикрытых лохмотьями. Когда их привели ко мне, и они увидали Амбиоригу, то не верили глазам своим и, падая перед ней, целовали край её одежды. Они хотели говорить, но она на языке, непонятном моим кельтам, приказала им молчать.

— Это, — сказала она мне, — воины моего отца, которые, подобно мне, спаслись от римлян и нечаянно попали сюда. Я знаю их. Они умеют страдать, повиноваться и умирать. Возьми их к себе на службу. Из любви к моему отцу и ко мне они до последнего вздоха будут верны тебе.

Я дотронулся правой рукой до их мечей; они поцеловали мне колени. Я приказал накормить, одеть их и присоединил к своим воинам.

Кроме этих пришельцев к нам приходило много народа. По совету Амбиориги я почти ежедневно переправлялся через Сену на лодке или по льду и дожидался на правом берегу беглецов, направлявшихся с севера. Таким образом я встретил более тридцати человек. Всё это были люди огромного роста с развевающимися рыжими волосами и серыми глазами. Они ели, как голодные волки, но не пили ничего, кроме воды. Я увидел, что к весне у меня в деревнях останется очень много баранов и быков, и даже по этой причине мне хотелось скорее покончить с римлянами.

Мы взялись бы за оружие, но Галлия ждала вождя. Нам нужен был человек, которого мы слушались бы беспрекословно, по мановению ока, который мог бы усмирять необузданных всадников и мог бы казнить дюжинами изменников и ослушников. Но кто же будет этим вождём? Амбиорикс был далеко, а Цезарь убил лучших из нас. Неужели мы уступим римлянам за неимением предводителя?

Мы, галлы, такие гордые, такие независимые, мы жаждали беспрекословного повиновения воле одного человека. Мы пошли бы даже за разбойником, за рабом, если бы только они повели нас к победе. Однажды Амбиорига сказал мне:

— Освободитель явился. Гу-Гадарн появился на земле: его зовут теперь Верцингеториксом.

В это время ещё никто не говорил о Верцингеториксе, сыне Кельтила.

В середине холодной зимы я однажды сидел перед очагом и грелся, раздумывая о разных разностях, как вдруг услыхал звук рожка у ворот в деревню.

Вслед за этим дверь отворилась, и в неё вошёл Вергугодумно, старейшина Лютеции, покрытый инеем и занесённый снегом. Я вскочил, усадил его перед огнём и налил кубок вина. Он был очень взволнован.

— Ты, кажется, ничего не знаешь? — спросил он.

— Не знаю; да в такой холод никто мимо Альбы и не проезжает... А разве есть что-нибудь новое?

— Новости большие! Очень большие! Разве мало я до сих пор беспокоил тебя своими советами быть осторожным? Ну, а теперь я приехал сказать тебе: время действовать наступило.

— Слава богам! Да что случилось?

— Что случилось? А то, что если ещё не вся Галлия встала, то она встанет, может быть, завтра. Все племена, даже арвернцы и эдуи только о том и помышляют, чтобы присоединиться к нам и идти против римлян. У арвернцев Верцингеторикс, сын Кельтила, заставил своих людей взяться за оружие. Надо только, чтобы кто-нибудь начал...

— Почему же нам не начать?

— Мы начнём завтра. Сегодня знак подаст другой народ, народ, живущий на Луаре. Таким образом, поднимаясь, он перережет сообщения между римскими легионами на севере и новобранцами, прибывающими из провинции. Знак подаст народ, занимающий центр Галлии, для того чтобы этот сигнал донёсся одновременно во все концы страны...

— И какой же это народ?

— Это должны быть карнуты. Их земли на севере доходят до Сены, а на юге переходят за Луару. Они находятся в тесных сношениях с разными другими племенами, так что восстание карнутов поколеблет сразу до двадцати народов. Народ этот очень богатый и самый богомольный из всей Галлии: его друиды, его леса, посвящённые Тейтату, привлекают со всех сторон богомольцев. В Галлии нет человека, который не знал бы страны карнутов и не ходил бы туда на богомолье, или не посещал бы тамошних портов, рынков и ярмарок.

— Карнуты слишком богаты, — не без горечи сказал я, — чтобы выступить первыми на такое дело.

— Поэтому-то уговорить их стоило немалого труда. Старейшины их не соглашались, потому что имеют крупные дела с римскими купцами. Они боятся за свои красивые дома, за свои большие стада; судьба арморийцев приводит их в ужас, и они не хотят, чтобы их выдали Цезарю, который может предать их смерти, по обычаю галлов, на костре или, по обычаю римлян, под розгами и секирой их ликторов. Между ними есть решительные люди, которые напугали совет старейшин, говоря ему о гневе всего народа. После этого старейшины стали сговорчивее. Знак подадут карнуты, но они требуют, чтобы все галльские народы самым торжественным образом обязались не покидать их в опасности, на которую они идут ради общего дела. И потому надо привезти знамёна всех народов, для того чтобы карнуты видели, что все решились умереть или победить с ними.

— Когда же мы отправляемся?

— Уполномоченные Лютеции и предводители правого берега приедут к тебе сегодня вечером, так как Альба находится по пути к карнутам... Мы рассчитываем на твоё гостеприимство на сегодняшнюю ночь... Завтра утром мы двинемся в путь... Кости брошены, и да сохранит нас Тейтат!

Я с жаром поцеловал его за его добрые вести.

Созвав своих людей, я уведомил их о нашем отъезде, не рассказывая о цели путешествия. Они очень скоро поняли, что дело заключалось в движении против римлян, и шумно выразили свою радость. Радость их несколько утихла, когда я сказал, что беру с собой только Арвираха, Думнака и несколько всадников.

Вскоре по всей долине разнеслись крики, доказывавшие, что новость там стала известна.

Карманно, Боиорикс и Цингеторикс приехали с половиной своих воинов. К вечеру стали съезжаться предводители с верхней и нижней Сены, предводители с правого берега и часть старейшин Лютеции, в шлемах казавшихся весьма представительными.

Вечером мы задали настоящий пир и уснули, мечтая о славе и свободе.

Утром перед моим домом собралось пятьсот всадников, все верхами. Пеших мы с собой не брали.

Перед отъездом я просил Амбиоригу принять меня.

— Сердце моё обливается кровью при мысли о разлуке с тобой, — сказал я. — Прости меня за то, что я хочу сказать тебе, но если уважение долго сдерживало мои чувства к тебе, то теперь, в такую торжественную минуту молчать более я не могу... Я отправляюсь на опасное дело и оставляю тебя в опасном положении, так как римские легионы стоят тут близко... Одни боги знают, увидимся ли мы когда-нибудь с тобой... Я жертвую своей жизнью, и если вернусь сюда живым, то буду считать себя как бы воскресшим... Позволь же мне говорить, как говорил бы умирающий... В ту минуту, как я отправляюсь, чтобы отмстить за твоего отца и за твою родину, неужели тебе нечего сказать мне?.. Заговори первой, так как в самом деле слова не идут у меня с языка и у меня недостаёт сил высказаться.

Она улыбнулась, и на строгом, воинственном лице её появился оттенок нежности.

— Ты завоевал меня с оружием в руках, и разве я не пленная твоя?

— Нет, не говори так! Моя пленная! В настоящую минуту в груди моей трепещет вовсе не сердце победителя... Побеждённый и пленный — это я. Я очень хорошо знаю, что боги создали тебя выше меня и умом и душой... Какими подвигами могу я сделаться достойным дочери Амбиорикса? Когда осмелюсь я просить девушку, которую я как госпожу поселил у себя в доме, принять и мою руку, и моё сердце?

Она перестала улыбаться, и задумчиво сказала мне наконец:

— Неужели ты думаешь, что я могла остаться слепой к твоим достоинствам? Ты хочешь, чтобы я сказала то, чего ты не решаешься высказать? Ну, так я скажу тебе: я люблю тебя! Я люблю тебя за твоё великодушие, за твою преданность нашему общему делу, делу всей Галлии и моего отца Амбиорикса. Я не знаю, да и представить себе не могу другого человека, супругом которого я желала бы быть. Я говорю с тобой откровенно, как с воином и братом по оружию, как говорила бы благородная девушка с храбрым предводителем. Но могу ли я дать тебе слово, не спросив благословения своего отца?

Я печально опустил голову.

— Не огорчайся, — продолжала она. — Я знаю, что не увижу его скоро, — может быть, даже никогда. Не имея возможности спрашивать его совета, я привыкла поступать согласно с его желаниями, как будто бы он сам выразил их мне, и во всём подчиняться его воле. Знаешь ли ты, Венестос, что он сказал бы мне, если бы я могла обратиться к нему?

— Да, я угадываю, я знаю, я чувствую.

— Ты понял меня. Никогда он не отдал бы моей руки воину, который не рискнул всем, чтобы освободить свою родину. Отправляйся же туда, куда тебя призывает честь, и возвращайся, исполнив свой долг. Я не требую, чтобы ты вернулся победителем, так как победа находится в руках богов; но люди могут несмотря на поражение сделаться великими. Храбрый человек остаётся всегда господином своей чести... Возвращайся, и тогда ты скажешь мне: вёл ли ты себя так, что покойные твои отец и мать остались бы тобой довольны?.. И в таком случае мой отсутствующий отец одобрил бы моё согласие сделаться твоей женой.

Она протянула мне руку. Я взял её руку и надел ей на палец золотое кольцо. Она не сопротивлялась и, срезав прядь своих роскошных волос, подала её мне.

— Ты желаешь, чтобы я помнила, что принадлежу тебе? — сказала она. — Обещаю тебе. А вот это тебе на память.

— Это послужит мне оберегом, который сохранит меня во время битвы. Будь уверена, что я вернусь достойным тебя или совсем не вернусь.

Мы простились, и я вышел из дома. Вскочив на лошадь, я обратился к крестьянам и воинам, не отправлявшимся со мной, и, указывая на Амбиоригу, стоявшую в дверях, сказал:

— Поручаю вас ей, а её поручаю вам. Вы должны почитать её, как почитали мать мою. Вы будете повиноваться ей, как повиновались когда-то моему отцу. Когда она будет отдавать вам приказания, то знайте, что приказания эти отдаю вам я её устами. В случае опасности защищайте её. Если ей придётся умереть, умрите вместе с ней.

Я был так взволнован, что более говорить не мог. У меня недоставало даже духа ещё раз повернуться к ней. Я пришпорил своего коня, и весь мой отряд поскакал за мной к югу. Мы ехали под хлопьями падавшего снега, застилавшего перед нами дым наших родных домов, ехали навстречу неизвестному нам будущему. Но все мы были бодры и полны надежд!

На второй день мы были уже в стране карнутов. Там нас ждали проводники. Когда стало смеркаться, они проводили нас по дремучему лесу на широкую прогалину. Это и был Немед, или священное место.

Окружённое громадными дубами, оно было полно народу, который в сумраке мы сначала едва могли разглядеть; но вскоре луна, выкатившаяся из-за туч, ярко осветила площадку, и мы увидели жертвенник из грубого камня, около которого стояли человек сто друидов в белой одежде с красными каймами, с дубовыми венками на головах. Барды, подыгрывая себе на арфах, пели торжественную и грозную песню. Большой белый бык, почти покрывавший весь жертвенник, лежал со связанными ногами и мычал.

Вокруг площадки стояли громадные отряды воинов, и со всех сторон собирались, неслышно ступая по снегу, заговорщики.

Тишина была полная и раздавались только звуки арфы. Вдруг послышался голос предводителя карнутского. Он заговорил о галльских народах, стёртых с лица земли или уведённых в рабство, и изрёк воззвание к теням предводителей, предательским образом убитых Цезарем. Карнуты, уступая желаниям других народов, решились подвергнуть себя такого рода избиению и мучениям, чтобы отомстить римлянам. Он требовал, чтобы мы дали клятву, и давал нам обязательства от имени своего народа.

По безмолвному лесу раздался оглушительный стук мечей по щитам и крики восторга и признательности.

— Благодарим вас, благородные карнуты! Вы жертвуете собой для нас, и мы все пожертвуем собой для вас.

Воины плакали и рыдали от умиления и жалости к карнутам, при мысли о том, какую громадную приносили они жертву.

Вдруг зажглось бесчисленное множество факелов. Звуки арф усилились. Бронзовые ножи сверкнули в руках жрецов, а золотые серпы у их поясов. Громадный бык забился в отчаянии и издал страшное мычание, после чего на белый снег и на белое одеяние жрецов брызнула струя алой крови.

По данному знаку все знамёнщики подъехали к окровавленному жертвеннику.

Тут было до сотни знамён, на которых красовались орлы из вызолоченной бронзы или из янтаря, журавли, ласточки, петухи, волки, львы, быки, кабаны.

Из предводителей со знамёнами, окружавших жертвенник, большая часть была незнакома мне, по крайней мере в лицо. На некоторых было почти римское вооружение, а на других военный наряд галлов. Были люди, одетые только в звериные шкуры, с мордами зверей вместо шлемов.

Старейший из жрецов приказывал приблизиться каждому знамёнщику, окунуть в кровь конец своего меча и громким голосом произнести имя своего народа или племени, имя предводителя и число ратников, которых он обязуется выставить для священной войны.

Таким образом мне привелось услышать перечень почти всех галльских народов. Я никак не думал, чтобы галльский союз был так велик, и чтобы все до такой степени ненавидели римлян. Я услыхал имена предводителей, которых я никогда не видал, но о подвигах которых слышал. Имя Верцингеторикса было встречено громом рукоплесканий; стук мечей был так силён, что в глубине лесов завыли волки, и внезапно разбуженные громадные орлы с испугом пролетали над жертвенником.

Над каждым знамёнщиком, преклонявшимся перед алтарём, старый друид протягивал руки и, произнося таинственные слова, предсказывал знамени победу. Мы повторяли клятву, что каждый умрёт за всех, и все за каждого. Веткой, омоченной в крови, жрецы окропляли войско и грозили страшными проклятьями против всякого нарушения клятвы.

— Да будет клятвопреступник лишён воды и огня! Да будет он проклят на земле, на небесах и в аду! Да сбросит его Камул с седла во время битвы! Да растерзают волки его тело, и да выклюют вороны ему глаза! Да собьёт Тейтат душу его с пути к вечному блаженству и да препроводит он её в пропасть вечного раскаяния и вечной муки!

Самые храбрые воины склоняли головы под руками друидов и под страхом ужасных слов, вылетавших из уст людей по повелению небес.

Когда огонь, разведённый на жертвеннике, сжёг жертву до костей, факелы были опрокинуты на снег, и друиды громким голосом закричали:

— Да угаснет так жизнь Цезаря и всех его легионов!

На следующий день предводители карнутов собрали на одной из площадей священного города Аутрикума уполномоченных галльских народов. Они сказали им:

— Вы дали нам клятву, положив руки на перерезанное горло быка. Мы со своей стороны тоже дадим вам клятву.

Они объявили нам, что в этот же день идут в Генабум, и предлагали нам следовать за ними. Этим карнуты хотели показать нам, как серьёзно смотрели на это дело. Они отправились со своими воинами так скоро, что мы остались далеко позади них.

Мы шли всю ночь. Утром, когда подошли к Луаре около Генабума, мы увидали пламя в разных местах города. На улицах раздавались отчаянные крики людей, которых или преследовали или убивали. На водах реки мы увидали различные предметы: мебель римскую, ещё горевшую, тюки разных товаров, тела людей, одетых по-римски, и тела женщин, надувшиеся платья которых поддерживали их на воде.

Я сказал Вергугодумно, что вовсе не люблю такой резни. Галльская удаль не должна была себя выказывать на безоружных людях и женщинах.

— Что может быть общего между этими людьми и нами? — отвечал он мне. — Прибереги своё сожаление для наших... Согласись, что карнуты выказали замечательную отвагу, так как в случае неудачи им нечего ждать пощады. За одну голову римлянина Цезарь возьмёт сто голов карнутов.

— Оно было бы лучше, если бы они напали на шесть легионов, которые стоят у зенонов.

Лишь только началась резня в Генабуме, как весть о ней разнеслась по всей Галлии. Перебегая от одной деревни в другую, народ кричал:

— Римлян режут! К оружию, галлы!

Впоследствии жители Лютеции и Альбы уверяли меня, что они узнали об этой резне в то же утро, когда пожары едва потухли. Вечером же об этом узнали до самой границы римской провинции.

Нигде легионы, испуганные этим внезапным восстанием, не тронулись с места. Начальники их поспешили очистить сторожевые посты, отозвали разъезды и стянулись в укреплённые лагеря.

В это же самое время на языке у всех только и вертелось имя Верцингеторикса, сына Кельтила, которого его соотечественники-старейшины убили за то, что он хотел соединить всю Галлию под начальство одного человека.

О сыне рассказывали удивительные вещи. Боги закрыли его тучей, чтобы скрыть от убийц отца. Они воспитали его в таких страшных местах, куда никто не мог проникнуть, не подвергаясь опасности. Он вырос в грубой пастушьей одежде и прятался в кратеры вулканов, извергавших в прежние времена пламя. Волки провожали его между пропастями, вороны приносили ему пищу; орлы парили над ним во время его сна, чтобы уберечь его от палящих лучей солнца. Бог Камул, с которым он удостоился разговаривать, научил его, что делать, чтобы победить римлян; он обещал ему обернуться лисицей, чтобы, пробравшись в неприятельский лагерь, узнать все их тайны, или же — ястребом, чтобы скрыться от преследования. Когда наступило время, назначенное судьбой, он явился народу. Старейшины отказались от него, потому что он был одет в платье пастуха, но весь простой народ сотнями и тысячами стекался к нему. Они провозгласили его освободителем, о котором было предсказано. Говорили, будто он осадил город, куда заперлись изменники и знатные люди, и каменные укрепления перед ним распались, бронзовые ворота отворились, а дурные люди бросились в пропасти. Теперь он призывал к оружию всех добрых товарищей, всех желавших или быть свободными, или умереть.

— Всё это, конечно, басни, — говорил мне Вергугодумно. — Верно только то, что Верцингеторикс храбр, энергичен и ловок. Такой предводитель нам нужен.

— Я сейчас же отправлюсь к нему со своими людьми.

— Что ты? Нам надо поскорее вернуться к паризам и приготовиться к защите наших очагов. Ты забываешь, что нас окружают десять легионов.

— Они не осмелятся шевельнуться до возвращения Цезаря.

— Ты, может быть, и прав... Но твой дом... Твоя гостья?

— Ради неё-то я и не хочу возвращаться домой... Я не вернусь, не омочив меча своего в римской крови... Отсутствие моё не будет продолжительным, — вот ты увидишь! Я вернусь прежде, чем Цезарь успеет посетить вас. Поручаю тебе моё имущество, моих подданных... моих гостей. Поручаю их тебе, как союзнику, как другу... До свидания!

— Да возвратят нам тебя боги!

Воины мои вскрикнули от радости, когда я сказал им, что веду их к Верцингеториксу, и что домой мы вернёмся только победителями.

Пятьсот паризских всадников и предводители восьми паризских долин и Лютеции единодушно признали меня своим начальником. Сам же я был подчинён Вергассилавну, с которым мы были в прекрасных отношениях.

Мы ехали семь дней. Дороги были завалены снегом и проходили по гористой местности: нам приходилось пробираться по узким ущельям и окраинам пропастей, в глубине которых неслись бурные потоки.

Вечером на седьмой день мы въехали в укреплённый город Герговию, где был Верцингеторикс. Вся страна была полна войск, и новые отряды постоянно подходили днём и ночью. На горах и в долинах, везде виднелись бивуачные огни или же освещённые деревни и города, переполненные союзными галльскими войсками.

На следующее утро нам было приказано явиться на смотр к Верцингеториксу. Мы проехались мимо него, и он, по-видимому, остался доволен нашим вооружением и порядком, царившим в наших рядах.

После смотра я был вызван вместе с другими начальниками, и в первый раз увидел Верцингеторикса вблизи.

Это был человек лет тридцати, громадного роста, со строгими чертами лица. Он окинул нас быстрым взглядом своих выразительных глаз с металлическим блеском и таким суровым тоном задал нам несколько вопросов, что мы тотчас же почувствовали, что он собрался держать нас в строгой дисциплине.

Все находили в лице его какую-то роковую черту, какая была и в лице его отца, жестоко поплатившегося за ненависть к себе знатных людей, друзей римлян.

Хотя он говорил повелительно, но это нисколько никого не поражало, потому что говорил он точно не от себя, а от лица всей родины, Галлии, говорил так, что нельзя было не повиноваться ему.

Верцингеторикс, посмотрев на нас, обратился к нам с краткой речью. .

Он сказал нам, что взялся за оружие для того, чтобы отстоять свободу всей Галлии, что наступало время узнать, преклонятся ли свободные сыны Галлии перед римскими розгами и секирами, будем ли мы подданными тех самых римлян, которые платили дань нашим отцам; послужат ли богатства, дарованные богами Галлии, плодородие её почвы, труд наших рук только для того, чтобы платить долги проконсула; будут ли наши дети пополнять ряды рабов; осквернятся ли наши святые обители римскими идолами; послужат ли наши поля для переселенцев, являющихся с Тибра; или же Галлия отстоит свою свободу.

Он с увлечением описывал нам будущую великую Галлию, которая освободит угнетённые народы и заставит римлян по-прежнему платить нам дань, как это было во времена Бренна.

Мы слушали его с таким вниманием, что не смели прервать даже для того, чтобы выразить свой восторг.

Он продолжал:

— Уже почти все племена Галлии ответили на мой призыв, и ежедневно ко мне являются новые отряды. Если богам будет угодно, то через два месяца римская провинция сделается свободной Галлией. Когда на горах начнёт таять снег, мы переберёмся через Альпы. Мы сумеем найти путь от Альп до Рима. И последнее слово, паризы! Мы храбрее римлян, но победить римлян мы можем только римской дисциплиной... Начальник, назначенный мною, сообщит вам, какое наказание ждёт нерадивого и невнимательного воина, который осмелится грабить в дружественной стране, который не явится по первому требованию начальника, не будет соблюдать порядка в битве, и даже того, кто осмелится победить без позволения своего начальника... Для храбрецов у меня назначены награды: тому, кто первым войдёт в неприятельский лагерь, я даю полный щит золота; кто принесёт мне римского орла — две тысячи десятин земли по выбору в римских колониях и пятьсот тому, кто принесёт мне знамя. Как в наказании, так и в награде я не буду делать никакого различия между знатным воином и крестьянином. Римское рабство сделало всех нас равными. А теперь отправляйтесь по своим местам.

Нам вскоре привелось подивиться улучшениям, произведённым Верцингеториксом в его войске.

Так как он был самым богатым человеком в Галлии и самым могущественным, то он чеканил монеты со своим значком. Между своими подданными он мог набрать целый легион. Он организовал и вооружил его так, что тот не уступал знаменитым легионам Цезаря.

Отборная рать Верцингеторикса приводила нас в восторг. Когда по утрам она обучалась и, как римский легион быстро развёртывалась и свёртывалась, вокруг неё толпами собирался народ. Вообще вся тактика была позаимствована от римлян, и кроме того, солдаты умели складывать из своих щитов «черепаху>, чтобы под её защитой иметь возможность взбираться на стены.

У всех галлов недостаток заключался в том, что, когда мы нападали на неприятельский отряд или осаждали укрепления, мы двигались стадом, воюя каждый за себя, как люди, принимающие участие в охоте. Римляне же, напротив, продвигались равномерным шагом, правильными рядами, прикасаясь локтями друг к другу. Вот против этого-то нашего недостатка Верцингеторикс и старался действовать тактикой.

Он образовал, кроме того, правильную конницу, разделив её на отряды, и применил в ней улучшение, заимствованное им от германцев и неизвестное римлянам: каждому конному он дал быстроногого пехотинца, который бежал подле, держась за гриву. Когда такой отряд шёл в наступление, пехотинец, обнажив меч, кидался под лошадь римлянину или вонзал ему дротик прямо в лицо.

Эти нововведения сильно интересовали галлов и всем хотелось воевать под начальством Верцингеторикса, но он не хотел иметь новичков и говорил:

— Пусть люди лучше сражаются тем оружием, к которому они привыкли с малолетства.

Поэтому в нашем войске одни отряды были вооружены по образцу наших дедов и отцов, другие — по образцу римлян. Но всех поддерживал единый дух. Верцингеториксу важно было иметь только ядро из отборного войска.

Дисциплина соблюдалась строжайшая, и каждое нарушение строго наказывалось точно так же, как и в римских легионах. Однажды у входа в палатку предводителя я увидел одного из своих касторов, босого, в одной рубашке, в цепи вокруг тела, посиневшего и дрожавшего от холода. Он был наказан за то, что показал язык человеку старше его чином.

Когда вина была более серьёзной, то Верцингеторикс поручал друидам произнести приговор. В таких случаях виновных выгоняли из лагеря, полунагих и без оружия.

Когда первые отряды Верцингеторикса были собраны и обучены, он отдал их под начальство наиболее опытного из своих помощников, а сам отправился к стране битуригов, где было множество цветущих городов, плодородные поля и луга, покрывавшие долины, и где железная руда выходила почти на поверхность земли.

Верцингеторикс знал, что некоторые из предводителей этого племени отказывались подать голос за независимость из страха, что война разразится на их земле.

Тем не менее, когда он подошёл к их городу, все старейшины явились предложить ему почётного вина.

— Вы несколько опоздали, — сказал он им. — Я знаю, что вы обращались за помощью к римлянам.

— Обрати внимание, в каком мы находимся положении, — заявил ему один из старейшин. — Неизвестно, галлы или римляне одержат победу. Если бы мы примкнули к тебе как бы добровольно, а не по принуждению, то Цезарь обошёлся бы с нами жестоко.

— Так и быть, я принимаю ваши предложения, но вы мне дадите заложников, и прежде всего тех лиц, которые были против свободы. Вы откроете мне ваши города и снабдите меня войском. Мне особенно нужна конница.

— Можешь брать заложников, сколько тебе угодно. Входи прежде всего в нашу столицу; все остальные города будут для тебя открыты. Мы призовём к оружию всю нашу молодёжь, и наши знамёна с кабаном присоединятся к твоим. Вся наша земля со всеми её богатствами принадлежит тебе.

— Готовы ли вы сражаться с нами и разделять как неудачи, так и удачи?

— Да, на живот и на смерть!

— Готовы ли вы пожертвовать всеми вашими богатствами ради святого дела освобождения, не бледнея от того, что факелы появятся в ваших городах и деревнях?

Они немного смутились, но всё-таки ответили:

— Мы готовы на всё!

— Я включаю вас в союз Галлии, целиком восставшей против угнетателей... Я надеюсь отвоевать вам свободу, хотя победа находится в руках богов.

Эти битуриги сделали тоже, что сделали тогда многие из галльских народов. Простой народ всюду стоял за свободу и старался увлечь своих старейшин и предводителей.

В это время мы вместе с Вергассилавном проезжали по долинам Арвернии и торопили набор людей.

Снег покрывал ещё высокие места и скапливался в ущельях. Но зима всё-таки начинала уступать. Начались хорошие дни, и низкие местности стали зеленеть.

Страна Арверния очень странная, и там под горами всюду чувствуется присутствие бога огня и подземной силы. Людей, подобно мне никогда не видевших ничего, кроме холмов Сены, эти горы пугали своей высотой. В сравнении с ними наши паризские холмы, наша гора Люкотиц казались просто муравьиными кучами.

Жители этой страны не знают усталости, привыкли к бедности и считаются первыми храбрецами Галлии.

Я никогда не видывал людей более гостеприимных, и, хотя содержание войска ложилось на них тяжёлым гнётом, они, из преданности делу, никогда не роптали.

Однажды отряд нашей конницы остановился, застигнутый вьюгой в ущелье, из которого мы услышали крики, передававшиеся с вершины и эхом разносившиеся по горам.

В то же самое время мы заметили, что ручьи и водопады как бы окрашены в чёрный и красный цвет.

— В воду налили крови и насыпали угля, — сказал мне Вергассилавн. — Это значит, что получено какое-нибудь важное известие, которое нужно передать всюду. Таков обычай у наших горцев.

Мы увидели человека, скакавшего к нам.

— Где Вергассилавн? — крикнул он, останавливаясь.

— Я здесь, — отвечал начальник.

— Слава богам!.. Я давно ищу тебя. Я везу тебе известие... Цезарь перешёл через Альпы...

— Не может быть!

— А между тем это так! Он пришёл с новобранцами из Италии... С помощью горцев расчистил ущелья от снега... У него воинов так же много, как звёзд на небе... Конница его всюду разъезжает, и по ночам видны пылающие деревни.

— Ну что же, мы поохотимся за ней...

— Да, но под прикрытием конницы Цезарь пройдёт к эдуям, призовёт к себе с севера свои легионы и бросится со всеми своими силами на нас... Вся Арверния дрожит от страха... К Верцингеториксу посылается гонец за гонцом, чтобы он скорее выступал навстречу Цезарю... Дело идёт о всей Галлии, о всём свете...

Только мы подошли к Герговии, как услышали ещё новость: Цезарь соединился с своими легионами!

Мы поспешили к Верцингеториксу и соединились с ним в его лагере около Аварикума, столицы битуригов.

Он созвал на военный совет начальников племени и доказал им, что нечего было и думать устоять против римлян в открытом поле, а потому надо было прибегнуть к совершенно новому способу: опустошить кругом неприятеля страну и заставить голодать его войско, изнурённое переходом через горы.

Поля ещё были покрыты снегом, следовательно римляне могли достать продовольствие и корм для лошадей только в крепостях, городах и деревнях. Чтобы заставить их голодать, следовало выжечь все на их пути, начиная от богатых городов и кончая последней лачугой, в которой можно было бы найти мешок ржи и связку сена. Уничтожив все обитаемые места, их можно было бы победить голодом и холодом на пустых биваках.

— Такие меры, — заключил Верцингеторикс, — могут показаться жестокими, но рабство жён наших и детей должно казаться нам ещё более жестоким.

Это предложение было встречено сначала мрачным молчанием. Даже у начальников галльских племён, живущих вдали от войны, сжималось сердце при мысли, что им самим придётся поджечь те самые города и деревни, которые они пришли защищать, хотя сами они ничем не рисковали при этом опустошении. Что же касается до начальников битуригов, то они, глядя задумчиво куда-то вдаль, молча плакали. Никто не смел возразить Верцингеториксу: все сознавали, что он был прав, и что иначе действовать нельзя. Его предложение было молча принято большинством.

С этого дня во всей стране, по дорогам, размытым дождём и таявшим снегом, тянулись печальные вереницы скота и людей. Крестьяне уходили из своих деревень, обречённых на сожжение, не смея даже обернуться, чтобы хоть в последний раз взглянуть на хижину, в которой они родились.

Вслед за стадами качались по ухабам и рытвинам большие тростниковые телеги, запряжённые волами и набитые всевозможными вещами. С возов то и дело сваливались глиняные горшки, и черепки хрустели под колёсами. Куры, привязанные к тростниковым перекладинам, висели, распустив крылья, и кричали, выпучив глаза.

На возах сидели с поникшими головами старики; матери со слезами на глазах грудью кормили младенцев, а ребятишки, в восторге от неожиданной поездки, хлопали руками и весело взвизгивали.

Многие впопыхах оставили дома дорогие вещи, а вместо того взяли с собой какой-нибудь битый горшок; другие, по прихоти детей, везли кошку, птицу в клетке или старую игрушку.

Глядя на проезжавшие мимо возы с убогими хозяйствами, выставленными на показ, наши воины, опираясь на копья, невольно думали: «А завтра, может быть, придёт черёд и нашим!..»

С наступлением ночи, насколько видел глаз, всюду поднимались клубы дыма. Иногда около горевших построек вдруг раздавалось ржание лошади, забытой где-нибудь в конюшне, или крик старика, не пожелавшего оставить своё родное пепелище и отправиться умирать в чужую сторону. Кругом пылало зарево, точно северное сияние. Только один город Аварикум был пощажён. У жителей не достало духу поджечь его, так как это был самый красивый город в Галлии, с домами, похожими на римские дворцы, с прямыми улицами и с богатыми лавками.

Начальники Аварикума на коленях умоляли предводителей галльских племён пощадить хоть столицу их. Они, припоминая, указывали на то, какие громадные жертвы уже принесены ими, и клялись до последней капли крови защищать свой город, укреплённый и окружённый болотами.

Все начальники были тронуты и плакали вместе с ними.

Верцингеторикс долго молчал, не меняя сурового выражения лица, в то время как сердце у него обливалось кровью; наконец он должен был уступить общему желанию, хотя предсказывал, что придётся дорого поплатиться за эту слабость.

Действительно, слабость повлекла за собой большое несчастье. Цезарь осадил город, и те самые болота, которые должны были защитить его, помешали нам поспешить к нему на помощь. Аварикум был взят, и там погибли десять тысяч отборных воинов, оставленных для защиты, и кроме того, там, как в западне, было перебито сорок тысяч жителей. Римские солдаты, страдавшие от голода, были щедро вознаграждены, найдя там в изобилии съестные припасы. Двадцать городов и пятьсот деревень, сожжённых в один день, были пожертвованы нами совершенно напрасно.

Мы поклялись, что если возьмём латинский лагерь, то не оставим ни души живой, убьём даже поездную прислугу и жрецов, а добычу всю принесём в жертву богам.

Среди галлов возникло недовольство против Верцингеторикса.

— Обещав нам свободу и власть над всем светом, он не сумел даже защитить Аварикум! — роптали недовольные.

В нашем лагере начал обнаруживаться беспорядок и упадок духа. Нашлись такие, которые обвиняли начальников в измене и не хотели им повиноваться.

Вот в это-то время всего более обнаружилось нравственное величие избранного нами вождя. Он созвал всех начальников, даже таких, которые были во главе отрядов человек в десять, и явился на это бурное собрание, где даже преданные ему люди избегали встретиться с ним глазами, а большинство смотрели на неги вызывающе. Он остановился и, скрестив руки, сказал:

— Зачем после первой неудачи так падать духом? Что это за упрёки и подозрения? Разве сегодня вы менее вчерашнего ненавидите римлян, менее вчерашнего предпочитаете смерть рабству? Они лучше нас умеют осаждать города, и у нас нет таких машин, какие имеются у них. Вот потому-то я и не хотел собирать людей своих в одно место. Кто предложил сжечь Аварикум, как были сожжены другие города битуригов? И кто виноват, что эта тяжёлая жертва, которая в будущем сделает честь нашему народу, не была доведена до конца? Не ваши ли просьбы заставили меня отказаться от моего намерения? Разве я не предсказывал того, что случилось? Взятие Аварикума — большое несчастье, но неужели вы думаете, что в войне бывают только одни победы? Наши предки, слава о которых распространена по всему миру, испытывали ещё гораздо худшие неудачи. Несчастье это велико, но поправимо. Взамен нескольких тысяч воинов, погибших в Аварикуме, к нам явятся сотки тысяч других. Дальним народам надо дать время, чтобы снарядить войска и пройти по зимним дорогам. Но зима подходит к концу, и ваши страдания уменьшатся. Легионы настрадались ещё более вас: разве вы не видели, как итальянцы бежали из лагеря и дрожа от голода и холода, приходили отдаться вам в рабство за кусочек хлеба? Продовольствие, найденное в Аварикуме, давшее римлянам возможность избавиться от смерти, истощится. А других припасов у них не будет. Опустошённые земли галлов в виде пустыни окружают их. Эдуи отказываются поставлять им что-либо. Они готовятся присоединиться к нам и увлекут за собою все соседние народы. Всякое отступление Цезарю отрезано: сами боги отдали нам его в руки. Но умоляю вас, не предавайтесь подозрениям, распространяемым между вами тайными врагами вашей свободы! Отгоните от себя всякую мысль о разладе! Теперь вам необходимее, чем когда-либо, сплотиться в один братский народ. Против сплочённой Галлии что могут сделать десять легионов? Если Галлия будет объединена, то против неё не устоять целому миру!

Речь эту сначала слушали очень холодно. Затем мало-помалу подозрительные и враждебные взоры доверчиво обратились на Верцингеторикса, и в конце концов все опять поклялись победить или умереть.

Неужели из-за одной неудачи Галлия перестала бы быть родиной храбрецов?

На другой день после описанного собрания разнеслась весть, что ночью Цезарь вышел из города со всеми своими легионами. Выгнал ли его голод оттуда, или же он бежал при виде наших подкреплений, с каждым днём всё приближавшихся к городу?

Вскоре мы узнали настоящую причину его отступления.

У эдуев было не совсем спокойно: у них образовались две партии, из которых одна перешла на сторону Цезаря, а другая хотела соединиться с Верцингеториксом.

Цезарь отправился в страну эдуев.

Дни стали длиннее. Хотя высокие места в Арвернии ещё белели от снега, но долины уже покрылись зеленью, и наша конница находила там богатое пастбище.

Все силы Верцингеторикса стояли теперь на берегу одной реки против римских легионов, задержанных быстрой рекой, раздувшейся от вешних вод.

Мы несколько дней провели на виду у римлян, отделённых от нас рекой.

С одного берега на другой неслись оскорбления. Засев в кусты и на деревья, враги посылали друг другу стрелы, к которым были прикреплены бранные слова.

Мы очень хорошо понимали, что это глупая забава, и бездействие тяготило нас. Переправиться через реку мы не имели возможности и дошли до того, что стали желать, чтобы римляне, более ловкие, чем мы в постройке мостов, переправились первыми.

Это случилось скорее, чем мы ожидали.

Цезарь построил мост гораздо ниже по течению реки и переправил на другую сторону свои легионы.

Таким образом война была перенесена в Арвернию, но душевное настроение наше было совсем не такое, каким оно было раньше. Тогда Цезарь явился совершенно неожиданно, точно свалился с неба. Войск у нас было очень мало, и города не были готовы к защите. Теперь же нас было шестьдесят тысяч человек, и через несколько дней мы заняли непреступные позиции на склонах горы Герговии.

Вершина Герговии, возвышающаяся на тысячу двести локтей над долиной, представляет собой квадратную площадь, на которой и был выстроен город, окружённый стеной в десять локтей толщины и в двенадцать вышины.

Город вмещал в себе массу народа, так как в нём укрылись все окрестные жители. Там постоянно слышался шум, напоминавший прилив и отлив океана, и разные звуки, сливавшиеся с человеческими голосами, с топотом всадников, мычанием скота, блеянием баранов, криком ослов и хрюканьем свиней. Иногда среди всеобщего гула раздавался звук бронзовых труб и рожков конницы.

Чтобы избежать тесноты и сохранить дисциплину, Верцингеторикс поместил свои войска за чертой города. Мы стояли на южном склоне горы, так как римлян можно было ждать только с этой стороны.

На склоне горы Верцингеторикс выстроил из камней стену вышиной в шесть локтей. Между превосходными укреплениями города и этой стеной находился наш лагерь. Мы размещались по племенам. У каждого из галльских племён был свой лагерь с воротами, у которых стояли часовые. Никто из галлов не смел выйти из лагеря без дозволения начальника, не сказав часовым пароля и не показав им свинцовой бляхи.

Тут-то мне и привелось любоваться на расторопность паризских солдат. Другие стояли ещё, сложив руки, и ждали своих пайков, в то время как наши уже развешивали над огнём котелки, доставали из колодцев воду, разводили огни и варили или жарили мясо. Другие ещё голодали, когда наши уже сидели сытыми. Паризы угощали воинов соседнего лагеря, но, не стесняясь, выбирали лакомые кусочки себе. У нас припасов было в изобилии, тогда как в других лагерях жаловались на голод.

Наш паризский лагерь был сборным местом всего войска, всех, кто любил послушать рассказы, любил попить, посмотреть на штуки учёных собак, сам рассказывать и плясать. К нам стекались барды, уверенные, что всегда найдут хороший ужин и слушателей, потому что желудки наши не были пусты.

Через пять дней после того, как мы расположились лагерем, мы увидали шесть змей с стальной чешуёй, тянувшихся вдоль берега реки.

— Шесть легионов! — вскричали наши воины.

Вскоре во главе колонн можно было различить конницу, и до нашего слуха донеслось лошадиное ржание. Наша конница тотчас же стала спускаться навстречу неприятелю.

В долине произошли значительные схватки.

Я бился с римскими и испанскими всадниками, постоянно отступавшими к своей пехоте, оставляя на поле битвы павших лошадей и убитых воинов. Нас окружали целые ураганы белых развевающихся рукавов, чёрные глаза, сверкавшие под головными мешками, и кони, бившие задними ногами и поднимавшиеся на дыбы. Мы нашли этих воинов-арабов менее страшными, чем думали прежде: не боясь их криков, мы очень ловко отстраняли их копья и поражали их своими мечами прямо в грудь.

На нас пытались напасть и галлы, союзники римлян, но, поскакав к нам, они повернули назад почти за шаг от наших копий, не подняв даже своих дротиков, и ускакали обратно. Мы ясно видели, что они не хотели сражаться со своими братьями.

При натиске легионов мы отступили к подножью горы. Вскоре римляне остановились между большим озером и рекой. Затем легионы рассыпались и образовали линии громадного четырёхугольника. Лопаты и заступы застучали по камням: земля поднялась валом, и рядом появились рвы. К вечеру лагерь был устроен, и римляне могли лечь спать за укреплениями.

Цезарь, по-видимому, не хотел приближаться к нам, и оставил тысячи две шагов расстояния между своим лагерем и подножием нашей горы.

На следующий день мы увидели на римских валах большую толпу в красных плащах и шлемах с большими султанами. Это начальники смотрели на наш город, складывая руки в виде трубы, чтобы лучше видеть при ослепляющем сиянии снега. По их движениям было совершенно ясно, что они находятся в нерешительности. Может быть, они удивлялись, как сильно укреплён город и какое множество у него защитников.

Во второй день римляне не двигались с места, но зато ночью они наделали нам хлопот. В то время как мы крепко спали, завернувшись в плащи, ногами к кострам, сторожевые вдруг подняли тревогу. Внизу, в ущелье, разделявшем нас в южном направлений со скалой, названной нами Белой, послышались победоносные крики и стоны отчаяния. Протерев глаза, мы увидели на снегу Белой скалы кое-где людей, перебегавших, как муравьи. Были это галлы или римляне, мы не знали.

Вскоре к нам прибежало несколько человек из наших, в крови, в грязи, со сломанным оружием и задыхаясь от крутого подъёма.

Цезарь, воспользовавшись тёмной ночью, поднялся на Белую скалу, где нами был поставлен маленький отряд, и отбросил его в ущелье. К утру этот холм уже был окопан римлянами и превращён во второй их лагерь, только меньших размеров.

В течение дня между двумя лагерями римляне прокопали ров; следовательно, сообщение между двумя лагерями было совершенно свободное. Солдаты ходили, прикрытые валом, из-за которого виднелись только верхушки их шлемов.

Таким образом одна сторона нашего города была совершенно отрезана, но остальные три оставались свободными.

Однажды утром мы заметили сильное движение в обоих римских лагерях. Гонцы носились туда-сюда, и лагеря обменивались знаками; стража была удвоена.

Верцингеторикс решился напасть на Белую скалу, но попытка не удалась. Мы захватили, однако, несколько человек.

Этих людей мы не убили, а привели к Верцингеториксу. Им обещали даровать жизнь, если они скажут правду, и смерть самую ужасную, если они будут лгать.

— Что делается у вас в лагере? — спросил Верцингеторикс.

— Цезарь пошёл навстречу десяти тысячам эдуев, которых ведёт Литавик, и взял с собой четыре легиона... Кажется, там что-то неладно...

Более ничего нельзя было добиться от них. Но ночью у подножия города с левой стороны раздался звук галльской трубы, и затем громко было произнесено имя Литавика; а через несколько минут этот начальник въехал в город с своим отрядом эдуйских всадников.

— Сорвалось, — сказал он Верцингеториксу. — Я надеялся привести тебе десять тысяч пехоты и конницы, но привёл только небольшой отряд. Недалеко отсюда я остановил своих десять тысяч воинов и начал им рассказывать, что Цезарь приказал убить их братьев-заложников. Выдумка моя прекрасно подействовала. Всадники от негодования потрясали своим оружием и умоляли меня отомстить Цезарю за их друзей... Вдруг, что же я вижу? Самого Цезаря с четырьмя легионами. Он в свою очередь начал говорить речь, но никто ему не верил. Тогда он вывел из своих рядов эдуйских заложников и попросил их самих сказать, что они живы. Ты понимаешь, что дальше ждать мне было нечего. Я скомандовал своему отряду «направо кругом!» и приехал сюда.

— Добро пожаловать, благородный Литавик! Ты будешь принят со всеми почестями, каких заслуживаешь, всё равно, если бы ты привёл все силы и весь народ эдуев.

— Да, и кроме того, — продолжал Литавик, — я думаю, что ещё не всё кончено. При первых же словах моей истории каждый отряд отправил домой гонцов, чтобы поднять все племена... Мои посланники уже уехали... Цезарь полагает, что он обрезал крылья моей утки; но птица полетела по городам и деревням.

— Ты говоришь, что с Цезарем было четыре легиона?

— Четыре, я считал орлов и знамёна.

— Так значит перед нами всего два легиона... Таким случаем пренебрегать нельзя... Друг Литавик, в честь твоего прибытия завтра утром мы устроим осаду двух лагерей. Ты поведёшь одну из колонн.

— Благодарю!

С восходом солнца мы спустились с горы. Разрушив у маленького лагеря укреплённый вал, мы набросились на большой лагерь. Верцингеторикс, оставшись наверху в городе, постоянно посылал нам подкрепления, чтобы сменять утомившихся и подбирать раненых и убитых.

Римский лагерь находился в отчаянном положении. Вдруг со стороны реки послышались трубы римской пехоты и рога, ревущие, как быки. Это возвращались скорым шагом четыре легиона. Верцингеторикс приказал трубить отступление.

Под Литавиком было убито две лошади; щит его был утыкан стрелами; ударом баллисты был разбит его шлем; латы его проткнуты пикой, а рука проколота стрелой. Несмотря на боль от раны, заговорённой каким-то друидом, он приказал оставить открытой свою палатку и приводить к себе всех гонцов, которые будут приезжать из земли эдуев.

— Ну, не говорил ли я тебе, — сказал он Верцингеториксу. — Мои гонцы отлично действуют. В одном из эдуйских городов они уничтожили римских купцов и захватили заложников Цезаря. Начальники эдуйские совсем растерялись: одни стоят за восстание, другие стоят за примирение с Цезарем. Но теперь кончено! Кровь убитых римлян стоит между нами и им. Я отправляюсь туда и приведу с собой сорок тысяч эдуев. Прощай! Ты скоро меня увидишь.

И он ускакал с перевязанной рукой, в сопровождении своего отряда.

В палатке Верцингеторикса был собран военный совет, и он обратился к начальникам с речью.

— Пока три стороны города у нас совершенно свободны, и мы можем доставать сколько угодно припасов. Постараемся же отстоять нашу позицию. Я особенно боюсь за Дубовую гору: она слишком близка от города. Если римляне возьмут её, то Цезарь будет видеть всё, что мы делаем. Сегодня же нам надо занять это возвышение и возвести там стену. Для этого нужны руки, и потому возьмём всё войско. Мы кончим работу в какие-нибудь десять часов. Мы будем работать под прикрытием деревьев... Римляне ничего не будут знать, и не будут даже подозревать...

План этот был одобрен всеми, и ещё до восхода солнца все были на ногах.

Мы в продолжение нескольких часов были заняты на Дубовой горе, и даже всадники принимали участие в работе; а конюхи держали в это время по шесть лошадей каждый. Стена росла и была быстро окончена, как вдруг из Герговии пришло известие: в римском лагере начались передвижения, зазвучали трубы и рожки, из большого лагеря переходят в малый так открыто, что заметен блеск шлемов, в отверстия стен видны целые когорты со значками.

Верцингеторикс сильно задумался над этим сообщением. С того места, где находились мы, римских лагерей видно не было.

Пройдя несколько шагов, мы заметили, что в малом лагере очень мало воинов. Верцингеторикс опасался какой-нибудь уловки со стороны Цезаря. В ту же минуту от города прискакал безоружный гонец:

— Скорей! Скорей! — кричал он. — Римляне осаждают Герговию. Они преодолели стену! Они напали врасплох на три наших лагеря и перебили половину наших людей, отдыхавших после обеденной трапезы. Наверное, город уже взят.

Со стороны города и южного ската до нас доносились крики.

— Быстрее! — крикнул Верцингеторикс. — Спасём город!

В один миг всадники вскочили на коней и помчались по откосам, не страшась падения. Мне был ясно виден подступивший к стенам легион, в полном боевом порядке, с командирами в красных плащах и с высокими султанами на шлемах.

Даже не обернувшись, скачет ли кто за мной или нет, я бросился прямо к красным плащам. Стрелой налетел я на командира, стоявшего перед остальными с непокрытой головой. Я схватил его руками, оторвал от земли и кинул перед собой на седло. Затем быстро выхватив у него меч и зажав левую руку, я замахнулся, но в тот же миг римляне, ошеломлённые моим наскоком, опомнились и напали на меня с криками, которые в пылу боя я не мог разобрать. Из легиона выбежали пехотинцы и тоже окружили меня.

Я удивлялся, однако, что никто из них не решается ударить меня мечом или копьём: они хватались за узду моей лошади, цеплялись за ноги и все норовили отнять у меня пленника. В это время галльские всадники, скакавшие за мной, ворвались в толпу, посреди которой был я, и мы свалились все трое: моя лошадь, мой пленник и я, а уж на меня сверху нагромоздилась целая гора своих и чужих.

Поначалу мне казалось, что я ещё держу пленника за руку, а затем вдруг почувствовал, что её нет. Тогда я наконец увидел, что человека в красном плаще не было: товарищи, вероятно, высвободили его.

Тут только я заметил, что в правой руке у меня был чужой меч, из чудной стали, с золотой резной рукояткой, а в левой перстень. Перстень этот я тотчас же узнал. Он был из цельного золота, с большим круглым красным камнем; на нём была вырезана женщина с распущенными волосами. Словом, это была печать Цезаря.

Кто же был этот человек, которого я держал в руках, человек в красном плаще, в золотых латах и с непокрытой головой!?

Я тщательно спрятал перстень, и, поймав лошадь без всадника, приготовился пустить в ход чужой меч.

Битва продолжалась.

Римляне чуть было не захватили город в свои руки. Теперь же, сдавленные между укреплением и стеной, они уступали натиску галлов, прибывавших с Дубовой горы. Все когорты и отряды римские перемешались так, что не было видно начальников и не слышно было их приказаний. Но они храбро стояли против нашей пехоты и медленно отступали шаг за шагом.

Всего ужаснее было для них, что с верха укреплений и башен, занятых теперь галлами, на их головы летели страшно тяжёлые вещи и камни, снимаемые со стены.

Все трубы отчаянно трубили отступление. Но римляне в пылу битвы вряд ли что-нибудь слышали. Да и кроме того, как им было отступать?

Одно обстоятельство ещё более ухудшило их положение. Цезарь приказал эдуям, стоявшим в большом лагере, пойти к ним на помощь. Появление этих галлов испугало римлян, которые думали, что неприятель обошёл их.

Если бы они не лишились хладнокровия, то заметили бы, что правые руки у этих галлов обнажены до плеч, плащи накинуты на левое плечо, и что этим они отличались от галлов, наших союзников.

Римляне не заметили этого различия или, может быть, не доверяли чужим. Слыша крики с левой стороны, видя подозрительных людей справа, а перед собой уже не перепуганных, умоляющих женщин, а воинов, готовых на все, они с криками: «Спасайся, кто может!» побежали вниз, оставляя на каждом шагу своих солдат.

Мы истребили множество римлян: один легион был уничтожен почти целиком, а три других сильно пострадали. Всё пространство между городской стеной и шестифутовой стеной было завалено римскими трупами, а ручей, протекавший в ущелье, покраснел от крови.

Вместе с знамёнами истреблённых когорт, оружие и драгоценности их начальников были принесены в жертву храму бога Камула. В самой Герговии был сложен целый холм из шлемов, лат, мечей и копий простых солдат.

Вечером, когда мы вошли с донесениями в палатку Верцингеторикса, у многих из нас были перевязаны руки. Верцингеторикс поздравил нас:

— Мы одержали блестящую победу, и известие о ней облетит всю Галлию. Цезарь лишился своего прозвища «Непобедимый». Его самые верные союзники восстанут против него. Десять тысяч эдуев, так неудачно выведенных им, примкнут к нам. Ваш меч рассёк нити, которыми Цезарь связывал Галлию, и через месяц она будет свободна до самых Альп.

Когда я подошёл, чтобы дать отчёт, Верцингеторикс сказал мне:

— Сегодня ты дрался, как лев. Я видел тебя и сумею наградить.

— Слова твои будут мне лучшей наградой. Но я ещё не кончил своего донесения.

Я рассказал о своей борьбе со всадником в красном плаще, в личности которого я теперь не сомневался. О золотом перстне я ничего не сказал, думая отдать этот перстень Амбиориге; меч же я показал.

— Клянусь Камулом, — сказал один из начальников, служивший между союзниками Рима, — это меч Цезаря! Я часто видел его в горячих схватках сверкавшим у него в руках.

Все присутствующие были поражены. После этого раздались крики радости и торжества. Все начальники наперебой поздравляли меня, а Верцингеторикс первый поцеловал меня... Он взял меч в правую руку, долго смотрел на него, потом с горячей молитвой поднял его к небу и сказал мне:

— Такой трофей может принадлежать только богам. Завтра, вместе со всеми драгоценностями, он будет принесён в жертву в храме бога Камула.

После этого он обратился к моему начальнику и другу Вергассилавну:

— Я желаю, чтобы этот храбрец был вознаграждён за эту жертву. Наполни щит его ожерельями и браслетами. И кроме того прибавь вот этот серебряный кубок с замечательной резьбой. Гости Цезаря пили из этого кубка за будущую победу над галлами, Венестос же и друзья его будут пить из него за нашу победу.

Затем, обращаясь ко мне, он сказал:

— Теперь ты мне здесь более не нужен, а нужен мне у паризов. Поручаю тебе отправиться к ним с известием о нашей победе. Это придаст им бодрости для настоящей борьбы с римлянами. Ты победил Цезаря, — отправляйся воевать с римлянами на Сене. Надо, чтобы северные народы выставили отряды.

Все приветствовали меня как победителя Цезаря. Вергассилавн гордился, что я состоял под его начальством. Но тем не менее он, смеясь сказал мне:

— Ты всё же странный птицелов! Можно ли было выпустить из рук такую птицу?

Я показал ему свои руки и лицо, покрытое ранами, и ответил в том же духе:

— А зачем вы вздумали сражаться у меня на спине?

Раны мои были совсем лёгкие. Они не помешали мне на следующее же утро собраться в путь.

Так как я хотел ехать как можно скорее, чтобы опередить известие о победе, то и взял с собою всего четырёх всадников-паризов.

Когда на горизонте показалось солнце, мы выехали из северных ворот Герговии.

Мы спустились с гор и увидели, что в долинах уже началась весна. Всюду разливались и весело журчали ручьи; луга покрывались цветами; птицы приветствовали громким пением пробуждение природы. Мне казалось, что наша родина-мать тоже воскресала и украсилась цветами.

К вечеру пятого дня мы доехали наконец до верховьев Кастора.

Увидев полоску тёмной воды, спокойно пробегавшей по глинистому дну под наклонившимися старыми деревьями, мы сошли с коней. Я подбежал к реке, встал на колени на мокрый берег и, воздав хвалу местной богине, по локти опустил руку в воду и напился. Затем, взяв один из браслетов римского центуриона, я бросил его в воду.

Итак, после стольких событий мне всё-таки привелось вернуться на родину. Я возвращался раненым, но вёз с собой славу, золото и известие, которое могло заставить трепетать от радости горы и леса. И кроме того я мог увидеть Амбиоригу!

Но меня поразило, что мы совсем не встречали людей. На лугах не видно было животных, не слышно звона колокольчиков. На недопаханных полях лежали опрокинутыми плуги. Ворота около деревень были закрыты, никто не выходил, и не видно было дыма над кровлями.

Подъехав к Альбе, я громко протрубил. Я надеялся, что на этот призыв по всем тропинкам ко мне начнёт сбегаться народ, крича от радости. Но мне ответили только собаки своим лаем.

Я снова протрубил.

У частокола я услыхал отворявшийся запор, и в полуотворённые ворота показалось встревоженное лицо.

Человек этот вскрикнул от удивления, сбежал по тропинке и, бросившись ко мне, поцеловал моё стремя. Я узнал одного из своих крестьян.

— Ты являешься к нам спасителем! — вскричал он. — Но как же ты доехал сюда, не встретив неприятеля? Разве ты не знаешь, что у нас тут римляне?

И, протянув руку к востоку, он продолжал:

— Третьего дня там была битва, по ту сторону горы, в болотах.

— А мои воины?.. Жители деревни?.. Где Негалена?

— Все твои воины отправились в Лютецию, и туда же отправились все воины деревень Кастора. Негалена в военном наряде отправилась с ними: она начальствует над отрядом всадников. Тут не осталось ни одного крестьянина, способного держать оружие. В конюшнях не осталось лошадей, а по стенам хижин не висит более ни одного меча и ни одного щита. Даже рабам раздали оружие. Так приказала наша Негалена. Женщины же и дети спрятались по лесам и по болотам и увели с собой стада. Я только один получил приказание остаться сторожить деревню. К чему это? Ведь я не смог бы защитить её против римлян, и мне было бы лучше там, со всеми!

Мы со всадниками посмотрели друг на друга. После такого продолжительного пути мы надеялись отдохнуть под родным кровом. Теперь же оказывалось, что нам надо было ехать далее и в конце пути натолкнуться на битву...

Но надежда встретиться лицом к лицу с римлянами нас радовала. Нам не хотелось более ни есть, ни пить, и мы не чувствовали утомления. Даже лошади, кажется, приободрились.

— Так ты говоришь, что все отправились в Лютецию?

— Да, — отвечал старик, и затем, понизив голос, прибавил: — Ах, что тут без тебя было! Ведь ты знаешь Кереторикса-римлянина? Ежедневно бродил он с вооружёнными людьми по твоим лесам. Он делал вид, будто охотился, но вечно вертелся около Альбы и глазами пожирал твой дом. Твои всадники строго следили за ним, и он не смел уже более переступать за ограду с тех пор, как госпожа Негалена запретила ему...

— Что ты мне рассказываешь? — перебил я его. — Что может быть общего между Негаленой и этим скоморохом?

— Так она тебе не рассказывала?.. Напрасно же я тебе сказал!

— Нет, нет! Ты ничего не должен скрывать от своего господина, от своего отца... Ну, говори же, несчастный!

— С тех пор, как она запретила ему являться к ней, он не смел показываться и бродил по лесу. Твои всадники объявили ему, чтобы он не смел охотиться у тебя в лесу, что встретив его, они изрубят на куски и его и его людей. В продолжение нескольких дней он и не показывался. Но раз ночью... Я не могу сказать наверное, что это был он... Доказательств у нас нет, а всё-таки...

— Ты уморишь меня своими увёртками. Говори же... Так ночью...

— Ночью нас разбудили собаки лаем и свиньи хрюканьем. Впотьмах слышно было, как ломают ворота. Мы побежали туда и при свете луны увидели по ту сторону частокола сверкавшие шлемы и копья. Ворота мы открыли и несмотря на темноту славно отделали их... Все они убежали, и мы не успели взять ни одного. Лица их различить мы не могли: кажется, они вымазались чёрным, чтобы их нельзя было узнать. И потому назвать кого-нибудь нельзя. Хотя...

— Хотя?.. Да говори же!

— Мы спустили вслед за ними собак. Одна из собак принесла кусок одежды. Цвет и рисунок материи совершенно такой, какой носят люди Кереторикса.

— Клянусь громами Тараниса, я так отомщу этому изменнику, что все паризы узнают... Но надо отправляться в Лютецию. Сначала расправимся с римлянами, а потом примемся и за лжеримлянина... В Лютеции мы всё узнаем толком. Едем!

Наступила ночь. Мы ехали по склону горы Люкотиц, как вдруг со стороны Сены поднялся столб пламени, и зарево распространилось по горизонту. Столб был очень широкий, рассыпавшийся искрами; треск и гул от пожара походил на морской прилив... Свет был так силён, что мы видели всё кругом.

— Ведь это горит Лютеция! — сказал один из всадников. — Римляне, должно быть, там.

Мы продолжали путь при постоянно увеличивавшемся зареве. Вскоре по левому берегу Сены и по склонам горы Люкотиц мы увидели раскинутые палатки, массы людей и лошадей, сталь и бронзу, освещаемые громадным костром. В лагере было шумно, и по временам раздавались звуки труб.

За несколько шагов от лагеря мы услышали звон оружия, ударившегося о седло, и затем какой-то голос крикнул нам:

— Кто идёт?

— Паризы.

— Пропуск?

— Не знаем... Мы едем издалека... Где начальники?

— Да это ты, брат? — услышал я голос Цингеторикса, отделившегося от довольно значительного конного отряда. — Ты подоспел кстати, чтобы принять участие в пляске... Кажется, завтра мы начнём схватку.

— Где Негалена?

— Тебе следовало бы сказать Негален, так как твоя прелестная кузина считается одним из самых храбрых воинов. Она вон там, около палатки Камулогена, нашего предводителя. Все начальники собрались там на военный совет. Я тоже пойду туда, лишь только меня здесь сменят.

— Объясни мне, отчего горит Лютеция? Разве римские легионы уже так близки?

— Нет, город велел сжечь Камулоген и приказал уничтожить мосты. Мы очистили правый берег и острова. Римляне по другую сторону реки... Но, может быть, я и ошибаюсь, потому что они повсюду, и трудно сказать, где они сосредоточились! Камулоген всё это объяснит тебе... Ты заставляешь меня говорить, когда я стою на часах... и это очень дурно.

— А много ли у нас войска?

— Нас столько же, сколько и римлян. Вся страна паризов взялась за оружие... Жители Лютеции вели себя превосходно. Никогда не предполагал я, чтобы ремесленники показали столько преданности и храбрости... Даже старые и убогие взялись за оружие. Женщины из себя выходили: они выталкивали из домов мужей и сыновей, которые колебались. Когда горожане поняли, что остров защитить невозможно, они без всякого колебания и не проронив ни слезинки сами подожгли свои дома. Но при этом они поклялись, что поступят точно также с римскими дворцами.

— До этого ещё далеко! А начальники?

— Они все тут, со своими отрядами.

— А Кереторикс?

— Кереторикс-римлянин? Он ещё не появился... Ты ведь едешь с юга? Правда ли, что арвернцы побили Цезаря? Об этом ходит слух. Одни говорят так, а другие иначе.

— Правда то, что Цезарь был разбит наголову.

— Ты был при этом?.. Ну, так расскажи!

— Ты забываешь, что, стоя на часах, болтать нельзя. До свидания!

Я подъехал к палатке предводителя и нашёл там всех начальников, сидевших кругом на связках соломы. Беседуя, они ели и пили, и каждую минуту кто-нибудь из начальников вскакивал и бежал исполнять какое-нибудь приказание. Кроме того, ежеминутно являлись гонцы с донесениями.

При моём появлении раздался крик радости. Все знакомые начальники бросились обнимать меня.

Я глазами отыскивал Амбиоригу и узнал её в галльском шлеме с бронзовым поясом и кожаных сапогах со шпорами. Вместе с гордым видом начальника, в ней было что-то женственное и изящное.

Она подошла ко мне, молча пожала руку и тихо сказала мне:

— Сделал ли ты честь своему и моему отцу?

— А вот ты увидишь, — отвечал я.

Камулоген тоже встал. Он дружески приветствовал меня и спросил, не могу ли я подтвердить слухи, которые носятся о победе Верцингеторикса.

— Я еду из Герговии, — отвечал я, — и своими собственными глазами видел, как легионы бежали перед нами... Это было шесть дней тому назад.

— Так как ты сделал в короткое время такой длинный путь, — продолжал Камулоген, — ты, вероятно, умираешь от голода и усталости. Садись и, подкрепляя свои силы, расскажи нам подробности.

Я рассказал со всеми подробностями о нашей победе над римлянами.

Все присутствующие в восторге вскочили и крикнули:

— Герговия, Герговия!

По всему лагерю разнеслось слово «Герговия».

Затем я рассказал о своём поединке с человеком в красном плаще, о редкой добыче, принесённой мной, и о похвалах Верцингеторикса.

— Так Верцингеторикс похвалил ловкость и храбрость паризов! — вскричали довольные воины.

И вновь все стали пожимать мне руки.

Амбиорига встала, не говоря ни слова. Она подошла ко мне, отстранив воинов, и при всех, в присутствии двух войск, при зареве пожара, поцеловала меня. Хотя забрало её шлема, столкнувшись с моим, несколько помешало соединиться нашим устам, но всё-таки сердце моё затрепетало от радости.

Все присутствующие захлопали в ладоши; мечи ударились в щиты, и немало воинов с седыми усами провели рукой по глазам.

Крики: «Герговия! Герговия!» раздались с новой силой, точно вызов, перелетевший на другую сторону реки.

Между тем гонцы без устали привозили известия. Эти известия были довольно разноречивы, и из них можно было вывести, что один отряд римлян на судах поднимался к нам по Сене, а другой подвигался по правому берегу. С какой стороны намерены они были сделать ложную атаку а с какой настоящую, мы не знали.

Камулоген раздумывал, и никто не смел прерывать его размышлений; наконец он сказал:

— Знаете, что с нашей стороны было бы всего благоразумнее? Предоставить Лабиену ходить и переправляться, где ему угодно. Чего ему нужно? В порядке отступить, потому что Цезарь, вероятно, зовёт его. Но только отступить ему хочется со славой, предварительно разбив нас. Клянусь вам, что без всякого сражения завтра к вечеру у нас не останется ни одного римлянина. А мы сбережём свои силы и присоединимся к Верцингеториксу.

— Нет, нет! — крикнули все. — Он пришёл к нам, и не надо его выпускать. Битву! Битву, и сейчас же!

— Я так и думал, — спокойно отвечал Камулоген, — что вы таким образом ответите мне. И предложил вам благоразумный исход, а вы предпочитаете неблагоразумный. Я знаю, что вы люди храбрые... Ну, в таком случае пусть будет сражение, раз вы его хотите! Но римляне вояки хорошие, и что касается до победы, то она зависит от богов.

— Битва! Битва! — крикнули все в один голос.

— Хорошо, друзья мои!.. Пусть же начальники отрядов разведки отправляются со своими людьми.

— С которым из отрядов надо мне выступить? — спросил я у Камулогена.

— Тебе-то, мальчик мой?.. — Он называл меня так потому, что по крайней мере на сорок лет был старше меня и по моей матери приходился мне роднёй. — Тебе-то? Ты сделаешь мне удовольствие и отправишься спать, а когда будет надобность, я прикажу разбудить тебя... Ну, слушайся начальника! Спокойной ночи!

Я не заставил повторять этого приказания. Только успел я повалиться на солому, как заснул словно сурок. Даже гроза, разразившаяся в полночь, не смогла пробудить меня. Я спал поистине богатырским сном.

Утром меня разбудил Камулоген и объявил, что римляне перешли реку.

Через минуту я уже сидел на лошади. Весь лагерь был наготове.

Камулоген находился на правом фланге. Я стоял подле него с моими храбрыми воинами. Около меня были Думнак, Арвирах, Боиорикс, Цингеторикс и Карманно со всеми своими храбрецами. Амбиорига, сидя верхом, находилась неподалёку от нас.

Было чудное апрельское утро. Солнце точно обмылось ночной грозой и ярко блестело. Висевшие на ветвях деревьев росинки сверкали, как бриллианты. Из леса нёсся запах весенних цветов. Тишина в наших рядах была такая, что слышно было, как в кустах чирикали птички. Целые стаи ласточек с криком проносились над нами.

Вдруг У опушки леса, из-за деревьев показались шлемы и латы, сначала понемногу, а потом во множестве. Перед дубовой рощей растянулся целый лес копий, сверкнули орлы, развернулись знамёна и послышался звук труб.

С нашей стороны также раздались трубные звуки, и двадцать тысяч человек ответили криком.

Оба войска стояли в долине одно перед другим, на расстоянии нескольких сот шагов. С обеих сторон засвистели стрелы и полетели камни. Людей с лёгким вооружением с нашей стороны было гораздо больше, и наши заряды, как град, стучали о шлемы римлян. Мы видели, как из неприятельских рядов выходили раненые и как начальники в красных плащах падали с лошадей. Лабиен тотчас же сообразил, что издали мы как стрелки имели преимущество, и поэтому он поспешил подойти ближе, чтобы пустить в ход свои копья против наших дротиков.

Первые ряды римлян очень скоро расчистили себе копьями путь среди наших стрелков и окружили нас со всех сторон.

Наши стрелки стали отступать, теснимые с двух сторон конницей, и спрятались за пехоту.

Мы находились на расстоянии пятидесяти шагов от легиона. Бросившись к неприятелю, мы грудью отстранили копья, взялись за мечи, и тут пошла настоящая битва.

У Боиорикса не было ни меча, ни дротика, а громадная дубовая палица, которой он производил опустошение среди римлян. Заметив одного из римских начальников на лошади, он бросился на него, опустив голову, и опрокинул коня и всадника.

— Браво, зубр! — кричал ему Думнак.

Думнак со своим неразлучным Арвирахом всегда бросался в самую жаркую схватку; там они становились спина к спине и производили кругом себя опустошение.

Амбиорига с необыкновенной ловкостью отстраняла удары. С ней никто не мог сравняться, и она удивляла даже старых воинов. Можно подумать, что она в жизни своей никогда ничего другого и не делала.

Мы стали теснить римлян, и им пришлось понемногу отступать.

Наши стрелки, несколько приободрённые, снова появились и начали сбоку осыпать легионы своими стрелами.

Вдруг из леса показался галльский начальник в сопровождении большого отряда. Он был одет в итальянские ткани, и волосы его были спрятаны под шлемом.

— Клянусь Камулом! — вскричал Думнак. — Ведь это Кереторикс-римлянин! Как он долго наряжался!

Я хотел броситься на него, но мне помешал римский пехотинец. Амбиорига презрительно взглянула на Кереторикса и продолжала сражаться. Она отстранила от меня удар меча, который я, заглядевшись, не заметил.

Сзади меня появился какой-то человек, в котором я узнал воина Кереторикса. Он был без шлема, без лат, без золотого ожерелья, с открытой грудью и с растрёпанными и посыпанными пеплом волосами.

— Ничего не бойся, — сказал он мне. — Меня зовут Поредораксом, и я благородного происхождения, хотя и служу под начальством Кереторикса. Потом я тебе кое-что скажу, а теперь мне надо смыть свой позор.

Он показал мне свои плечи с двумя длинными полосами, совершенно свежими и очевидно сделанными розгами.

Когда Кереторикс заметил, что тот разговаривает со мной, он побледнел и отвернулся. Я наблюдал за ним, стараясь в то же время отстранять удары. В то время, как люди его дрались горячо, он берёг себя. На галлов он смотрел с некоторым презрением, а на римлян — с восторгом. Иногда он защищался, но ни на кого не нападал. Римское копьё слегка задело его по плечу. Он осадил лошадь, опрокинулся назад и подозвал к себе двух человек из своего отряда. Этим людям он что-то сказал на ухо, и тогда один из них взял его за плечи, а другой за ноги и таким образом его унесли в лес.

Воины Кереторикса тотчас же обступили его, точно боясь за его жизнь. Потом они пожали плечами и принялись храбро сражаться, не обращая на него внимания.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Римский легион перед нами продолжал отступать, но мы от усталости не могли преследовать его.

Точно по обоюдному согласию, бой на время прекратился.

Цингеторикс, обтирая лицо, смеялся над римлянами:

— Взгляните только на этих гусей Капитолия! Какой у них дурацкий вид. Не пощипать ли мне их?

И приложив палец к носу он закричал по-гусиному. Все вокруг дружно захохотали.

Но римляне не смеялись; маленькие смуглые люди исподлобья смотрели на нас, как бы говоря, что они никакого внимания не обращают на наши насмешки.

В эту минуту воины Кереторикса спешились и приблизились ко мне. Один из них сказал мне:

— Мы приготовились сделать то, чего не делалось ещё никогда в Галлии. Но ведь у галлов никогда не бывало причин бросать своего начальника. Мы не знали, до какой степени Кереторикс подл и преступен. Ведь это он ночью, в твоё отсутствие, попытался вломиться к тебе в деревню и похитить Негалену. Ты видишь Поредоракса? Это Кереторикс плетью исполосовал ему плечи за то, что этот честный человек осмелился сказать ему, что поступать так подло, и пригрозил выдать его. Он уверяет, что в Риме так обращаются с непослушными рабами. Неужели он ставит нас на одну доску с продажными рабами? Мы благородного происхождения, и кровь наша может быть пролита только от неприятельского оружия, а не под розгами... Ведь мы силой притащили нашего начальника на поле брани... Ты, может быть, думаешь, что серьёзная рана заставила его удалиться с поля битвы? Нет, он получил простую царапину, которой не заметила бы девчонка! Нам стыдно за него. Если мы будем идти за ним, то дойдём до преступления. Мы отказываемся от него и просим тебя принять наши услуги.

Они сорвали и побросали значки своего господина. Правой рукой я прикоснулся к рукоятям их мечей, и они заняли место между моими воинами.

Битва снова началась. Римский легион стремительно напал на нас; мы встретили его остриями наших мечей и откинули первые ряды. Вдруг с левой стороны мы услыхали сильный шум.

Другое галльское крыло было разбито и разогнано. Мы видели беглецов, которые просили, молили, бросали оружие, топтали знамёна и бросались, как перепуганное стадо баранов. Убегая в горы, они рассыпались по долине, преследуемые римской конницей.

Наши ряды тоже немного пошатнулись.

— Спасайся, кто может, — послышался вдруг из леса какой-то громкий голос. Не голос ли Кереторикса?

Тут люди, в крови которых не было ничего воинственного, побежали во все стороны.

Мы же, как настоящие воины, стянулись все вместе и стояли лицом к врагу. Главная опасность заключалась в том, чтобы нас не отрезали от горы Люкотиц. Мы тихо двигались к ней, получая и нанося удары. Был один такой миг, когда римляне чуть не схватили Амбиоригу, но воины её отца, как буйволы ринулись на выручку ей и отбили.

Удар копьём попал прямо в грудь Камулогену; он упал и был раздавлен отступавшими и не заметившими его галлами.

Силы наши истощились, мечи изломались, а между тем нам приходилось каждому бороться против десяти римлян. Мы гибли. За нами в лесу послышался топот бежавших людей. Неужели с тыла на нас бежали римляне или изменники?

Амбиорига сказала мне:

— Ты сейчас же заколи меня, чтобы я живой не досталась в руки римлян... или их друзей.

В это время послышались римские трубы, и из леса показался римский легион, который должен был закончить сражение.

В эту минуту я позавидовал тем из своих товарищей, которые пали на склонах Герговии с победными криками и, умирая, видели бегство римских легионов.

Амбиорига подала мне свой меч и сказала:

— Пора! Рази не колеблясь! Блаженство, о котором мы с тобой мечтали, осуществится только на небесах: там мы соединимся навеки. Рази!

Она вытянула шею.

— Слушай и смотри! — сказал я ей.

По долине скакал всадник, окружённый блестящей свитой. Это был правая рука Цезаря Лабиен. Его громкий голос покрыл голоса живых и умирающих.

— Велите трубить отступление! Завтра рано утром мы должны выступить в поход, чтобы скорее соединиться с Цезарем.

Трубы звонко затрубили. Римляне со всех холмов спустились в долину... Мы вздохнули свободнее...

Вскоре в римском лагере запылали огни и вокруг костров раздались весёлые песни.

Мы же на горе Люкотиц провели печальную ночь под звёздным и холодным небом. Мы умирали и с голоду, и ещё более от усталости; нас подавляло горе, что мы потеряли такое множество храбрых воинов и нашего предводителя Камулогена, оставшегося без погребения. Постелью нам служила земля, напитанная дождём. Дрожа от холода, мы боялись развести огонь из опасения привлечь к себе римлян.

Но наши силы ежеминутно увеличивались возвращавшимися беглецами. Избежав мечей конницы, они возвращались к нам по разным тропинкам, утомлённые, окровавленные, изорванные, в виде жалких остатков войска, которое на одну минуту было победителем.

Но мало-помалу горячая галльская кровь дала о себе знать, как и природная галльская живость.

Обитатели Лютеции начали петь о Лабиене и о гусях Капитолия, и вскоре вокруг них собралась целая толпа слушателей. Цингеторикс вдруг вскочил на ноги.

— И подумать только, что сегодня я убил пятьсот человек!

Все присутствующие захохотали.

— Ну скажем двадцать пять, и довольно об этом! — продолжал он. — Но кто смеет говорить, что мы побеждены? Римляне потеряли больше людей, чем мы. Пойдите-ка, посмотрите, много ли у них осталось от их легионов? Напрасно они зажгли столько бивуачных огней: это они сделали, чтобы обмануть нас. Разве поле брани осталось не за нами? Да и место мы занимаем гораздо лучшее: у нас возвышенность, а у них болото, откуда они выйдут с больными костями.

Таким образом галльский петух, хотя и был пощипан, но продолжал хорохориться и хлопать крыльями, вскакивая на крышу. В сущности, это было гораздо лучше, чем падать духом.

Утром четыре римских легиона, предшествуемые конницей, тронулись при звуках труп.

Мы видели, как они переправились через Кастор и прошли под частоколом Альбы.

Мы тотчас же спустились в долину. С холмов и из леса выходил народ, и нас собралось до четырёх тысяч.

Те из воинов, которые были ранены или слишком утомлены, остались в долине, чтобы похоронить убитых и устроить Камулогену погребение с почестями, подобающими его храбрости. Остальные же воины под моим начальством решили идти вслед за римскими легионами.

Амбиорига поклялась, что ничто в мире не заставит её покинуть меня. Наше обручение совершилось в присутствии всего войска, в долине, покрытой телами убитых друзей. За неимением жреца, руки наши соединил Карманно; он положил на наши головы обнажённый меч и громко произнёс благословение.

Мы закусили тут же, на поле битвы, и выступили в дальнейший путь, по следам легионов.

Легионы шли так поспешно, что скоро стали оставлять за собой раненых, больных и отставших.

Однажды я услышал крики, долетавшие из одной хижины. Я вошёл туда и увидел раненого, распростёртого на соломе центуриона, которого наши воины готовились убить. Я протянул над ним свой меч, объявил его своим пленником и потребовал, чтобы его не трогали.

— Ведь это солдат Лабиена, — с упрёком сказал мне Думнак. — Руки его, наверное, обагрены в крови паризов.

— Он раненый, — сказал я, — несчастный. Неужели мы станем лишать жизни обезоруженного врага?

Центурион схватил мою руку, чтобы поцеловать, и сказал мне:

— Я даже один из ваших отдалённых братьев... Не принимайте, однако меня за кого-нибудь из тех галлов, которые сражаются против Галлии: я кельт с берегов По, и итальянцами мы сделались очень давно.

Раненый сообщил нам, что его зовут Гнеем Мароном. Он с необыкновенной любовью говорил о своей чудной родине и о том, с какой бы радостью он занимался там земледелием и жил бы спокойно; но с двадцати лет он был взят в солдаты, и вот теперь, дожив до седых волос, он дослужился до положения центуриона. Он говорил так трогательно, что вызывал слёзы на глазах.

Выходя из дома, я сказал центуриону:

— Ты свободен, и выкупа я от тебя требовать не буду. Я прошу небо только о том, чтобы оно не столкнуло нас с тобой на поле брани! Теперь мне тяжело будет пролить твою кровь.

— А мне ещё будет тяжелее пролить твою кровь, так как ты мой спаситель, и я обязан тебе жизнью. Я прошу великого Юпитера, чтобы он столкнул меня с тобой при таких обстоятельствах, когда я мог бы доказать тебе свою благодарность.

Мы прибыли в Бибракту, столицу эдуев, почти в одно время с Верцингеториксом.

Среди эдуйской знати было столько же партий, сколько было крупных родов, и стоило одному из них сделать шаг в нашу сторону, как другой делал шаг в сторону Цезаря.

Узнав о нашей победе при Герговии, они тотчас же отозвали от Цезаря свои отряды и отправили их в один город, где у Цезаря находились заложники, казна, хлебные амбары и часть его вещей. Они всё разграбили, перебили всех римлян и сожгли город.

Но они никак не могли прийти к твёрдому решению. Все послы, которых они отправляли к Верцингеториксу, говорили разное, смотря по тому, откуда дул ветер. Они то являлись просителями, то говорили с заносчивостью.

Все эдуйские начальники боялись Верцингеторикса точно так же, как и Цезаря. На нас они сердились за то, что мы первые провозгласили независимость, и выходили из себя, что мы увлекли их. Всякий их начальник желал прежде всего помириться как-нибудь с Римом, сваливая на других все грабежи и убийства.

Верцингеторикс тихо продвигался к ним в ожидании, чтобы они приняли какое-нибудь решение.

Когда мы подошли к подножью священной горы, находящейся под покровительством богини Бибракты, Верцингеторикс встретил новых послов, которые пригласили его подняться на холм. Там, на большой площадке, посреди которой возвышался храм, на скале, господствовавшей над красивым городом, должны были собраться начальники. Каменные скамейки были уставлены для них кругом.

Вдруг на склоне горы послышались громкие крики и восторженные приветствия толпы. По крутой дороге, спускавшейся из города, шла огромная толпа мужчин и женщин. Матери, держа детей за руки, бежали так, что покрывала их развевались. Мужчины-ремесленники были ещё в рабочих фартуках. В руках все держали зелёные ветви и все кричали:

— Вот он! Вот он, сын Кельтила! Герговия! Герговия!

Это шёл весь простой народ Бибракты, ремесленники и бедняки, которые хотели загладить холодный приём, сделанный старейшинами освободителю Галлии. В этих простых людях трепетало настоящее сердце галлов; они со слезами умиления окружили нас, и, бросаясь под ноги коня Верцингеторикса, расстилали по земле свои плащи и осыпали путь цветами и зеленью. Все они жадными глазами смотрели на Верцингеторикса и толкались, чтобы поцеловать его стремя и край его одежды. При этом они пели гимны, которые у нас поют под новый год.

Мы увидали целые вереницы девушек в белых платьях и в цветах, друидов, посвящённых богине, с разными священными предметами в руках, и представителей всевозможных ремёсел с развевающимися знамёнами.

Все шли с большими палками, увешанными разноцветными лентами. Ремесленники предлагали дорогие подарки, жрецы призывали на нас благословения, а девушки осыпали наш путь цветами.

Все поднялись с нами на гору, и мы точно плыли по океану зелени и цветов. На шеях наших лошадей висли гирлянды, и шлемы наши были увенчаны пахучими венками. Концы наших дротиков и мечей были утыканы букетами.

Верцингеторикс тихо продвигался, боясь раздавить детей, бросавшихся к ногам его лошади. Он был взволнован и погружён в задумчивость.

У меня вдруг мелькнула мысль, что точно также, осыпая цветами, водили на жертву больших белых быков. Повернувшись к ехавшей подле меня Амбиориге, я увидел, что глаза её были полны слёз. Ей пришло в голову то же самое и так же на неё подействовало.

Толпа смешалась с нашим отрядом. Селяне стали приносить нашим воинам вино и плоды; мальчики пытались взять их щиты или копья, и были очень довольны, когда им это удавалось; они важно шли рядом и, несмотря на тяжесть, старались не отставать.

У ворот города мы были встречены начальниками в золотых ожерельях и местным советом старейшин. Им, вероятно, надоело ждать нас на площадке совета, или, скорее, они испугались, чтобы народ на них не рассердился. Хотя они и были увлечены потоком, но в душе у них кипело негодование и зависть к герою Герговии.

В городе совсем не было видно домов, так как все они были завешаны яркими материями, а улицы покрыты галльскими клетчатыми одеждами и римскими коврами.

Мы подъехали к площадке совета, и старейшины приказали оцепить её войсками, для того чтобы не пропускать народ. Верцингеторикс сошёл с лошади. Остановив свои войска, он взял с собой только начальников. Эдуи в золотых ожерельях повели нас к назначенным для нас местам.

Вслед за этим началось совещание, и тут выказалось всё самообожание благородных эдуев.

Послушав их, можно было подумать, что они сделали всё. Герговия была победой эдуйской: во-первых, они заставили Цезаря вывести часть войска из лагеря, а во-вторых, появление их отряда произвело беспорядок в легионах. Они хвалились своим могуществом и богатством и пересчитывали, какая масса народа пойдёт под их знамёнами. Хотя они и отдавали справедливость услугам, оказанным Верцингеториксом, но считали себя вправе потребовать от него, чтобы он сдал бразды правления.

Эти речи приводили нас в негодование. Начальники других народов производили такой шум своим оружием, что эдуйские ораторы не осмелились настаивать на своём предложении.

Они заявили тут о своём желании, чтобы начальство над союзной армией было разделено: чтобы Верцингеториксу были даны в помощники два эдуйских начальника с одинаковыми правами. Боги любят число три.

— Каких эдуйских начальников предложите вы нам для этого тройственного союза? — спросил кто-то.

Тут эдуи перестали действовать согласно: каждый предлагал своего, и вместо двух начальников было названо до двадцати.

Верцингеторикс сначала молча всё выслушал, потом встал и сказал:

— Вы и между собой-то сговориться не можете, друзья мои! Как же можете вы обеспечить союз всей Галлии? Как добиться согласного действия от племён, бывших соперниками в продолжение стольких лет? Хотите вы избавиться от гибели, одинаково всем нам грозящей? В таком случае до решительной победы не должно существовать ни эдуев, ни арвернцев, ни арморийцев, а только одна нераздельная Галлия для всех галлов. Я со своей стороны вовсе не искал верховной власти: мне её вручила опасность родины. Я готов сложить её с себя в пользу того, кого вам будет угодно счесть более достойным. Здесь находятся представители всех галльских племён. Верховному вождю, которого вы изберёте, будет повиноваться всё население Таллии. Но только, умоляю вас, выберите себе одного вождя: только при этом условии вы будете иметь успех. Посмотрите на римлян! Многие из них не доверяют и ненавидят Цезаря, но никто же не предлагал выбрать ему помощников; никому и в голову не приходило поставить его, например, рядом с Помпеем. Самые гордые из его военачальников, как Лабиен и другие, только повинуются ему и беспрекословно исполняют его приказания. В римском войске существует только один император[12], а в галльском должен быть только один верховный вождь народный.

Речь была встречена рукоплесканиями.

— Этим единственным вождём должен быть ты, сын Кельтила! Выбор, сделанный народом, утверждён богами, даровавшими победу. Веди нас к другим победам!

Но эдуйская гордость возмущалась. Несмотря на существующий между ними разлад, они сплачивались, чтобы низвергнуть главенство Верцингеторикса.

С площадки мы видели население Бибракты, собравшееся вокруг храма и едва сдерживаемое цепью войска. Эти люди не могли слышать того, что говорилось, но видели, что мы о чём-то спорили. Они понимали, что на совещании терялось попусту время.

Народ терял терпение, и скоро раздались крики:

— Нам нужен только один вождь!.. Верцингеторикс!.. Герговия!.. Герговия!..

Тут встал Литавик и сказал:

— Раз совет не может прийти к соглашению, то обратимся к народу. Таков галльский закон.

Но старейшины восстали против этого.

Вдруг народный голос послышался громче прежнего. Войска не могли устоять против натиска народа, прорвавшего цепь и бросившегося к нам со всех сторон.

— Дело Галлии одно, и вождь должен быть один! Верцингеторикс!

Эдуйские начальники слова не могли сказать: лишь только кто-нибудь из них вставал, возобновлялись крики:

— Сына Кельтила! Верцингеторикса!

В конце концов они должны были согласиться.

— Слава! — крикнула толпа. — Но надо, чтобы наши начальники дали Верцингеториксу заложников. Не доверяй им, сын Кельтила!

Так как начальники колебались, то полетели камни. Им снова пришлось уступить.

Верцингеторикс встал. Он поблагодарил совет и народ и предупредил их, что может быть потребуются крупные жертвы. Готовы ли они, чтобы заставить Цезаря голодать, последовать примеру битуригов и сжечь хлеб, деревни и города, которые нельзя будет защищать?

— Да, да! — кричал народ. — Наше имущество, наша жизнь, всё принадлежит тебе: только бы прогнать римлян!

Вечером, когда мы стали лагерем в долине, мы увидели по хребту горы Бибракты целый ряд огоньков. Самые бедные селяне поставили в окнах своих лачуг по горевшей лампаде.

Цезарь и Лабиен были совершенно отрезаны восстанием всех соседних народов. Из громадной Галлии, на завоевание которой они употребили семь лет, у них остался только клочок, занятый их лагерем. Из страны эдуев они не могли получить ни мешка ржи, а из римской провинции ни единого новобранца. Лошадей у них было очень мало, тогда как у Верцингеторикса было в руках пятнадцать тысяч всадников, самых первых храбрецов Галлии.

Тут Цезарю пришла в голову самая злодейская мысль. К тем же самым разбитым им германским народам, у которых он сжигал все до последней хижины, он разослал послов с поручением нанимать конные отряды.

А он ещё хвалился, что спас Галлию от германского нашествия! Теперь он сам создавал это нашествие.

Германцы эти — народ совсем бездушный. Как бы вы их не оскорбили, при виде золота и добычи они забывают всё. Там были люди с незажившими ещё рубцами на лицах, нанесёнными римскими мечами, но Цезарь пообещал им дать плодородные земли в Галлии, и они тотчас же выступили в поход. Они до такой степени жадны, что раз, призванные Цезарем, набросились на его же лагерь, который и разграбили. Они готовы были бы ограбить родного отца.

Трудно представить себе воинов более жалкого вида, несмотря на их большой рост и сильное телосложение. Они дома живут весьма бедно и даже по самому страшному холоду ходят почти нагишом, потому что у них нет ни ткачей, ни шерстобитов. Они носят на плечах звериные шкуры и почти ничего более, так как ноги их едва прикрыты грубыми холщовыми штанами.

Оружие у них тоже необыкновенное: копьё их, которое может служить и багром, наносит раны самые ужасные. Многие из них не стыдятся обмакивать в яд концы своих стрел.

Так как сёдел они делать не умеют, то садятся прямо на маленьких лошадок с длинной шерстью, таких же грязных, как и седоки.

Неизвестно, каким образом они держатся на лошади, но сидят очень твёрдо и с криком и гиканьем несутся, как вихрь. Они всегда издают какие-то гортанные звуки, вроде волчьих, и походят более на хищных зверей, чем на людей. Со своими неочищенными от крови шкурами, с волосами, намазанными каким-то снадобьем для уничтожения насекомых, с тухлым мясом, которое они возят на спине лошади, они распространяют кругом отвратительный запах и заранее дают знать о своём приближении.

И вот римский франт Цезарь напустил на своих друзей эдуев и на нас этих хищных зверей.

Через несколько дней после нашего собрания на Бибракте Верцингеторикс стал на дороге, по которой Цезарь должен был проходить в римскую провинцию. Он надеялся перерезать ему путь и задержать его среди восставших народов.

Наша конница со страшной силой набросилась на римскую. Та уступила нашему натиску и укрылась за рядами пехоты. Мы уже готовились броситься на пехоту, как вдруг услыхали сильный лошадиный топот. Дикие вопли оглушили нас, и в воздухе распространился страшный запах. На нас летели германские союзники.

Прежде чем спустить на нас эту хищную свору, Цезарь дал им вволю вина, и некоторые из них были так пьяны, что сваливались с лошадей, а другие едва держались за гривы. Они не действовали оружием. Это не была правильная атака, а нападение бессмысленного стада. К несчастью, мы не успели ещё оправиться после нашей атаки; ни один из наших отрядов не успел стать в оборонительное положение и потому не мог устоять. Лошадь падала в одном месте, а всадник отлетал шагов за пятнадцать.

Как меня, так и Амбиоригу, и весь мой отряд спасла только небольшая роща.

Мы потерпели полное поражение. Я едва успел ускакать со своим отрядом к нашей пехоте. Пехотой тоже овладела паника, и мне пришлось следовать за ней и нестись мимо нашего покинутого лагеря, уже занятого неприятелем.

Не слушая распоряжений начальников, наши разбитые войска бросились к укреплённому городу Алезии.

Мы заняли склоны горы у подножья городских стен.

В Алезии ничего не было готово для приёма такого большого количества людей, так как паника, а не расчёт предводителей привели нас туда.

Площадка Алезии была почти такой же величины, как и площадка Герговии, но гора была вдвое ниже, и вокруг города возвышалось множество высоких холмов.

Положение наше было весьма неблагоприятно. Всех высот мы занять не могли, и для нас было очевидно, что их займут римляне и, окружив нас со всех сторон, будут наблюдать за всеми нашими действиями.

Цезарь разместил пехоту по холмам, и на следующий день, с восходом солнца, мы увидели насыпи, тянувшиеся почти между всеми холмами. Таким образом осаждающие могли беспрепятственно поддерживать между собой сообщение.

Верцингеторикс велел трубить сбор. Вся наша конница спустилась вниз с западной стороны, где протекает Бренна.

Она так стремительно напала на римских рабочих, что опрокинула их. Но в римских лагерях забили тревогу, и на нас бросилась римская конница вместе с германцами.

На этот раз мы не испугались германцев. Они могли ошеломить стремительностью, но оружие их никуда не годилось сравнительно с нашим. Сначала перевес был на нашей стороне, но приход легионов повернул дело против нас, и из города стали трубить отступление. Мы с трудом добрались до своего лагеря, преследуемые римлянами.

Вечером Верцингеторикс собрал начальников на военный совет и сказал:

— Через несколько дней мы будем заперты, как преступники в тюрьме. Мы будем лишены возможности кормить свою конницу, потому что здесь не то, что в Герговии, где в нашем распоряжении были большие пастбища, где наш лагерь получал ежедневно продовольствие. Уезжайте, галльские всадники! Пользуйтесь тем, что римляне ещё не совсем стянулись вокруг нас. Пехоте нашей уже не пройти: она вся осталась бы на месте! Вернувшись к себе, вы должны собрать людей, способных держать оружие в руках. Я прошу, чтобы вы подняли всю Галлию. Не забывайте, что здесь останется шестьдесят тысяч человек отборного войска, не считая многочисленного населения. Если вы испытываете хоть малейшую благодарность за услуги, оказанные мной общему делу, то спешите. Если мы убавим пайки до крайних пределов, то продовольствия у нас достанет всего на тридцать дней. Если вы опоздаете, то найдёте в стенах города сто тысяч трупов. И всюду будут говорить, что вы бросили вашего вождя.

Германский всадник ранил мне ногу, так что я не мог держаться на лошади. Начальство над своими всадниками я поручил Карманно и, обняв его, со слезами на глазах просил не оставлять нас и вернуться как можно скорее с паризскими новобранцами.

— Помни, что ты оставляешь нас в пасти волка!

Посреди ночи, когда луна спряталась за тучи, вся конница тихо спустилась вниз.

С городских стен мы внимательно прислушивались и дрожали от страха, как бы неприятель не услышал лошадиного топота, как бы ржание какой-нибудь лошади не встревожило его. Мы долго ждали, что вот-вот в римском лагере ударят тревогу, но всё было тихо.

Когда месяц вышел из-за туч, мы издали увидели блеск оружия нашей конницы и с грустью думали, что через тридцать дней, при свете такой же луны, нас, может быть, не будет уже в живых, если только Галлия не предпримет усилия спасти нас.

Верцингеторикс знал, что один лишний день может стоить нам жизни. Поэтому он приказал собрать все хлебные запасы, и всё было убрано и заперто в амбарах; а у дверей были поставлены часовые с мечами наголо. Каждое утро все воины получали по пайку, а невоины по полпайка. Мы страдали от голода, от жары и от беспокойства. А что, если тридцать дней минуют, и к нам не явятся на помощь?

Римляне, не переставая, и днём и ночью производили земляные работы. Целая сеть окопов окружала наш город, и с каждым днём кольцо становилось всё теснее и теснее. Вокруг города появились ямы, в которых торчали острые брёвна, а в зелени кустарников были спрятаны капканы.

Нельзя сказать, чтобы мы беспрепятственно дозволяли им производить работу: мы делали частые вылазки, завязывались кровопролитные сражения, оканчивавшиеся каждый раз не в нашу пользу.

Снаряды и камни, бросаемые римскими метательными орудиями, всего более наносили нам вреда, выбивая из строя множество людей. Баллисты пускали в нас страшные заряды с бронзовыми крыльями и стальными наконечниками, от которых нельзя было спастись никаким щитом.

Вскоре мы увидели по другую сторону римских лагерей, как работали под палящими лучами солнца целые вереницы галльских крестьян, погоняемых розгами. Там тоже поднимались укрепления, обращённые не к нам, а к долине.

При виде этого, мы стали терять надежду на помощь. Нашим друзьям, пожалуй, будет так же невозможно пробраться с той стороны, как нам прорваться с этой! Двери тюрьмы, закрытые для нас, были точно так же закрыты и для наших спасителей!

Мы все упали духом. Самые храбрые люди понурили головы, а остальные плакали, как женщины, уже чувствуя на плечах своих удары бича, которым римляне бьют рабов. Были и такие, которые бранили и проклинали Верцингеторикса.

Верцингеторикс ежедневно обходил всех, не обращая внимания на упрёки. Он говорил со всеми и, показывая на запад, уверял, что оттуда явится спасение.

Тридцать дней миновали, и наши запасы почти совсем истощились. Верцингеторикс приказал уменьшить пайки наполовину, и через три дня он уменьшил их до четверти. Женщинам и невоинам давали продовольствия столько, чтобы только поддержать жизнь и не дать умереть с голоду.

Голод действовал так сильно, что вызывал бред. Женщины вдруг вставали ночью и кричали какие-то непонятные слова, которые суеверные люди принимали за пророчества. Люди, не помня себя, бросались к Римским окопам, и падали, сражённые неприятелем, лаза наши, уже не переносившие света, расширялись, однако, глядя вдаль: между листьями ракит, серебрившимися на солнце, нам представлялся блеск оружия. По вечерам, на красном зареве после закатившегося солнца, мы как будто видели воинов, махавших мечами.

Прошло ещё восемь дней. На девятый день Верцингеторикс собрал всех начальников на военный совет. Немного пришлось ему говорить, чтобы объяснить нам положение дел. Положение наше было ужасно: даже если бы можно было существовать на одну четверть пайка, то и тогда продовольствия у нас оставалось всего на три дня.

Кое-кто начал говорить, что так как условленных восемь дней прошли после тридцати дней и так как всякая надежда на спасение иссякла, то оставалось только сдаться и отворить городские ворота. Предложение это высказывалось нерешительно, в полголоса, с опущенными глазами и как бы со стыдом.

Крики негодования заставили этих людей замолчать. Все начальники согласились лучше умереть с голоду, чем идти на такой позор.

Ужас окружал нас, и боги опрокинули на наши головы чашу проклятий.

Я отправился к Верцингеториксу и сказал ему:

— Наши друзья и представить себе не могут, в каком ужасном положении мы находимся. Они, по нашему галльскому обыкновению, не торопятся, и очень может быть, что стоят тут где-нибудь недалеко и спорят, как бы нам лучше помочь, не подозревая, в каком отчаянном положении мы находимся. Надо каким-нибудь образом дать им знать. Я так много и так внимательно смотрел на римские укрепления, что подметил одно место, где один человек может незаметно пробраться, в особенности ночью. Позволь мне попытаться. Если я погибну, то у нас будет только одним убитым больше. Если же мне удастся пробраться, то я, может быть, ускорю прибытие помощи.

— Если бы с этой просьбой, — отвечал мне Верцингеторикс, — обратился ко мне кто-нибудь другой, то я мог бы предположить, что он хочет поскорее умереть и умереть менее ужасной смертью. Но твою преданность я знаю. Отправляйся же, и да помогут тебе боги!

Когда я сообщил о своём намерении Амбиориге, она поцеловала меня и тихо заплакала.

Войдя к себе в палатку, я донага разделся, оставив на шее цепочку с талисманом и перстень Цезаря. Я натёр всё тело и даже волосы маслом, смешанным с сажей. В таком виде я мог пройти незамеченным в ночном мраке и легко мог прятаться в воде. Этой краской я натёр и лезвие своего меча, чтобы оно не выдало меня своим блеском. Часовые у ворот чуть не упали со страха, увидев перед собой такое чудовище. Но я назвал себя, и ворота мне отворили. Ночь была не так темна, как бы мне было нужно; но по небу плыли облака и закрывали на время луну. Когда лунный свет обливал местность, я ложился на землю, скрываясь за трупами воинов, павших в последнем сражении, и затем как лисица пробирался между ними. Так добрался я до Уазы и проскользнул под ивами. Лёжа в воде, я только изредка попадал в глубокое место, где мог плыть, а большей частью мне приходилось ползти по грязи.

Свет луны не проникал сквозь ивы, наклонившиеся над водой с обоих берегов. Приблизившись же к римским линиям, я вдруг очутился на совершенно открытом месте, так как римляне вырубили все кусты для укреплений. В эту минуту выплывшая луна облила всё своим предательским светом. Я тихо перевернулся на спину, и поплыл, погрузившись в воду. Дышал я, держа во рту соломинку.

Вдруг я увидел стоявших по обе стороны реки двух римских часовых и услышал такой разговор:

— Не сладко нам тут, — говорил один.

— А ты думаешь, что наверху-то им слаще? — отвечал другой. — Они там с голоду помирают, как мухи.

— Конечно, мрут они не от жирной еды. Но ведь и нам не очень-то хорошо. С одной стороны неприятель, которого мы осаждаем, а с другой — неприятель, который скоро будет нас осаждать. Теперь мы осаждающие, а скоро будем осаждёнными.

— Только бы галлы там в городе не узнали, что друзья их так близко.

— Да как им узнать? Никто ни выйти, ни войти не может. Ещё вчера Цезарь казнил какого-то галла, который пытался пройти в город.

В этом разговоре не было ничего для меня приятного. Я лежал в крайне неудобном положении, дрожал от холода и дышал через соломинку.

Один из часовых наклонился ко мне.

— Опять плывёт тело.

— А может быть, это выдра подстерегает рыбу?

— Ещё что! С нашим появлением все выдры пропали.

— А вот посмотрим!

В эту минуту мне в плечо попал камень, но удар был не силён, потому что камень прошёл через воду.

— Что ты тут делаешь? — крикнул позади часового голос. — И ты там тоже! Как вы смеете разговаривать на часах?

Виноградная лоза центуриона ударила по плечам часового на левом берегу. Часовой на правом берегу тотчас же повернулся и отошёл от реки. Товарищ его тоже повернулся ко мне спиной и вытянулся перед своим начальником. Я не стал слушать объяснений солдата. Луна опять спряталась. Всё ещё лёжа на спине, я начал шевелить руками и поплыл скорее. Так я добрался до слияния Уазы с Бренной. Тут я осторожно приподнял голову и, не видя римлян, переправился через Бренну, тоже довольно узенькую; затем я вышел в долину, покрытую кустарником.

Я был вне опасности и боялся только встретить часового... С большими предосторожностями я прошёл значительное расстояние. Начинало чуть-чуть светать, когда между мной и римлянами было не менее пяти тысяч шагов. Я страшно дрожал от холода; пустой желудок мой давал себя знать и у меня так кружилась голова, что я боялся упасть от слабости.

У опушки леса я наткнулся на труп с дротиком в груди. Он был в одежде галльского крестьянина: несомненно, это был гонец великой галльской рати, гонец всенародного ополчения, перехваченный римлянами. Я облачился в платье убитого. Котомка гонца не была опорожнена, и я нашёл в ней неоценимое сокровище: кусок хлеба. Со слезами на глазах съел я этот кусок, думая о своих несчастных товарищах в Алезии. Я снова приободрился и, выдернув дротик из трупа, обтёр его о траву и пошёл вооружённый.

Таким образом почти умирающий посол осаждённых встретился с уже мёртвым послом всенародного ополчения.

Выйдя из леса, я очутился на поляне в виду другого леса. Солнце ещё не показалось, но уже обагрило восток. Я очень удивился, видя множество зайцев, лисиц и оленей, пробегавших через поляну. Они все без оглядки бежали мне навстречу, словно их кто-нибудь преследовал.

Я перешёл через этот лес и, выйдя из него, точно прирос к месту от изумления. Передо мной тянулась другая долина, очень холмистая. Она, точно ржаное поле, вся была в копьях, торчавших из земли; головы же воинов были скрыты пригорком. На копьях блестели бронзовые изображения животных.

Это были наши! Сердце у меня так и забилось. Я побежал, что было мочи. Из-за холма показались шлемы и латы. Впереди ехала конница в крылатых шлемах. Я подбежал к ним и, протянув руки, кричал, сам не знаю что.

— Кто это? Эфиоп? — проговорил кто-то.

— Может быть, римский лазутчик... Надо прихлопнуть его.

— А вдруг это гонец из Алезии?

— Всадники! — закричал я. — Я не эфиоп и не римский лазутчик... Я пришёл с поручением от Верцингеторикса... Ведите меня скорее к Вергассилавну.

Он ехал совсем близко. При первых же моих словах он весело вскричал:

— Голос Венестоса! Да неужели это ты? Отчего это ты превратился в эфиопа?

— Потом расскажу... Собери начальников скорее! Нельзя терять ни минуты!.. Там умирают... Ах, как вы опоздали!

Я поскорее смыл всю сажу и сделался белым и белокурым галлом, а получив от Вергассилавна одежду, вооружение и щит, стал настоящим воином.

Все начальники прибежали, услышав, что из Алезии пришёл гонец, и стали кругом. А я с лихорадочной поспешностью стал рассказывать о положении Алезии, о работах римлян и о страшных страданиях осаждённых.

Начальники плакали так, что от рыданий у них сотрясались латы. Но несмотря на это они тотчас же принялись спорить.

— Ну, что? Я вам говорил! — кричал Вергассилавн. — А вы пропустили тридцать дней, а потом ещё десять дней. Разговоры в народном совете, переговоры начальников, разговоры в маленьких деревушках... Конца этому не было!

Другие начальники перебили его и принялись спорить, обвиняя друг друга в медлительности.

Тут я бросился на колени перед всем собранием и протянул руки к начальникам.

— Господа! — закричал я. — Каждое ваше слово стоит жизни наших братьев! Каждая минута приближает роковую развязку... Неужели вы хотите найти только трупы на их месте?

Перед моими слезами споры умолкли. Все согласились, что я прав, что надо спешить и сейчас же двинуться к Алезии. Все начальники вскочили на лошадей, и мы поднялись на возвышение, чтобы присутствовать при выходе ополченцев.

— Нас тут более двухсот тысяч лучших воинов в Галлии, — сказал мне Вергассилавн. Не осталось ни одного галльского племени, которое не откликнулось бы на призыв своих братьев и не выслало бы ратников на защиту своей родины.

Сердце у меня радостно забилось при виде паризов, которые, несмотря на страшные потери в битвах с римлянами, всё-таки собрали отряд в восемь тысяч человек. В их рядах я узнал много своих друзей, сенаторов и ремесленников Лютеции, Думнака и Арвираха с людьми из Альбы, Карманно, Боиорикса, поправившегося от полученных им ран и немного похудевшего, но всё-таки поражающего своими богатырскими размерами.

— Мы так многочисленны, что можем испугать кого угодно, — сказал я. — Но почему у нас так мало конницы?

— Да, всего восемь тысяч... Семь лет войны, семь лет поражений, семь лет римских поборов опустошили наши конюшни. Цвет наших всадников погиб в разных битвах. Ополченцы наши почти исключительно из народа и крестьян.

Вооружение ополченцев было значительно хуже прежнего. Тут можно было видеть древнее оружие, оставшееся ещё от первого вторжения галлов в Италию. Это оружие собиралось по кладовым, по храмам. Землепашцы шли с косами на длинных палках и баграми о двух крюках. У некоторых были в руках палицы со вбитыми кругом гвоздями. На головах были уборы всевозможных форм. Пастухи несли с собой верёвки или арканы, которыми они ловили быков, и теперь надеялись точно также ловить римлян. Рыбаки несли на плечах сети, точно думали, что им удастся поймать в сети римлян.

Вместе с воинами шли друиды, увенчанные дубовыми венками. Барды играли на арфах героические и плясовые песни, а другие музыканты надували щёки, играя на флейтах и на трубах, ревевших, как коровы.

Несмотря на распри все единодушно кричали:

— Алезия! Алезия!

Я всегда знал, что галлы завидовали друг другу, а тут я увидел, что у всей Галлии билось одно сердце, громаднейшее сердце!

Когда мы взошли на холмы с западной стороны Алезии, мы увидели почти на одном уровне с нами осаждённый город, палатки, рассыпанные по склону, и высокие стены из брёвен и из камней, окружавшие город. Всё это было полно народом, и несмотря на расстояние мы ясно слышали громкие крики.

Не знаю, точно ли зрение моё приобрело такую силу, но только несмотря на слёзы я как будто видел длинные белокурые волосы, выбивавшиеся из-под шлема и маленькую ручку, махавшую мечом! Затем какой-то сверхъестественный, громадный образ стал расти, расти, поднялся вдвое выше горы Алезии и протянул руки. Я видел чудные волосы и белую одежду моей матери, когда она улыбаясь спускалась живой в могилу отца, и голубые глаза её точно призывали меня. Мать всех галлов принимала в моих глазах образ моей матери. Родина в глазах каждого воина принимала образ самого дорогого для него смертного для того, чтобы ещё сильнее разжечь в сердцах любовь.

Я вытер глаза, и видение скрылось. Вероятно, продолжительный голод, утомление и палящий жар расстроили моё воображение. Гора Алезия действительно была видна нам, и на ней неясно виднелись люди, двигавшиеся, как муравьи.

Великая галльская рать остановилась у подножья холма, за три тысячи шагов от первых римских укреплений. Мы торопливо окопали свой лагерь и окружили его частоколом.

Четыре вождя, предводительствовавшие ратью, приказали трубить сбор.

— Будем подражать римлянам, чтобы победить их, — сказал Вергассилавн. — Нам надо нарубить деревьев и хвороста, чтобы наполнить рвы, вырытые римлянами; нам нужны багры, чтобы срывать частокол, и лестницы, чтобы взбираться на укрепления.

На следующий день с рассветом все принялись за дело. Местность обнажилась, словно по ней прошла туча саранчи. Весь день прошёл в работе.

Наступил вечер и затем ночь. По данному знаку стали двигаться целые отряды воинов. Впереди шли наши стрелки и метальщики, сметая стрелами и камнями первые ряды римлян на укреплениях; за ними двигались какие-то странные ночные тени, сгибавшиеся под тяжестью мешков с землёй, плетней и длинных лестниц.

Сначала перевес был на нашей стороне, пока мы не дошли до опасного пояса, изрытого разными западнями и волчьими ямами. Вскоре мы заметили, что наши воины начали падать, точно ужаленные змеями и выли как волки, попавшие в капканы. Другие же внезапно проваливались в ямы с заострёнными кольями.

Наступавшие ряды стали вдруг колебаться; из рук у них вываливались мешки, лестницы и с треском падали на головы своих же воинов.

— Вперёд! Вперёд! — кричали начальники. — Разве вы не слышите, что нам кричат из Алезии?

Осаждающие ободрились; они опять начали подвигаться вперёд и подошли к укреплениям с разных сторон, так что могли уже приставить лестницы.

Тотчас же были пущены в ход римские машины: засвистели камни и снаряды, пускаемые баллистами, и стали производить в наших рядах страшное опустошение.

На местах, где, по нашему мнению, были перебиты все римские солдаты, появлялись вдруг целые легионы, призванные с других укреплений трубными звуками.

Битва продолжалась до позднего вечера, и мы должны были уступить после страшных потерь с нашей стороны.

Начавшийся день осветил наше бедствие, и мы увидели целую груду галльских трупов. Каждая наша колонна, отступая, оставила целые полосы убитых и раненых. Ополченцы наши, впервые видевшие такое бедствие, пришли в ужас. Эдуйские же начальники начали роптать на Вергассилавна и убеждать начальников других племён вернуться на родину, так как ничего нельзя было поделать против неприступных римских укреплений.

Долго уговаривал их Вергассилавн, но ничего не смог добиться. Нашлись даже такие, которые убеждали покориться Цезарю и принялись обсуждать условия сдачи. Эдуйские начальники уже садились на лошадей, чтобы уйти на родину, но, когда они хотели протрубить сигнал к выступлению, всё ополчение закричало от негодования. Крестьяне не хотели бросить сына Кельтила, в которого все верили, как в человека, преданного делу общего спасения.

— Не хотим отступать! — кричали они. — Битва! Битва!

А в рядах арвернцев и паризов слышались крики:

— Не желаем сдаваться! Долой изменников!

Эдуи принуждены были уступить.

На северо-западной стороне Алезии возвышался высокий холм, покрытый с одной стороны густым лесом. На склоне, обращённом к городу, Цезарь устроил один из своих лагерей. Он не мог укрепить всего холма, но лагерь этот был укреплён особенно тщательно, и здесь он поставил два легиона. Как раз этот-то хорошо укреплённый лагерь Вергассилавн и захотел непременно взять приступом. Я указал ему на слабые места. Он предполагал наброситься на римлян с вершины холма и, пробив с этой стороны брешь, подать руку защитникам Алезии. Он избрал для этого самых лучших воинов и в их числе весь отряд паризов.

С наступлением ночи, незаметно для римской стражи, он привёл нас в лес, подходивший вплотную к холму, и приказал стоять как можно тише.

— Спите, — сказал он, — набирайтесь сил на завтрашний день. Я разбужу вас, когда будет надо.

Но кто же мог спать в такую ночь, когда решался последний вопрос: свобода Галлии или подчинение римлянам.

Мы провели ночь под оружием. Вергассилавн ходил взад и вперёд, наклоняясь под деревьями, волновался и ежеминутно отправлял гонцов. Часы тянулись медленно. Наконец показалось солнце.

— Вперёд! — скомандовал Вергассилавн.

Сквозь ветви, зашевелившиеся, как от вихря, шестьдесят тысяч человек спустились на римский лагерь. К валу тотчас же были приставлены лестницы, и мы начали срывать плетень, служивший укреплением, и баграми растаскивать частокол.

За нашими первыми рядами шли стрелки и метальщики, которые стреляли в каждый шлем, показывавшийся на укреплениях или на башнях. Римский лагерь встрепенулся. Увидав головы наших передовых воинов, часовые громко закричали. Валы наполнились неприятелями, на них засверкали тысячи шлемов. Мы услыхали скрип метательных орудий и на нас полетели стрелы и камни.

С правой стороны, в долине мы увидели нашу конницу, двигавшуюся рысью. За конницей шла пехота. Вся галльская рать тронулась с места.

В ответ на наш крик послышался такой же крик из города, и по горе Алезии стала спускаться громадная толпа с оружием и лестницами.

— Ну вот! — вскричал Вергассилавн. — Мы займём римлян делом вдоль всей линии. Осаждённые нападут на них с тыла, и мы победим их. Держитесь! Держитесь!

Нас нечего было ободрять. Наши паризы уже взобрались на вал и баграми стягивали плетни. Боиорикс обеими руками ухватился за плетень. Но камыш только гнулся, а не ломался. Он поскользнулся, зацепил поясом за какой-то кол и повис, болтая ногами и руками, как бык, поднятый на рычаге для того, чтобы быть перенесённым на судно. Затем он упал вниз и сорвал часть плетня. В ярости он вскочил и, бросившись на частокол, сразу обломил его, затем ухватился за ближайшие колья и стал ломать их поочерёдно, к немалому изумлению солдат, которые вчетвером не могли бы сделать ничего подобного. В образовавшуюся щель тотчас же пролез Карманно, а за ним Думнак и Арвирах и начали действовать мечами среди римлян. Уцепившись левой рукой за кол, я правой дрался мечом с каким-то центурионом. Нам оставалось сделать ещё усилие, и мы проложили бы путь шестидесяти тысячам галлов, стоявшим позади нас.

Мы видели частокол по другую сторону лагеря, потрясаемый с необыкновенной силой, видели галльские мечи, просунутые в щели, и слышали крики, причём узнавали даже голоса. Мне послышался один очень знакомый голос, и сердце у меня затрепетало. Не желая выдать тайны, я только закричал:

— Амбиорикс! Амбиорикс!

Голос Амбиориги, дочери Амбиорикса, с восторгом отвечал:

— Венестос! Венестос!

И я был отделён от неё только несколькими шагами!

Мы не щадили своих сил, и римский лагерь трещал от натиска, направленного с двух сторон. Мы могли разнести его и соединиться.

В эту решительную минуту я взглянул направо. Великая галльская рать, достигнув ловушек, капканов и волчьих ям, остановилась. Отряды конницы точно приросли к месту. Вслед за испугавшейся конницей пехота перебирала ногами, не трогаясь с места.

— Это ещё что такое? — кричал им Вергассилавн, стоя на возвышении. — У нас теперь на шее два легиона, а вы хотите, чтобы их было десять? Спешите же!

Он был слишком далеко и слышать его никто не мог. Рать продолжала стоять или чуть-чуть подвигаться, понемногу прокладывая себе дорогу.

Мы же всё более и более воодушевлялись. Но ряды римлян не только не редели от наших стрел и ударов, а по-видимому сгущались.

Тут я услыхал голос прибежавшего Лабиена: — Держитесь! Я веду к вам шесть когорт.

А несколько дальше, справа, раздался голос Цезаря: — Ну, Брут! Скорее с твоими шестью когортами! Поторопись, Фабий; твои семь когорт не будут лишними!

Римляне, видя, что главные наши силы нападали очень лениво, стали посылать к нам отряд за отрядом.

Мы более не могли двигаться вперёд, а с другой стороны люди, вышедшие из Алезии, по-видимому наткнулись на непреодолимые преграды, и я услыхал уже издали умоляющий отчаянный крик:

— Венестос! Венестос!

Задыхаясь от утомления, я закричал:

— Амбиорикс! Амбиорикс!

По укреплениям со всех сторон затрещали тяжёлые машины и заскрипели деревянные рычаги. Вместе с машинами появились и новые легионы. На нас полетели громадные камни и снаряды с бронзовыми крыльями. Эти страшные снаряды сметали груды людей, цеплявшихся за стены, и десятками отбрасывали их в сторону.

Мимо меня промелькнул красный плащ, и в римских рядах послышался крик:

— Император! император! Да здравствует Юлий Цезарь!

— К оружию, друзья мои! К оружию!.. Пора кончать! — слышался голос Цезаря.

Против нас был произведён страшный натиск. Двое ворот вдруг распахнулись, и из лагеря вылетело два потока конницы. Мы были отброшены к лесу и бежали со зловещим криком:

— Спасайся, кто может!

Я видел, как погибали лучшие мои боевые товарищи и друзья детства: Карманно, Боиорикс, Думнак и Арвирах — все пали один за другим; а за ними и я, получив удар палицей германского всадника, покатился к подножию вала, на груду умирающих и убитых друзей, и лишился чувств.

Долго ли я пробыл без чувств, не знаю. Очнулся я перед рассветом от холода. На востоке небо уже побелело, но звёзды ещё не потухли. Я осторожно приподнялся и прежде всего отыскал свой меч. Дотащившись с трудом до опушки леса, из которого накануне мы начали нападение, я сел, прислонившись к дереву. Голова у меня была страшно тяжела, а на плече зияли две раны.

На римских линиях всё было тихо, и только вдали слышались оклики часовых.

На горе Алезии слышался тот же крик и на том же языке, на каком окликали внизу в лагере, то есть на латинском языке! На городской стене развевались местами знамёна, вероятно римские.

С запада тянулось поле, сплошь покрытое убитыми. Великая галльская рать, состоявшая из двухсот тысяч человек, разлетелась, как сон. Тёмные груды указывали путь, по которому она бежала в лес.

Я так был расстроен, так ошеломлён, что не мог собраться с мыслями. Голова у меня была точно пустая. Я понимал только, что случилось что-то ужасное, непоправимое, отчего у меня замирало сердце и трещала голова, но сообразить хорошенько, что это такое, я не мог. Я припоминал всё, что случилось давно, но из последних событий ничего не помнил: я находился точно в бреду. Всё кончилось! Но что же кончилось? Прежде всего Галлия, свобода, слава! А что же ещё? Мои сподвижники, мои друзья детства — все лежали кругом мёртвые...

Вергассилавн, мой добрый начальник, Верцингеторикс, надежда и сила страны... Где они? Но меня ещё что-то тревожило...

Мало-помалу мысли мои стали проясняться, и сделав последнее усилие я припомнил всё и вскрикнул:

— А Амбиорига? Что сталось с ней?

У меня в ушах ещё раздавался её голос из-за римских укреплений, сначала весёлый, победоносный, а потом тревожный, печальный и отчаянный. Что сталось с ней? Умерла она? Тяжело ранена? В плену, может быть?

Я сразу вскочил на ноги, как измученная лошадь, получившая удар шпорами. Я взглянул на римские линии, а потом на город. Где мне суждено найти её, в побеждённом ли городе или в лагере победителей?

«Пойду искать её, — сказал я сам себе, — и умру, если она убита, или если не буду в состоянии освободить её. Разве теперь для галльского воина жизнь может иметь какую-нибудь ценность?»

Дойдя до реки, я утолил томившую меня жажду, обмыл раны, лицо и смыл кровь с одежды. Раны я, насколько мог, перевязал тряпками и привёл в порядок свой военный наряд. В сумке одного убитого я нашёл кусок хлеба и подкрепил свои силы.

Затем я стал припоминать, как одевались галлы, служившие в римских войсках. На раненое плечо я набросил плащ, а правую руку обнажил до самого плеча, — так делали эдуи в Герговии.

Пальцами расчесав волосы, я откинул их назад, закрутил усы, подвязал бронзовый пояс, и со своим золотым ожерельем и запястьями я всё ещё походил на начальника. Никто не сказал бы, что я только что с поля битвы и всю ночь провёл в бессознательном состоянии. Решительным шагом я спустился с горы и направился к воротам лагеря, где окликнул часового.

— Кто идёт? — крикнул тот.

— Галл-союзник!.. Поручение к императору...

Солдат с недоверием посмотрел на меня.

Но я был один, без всякого вооружения, кроме меча, а день уже наступил. Очевидно, меня бояться было нечего. И кроме того я говорил таким уверенным голосом! Ворота отворились, и ко мне подошёл центурион.

— Что тебе надо?

— Я уже сказал!.. У меня есть дело к императору. Я могу говорить о нём только с ним самим.

— Но кто же мне поручится, что ты не обманываешь?

— Я галльский всадник и мог бы привлечь тебя к ответу за такие речи... Доказательство, что я близок с Цезарем, вот оно!..

И я показал висевший у меня на шее золотой перстень с печатью Цезаря. Центурион тотчас же узнал его.

— Ну конечно! — сказал он. — Раз ты носишь такую вещь, ты должен быть очень к нему близок... Но императора нет в лагере: он отправился вступить во владение Алезией.

— Я пойду туда.

Центурион обернулся и сказал:

— Дайте двух провожатых этому человеку.

Я прошёл римский лагерь и без труда вошёл в город.

В городе я увидел зрелище гораздо более ужасное, чем на поле битвы. Чтобы разделить добычу равномернее, город был разделён по кварталам, и кварталы отданы когортам и союзным отрядам. Отряды приходили под начальством центурионов, входили в дома, грабили их и всю добычу складывали в груду, прицепив на копьё такую надпись:

«Десятый легион, третья когорта, вторая сотня».

Пленников тут же продавали и торговались относительно цены их с людьми подозрительной наружности. Сильных воинов или юношей показывали, выхваляли их достоинства, красоту или силу, заставляли бегать, ходить, поднимать тяжести, и открывали им рот, как лошадям, чтобы увидеть зубы.

Лёжа кучей на земле, с перевязанными назад руками, воины плакали от стыда. Несчастных копьями заставляли поднимать головы и смотреть на купцов, с пренебрежением осматривавших их.

— Нынче цена на них очень низка, — говорили последние. — Вы наводнили ими все рынки Италии. Да и кроме того, как они все худы и слабы!.. Не дёшево будет стоить откормить их.

Мне пришло в голову, что Амбиорига могла быть в числе пленных, предназначенных на продажу с молотка.

«Нет, — думал я, — она не из таких, которые живыми отдадутся в руки... Её нет в живых. Мне следовало бы поискать её там, среди убитых, в том месте, где она билась у лагеря». Меня охватило отчаяние. «Зачем мне идти к Цезарю? Что я ему скажу? Что же мне просить у него? Она умерла! Не лучше ли мне броситься на грабителей и умереть с мечом в руках?»

И я уже взялся за рукоятку меча, как вдруг на повороте переулка увидел подходившего ко мне хромого центуриона, упиравшегося на копьё.

— Как, это ты? — сказал он. — Что ты тут делаешь?..

— Гней Марон! — вскричал я.

И, отойдя от солдат, провожавших меня, я подошёл к Марону.

— Моя невеста здесь в плену, — тихо сказал я ему, — и я иду к Цезарю выпросить её.

Он с грустью посмотрел на меня.

— Я не забыл, что обязан тебе жизнью, — сказал он мне, — и желал бы рискнуть ею для тебя. Но только подумай хорошенько! Что ты затеял? Явиться к императору тебе! Ведь ты бунтовщик, и твоя правая рука, обнажённая до плеча, меня не обманывает. Ты, должно быть, очень мало дорожишь своей жизнью?

— Так мало, что ради спасения своей невесты готов хоть на крест!

— Спасения!.. В том-то и трудность!

Я крепко стиснул ему руки.

— Ты знаешь что-нибудь о её судьбе? Говори! Она умерла? Или хуже того? Говори! Я всё могу выслушать.

— Нет, она не умерла. Но от этого не легче ни ей, ни тебе. Её подняли чуть живую, придавленную громадным куском плетня; она сорвала его с вала и попала под него как в сеть. Не будь этого, клянусь Геркулесом, никому бы её не взять! Невеста твоя настоящий дьявол. Она у нас убила и изранила целый десяток людей. Когда её подняли, то, судя по её одеянию, не знали, мужчина она или женщина… Но один союзник-галл крикнул: «Это женщина! Очень значительное лицо! Не трогайте её! Ведите её к Цезарю!» Её и свели к Цезарю, которому сначала очень хотелось осудить её на смерть. Этот паризский начальник просил его подарить её ему как рабу. Цезарь посмотрел на него... как умеет смотреть, и отвечал, что он подумает.

— Так он ничего не обещал ему?

— Нет. Но между паризом, который служит под римскими знамёнами, и другим, без устали воевавшим против них, разве можно колебаться? Не говоря уже о том, что он может не дать её ни тебе, ни тому, но зачислить её в добычу, предназначенную солдатам, или подарить её какому-нибудь центуриону, или же просто, узнав, в чём дело, бросить её в колодец.

— Разве он такой жестокий?

— Нет, он не жестокий, но только страшно озлоблен против вас всех, помешавших ему своим восстанием заниматься делами в Риме. Нет, он не жесток! При случае, он даже бывает очень снисходительным. При разделе пленных между войском и им, он оставил за собой всех эдуев и арвернцев. Говорят, что он хочет освободить их без всякого выкупа, чтобы ещё раз попробовать, нельзя ли сделать из этих народов себе союзников. Ты видишь, до чего он бескорыстен и великодушен!

— Иду к Цезарю! — сказал я. — Прощай! Может быть, ты меня никогда более не увидишь...

Не трудно мне было найти дом, в котором находился Цезарь. Его окружала громаднейшая толпа: военачальники римские, галльские предводители, представители народов союзных и побеждённых, толпы просителей и масса пленных.

В приёмную комнату я вошёл в сопровождении двух своих провожатых. Там было больше всего галльских предводителей с обнажённой правой рукой.

Многие пришли просить у Цезаря помилования своим соотечественникам. Другие просили за себя, стоя на коленях перед возвышением, на котором стояло кресло императора.

Цезарь говорил почти со всеми резким и строгим голосом. Иным он подавал надежду, другим он заявлял, что город их будет разрушен, а жители проданы в рабство. Некоторые, по его повелению, были тотчас же схвачены и уведены солдатами.

— Посадить их в одну темницу с Верцингеториксом и Вергассилавном.

Вдруг взор его упал на меня и орлиные глаза его пронзили меня до глубины души.

— Кто ты такой? И зачем пришёл?

— Я Венестос, сын Беборикса, начальник касторов из племени паризов...

— Паризов! Как кстати ты пришёл! Все они виновны. Мало того, что вы восстали против Лабиена, вы ещё пришли воевать со мной сюда! Я не пощажу ни одного человека... Нет, впрочем, я пощажу одного Кереторикса, который дрался под моими знамёнами. Всех же остальных я продам в рабство. Довольно с меня хлопот с крупными народами, как арвернцы или эдуи, чтобы возиться с мелюзгой... В Алезии париз может быть только убитым или в плену, или беглый. Каким образом ты тут очутился?

— Я очень жалею, что не убит, но я не беглый и не в плену. Я добровольно явился к тебе и, следовательно, не пришёл просить о своей свободе.

— Так ты пришёл просить пощадить твой народ?

— Если бы я просил милости для него, то в то же самое время я просил бы милости для твоей славы. Боги были к тебе слишком милостивы, и ты не можешь питать какие-нибудь низкие чувства. Неужели преступно пытаться пойти по твоим стопам и стараться поднять свою родину? Из какого металла сделана твоя слава, если не из нашей храбрости и из нашего сопротивления? Ты говоришь о снисхождении к великим народам и о безжалостной строгости к маленьким. Да разве это справедливо? Разве вина становится крупнее потому, что народ мал? Разве сам ты не настолько велик, чтобы все были равны в твоих глазах?

Смелость моей речи удивила и ужаснула уполномоченных галлов. Они сжались, со страхом выпучив глаза. Они видели меня уже изрезанным на куски. Военачальники же римские, ухватившись за мечи, уже повернулись к Цезарю, ожидая его приказания.

— Ты говоришь хорошо, — с некоторой иронией сказал император. — Ораторы маленьких народов умеют говорить большие речи. Но я ещё посмотрю, прощу ли я паризам, как простил арвернцам... Так как ты не убит, не беглец, не в плену, то ты можешь отправляться. Ты свободен.

— Я уже сказал тебе, что пришёл просить не о своей свободе. Я пришёл просить освободить мою невесту, Негалену Авлеркскую, которую солдаты твои взяли у подножья лагеря.

— А, так это твоя невеста? Поздравляю тебя! Настоящая дикая кошка! Я подарил ей жизнь, но в душе уже решил её судьбу. Это моя часть добычи.

— Я предлагаю выкуп за неё.

— Я потребую такую цену, что все паризы вместе не в состоянии будут внести её мне.

— Но я думаю, что я один буду в состоянии заплатить тебе. Я предлагаю в обмен ухо на ухо. Хочешь? Я тоже могу дать тебе женщину.

Я подошёл к нему вплотную и подал ему перстень. Он взял его, и, хотя отлично владел собой, но лицо его выразило изумление.

— Где ты нашёл... или украл... этот перстень?

— Я его не нашёл, и я не вор! Я его взял... от тебя, в одно время с твоим мечом!

Теперь галлы решили, что я погиб. Римские военачальники не только были поражены, но просто оскорблены моей смелостью.

Напомнить Цезарю об этом ужасном случае из арвернских битв, когда даже слово «Герговия» было ему отвратительно, и он желал бы уничтожить даже вспоминание о нём! Они думали, что я очень мало ценил жизнь, если осмеливался выставить себя героем самого неприятного для Цезаря случая во всей этой неприятной истории.

Император пристально посмотрел мне прямо в глаза, и я почувствовал, что взор его пронизывал меня насквозь. Не потупив глаз, я выдержал этот взгляд; но я понимал, что никогда в жизни, ни в арморийских судах, ни под Аварикумом и Герговией, ни на горе Люкотице, ни во время ночного купанья в Уазе, ни вчера под градом снарядов я не был так близок от смерти.

В то время, как Цезарь смотрел на меня, я тоже смотрел на него, и видел, как всевозможные мысли проносились у него в голове, словно порывы ветра по поверхности озера. Всего чаще мелькала у него мысль приказать распять меня на кресте; но другие мысли боролись с этой и прогоняли её. Человек, удостоившийся чести сразиться с ним, не мог быть ни шпионом, ни рабом. Он чувствовал некоторую благодарность за мою смелость, которая выдвинула на вид и его отвагу. Я был живым свидетелем той страшной опасности, которой он подвергался, чтобы приобрести славу. Цезарь повернул перстень и посмотрел на сделанное на нём изображение, точно обращаясь к нему за советом.

Все кругом молчали, а я, скрестив на груди руки, стоял и ждал.

— Приведите сюда пленницу, — сказал Цезарь одному из своих приближённых.

Тот вышел и вернулся с Амбиоригой.

Как она, должно быть, исстрадалась! Лицо её было бледно от стольких лишений и жестоких волнений. И как она была хороша с глазами, увеличившимися от страданий, с обострившимися чертами лица, с благородной наружностью побеждённой героини.

Цезарь пристально посмотрел на Амбиоригу и наконец сказал мне:

— Хорошо, я согласен на обмен! За этот камень я отдаю тебе твою невесту. Но тебя я удержу... Успокойся, я не посягаю на твою свободу. Я беру тебя не в рабство, а для побед. Ты храбр, — я в этом кое-что смыслю. Мне надо будет... Я хочу сказать, что Рим будет нуждаться в таких храбрых воинах, как ты.

— Я был бы счастлив служить под твоим начальством, хотя бы только для того, чтобы изучить хорошенько путь к победе. Но прости меня за откровенность: я не могу служить против своих соотечественников; а все галлы мои соотечественники.

— Не римлян же дать мне тебе в противники? — сказал император, и на тонких губах его появилась неопределённая улыбка. — Нет, дело заключается вовсе не в борьбе с твоими соплеменниками, даже не с теми, которые бунтуют. Свет велик. Я могу повести тебя по тому пути, по которому когда-то пошли твои предки. Что скажешь, например, о походе в Иллирию, в одну из провинций моего проконсульства? Будешь ли ты доволен положением трибуна галльского легиона, вооружённого по римскому образцу, с птицей твоей родины на знамёнах? Или же ты предпочёл бы начальствовать над галльской конницей? Для начала я поручаю тебе выбрать пятьдесят человек из лучших пленных паризов, которые достались на мою долю.

Я взглянул на Амбиоригу, и, к немалому моему удивлению, она кивнула головой в знак согласия.

Цезарь сказал мне:

— Я даю тебе время подумать до сегодняшнего вечера. А теперь бери эту женщину. У меня в голове не одно твоё дело.

Я вышел с Амбиоригой. Какой-то центурион дал мне свинцовую бляху, в виде пропускного значка.

Не прошли мы и ста шагов, как вдруг увидели в одном из переулков города Кереторикса, по-видимому, спешившего в ставку.

Он посмотрел на нас сначала с удивлением, потом с яростью, точно понял, что произошло.

— Куда ты идёшь? Откуда ты? — крикнул он, бросившись на меня.

— Тебе что за дело? — отвечал я. — Иди своей дорогой, мы с тобой никогда вместе не шли.

Я говорил с ним совершенно спокойно, боясь, чтобы ссора не привлекла внимания какого-нибудь римского начальника. К счастью, переулок был пуст. Вдоль стен лежали трупы, но живых не было ни души.

— Вот как! — вне себя закричал он. — Я знаю, откуда ты идёшь. Ты идёшь из главной ставки! Конечно, ты покорился, потому что у тебя правая рука так же обнажена, как и у меня.

— Может быть. Только тебе до этого дела нет.

— Нет, есть дело, потому что ценой твоей покорности ты выкупил эту женщину из плена.

— Может быть.

— Это моя пленница. Вчера я освободил её из рук врагов, которые готовы были разорвать её. Я велел свести её к Цезарю, и он обещал мне её за мои заслуги.

— Ты разве не знаешь, что это моя невеста? Впрочем, я дал Цезарю за неё выкуп, и он не изменит своему слову...

— Он мог тебе отдать Негалену Авлеркскую, но...

— Что ты хочешь сказать?

— Но он не отдал бы тебе Амбиориги, дочери Амбиорикса... Я теперь всё знаю. Да, дочь Амбиорикса...

— Молчи, несчастный!

— Ты утаил от Цезаря истину. Я тоже скрыл её от него. Но теперь мне нет причины молчать, и я бегу...

Я загородил ему дорогу.

— Ты бежишь, чтобы выдать её на муки! Разве ты этого не понимаешь? Если бы Цезарь только подозревал, что она дочь человека, уничтожившего его легион, дочь человека, которого он ненавидит более, чем Верцингеторикса...

— Если бы он подозревал, говоришь ты? Он будет уверен в этом. Твою Амбиоригу он удержит заложницей, чтобы победить упорство отца; а чтобы отомстить ему, её предадут самой мучительной смерти... Ты меня спрашиваешь, понимаю ли я это? Успокойся!.. Я этого и хочу. Амбиорига погибнет для меня, но погибнет и для тебя. Она никому не достанется. А ты погибнешь вместе с ней.

Ненависть сводила его с ума. Глаза у него выскакивали из орбит, а зубы скрежетали.

— Кереторикс! — сказал я ему. — Выслушай меня. Ты уже заявил себя, как дурной галл, как настоящий изменник; а теперь из изменника ты сделаешься убийцей, убийцей женщины! Вспомни, чей ты сын!

Кроткими и убедительными словами я пытался пробудить в этой испорченной душе хотя бы искру благородства, хотя бы какой-нибудь остаток любви к родине. Но всё было тщетно. Слова мои только бесили его.

— Так, так! — в ярости говорил он. — Вы всегда потешались над моей одеждой, над моей любовью к итальянским произведениям. На пиршествах я служил мишенью для ваших варварских шуток; я был чем-то вроде шута, с которым всё можно себе позволять. Вы избегали меня как зачумлённого, и слушали все доносы, все клеветы моих врагов, моих неверных подчинённых. После битвы при Люкотице ваш совет в Лютеции постановил забрать все мои земли, предать меня позору, и ваши друиды осудили меня на вечное изгнание... Теперь настал мой черёд, настал час мщения! И ты, глупец, воображаешь, что я пропущу такой случай!

— Ты стараешься казаться хуже, чем ты в действительности есть, — проговорил я, — и преувеличиваешь нашу вину перед тобой. Не поддерживай в себе озлобления... Не губи души своей.

— Венестос! — перебила меня Амбиорига, хранившая до той поры глубокое молчание. — Оставь этого предателя! Пусть он идёт доносить Цезарю! Когда служители проконсула прибегут сюда, они не найдут меня живой.

Одну минуту меня подмывало броситься на Кереторикса и убить его, не дав ему проговориться, но раны мои так ослабили меня, что у меня недоставало сил вытащить меч. У Амбиориги мелькнула та же мысль, но у неё не было оружия.

— Послушай, — сказала она мне. — У тебя есть меч, а у меня сила. Я поражу этого предателя.

Кереторикс вынул меч из ножен и сказал:

— Драться с тобой? Нет, нет! Быть убитым, не отомстив? Да что вы? Убить вас? Ваша смерть от руки палача Цезаря будет для меня гораздо приятнее. Розги и секира ликтора, конечно, лучше моего меча.

К нам приближалась римская стража. Мы чувствовали, что погибли: мы не могли ни захватить Кереторикса, ни помешать ему исполнить его намерение. Мы пошли далее, но пошли не к свободе, ожидавшей нас в конце нашего счастливого пути, а к геройскому самоубийству или к позорной смерти.

Кереторикс окликнул нас, проговорив:

— Ну, до свидания, друзья мои! Через несколько минут вы увидите, умею ли я отдавать долг благодарности.

В эту минуту из груды покойников поднялась тень, бледная, окровавленная, с луком в руках. Не успели мы узнать Поредоракса, как свистнула стрела, и его бывший начальник, простреленный между плеч, упал ниц с пронзённым сердцем.

Поредоракс наконец смыл рабские знаки со своих плеч. Он снова лёг, глядя на нас помутившимися глазами.

Когда к нему подошла стража, он уже не дышал. Что же касается до Кереторикса, то солдаты повернули его и, небрежно отпихнув ногой к стене, проговорили:

— Ещё галльская скотина! Одной меньше, — вот и всё!

Они прошли дальше...

Таким образом предатель умер от рук богов, а не от наших, и преступная душа его опустилась в мрачную преисподнюю.

Мы продолжали наш путь и прошли к такому месту, где через городскую стену было видно всё вчерашнее поле битвы.

Только тут мог я начать говорить и сказал Амбиориге:

— Ну вот, я почти сделался наёмником Цезаря! Я, воин Верцингеторикса, приверженец свободы!.. Но зачем же ты кивнула головой, точно советуя мне принять предложение Цезаря?

— Зачем я кивнула головой? Какая-то высшая воля наклонила мою мятежную голову, и я тотчас же усмотрела будущее в неопределённой улыбке Цезаря, когда он сказал тебе: «Не римлян же дать мне тебе в противники!» Да, он даст тебе римлян. Он хочет удовлетворить жажду своего честолюбия кровью для него более дорогой, чем кровь галлов. Легионы римские сразятся ради свободы Галлии. Мы не могли их уничтожить, но они уничтожат сами себя. Иди! Иди помочь им! Вернись же к Цезарю и скажи ему: «Я твой!» Нет, ты не сделался из воина Верцингеторикса наёмником Цезаря: ты остаёшься галльским воином... Вернись к проконсулу. Я даю тебе одобрение за себя и за отца моего Амбиорикса, и за пленного Верцингеторикса, приговорённого к казни, и за всех усопших на поле битвы.

Вечером я увиделся с Цезарем.

— Прежде всего, — сказал он мне, — ты дашь мне клятву не принимать участия ни в каком восстании.

Как мог я принимать участие в каком-нибудь восстании? Я знал, что дома не найду ни единого всадника, ни единого конюха, ни даже крестьянина, способного взяться за оружие... Все пали в битве при Люкотице и под горой Алезией... Я знал, что у меня дома не осталось ни единой боевой лошади, ни копья, ни меча.

Я обещал Цезарю оставаться спокойным.

— Теперь вернись домой, — продолжал он, — И постарайся успокоить умы жителей Лютеции и паризов. Помни, что если что-нибудь меня ещё задержит в Галлии, то мне придётся отложить исполнение моих широких планов и замедлить наше славное шествие по пути к славе.

Затем он прибавил:

— Я не думаю, чтобы ты мне понадобился ранее, как через год. Я призову тебя, когда будет нужно.

Когда я вернулся в Альбу с Амбиоригой и с пятьюдесятью паризами, которых я спас от рабства, я нашёл свои владения совершенно разграбленными.

Все начальники, подвластные моему отцу, были убиты, и я отдал участки земли их детям. Владения мои были для меня слишком велики, так как земля имеет ценность только тогда, когда её можно обрабатывать и имеются люди. Но у нас столько погибло крестьян, что за сохой пришлось ходить старикам, женщинам и детям.

Почти все лошади погибли на войне; скот съело войско, и вместо быков приходилось запрягать в соху ослов и рабов. За недостатком рук трава осталась не скошенной, а засеянные поля, истоптанные проходившими отрядами, не дали и четвёртой части обычного урожая.

Вырыв золото и серебро, зарытое в известных мне местах, продав несколько клочков земли около горы Люкотиц обитателям Лютеции и заняв у них денег, я кое-как поправил хозяйство.

При посредстве моего друга Марона я выкупил у итальянских купцов многих из своих крестьян, взятых в плен. Кроме того, я взял на свои земли изгнанных из страны войной и вернувшихся обратно землепашцев, которые, потеряв кров и пристанище, женились на вдовах моих погибших крестьян.

Вы, конечно, угадали, что, прибыв на место, я прежде всего стал просить Амбиоригу согласиться выйти за меня замуж, чему столько раз мешали различные трагические события. Свадьба наша не была сыграна с былой роскошью. Свидетелями были несчастные крестьяне, несколько начальников соседних долин, избавившихся от смерти, и несколько старейшин Лютеции, которая только что начинала возрождаться. Свадебные подарки были скромны, так как все мы были бедны, но они были поднесены от души.

Друид, которого так любила моя мать, состарился точно на сто лет и дрожащим голосом проговорил над нами благословение. Слова венчания, в которых говорилось о счастье, довольстве, богатстве, плодородии, прямо опровергались окружавшей нас бедностью и боязнью подвергнуться новым испытаниям. Ржи, которой осыпают новобрачную, было очень мало, так как её берегли для посева. С тяжёлым сердцем и с глазами, полными слёз, преклонили мы колени у подножия кургана, насыпанного над телами моих доблестных родителей.

Даже само пиршество было печально. Где были люди, своей весёлостью оживлявшие празднества в Альбе? Где был Зубр-Боиорикс, Цингеторикс-Петух, Карманно-Кукушка, Думнак и Арвирах, два неразлучных героя? В какой области блаженства звучала арфа Вандило и где меч Придано? Куда делись геройские порывы, безграничная уверенность в силу наших рук, рассказы об охотах, и сражениях, весёлые песни и воинственные пляски с мечами?

Но печальная обстановка, при которой был заключён наш брак, не умалила нашего счастья.

Я наконец женился на женщине, предназначенной мне самими богами, женщине, которую я впервые встретил в лесу на берегу Сены; я женился на Амбиориге, дочери славнейшего народного вождя, ради которой я совершил столько славных подвигов, которая поддерживала во мне любовь к родине и повела меня по дороге героев.

Когда у нас родился первый сын, в ней произошла перемена. Она навсегда отказалась от меча, принялась за прялку и сделалась образцовой хозяйкой. Она была преданной супругой и нежной матерью. Глядя на неё с ребёнком на руках, улыбающуюся в ответ на его первую улыбку, никто не сказал бы, что это та самая женщина, которая топтала золотого орла римского легиона и которая упала под стенами Алезии, стащив вслед за собой целый плетень укреплений римского лагеря!

Мы старались устроить себе спокойную жизнь. Прошло то время, когда разъезжали гонцы из деревни в деревню, когда известия передавались криком с горы на гору и заставляли нас волноваться! Теперь Галлия безмолвствовала!

О тесте моём Амбиориксе мы не имели никаких сведений: он, вероятно, скрылся куда-нибудь, где мог жить на свободе.

Теперь вся Галлия успокоилась, и война обрушилась на дворцы Лациума. Через два года после падения Алезии цезарские легионы были стянуты в сердце Италии, среди плодородных хлебных полей, чудных виноградников, оливковых деревьев, под сенью платанов и других незнакомых нам деревьев.

Кроме знаменитых легионов там было двадцать две галльских когорты, над знамёнами которых красовались бронзовые жаворонки: жаворонок — птица, любимая кельтами, птица, поднимающаяся в поднебесье, откуда слышится её чудное пение, птица, постоянно перелетающая из одного мира в другой. В рядах галльских воинов я узнавал лиц, участвовавших в великой войне, сражавшихся под горой Люкотиц, под Аварикумом, под Алезией, воинов Камулогена, Литавика, Вергассилавна, всех любителей славы и добычи и всех добрых товарищей. И сам я скакал у них на правом крыле с отрядами своих всадников в крылатых шлемах, с длинными рыжими усами, с частью тех самых воинов, что сражались против римлян в Галлии.

С ними я в продолжение четырёх лет дрался под знамёнами Цезаря, с ними я переплыл через сердитые валы Адриатического моря, терпел голод в Греции и здесь у города Фарсала бросался на восставших против Цезаря римские легионы[13], смешанные с азиатскими отрядами.

Мы дрались там один против трёх. Сам Цезарь выучил нас, как надо пробивать римский четырёхугольник, как надо колоть мечом римскую конницу, как рубить прямо в лицо молодых римлян-всадников для того, чтобы юнцы из римской знати, очень заботящиеся о своих лицах, спешили повернуться к нам спиной.

Солдаты Цезаря выучили нас не давать пощады побеждённым, потому что в междоусобных войнах после каждого убитого оставался пустой дворец, сокровища и земли, которые можно было разделить между победителями.

Вместе с Цезарем я переплыл на римских галерах Средиземное море, высадился в стране, залитой удивительным светом, и увидел нумидийских всадников и слонов, а также и царей с бронзовым цветом лица. И всё это бежало от нас.

Африканские города, заселённые римскими гражданами, открывали свои двери перед галльскими всадниками; массы народов с мольбами бросались перед нами на колени, а жрицы с чёрного цвета телом плясали, потрясая бубнами перед нашими конями. Они плясали, думая успокоить гнев наш и заставить нас забыть, что много столетий тому назад галльские Бренны были распяты на крестах в их горах. Тогда многие из галлов умерли у них с голоду, и если кости их ожили, то по-галльски рассказали бы нам о своих несчастьях.

Сам Цезарь выучил нас побивать лёгкие нумидийские отряды тяжестью наших коней, облачённых в колючие латы, колоть слонов в хоботы так, чтобы они бежали обратно и давили бы римские же когорты, и выучил брать приступом римские лагеря.

Ужас и дыхание смерти пронеслось над римской аристократией, для которой мы были только варварами. Побеждённый римлянин стоял в цене ниже побеждённого при Алезии галла: его нельзя было сделать даже рабом, потому что он был римским гражданином; его можно было только убить. И дело дошло до того, что сами римляне стали упрекать нас в мягкосердечии к их собратьям.

В одной из этих междоусобных битв я вдруг встретил того самого Лабиена, голос которого раздавался на паризских долинах и на укреплениях римских лагерей под Алезией. Приняв нас за латинов, он хотел привлечь нас своим красноречием на сторону сената. Он подскакал к нам на коне и снял шлем, для того чтобы мы узнали его. Но, подъехав к нам, он увидел длинные рыжие усы, голубые глаза, крылья орла на шлемах, бобров на щитах, а на знамёнах милую птичку, вовсе не походившую на римского орла. Он быстро надел шлем и хотел повернуться, но не успел. Меч одного из моих воинов поразил его насмерть.

Я взял его меч и знаки отличия; кроме того, я взял множество золотых ожерелий и запястий римских центурионов и трибунов, много венцов азиатских и африканских царей, подобранных на поле битвы. Но зато вместе с этим я получил немало ран.

Нашими галльскими победами мы обратили Цезаря в какого-то бога. Перепуганные римляне воздвигали ему статуи в своём республиканском городе; на его голову, всё более и более лысевшую, они возлагали золотые венки.

Мы радовались, глядя на их унижение. Мало того, что они поклонялись мраморным и бронзовым идолам, — они стали поклоняться смертному, человеку, который был у меня в руках, под моим мечом! Мы в свою очередь заставили их поклоняться победителю, которому они нас заставили кланяться.

Мы снова стояли лагерем под стенами Рима. Цезарь, заняв место наших древних Вреннов, провёл нас по Греции, по Африке, по Испании, где были когда-то наши предки. Теперь он привёл нас даже на укрепления Рима. Ему стоило только подать нам знак, и мы осадили бы Капитолий. Мы узнали бы вкус римских гусей, приготовленных с арвернскими каштанами. Но знака этого он не подал...

Напротив того, до торжественного въезда своего в Рим в сопровождении побеждённых египетских цариц и африканских царей он отпустил нас.

— Я доволен тобой, — сказал он мне. — Ты отлично дрался. Ты хорошо послужил римской свободе...

Римской свободе! Он улыбался своими тонкими губами произнося эти слова, и прибавил:

— Теперь ты можешь вернуться домой. Поезжай залечить свои раны. Может быть, когда-нибудь я позову тебя. Знаешь, из тебя вышел бы славный римский сенатор!..

Цезарь напрасно не оставил нас при себе. Мы не дали бы заколоть его римским сенаторам, бежавшим перед нами с поля брани.

Вернувшись к своей милой Амбиориге и услыхав, что Цезарь был убит римскими заговорщиками, я почувствовал что-то странное.

Конечно, я должен был ненавидеть его за то зло, которое он нам сделал, за все его жестокости у венетов, в Аварикуме, в Алезии, за его варварство с сыном Кельтила, с его родственником Вергассилавном и многими другими храбрецами. Но нельзя драться четыре года под начальством вождя и в некотором роде не привязаться к нему, в особенности, если этот вождь постоянно водил вас к победе.

— Твои победы под знамёнами Цезаря неужели могут заставить тебя забыть твои победы под знамёнами сына Кельтила? — лукаво говорила мне Амбиорига.

Это правда, что за поражениями следовали победы. Я был воином Верцингеторикса и раз он меня поцеловал. Я был солдатом Цезаря, и он обещал мне место в своём сенате. Во мне точно два человека. Неужели я готов сделаться римлянином, как сделались южные галлы? Нет! Нет!

Неужели есть какое-нибудь противоречие в моих чувствах к моим двум начальникам? Не думаю. Я восхищаюсь военными дарованиями Цезаря, и благодарен ему не только за то, что он провёл галлов под крыльями золотого жаворонка по славному пути наших предков, но и за то, что он, может быть показал им путь будущего. Что это будет за будущее? Сам Рим принял на себя труд соединить галлов под одну верховную власть. Он прекратил прежние раздоры, так сильно нас ослаблявшие; в общем несчастье он заставил нас забыть наше старое соперничество.

Вот почему ненависть моя к Цезарю несколько уменьшается. А сын Кельтила? Этим я восхищаюсь беспредельно, люблю его и поклоняюсь как богу. Он был моим первым вождём, и клянусь Камулом, что даже во время римских битв я остался ему верен!

Разумеется, сердцу героя приятно одерживать победы в далёких странах. Но ничто не может сравняться с наслаждением терпеть холод, жажду, голод, ежедневно рисковать своей жизнью, хотя бы в неравной битве, когда это делается ради защиты своей родины. За родину свою отрадно и умереть.

Пусть будет проклят и благословен восьмой год моего всадничества! Год с суровой зимой и сухим летом, год, в который жатва наша погибла от огня и в который люди умирали в городах от голода, год Герговии и Алезии! И теперь из всех лет моей продолжительной жизни я желал бы пережить именно этот год! В этот год я почувствовал, что в моей груди бьётся сердце великого народа!

Почему римляне почувствовали такое уважение к галлам, которых презирали прежде как варваров? Это произошло оттого, что в этот год они поняли, что выше свободы для нас ничего не существовало, и что для неё мы готовы пожертвовать всем. Да, мы были побеждены, но с тех пор римляне могли убедиться на тяжком опыте, что право может быть на одной стороне, а успех на другой.

Когда три богини обрежут нити моей жизни, то не хороните, дети, со мной трофеев, приобретённых мною в Фарсале и в Африке, не кладите и трофея Герговии. Схороните меня с затупленным мечом и в помятых латах, бывших на мне при Алезии. И если вы заимствуете от римлян обычай, который я вовсе не порицаю, высекать на камне имена умерших, то на моей могиле просто оставьте надпись: